Истории про историю: Русско-японская война 1904-1905 годов

Вместо предисловия

Как профессиональный историк я регулярно публикую учебные и научные работы. И монографии публиковала, и учебники. Но тут ведь как? Приходишь в издательство и начинается. «Листаж слишком большой, сокращайте». Скрепя сердцем сокращаешь. Потом редактор начинает докапываться. «Ах, что у вас тут за выражения, на лекциях своих так выражайтесь, а в научном труде извольте говорить сугубо научным языком». Ага, чтоб аж скулы от скуки сводило.

А между тем история – это прекраснейший из предметов, и рассказывать сюжеты из нее можно просто, понятно, интересно и простым человеческим языком. Что я и собираюсь сделать. И начну я с Русско-японской войны – ну, просто потому, что я ее изучаю больше 20 лет, причем с весьма нетривиального ракурса. Но и другим темам тоже место найдется. Так что книга эта – открытое произведение, которое будет дополняться и дополняться. Надеюсь, вам понравится. Весь фактаж будет научный, а изложение постараюсь сделать максимально литературным. Ну, поехали.

Почему случилась Русско-японская война?

МПрежде чем начинать рассказывать про какое-то событие, всегда имеет смысл докопаться до его причин. Вот Русско-японская война 1904-1905 годов – почему произошла? Если очень коротко и упрощенно – это было столкновение двух империй, вздумавших поделить Китай и Корею. Условно говоря, Могучий Орел столкнулся с Царем Обезьян. Почему столкнулся?

Тут стоит отмотать немного назад и вспомнить, что Российская империя в 1860 году (по Пекинскому договору) наконец-то провела разграничение территории с Китаем, закрепив за собой Приморье и Приамурье (ну а так-то весь Дальний Восток). Дальний Восток тут же стали активно колонизовать. Понятно, что на повестку дня стал вопрос о его защите. В том же 1860 году был основан город Владивосток – одновременно крепость, порт и место дислокации Тихоокеанского флота. Но сразу возникла проблема – море во Владивостоке зимой замерзает. Хорошо замерзает, качественно, на несколько месяцев. Сейчас эту проблему решают с помощью ледоколов, а тогда их только-только начинали строить и опробовать. Флот, который на несколько месяцев оказывается заперт в гавани – это так себе ситуация. Требовался незамерзающий порт, но таковые были только южнее – и уже не на территории Российской империи.

Российская империя обратилась к Китаю. Там, во-первых, было то, что требовалось, а во-вторых, Китай как государство переживал время очень серьезного кризиса, и его европейские страны буквально рвали на части. Так что попытаться урвать свой кусок пирога выглядело вполне логичным – ты не схватишь, так Англия, Германия или Франция заберет, а то и Япония. Япония, кстати, и попыталась, развязав против Китая войну в 1894-1895 годах и успешно ее выиграв. В качестве приза она потребовала себе Ляодунский полуостров. Но западные державы и Россия немедленно вмешались, вынудив Японию отказаться от итогов победы. Это уже не способствовало установлению мира и дружбы между нашими странами, но дело этим не ограничилось. Российская империя сама заключила с Китаем договор (в 1898 году), получив в аренду (на 25 лет) Ляодунский полуостров с крепостью Порт-Артур (причем саму крепость русская эскадра заняла еще в декабре 1897 года, так что договор был заключен, по сути, постфактум).

Вопросы геополитики подкреплялись еще и вопросами экономическими. Освоение Сибири и Дальнего Востока было невозможно без строительства железных дорог, и собственно, с 1891 года была начата стройка той самой знаменитой Транссибирской железнодорожной магистрали (он же Транссиб), которой мы, собственно, пользуемся до сих пор. И которая так и осталась ведущей транспортной артерией. Стройка заняла время с 1891 по 1916 годы, а по ходу не раз возникали споры, как ее правильнее будет вести. Если вы посмотрите на карту России в тот угол, где Амурская область и Хабаровский край (а частично и Забайкальский), вы увидите, что если тянуть дорогу плюс-минус вдоль границы, получается гигантский изгиб. Нынешняя протяженность железной дороги от Читы до Владивостока составляет 2860 км. Мало того, что она тянется на почти три тысячи километров, так еще и проходит по местности со сложным рельефом. То тебе горы, то болота, то вечная мерзлота. А вот если часть Транссиба протянуть через Маньчжурию, то можно сократить путь больше, чем на тысячу километров (потому что через Маньчжурию дорогу можно тянуть прямо, почти как по линеечке), и это еще и на порядок проще. Никакой тебе вечной мерзлоты и прочего, да и населения вокруг масса, будет кого в работники нанять. Как сказал на эту тему Витте (на тот момент министр финансов): «Между тем, в то время наш великий Сибирский путь уже подходил к Забайкалью, и являлась необходимость решить вопрос: как же вести его дальше. Весьма естественно, у меня родилась мысль вести железную дорогу далее напрямик во Владивосток, перерезывая Монголию и северную часть Манджурии. Этим достигалось значительное ускорение в его сооружении. При этом великий Сибирский путь являлся действительно транзитным, мировым путем, соединяющим Японию и весь Дальний Восток с Россией и с Европой».

Так что, еще до аренды Ляодуна (в 1896 году), Россия договорилась с Китаем о строительстве Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), а потом (в 1898 году) и ветки до Порт-Артура (ЮМЖД). КВЖД в итоге протянулась на 1500 километров (сравните с 2860 км. нынешней железной дороги) и еще 950 километров занимала ЮМЖД.

Для строительства дороги обществу КВЖД в полное и безраздельное управление выделялась полоса земли, которая фактически становилась собственностью России. Ну а Маньчжурия в целом оказалась под фактическим протекторатом России. Это все очень не понравилось Японии, но даже на этом этапе с ней можно было бы полюбовно договориться. Кстати, а почему Япония столько настойчиво стремилась на континент?

Тут сошлось несколько причин. Во-первых, после революции Мейдзи 1868 года, Япония стремительно капитализировалась, превратившись за несколько десятилетий из феодальной страны в страну промышленную. Во-вторых, ее политические амбиции тоже выросли, и молодая, но активная империя, жаждала обрести свое место под солнцем. А в-третьих, и главных – к концу 19 века японские острова просто не могли уже прокормить наличное население страны. И альтернатива банальному голоду и вымиранию части нации была только одна – поставить под свой контроль территории на материке. А это у нас, прежде всего, Китай и Корея. Но в Китай уже активно влезла Российская империя. Япония была согласна ограничиться Кореей, и на эту тему даже было подписано соглашение (все в том же 1898 году), но… вмешалась культура.

А дело было так. Япония очень долго оставалась закрытой страной и даже после «распечатывания» контактов между странами получилось не так, чтоб слишком много. То, что русские путешественники, писатели, журналисты и т.д. писали в конце 19 века о Японии – это был сплошной «экзотик». Ах, самураи, ах, гейши, странные обычаи мыться всем в одной бочке, еще более странный обычай самому себе вспарывать живот… Желтые лица, узкие глаза. ЧУЖИЕ. Говорят не так, выглядят не так, думают не так, делают не то. А раз чужие и странные – то значит дикари, варвары, узкоглазые островитяне, желтые шкуры, макаки… Про макак, дикарей и шкуры, увы – вовсе не моя выдумка. Именно в таких выражениях про японцев писали в прессе, в литературе, рисовали в лубках и т.д.

Восприятие японцев как дикарей дополнялось еще одним. Не просто чужой – враг. Коварный, жестокий, хитрый. Не просто враги – сверх враги, хотят захватить весь наш Дальний Восток, и Сибирь, и вообще весь христианский мир завоевать и повергнуть. Об этом, опять таки, писала пресса, и литераторы писали, и философы (тот же Соловьев, к примеру). Страхи подкреплялись тем, что говорили и писали сами японцы. А они тоже не стеснялись. «Японская раса – великая раса, мы должны стать лидером всей Азии, мы должны возглавить борьбу желтой расы за освобождение». И все в таком духе. Русская пресса радостно подхватывала и публиковала, например, вот такие стихи: «Безбожные славяне, никто вас не жалеет. Вы были трусами в сражениях с китайцами, ваши казаки исчезнут, как снег перед восходящим солнцем. Идем в Порт-Артур, идем к Уралу, изгоним славян в московские леса, дабы повсюду знали силу нашего микадо».

Интересно, что отношение японцев к России было очень многослойным. С одной стороны – страх. «Могучий медведь/ орел вот тут у нас под боком, хочет нас сокрушить, не дадим». С другой стороны – уважение. «Российская империя – великая империя». С третьей, вы не поверите, интерес и любовь. В Японии запоем читали русских писателей, особенно популярны были Толстой, Достоевский и Горький.

Кстати, о читали. Начав капитализацию страны, правительство Японии позаботилось еще и о том, чтобы обучить население грамоте. Это возымело свой эффект в том числе с военной точки зрения. Потому что японский солдат, в отличие от русского «знал свой маневр». А еще был хорошо обмундирован и вооружен, а готовили японскую армию к войне английские инструкторы. Хорошо готовили, качественно.

А вот российская армия к войне с Японией не готовилась. А зачем? Если вы собираетесь воевать с дикарями и макаками, которые вчера с сакуры слезли – вам это ни к чему. И так сойдет, шапками закидаем. И договариваться с дикарями и макаками тоже не за чем, то есть можно, конечно, но соблюдать договоренности не обязательно. Вот, собственно, после того как Россия нарушила свои договоренности по Корее (в ходе так называемой безобразовской авантюры 1902 года), Япония и начала активно готовиться к войне. С упорством обреченного. Основной в японском обществе была мысль, что победить в войне с Россией Япония, конечно, не сможет, но отказаться от войны – не совместимо с национальным достоинством (а еще мы же помним про продовольственную проблему?). Ну а там, гладишь, Англия поможет, вмешается. Или США. Так что военные действия Япония начала первой. С атаки на Порт-Артур в ночь на 27 января 1904 года. О чем японский офицер Хирозе потом написал в письме: «Я изучил русский язык и сделался моряком единственно потому, что у меня было одно желание – раздавить Россию! Всей целью моей жизни было сразиться с этим народом, и самым славным моментом в моей жизни был день, когда я получил приказ истребить русский флот».

Продолжение следует...

Муж Арины идет на войну…

Прежде чем обращаться к событиям войны, стоит посмотреть на то, а кто, собственно, воевал. Понятно, что флот и армия, а солдаты и матросы откуда брались? Вопрос не риторический. Вплоть до 1874 года система набора в армию была рекрутская, то есть набирали в армию, во-первых, исключительно из крестьян, а во-вторых, рекрут полностью «изымался» из крестьянской общины, потому что служба в армии была почти пожизненная. По сути, для крестьянского социума он умирал. В армию «забривали» молодых парней, чаще всего еще не женатых, при этом крестьянская община старалась сделать так, чтобы «забрили» каких-нибудь бузотеров, пьяниц, гуляк и т.д. – в общем, максимально нетрудоспособный элемент. Нередки были и замены. Пал набор на Ивана, а у него уже семья есть, так вместо него идет брат Петр, который еще не женат. Могли родители и найти какого-нибудь пьянчужку, дать денег и договориться, чтоб тот вместо их сына в рекруты пошел. Ну и т.д.

В 1874 году рекрутский набор был заменен всесословной воинской повинностью. Это означало, что служить в армии теперь должны все мужчины, достигшие 21 года, из всех сословий. Конечно, и раньше дворянин мог пойти «по военной службе», но шел он в нее сразу офицером, а это, согласитесь, совсем другой коленкор. В принципе, и в реформе 1874 года было много нюансов. Сроки службы были разные в зависимости от уровня образования, дворянину проще было начать свою службу с офицерского чина, а не рядовым (были для этого определенные механизмы), состав армии в целом остался прежним (рабочие и крестьяне служат рядовыми, дворянство – офицерами). Плюс к этому, забирали на действительную службу не всех 21-летних юношей, была масса льгот и отсрочек по семейным, личным и прочим обстоятельствам. И даже попав в армию, юноша служил в ней не всю жизнь, а определенный срок, который колебался от полугода (если у тебя высшее образование) до 6 лет (если ты неграмотный). Всех, кто отслужил и всех, кого вообще не взяли на действительную службу, зачисляли в запас. А это значит, что человек возвращался к своей обычной жизни, заводил жену и детей, хозяйство, где-то работал и прочее, прочее. И вот этих-то запасных нижних чинов и призывали в армию в случае начала военных действий. Чуете разницу? Одно дело тебя забрали, пока у тебя еще ничего нет и на всю жизнь. Другое дело – у тебя жена, дети, хозяйство, а тебя из этого всего выдернули и отправили воевать. И это все при том, что мужчина в начале 20 века главный, а зачастую единственный кормилец семьи. То есть, уйдя на фронт, он свою семью лишает пропитания. А еще у нас автоматически проседает экономика, потому что из нее изымается рабочая сила. Но работодатели еще как-то могут выкрутиться, а вот несчастной бабе что делать?

Нельзя сказать, что государство полностью этой проблемы не осознавало. Был принят указ о пособиях семьям запасных, ушедших на войну, НО. Во-первых, не всем они полагались. Вот ушел муж, а в деревне его брат остался – все, женщине пособие не положено. А будет ей деверь помогать или нет, никого не волнует. А нет деверя, то подойдут любые трудоспособные родственники мужского пола. Еще имущественное состояние проверяли, если семья зажиточная, то пособие не положено. То, что семья была зажиточная до того, как мужчина ушел… хм. Во-вторых, область применения пособия была ограничена. Пособие давали на набор продуктов, а именно на 1 пуд 28 фунтов муки, 10 фунтов крупы, 4 фунта соли. Сумму пособия рассчитывали исходя из официальных цен на продукты (которые от реальных в годы войны могли отличаться в несколько раз). В городах давали еще так называемые «квартирные деньги» на наем жилья (и реальные цены от официальных тоже сильно отличались). На все остальное пособие не полагалось. Так что крестьянка, например, получив свои 3 рубля на члена семьи, муку, крупу и соль еще более-менее купить могла (хотя и меньше, чем надо было), а вот нанять работника – уже точно нет, потому что дневная плата работнику с лошадью составляла в Сибири от 2 до 4 рублей. А нет работника – кто поле вспашет, засеет и так далее? А потом местная пресса печально констатировала: «Надежда на урожай плохая. Стоит засуха. Рабочие руки страшно дороги, каждому хозяину хочется хоть немного, хоть плохой да вовремя убрать урожай. Солдатки не знают, что делать с посеянным хлебом, разводят лишь руками, да ходят по соседям».

Отдельный вопрос – а кто, собственно, оплачивал пособия? Логично предположить, что это должно было делать государство, но нет – большая часть пособий оплачивалась за счет так называемых земских сборов, то есть деньги на пособия брались с населения. А квартирные деньги в городах вообще должны были полностью оплачивать местные городские думы, и никого не волновало, есть ли у них на это средства. И, например, Благовещенская городская дума отказывалась выдавать квартирные деньги семьям запасных нижних чинов, имеющим собственные дома, «признавая расход на выдачу квартирных денег семействам запасных нижних чинов весьма обременительным для городского бюджета».

А еще выдачу пособий сопровождал бардак и разные обременяющие обстоятельства. Солдаткам надо было ездить в «известный пункт по особой повестке», для этого уйти с работы или оставить хозяйство ради оформления документов, где-то пристроить детей на это время и т.д. А еще нередко было фактически невозможно «воспользоваться гужевым транспортом из-за отсутствия или финансовой недоступности». Казенные средства, ассигнованные на пособия, расхищали. При выдаче пособия от солдаток часто «требовали угощение и платы за расписки за неграмотных». С уже получивших пособие солдаток могли потребовать срочно уплатить налоги и штрафы за ушедшего на войну мужа. И так далее и тому подобное. Жители села Балахтинское оценили шансы пересмотра неправильно принятых местными учреждениями решений о приостановке или об отказе назначения выплат так: «трудно, убыточно и почти нет возможности как по недоступности на запись к должностным лицам, так и по отсутствию грамотных взрослых».

В целом выдача пособий сопровождалась огромным количеством ошибок и злоупотреблений, так что канцелярии были буквально завалены прошениями, касающимися вопросов выплаты пособий. Я лично читала эти тома документов, мне привозили их в тележке и выгружали на стол, который сгибался под их тяжестью. Тысячи и тысячи страниц документов. Жалобы на то, что пособие не выдается; выдается не в полном объеме; выдается только часть срока; выдается, но этих денег не хватает и т.п. Далее следовали просьбы выдать и/или увеличить вспомоществование. Аргументом солдаток фактически везде выступало то, что у них на руках малолетние дети, и они не могут сами зарабатывать себе средства к жизни.

Например, жена солдата Венедикта Скитина М.Скитина из Благовещенска писала в прошении в декабре 1904 г.: «Покорнейше прошу Ваше Высокоблагородие сделать распоряжение не откажитесь выдайте мне квартирных денег. Я хотя и получаю пособие в размере 10 р. 8 коп., но таковых денег даже на очень необходимые расходы не хватает, потому что у меня трое детей и я четвертая». Жена Петра Вершинского, рядового 5-й роты 21-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, Аграфена писала в январе 1905 г., что вместе с сыном двух с половиной лет «осталась здесь в Благовещенске без всяких средств к существованию», так как с ребенком «меня никто в прислуги не берет, чем могла бы зарабатывать себе средства к жизни» и просила назначить ей пособие.

Жена унтер-офицера, Евдокия Петровна Шишова писала в феврале 1905 г., что ее мужа призвали, сама имеет 2-х малолетних детей, сначала получала пособие «на каковое я все-таки кое как сводила концы с концами», но с мая 1904 г. пособие перестали выдавать, и 8 месяцев она денег не получала, задолжала за квартиру и т.д. Просила выдать ей пособие с мая 1904 г. по февраль 1905 г.

Жена рядового Ивана Тарбетьева Евдокия Ивановна Тарбетьева, проживавшая в г. Благовещенске, писала 17 июня 1905 г. в своем прошении, что муж был призван в армию в феврале 1904 г., имеет 2-х дочерей, младшей 1 год и 5½ месяцев, «при такой маленькой дочери трудом заработать средства к жизни я не имею возможности». Далее Евдокия пишет, что «имела деньги и имущество и со дня призыва в г. Харбин мужа я издержала все до копейки в течение 4-х месяцев и уже оставшись в нищете, видя, что другим солдаткам дают вспомоществование просила и теперь таковое получаю; но растраченное имущество и деньги из вспомоществования 11 р. 56 к. уже возвратить прожитое не могу, а поэтому Ваше Превосходительство за эти минувшие 4 месяца февраль, март, апрель и май минувшего 1904 г. прошу разрешить выдачу мне пособия для покупки обуви и платья, ибо осталась голая в нищете, как Ваше Превосходительство и увидите».

И таких просьб сотни и тысячи, цитировать и цитировать. Поскольку казенных пособий, даже если они исправно выдавались, явно не хватало, власти поощряли (или даже призывали) к общественной благотворительности. И общество, действительно, откликалось на призыв. Для помощи семьям запасных нижних чинов создавались уездные комитеты и Дамские комитеты «для оказания призрения и помощи семьям, члены которых призваны на действительную службу», кроме того, пожертвования поступали в редакции популярных местных газет или напрямую в городские управы/ сельские общества. Жертвовали деньгами и натурою, открывали интернаты для детей вдовцов, призванных на военную службу, на селе солдаткам помогали в полевых работах и т.д.

Масштабы помощи были весьма значительны. Например, Томский уездный комитет за февраль-май 1904 г. выдал пособий на сумму 54.304 руб. 93 коп., охватив своей помощью свыше трех тысяч семей запасных нижних чинов, а всего за первый год войны (с февраля 1904 г. по январь 1905 г.) Томский уездный комитет выдал пособий на сумму 196.438 руб. 80 коп. и еще 82.968 руб. 44 коп. за февраль-апрель 1905 года.

В Иркутске Дамский комитет за годы войны оказал помощь 843 семьям в виде выдачи пособий (от одного до пяти раз на сумму 2-25 рублей отдельной семье), ежемесячные пособия выдавались 71 семье, пособия на проезд на родину – 144 семьям; была найдена работа для 143 чел., принято в родильный приют 86 женщин, в детский приют – 30 детей.

Примеров привести можно еще много, но суть их была, в общем-то, одна. Содержание семей запасных нижних чинов, ушедших на войну, легло на оставшееся население. Население, в целом, помогало, но, во-первых, объемы и виды этой помощи были очень неравномерны, а во-вторых, размеры помощи неуклонно снижались, потому что населению с началом войны пришлось, что называется, «затянуть пояса». Насколько сильно и почему – будет сказано дальше. Но солдаткам, в любом случае, пришлось горше всего. Оставшись без мужей и не имея денег на наем работников, они резко сократили площадь запашки. В среднем по Сибири площадь посева яровых сократилась на 1/3, со всеми вытекающими (нет запашки – нет хлеба). Не удивительно поэтому, что, например, военный губернатор Забайкальской области докладывал 12 июля 1904 г., что с началом войны «масса семей, прежде считавшихся обеспеченными, оказалась в разряде нуждающихся». Если учесть, что к началу 1905 г. Маньчжурская армия составляла 300 тысяч человек, а к августу почти 800 тысяч (из них боевых штыков непосредственно в Маньчжурии около 450 тыс.), то можно оценить масштабы возникшего социального кризиса.

Примечательно, что вся эта ситуация накладывалась на существующую общественную психологию. Про эту психологию блестяще выразился С.Ю.Витте, и поэтому я его здесь просто процитирую: «Если государственная власть считала, что для нее самое удобное держать три четверти населения не в положении людей граждански равноправных, а в положении взрослых детей (существ особого рода), если правительство взяло на себя роль, выходящую из сферы присущей правительству в современных государствах, роль полицейского попечительства, то рано или поздно, правительство должно было вкусить прелести такого режима.Высшее правительство – государственная власть cиe вкусила, когда произошел удар от японской войны, затеянной по безумию и поощренной оберполицеймейстером Российской Империи Плеве в надежде, таким образом, поднять престиж власти, возвеличить нашу силу и режим и заставить смириться перед мощью и успехом. Ужасное влияние имеет на людей всякий успех. Это я испытал и на себе лично.Но раз ты попечитель и я голодаю, то корми меня. На сем основании вошло в систему кормление голодающих и выдающих себя за голодающих».

Но, как мы видим, с кормлением голодающих как-то не очень задалось. Солдатки плакали и писали жалобы и прошения. И через все эти сотни и тысячи прошений красной нитью проходила мысль: раз государство забрало мужчину на войну, оно обязано теперь содержать его семью. Солдатки считали выплату «кормовой нормы» обязательной всем без исключения, зажиточным и бедным, с детьми и без оных; требовали, чтобы в пособие включали гражданских жен и внебрачных детей солдата, а также ближайших родственников, существовавших за его счет до призыва. А что государство? А государство ногами и руками отпинывалось от данных обязательств. Зато пропаганды было в избытке. Про Арину, муж которой ушел на войну, нарисовали целый лубок. И все там было прекрасно: и муж пошел легко и непринужденно, и косоглазых хунхузов он бил, и не менее косоглазых японцев, и крест получил за свои подвиги… ляпота. А что делала Арина, оставшись без мужа, лубок умалчивал. Там Арина вся из себя счастливая слушает, как муж награду получил. А что ест семья – остается за кадром.

Продолжение следует...

Гениальный Куропаткин и герои Варяга

Пока мифический муж Арины ехал на войну, параллельным ему курсом, так сказать, ехал и Главнокомандующий Маньчжурской армией А.Н.Куропаткин. Ехал он, надо сказать, очень неспешно. А куда торопиться-то? Чего там эти косоглазые япошки могут сделать? Правда, первая же их атака на Потр-Артур вывела из строя несколько кораблей Тихоокеанской эскадры – неприятно, да. Но это все досадная случайность. А вот когда главнокомандующий доедет, да развернется…

В русской прессе начала войны на тему А.Н.Куропаткина была настоящая истерика. Что там Наполеон, Суворов, Кутузов – Куропаткин, вот кто настоящий гений! Нет, я не шучу. В материалах прессы его именно так и рисовали. Гениальный полководец, преемник М.Д.Скобелева. Командующий распространяет в войсках спокойствие и уверенность, не любит помпы, ценит в окружающих только действительные заслуги и сам скромен. Он трудолюбив и упорен, все силы отдает делу, заботится об армии, вникая во все ее нужды; он отличается личной храбростью и хладнокровием, спокойно стоит под разрывами шрапнели, неоднократно бывал на передовых позициях, в том числе и непосредственно во время боев. К войскам у него неизменно ласковое отношение, о солдате он заботится горячо и искренно, и он это понимает, отвечая командующему той же горячей и искренней любовью.

А еще у Куропаткина «способность наивысшего использования находящихся в его распоряжении средств», «способность предусмотреть опасность даже в далеком будущем», железная воля, осторожность, дальновидность, твердость, решительность, близость к солдатам. Командующий «никогда не выпускает из виду своей конечной цели», «следит за всем до последних мелочей», «как стратег отличается бесконечным терпением и точностью», «никаким выражением лести не допустит уклонения от долга, как он его понимает» и т.д. и т.п.

А чтоб уж совсем все прониклись, пресса помещала эпизоды его боевой биографии. И здесь только прослезиться остается. Вот пока еще генерал Куропаткин руководит отражением атаки, хотя сам он контужен; вот его награждают французским орденом «Почетного Легиона» за блестящий военный труд; вот А.Н.Куропаткин добивается участия в военной экспедиции, хотя мог бы остаться в тылу и т.д. Ссылались газеты и на авторитет В.Верещагина. До того, как стать военным министром, Куропаткин служил в штабе у М.Д.Скобелева (кто не знает, «белый генерал», освободитель Болгарии, герой Русско-турецкой войны 1877-1878 годов). Ну и вуаля, «в спорах со Скобелевым этот рассудительный начальник штаба оказывался большею частию прав – более, чем блистательный, увлекающийся генерал».

С полным осознанием своей гениальности и значимости Куропаткин ехал неспешно. В каждом городе на пути своего следования он останавливался, слушал приветственные речи от высших городских чинов, ему подносили икону и деньги, срочно собранные с населения на нужды войны. Средства, к слову, были немаленькие. Томичи, например, собрали больше 15 тысяч рублей, а Иркутяне – 12 тысяч. После обмена речами командующий садился в поезд и с помпой ехал дальше, под «музыку, хор и крики «ура». А что, мог себе позволить. Пока там в армию мобилизуют запасных, да пока довезут в Маньчжурию по единственной в Сибири железной дороге (еще и не достроенной, к тому же)… улита едет, где-то будет.

Но поскольку герои войны были нужны, их немедленно стали искать. И нашли. Тут мы вступаем на тонкий лед. Потому что говорить я собираюсь о героях Варяга. И, да, бой крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец» с японской эскадрой 27 января 1904 г. в порту Чемульпо состоялся, был заведомо безнадежным, к концу боя на судах осталось меньше трети команды (и те были ранеными), а суда, отказавшись сдать, матросы затопили. Честно выполнили свой долг, героически сражались, многие погибли. Однозначно герои и достойны уважения. НО. Дьявол, как всегда, в деталях. А деталь эта – то, что героям Варяга устроили первую, пожалуй, в истории России пиар-акцию.

После боя оставшиеся в живых варяговцы были подобраны итальянским судном и затем переправлены в Россию. Далее началось своеобразное «турне» по городам России, начиная от Одессы и Севастополя и заканчивая Москвой и Санкт-Петербургом. И везде их чествовали. Программа была примерно одинаковая: сначала официальные лица говорят речи, потом варяговцы отвечают, потом следует торжественное шествие и молебен, потом парадный обед… иногда еще дополнительно спектакль. Все это в подробностях освещалось центральными газетами, а затем – местными.

Для примера можно взять сообщение о чествовании варяговцев в Одессе: команду «Варяга» приветствует речью командующий войсками округа барон А.В.Каульбарс (в духе: «взоры всей России обращены на героев», «получены сотни приветственных телеграмм» и т.п.). Далее следует торжественное шествие: «по дороге трогательные сцены: целуют моряков, поднимают на руки, словом энтузиазм неописуемый». Далее героев встречает высшее духовенство, дума и депутации от городских учреждений. Очередные речи, молебен, приглашение на обед в Сабанские казармы: «на этом пути расставленные шпалерами солдаты не смогли уже удерживать восторженные порывы провожавшей многотысячной публики, стремившейся хотя бы пожать руку кому-нибудь из героев-моряков, забрасывали цветами, целовали, качали на руках и несли вплоть до казарм». Снова речи, вечером парадный спектакль и проводы в том же ключе: «подъем патриотического настроения жителей по случаю приезда моряков-героев, поистине, недосягаемый».

И так в каждом городе по пути следования! И пиар-акция, надо сказать, увенчалась полным успехом. Даже сейчас, больше чем через сто лет после Русско-японской войны, среднему россиянину ничего не скажут названия Ляоян или Шахэ, он смутно вспомнит о Порт-Артуре, но что «врагу не сдается наш гордый «Варяг» – в головах сидит крепко!

И, нет, мне не то жаль, что чествовали героев Варяга – они это заслужили. Но мне безмерно жаль, что не чествовали, например, матросов с миноносцев «Стерегущий» и «Страшный». А они сделали то же самое, что и Варяговцы – отказались сдаться, приняли безнадежный бой с японской эскадрой. Миноносец «Стерегущий», приняв в марте 1904 года бой с японцами, потерял убитыми 46 человек из 52, еще 4 были тяжелоранеными; два оставшихся матроса заперлись в кочегарке и открыли кингстоны, чтобы миноносец не достался врагу. 31 марта 1904 года геройски погиб миноносец «Страшный», на котором к концу боя в живых оставалось всего 5 человек. Про их подвиг стали писать и говорить уже потом – в советское время. И намного, намного скромнее, чем про подвиг Варяга.

А что получили солдаты и матросы порт-артуровского гарнизона за почти год тяжелейшей осады? Чем дальше, тем все меньше лавров и все больше упреков. Показательный факт: по случаю возвращения из плена части порт-артурских офицеров было официально заявлено, что никаких праздников в честь прибытия в Петербург порт-артуровцев устроено не будет. Не заслужили, видимо. Японский генерал Ноги, положивший под Порт-Артуром целую армию, думаю, точно так не считал.

В общем, по факту получилось, что в герои что рядовых, что командиров назначала пресса. Напишет, что варяговцы герои – и все про них знают и помнят. Напишет, что Куропаткин гений – и все верят (до поры, до времени правда). А про кого пресса не написала, тот не герой. А так, погулять вышел. А какая мораль? А мораль из вышеизложенного выведите, пожалуйста, сами.

Продолжение следует...

Тюренчен, Вафангоу и прочее – разгром по плану

Как Куропаткин не медлил, а к армии он все-таки приехал. Не пешком, чай, шел, а по железной дороге ехал. Но к решительным сражениям главнокомандующий приступать не спешил. Ждал, когда русская армия сосредоточится. Японцы же ждать не стали, а оперативно высадились в Корее. Для их встречи был выслан так называемый Восточный отряд под командованием генерала М.И.Засулича (19 тысяч человек). Противостояла ему 1-я японская армия под командованием генерала Куроки (35 тысяч человек). Бой произошел в районе Тюренчена, на реке Ялу, в апреле 1904 года. Той самой реке Ялу, концессии на которой, отданные статс-секретарем Безобразовым русским промышленникам, и стали последней каплей, переполнившей чашу японского терпения.

Я не военный, поэтому этот бой (как и другие) в подробностях описывать не буду. Кому интересно – читайте отчет Генштаба, он большой, многотомный и там все есть. А вот про что я напишу, так это про общие итоги, и про то, как все эти бои освещали в прессе. Итак, итогом ожесточенного боя у Тюренчена было то, что русские войска потеряли 22 пушки, несколько тысяч человек, и отступили, открыв японцам Северное побережье Западно-Корейско­го залива. После чего те радостно начали высадку на Восточном побережье Ляодунского полуост­рова. С намерением осадить Порт-Артур.

Это было первое из череды унизительных и горьких поражений, но в газетах того времени вы этого не найдете. А найдете, во-первых, описания героических подвигов. Вот только одна из цитат: «От картин, нарисованных во всеподданейшей телеграмме генерал-адъютанта Куропаткина, веет чудными легендами прошлого, бессмертными образцами Бородина, Измаила и Севастополя... Обойденные со всех сторон батальоны 11-го полка несколько раз с музыкой бросаются в штыки. Впереди идет пастырь церкви с крестом, раненый тут же двумя пулями... Офицеры дерутся героями. В 11-м полку геройскою смертью погибает сам командир полка, полковник Лайминг, бывший Куринец, скромный и уважаемый всеми человек. В 12-м полку из 12 ротных командиров выбывают из строя 9 человек, то есть 3/4 всего состава. Батальон 10-го полка молодецки выручает отступавших товарищей. На берегах Ялу еще раз подтвердилось воочию, какими героями дерутся русские войска».

Корреспондент «Нового дня», освещая бой на р.Ялу, приводил в своей статье примеры массового героизма солдат и офицеров: три батальона 12-го восточно-сибирского стрелкового полка выдерживали семь часов удар целой дивизии, солдаты рвались вперед, просили контратаку; два батальона 11-го восточно-сибирского стрелкового полка также держались семь часов против превосходящих сил японцев, пошли в атаку с музыкой и священником во главе и продолжили движение даже после смерти командира; фельдшер 11-го полка с тремя ранами продолжал делать перевязки; командир 3-й батареи, 3-й бригады подполковник Моравский остался на позициях несмотря на то, что его батарею окружили японцы.

Про героизм будет много, подробно и с придыханиями. Но – как тогда объяснить, почему отступили? А вот почему – Куропаткин и не думал сдержать японцев на реке Ялу. Наши войска, разведав японцев, должны были отступить, но «зарвались храбрецы, затянули оборону, обильно полили своею жаркою кровью негостеприимный берег Ялу, но, в конце концов, отступили, не дав себя окружить и истребить окончательно». А что пушки потеряли – это сейчас уже не важно, не 19 век, чай, пушки дешевы стали. А что бой приняли при «заведомо неблагоприятных условиях», так в том вина не командования, а самих войск. Не смогли, понимаешь, сдержать порыв, решили во что бы то ни стало драться с японской армией. Помешали Куропаткину план реализовывать, а он «не желает даром проливать кровь в мелких стычках и намеревается нанести неприятелю сразу решительный удар».

Дальше – больше. Дальше у нас май 1904 года, бои на Цзиньчжоуских позициях (под Порт-Артуром). В конце апреля 1904 года в Бицзыво (примерно в 150 км к северу от Порт-Артура) была высажена 2-я армия японская под командованием Оку. Японцы двинулись к Цзиньчжоускому перешейку, который закрывал единственный путь наступления на Порт-Артур. Вслед за 2-й армией стала высаживаться 3-я (под командованием Ноги, потом 4-я (под командованием Нодзу). Куропаткин никак этой высадке не препятствовал и никаких мер по срыву японского десанта не предпринял. А на сами позиции от Порт-Артура послали 5-й Восточно-Сибирский стрелковый полк и 4-ю стрелковую дивизию генерала Фока. Впрочем, большая часть дивизии в бою не участвовала, а орудия было приказано заранее увезти в тыл. А то мало ли чего.

И снова читаем о героизме солдат: «Неприятельская пехота под защитой своей артиллерии ходила в атаку, но отступила перед нашей, несмотря на свою малочисленность защищавшей высоты, буквально срезываемые снарядами броненосцев и крейсеров. Были укрепления, начисто снесенные. Ничего подобного этому нельзя себе представить. Солдаты, потеряв офицеров, сами осмысленно защищали позиции, приходя на наиболее угрожаемые места». «Во время кровопролитного сражения у Цзиньчжоу русские проявляли чудеса храбрости... В сражении у Цзиньчжоу обе стороны обнаружили беспримерный героизм. Особенные чудеса храбрости выказали русские и японцы во время штурма Наньшанского холма. Японцы шли на приступ с явным пренебрежением к смерти. Русские удерживали холм до последней возможности».

Но – героизм одних не может компенсировать некомпетентности других, так что бой был предсказуемо проигран. А газеты тут же радостно написали, что Цзинь-Чжоу – только передовая позиция, ее цель – задержать неприятеля, измотать его, но не более. Цитирую (газета «Дальний Восток»): «Взятой японцами Цзинь-чжоуской позиции, за невозможностью защищать её без содействия флота, придавалось лишь демонстративное значение: вооружена она была орудиями, отбитыми в 1900 году у китайцев, при малом количестве снарядов. Занятие позиции японцами, с большими потерями для них, не меняет положение дел». А еще СМИ писали, что потеря Цзинь-Чжоу была предусмотрена А.Н.Куропаткиным, мы измотали противника уже на передовой линии, а чтобы взять сам Порт-Артура японцам потребуется 100-150 тысяч войск. Все хорошо, прекрасная маркиза.

Больше всего отличились «Петербургские Ведомости», поместив на своих страницах статью «Прусский генерал о Цзинь-Чжоуском бое». Расписав в красках самого генерала П. (его кругозор, осведомленность, и вообще компетентность в военных вопросах), газета привела его мнение о бое. Итак, Россия так называемым «поражением» на Ялу и Цзинь-Чжоу ничего не потеряла, за исключением 5000 человек и нескольких не слишком значительных стратегических пунктов, японцы же понесли огромные потери. На взятие Порта-Артура японцы положат целую армию, что для нее будет равносильно разгрому, а Россия в худшем случае потеряет 2 гавани и армейский корпус, что для нее будет не разгромом, а всего лишь кровопусканием. Так что беспокоиться не о чем, господа.

Дальше у нас июнь 1904 года, Вафангоу. Куропаткин внезапно осознал, что на помощь Порт-Артуру надо послать войска, а то неудобно как-то получается. И послал. Первый Сибирский корпус под командованием генерала Г.К.Штакельберга (25 тысяч человек). Против 35 тысяч генерала Оку. С напутствием в решительное столкновение не вступать. Штакельберг напутствие выполнил, и после очередного кровавого боя скомандовал отступление. А газеты привычно описали героизм армии (раненые командир 2-го полка Озерский и офицер Котужинский отказались уйти из боя, заявив, что «жили и умрем со своими»; офицер Гриневицкий не хотел уходить с 4-й батареи, «как не приказывали»; поручик Рычков из 35 полка вытянулся из ложемента во весь рост, чтобы ободрить солдат и только после 3-й раны пошел на перевязку; у Генгросса солдаты работали на славу, говоря «Шабаш, сегодня мы вас побьем!»)… и также привычно объяснили, почему от Вафангоу надо было отступить. Гениальный план Куропаткина, понимать надо!Командующий «своими действиями сберег десятки тысяч жизней, которые были бы положены ради призрачной военной славы», «Каждая мнимая победа стоила японцам громадных потерь, так что скоро они останутся без армии», «Куропаткин выиграл массу времени, сосредоточил армию и подготовил будущие победы» и т.д.

В июле русские войска один за другим сдали перевалы на Фэньшуйлинском и Сюнешанском хребтах, запирающих вход в долину Ляохэ. Читателей продолжили успокаивать тем, что оставление Гайчжоу и Инкоу было предусмотрено и наступление японцев на Хайчен и даже Ляоян тоже.

Правда, в июле в прессу стали проникать тоскливые нотки. Картину доблестных боев по плану командующего стал разрушать выдающийся русский журналист Василий Иванович Немирович-Данченко. Например, он написал о гибели в ходе боя при Вафангоу 4-й батареи. «Может ли быть что-нибудь ужаснее, когда целая часть умирает на ваших глазах, и вы видите это, но ничего, решительно ничего сделать для нее не можете.Ее нельзя было оставлять на старом месте, на холме, прорезывающем наш центр, где у нас всего на две и три четверти версты растянулось два несчастных батальона 4-го полка! ...Батарея похоронена под грудами шрапнельных пуль и гранатных осколков. Она буквально засыпана ими, нигде нет живого места. Ни один артиллерист в мире не мог бы держаться на ней».

А вот цитата из его очерка о боях под Гайчжоу: «Я уже рассказал вам этот печальный день... Печальный – потому что, в сущности, он был большой и настоящей победой, а, между тем, мы все отдали, все уступили и ушли назад. Сосредоточились, как говорят здесь; попросту – отступили, как следовало бы сказать. Отступили в числе 2-х корпусов перед 2,5 дивизиями, со 100 орудиями – от 60, не более».

Про отступления у Василия Ивановича тоже сложилось собственное мнение. Каждое из отступлений сопровождалось сожжением громадных запасов хлеба и чумизы. Их не пытались вывезти, их не пытались раздать солдатам – просто сжигали. Убийственная жара, жажда, голод, солдаты навьючены тяжелейшей амуницией, уставшие, измотанные, измученные... «Ужаснее всего запасным, они прямо от хозяйства, от сохи, уже пожилые, рубаха, штаны рваные, сапог часто нет, не идут – качаются из стороны в сторону. Обозы идут на север, кони, измученные, выволакиваются наизнанку, пытаясь выдернуть из леса двуколку или повозку, хуже всего эти повозки – мука, обуза... Я видел одного начальника Вагенбурга, который от бешенства, злости на эти несуразные и глупые для Маньчжурии деревянные корыта разрыдался».

Масса отставших, давно уже потерявших свою часть. У колодцев – живые муравейники из конных и пеших. И так повторяется из раза в раз. А хуже всего – голод. И вот тут я снова процитирую: «Вы видели, как из грязных, вонючих луж с головастиками и прочей нечистью пьют воду? Приезжайте сюда и посмотрите. Как с отсырелого хлеба зеленую плесень сотрут, да так, чтобы ни кусочка не тронуть, и едят с аппетитом. Как пожирают мясо, покрывшееся серым налетом – да еще Бога благодарят за это. Есть консервы – жестянки распухли, выпуклыми стали. Проткнешь – оттуда зловонный газ. Дадут ему выйти и едят, еще похваливают».

А теперь представьте себя на месте солдата. Вы героически сражаетесь – раз, другой, третий, пятый. Вам каждый раз приказывают отступать. Жгут припасы. Рубаха порвана, сапог нет, есть нечего. Армия буквально за несколько месяцев оказалась голой, босой и голодной. И что ей на эту тему сказало государство? Правильно, обратиться к общественной благотворительности. И отцы-командиры стали писать. Местным городским думам. Потому что каждый полк был приписан к определенному городу/ уезду, так кому помогать, как не землякам?

И земляки, что характерно, помогали. Так, томичи практически мгновенно откликнулись на просьбу 8-го Томского сибирского полка срочно прислать нательное белье:27 июля 1904 г. прошла публикация об этом в «Сибирской жизни» и был открыт сбор пожертвований, а 1 августа городская управа уже передала полку 5 тюков, включая 382 рубахи, 257 кальсон, 154 пары портянок. Посылки для полка собирались горожанами и в дальнейшем: 5 сентября 1904 г. в часть были отправлены 201 ситцевых и 10 холщовых рубах, 208 кальсон, 84 пары суконных и 1 пара холщовых портянок, 4 полотенца, 524 аршина холста; в октябре полк получил от томичей еще 9 тюков белья; 28 ноября была отправлена посылка, состоящая из 33 пудов табака, 10 ящиков спичек, 100 пудов сушек, 16 пудов сухарей, 6 пудов сахара, 8 пуд. 20 ф. варежек, 3 пудов 20 ф. книг, 2 пудов 20 ф. мыла, 3 пудов 20 ф. курительной бумаги, 3 пудов 20 ф. бумазеи, 7 пудов 20 ф. белья, 26 пудов разного платья, 5 пудов свечей.

Иркутский горный кружок непосредственной помощи воинам на Дальнем Востоке отправил в действующую армию к июню 1904 года 191 тюк белья. А к осени 1904 года в Горный кружок обращались уже целые войсковые части (например, 10, 24, 36-й стрелковый, Енисейский и Иркутский полки) с просьбой снабдить, чем можно. И он снабжал. Например, в ноябре 1904 года Кружок отправил в действующую армию 1524 предметов и пар, в январе 1905 года – 5024 предмета и пары, в феврале – 4589 предметов и пар (60 тюков белья), ну и так далее.

Общая сумма собранных Кружком пожертвований за 1,5 года войны составила внушительную цифру в 95 тысяч рублей. Хорошо, конечно, но где здесь вклад государства? Почему у нас армию население одевает, обувает и кормит? А еще, между прочим, лечит раненых. Но прежде чем рассказывать об этой странице Русско-японской войны, я хочу снова вернуться к теме жизни в тылу. Чтоб стало понятнее, чем жертвовали люди, отдававшие свои деньги на нужды армии, раненых и семей запасных нижних чинов. А в качестве иллюстрации – официальная картина боя у Тюренчена. Того самого, где священник возглавляет атаку.

Продолжение следует...

«Мобилизация» омулей, таксы и продовольственный кризис

«Мобилизация» омулей, таксы и продовольственный кризис

Как можно заметить из предыдущей главы, военные действия в Русско-японской войне разворачивались довольно неспешно. Хоть сколько-нибудь серьезные бои начались с апреля 1904 года, первое генеральное сражение произошло в августе 1904 г. Но было то, что буквально с первых же дней войны изменилось сразу и бесповоротно – цены на продукты и товары первой необходимости. В большей степени это коснулось Сибири и Дальнего Востока, вот про них я и расскажу. Итак, цены.

За февраль-март 1904 года на 25-50% выросли цены на основные продукты питания в Омске, Томске, Красноярске и Якутии, на 40-50% – в Каинске, на 50-100% поднялись цены по Кругобайкальской железной дороге, в два-три раза поднялись цены в Чите, Забайкалье, Владивостоке и Уссурийском крае.

Особенно тяжело приходилось селам, где вздорожали хлеб, овес, мясо, но особенно поднялись цены на привозные товары, а именно чай, сахар, керосин, свечи и т.п. Как писало на эту тему «Восточное Обозрение» 19 февраля 1904 г. : «Со времени объявления войны прошли какие-нибудь две недели, а житель деревни уже вопиет от ее последствий. Нет спичек, нет керосина, нет свеч, сахару, масла, муки… (нет подвоза)». А если добавить к этому пустую кассу в волостном правлении («с кого будешь собирать подать, когда в редком доме нет прорехи, оставленной уходом члена семьи на службу») и резко подскочившие цены на предметы первой необходимости – «картина становится совсем безрадостной».

Первоначальной причиной роста цен была банальная спекуляция торговцев в условиях покупательского ажиотажа. Местная пресса неизменно обзывала торговцев «хунхузами», «разбойниками», «акулами», «волками в овечьей шкуре» и т.д., но иногда описывала ситуацию даже с иронией. Например, «Никольск-Уссурийский листок» писал: «Чувствительнее всех к войне оказался торговый класс, который буквально в тот же день, как получилась телеграмма генерала Линевича о минной атаке японцев на наш флот в Порт-Артуре, тотчас же проявил высоко патриотические тенденции, выразившееся в поднятии цен на все товары». А газета «Забайкалье» замечала: «Мобилизация отозвалась даже на омулях; они дошли до 10-12 и даже 14 руб. за сотню, а в прошлом году сотня стоила только 4-6 руб.».

И газеты, и население дружно требовали укротить аппетиты «зарвавшихся господ торговцев». Городские думы, что характерно, пошли этим требованиям навстречу – почти повсеместно Думы устанавливали таксы (то есть предельные цены) на продукты и товары первой необходимости (а именно муку, хлеб, мясо, сахар, соль, керосин, дрова, сено/овес). Правда, ни к чему хорошему это так и не привело. Если таксы устанавливались исходя из интересов торговцев (такое случалось, если было кому лоббировать их позиции в думе или они сами в них заседали) – то цены не только не снижались, а еще больше росли. Так, в Красноярске за два месяца войны цена на мясо выросла в 2 раза от довоенного уровня, и все это по таксе. В Верхнеудинском уезде к апрелю 1904 года сена на рынке не стало вовсе, стоимость воза соломы дошла до 8 руб., пуда муки – до 1 руб. 40 коп., из-за чего, и по сообщению газеты «Восточное Обозрение»: «жены запасных нижних чинов, ушедших на войну, чуть не помирают с голоду».

Если таксу устанавливали исходя из потребностей населения (меньше, чем просили торговцы) это приводило к полному исчезновению данного товара из продажи, т.к. промышленники предпочитали продавать его «на сторону», т.е. вывозить в те места, где за товар можно было получить дороже. А дороже можно было получить много где, например, в соседнем уезде/ городе/ области, или, скажем, продать военному ведомству.

Так, газеты отмечали, что установление «мясной» таксы привело к исчезновению мяса из продажи в Чите, Никольск-Уссурийском и Благовещенске. А в Мысовой, например, в ответ на таксу мясоторговцы утроили стачку, закрыв с 21 апреля 1904 г. все мясные лавки.

В апреле 1904 г. генерал-губернатор Восточной Сибири П.И.Кутайсов принял постановление, по которому воспрещались «всякого рода стачки, сделки и другие соглашения между торгующими, направленные к повышению цен на предметы первой необходимости» (муку, крупу, мясо, молочные продукты, чай, сахар, дрова, керосин, свечи и т.д.).

Торговцы постановлению, мягко говоря, не вняли. Весной 1904 г. по Сибири прогремело т.н. «дело мясного короля Лонгоцкого». Он отличился тем, что скупил в Чите и округе все мясо, включая военных поставщиков (причем сам прикрывался военными подрядами), после чего взвинтил на него цены. Если по таксе цена на мясо была 1-й сорт – 5 р. пуд, 2-й сорт – 4 р.40 к. пуд, 3-й сорт – 4 р. пуд, то Лонгоцкий продавал мясо на ст. Чита от 6 р. 40 коп. пуд. И.д. губернатора Забайкальской области И.В.Холщевников в докладе от 24 апреля 1904 г. на имя Приамурского генерал-губернатора просил принять против Лонгоцкого меры, также отметив, что «в области от недостатка питания уже появилась цинга, случаи эти констатированы и в Чите».

За свои «подвиги» Лонгоцкий «удостоился» внимания командующего Маньчжурской армии А.Н.Куропаткина, который приказал его арестовать, отправить в Тобольскую губернию до окончания войны, а мясо реквизировать в пользу населения. Таким же образом предписывалось поступать в аналогичных случаях. Конфискованное у Лонгоцкого мясо (5465 пудов) пустили в продажу по 12,5 коп. за фунт, ажиотаж населения, как отмечали СМИ, был полный, с очередями и драками. Пресса удовлетворенно констатировала, что на спекулянтов наконец-то нашли управу, но вскоре вынуждена была признать, что «крестовый поход» против спекулянтов потерпел полное фиаско: через два месяца в Чите разразились кризисы «мясной, мучной и базарный» – на базаре не продавали ничего, кроме карасей, и так до тех пор, пока цены снова не подскочили вверх.

Военный губернатор Забайкальской области вынужден был признать в докладе от 12 июля 1904 г.: «Вопрос о продовольствии мясом… получил острый характер в г.Чите, ст.Стретенской, Нерчинском заводе и Мысовске. Причиною сего были не недостаток запасов, а искусственное повышение цен. В Нерчинско-Заводском уезде благодаря вывозу мяса в Маньчжурию, в Сретенске – приготовлению солонины для вывоза на Амур, в частности в г. Николаевск, а в Чите и Мысовске вследствие скупки некоторыми скотопромышленниками по ценам, превышающим установленную таксу, прикрываясь контрактами с воинскими частями. Свои остатки они отказывались продавать по таксе».

В Нерчинске установление таксы на хлеб и мясо, по выражению «Восточного Обозрения», «повлекло за собою для горожан невозможность достать себе и того, и другого. Цены на все чрезмерные». По сообщениям газет, на одних «рыбке и ягодках» осталось население Канска, в Чите из-за спекуляций сложилась настолько напряженная ситуация с мукой, что население разгромило мучную лавку, в Иркутске на почве кризиса начались грабежи среди бела дня и повальное воровство. И это только несколько примеров из десятков подобных.

Фактически, население было поставлено перед альтернативой или покупать товары за повышенную цену или не иметь его вовсе. Механизм поднятия цен описала газета «Восточное обозрение»: «сначала товар N пропадает из продажи вовсе, его нет день… два… неделю… две. Потом товар N появляется у торговца Х за повышенную цену. Покупатель, измученный нехваткой, хватает товар за ту цену, что запрашивает торговец Х, да еще и благодарит. Еще недели через две товар N появляется во всех лавках по повышенной цене, а покупатели, уже привыкшие к ней, берут».

Но если зимой и весной 1904 года повышения цен происходили, в основном, из-за спекуляций, то с лета 1904 года стал разрастаться продовольственный кризис, вызванный сокращением подвоза товаров из-за войны. Точнее, наложилось сразу несколько неблагоприятных факторов. Во-первых, из-за мобилизации запасных нижних чинов в регионе сократилось собственное сельхозпроизводство (нет рабочих рук → сокращается площадь запашки земель и т.д. → меньше всего выращивают). Во-вторых, военное ведомство активно закупало продовольствие и фураж на нужды армии (и тем, у кого оно это закупало, временно становилось хорошо, а вот всем остальным – не очень). В-третьих, и главных, огромная доля продуктов и товаров первой необходимости в Сибирь и Дальний Восток завозилась из Европейской части страны и/ или Маньчжурии, а эти перевозки очень сильно сократились из-за того, что единственная и неповторимая (и, напомню, все еще даже не построенная до конца) Транссибирская магистраль была занята военными грузами. Периодически коммерческие перевозки (т.е. перевозка товаров для нужд населения) вообще прекращались. Полностью.

Особенно тяжелое положение, по оценке региональных СМИ, сложилось в Забайкалье. «Сибирская Жизнь» писала, что его жители не знают, «где достать хлеба и мяса», не говоря уж о чем-то большем. Дороговизна в этом крае баснословная, сахар, табак, свечи, керосин и т.п. в Чите нельзя достать ни за какие деньги. Генерал-майор Кузьмин-Караваев писал в своем отчете в июне 1904 г., что на Забайкальской железной дороге очень плохое обеспечение продовольствием населения, а также железнодорожных служащих и рабочих, «степень нужды последних представляется крайнею, отсутствие муки почти полное и на наименее обеспеченных участках развилась поголовная цынга».

Чтобы понять причины этого, достаточно заглянуть в доклад губернатора Забайкальской области И.В.Холщевникова от 12 июля 1904 г. Он писал, что с началом войны и отказом железной дороги принимать частные грузы лично испросил у министра путей сообщения разрешение на пропуск в Забайкальскую область по 2 вагона ежедневно, «но воспользоваться этим разрешением, за переходом железной дороги в военное ведомство, не представилось возможным». Далее И.В.Холщевников просил Управление военных сообщений разрешить провоз в Читу закупленных по начале мобилизации и задержанных 27 вагонов муки, 18 вагонов овса, 7 вагонов крупчатки, 2 вагонов сахара, 2 вагонов керосина. Разрешение было получено, но реально до Читы дошли 2 (!) вагона овса и 1 (!) вагон муки. И.В.Холщевников обратился к приамурскому генерал-губернатору с просьбой посодействовать пропуску вагонов, тот согласился пропускать в Читу по 5 вагонов в день и предложил составить список первоочередных грузов. Список был составлен и подан в Управление военных сообщений. Всего с января по 25 июня 1904 г. было запрошено к провозу 676 вагонов, из них разрешено к провозу 386, а реально получено 82. Итого Забайкальская область получила за первые пол года войны 12% (!) от необходимого количества вагонов. Неудивительно, что по всей области не было продовольствия и товаров.

Впрочем, страдало не только Забайкалье, но и вся Сибирь и Дальний Восток. Начальник полевого штаба наместника телеграфировал 4 сентября 1904 г. в Петербург генерал-лейтенанту Левашеву, что на Сибирской железной дороге постоянно задерживаются грузы, «по сведениям всех задержанных за Байкалом вагонов находится до двух тысяч». Дальше положение с вагонами только ухудшалось, к февралю 1905 г. по Забайкальской железной дороге было задержано уже 2400 вагонов, а в целом по Сибирской железной дороге – 5400. Согласно отчетам, публикуемым в местных СМИ, сибирская железная дорога за 1904 г., будучи занята военными перевозками, перевезла коммерческих грузов на 7.587.838 пудов меньше, чем в 1903 г., в т.ч. значительно меньше было перевезено чая, бакалейных товаров, сала, керосина, мяса, соли и т.п.

Еще раз: население Сибири и Дальнего Востока не получило в 1904 году свыше 7,5 миллионов пудов товаров, из которых большая часть приходилась на продовольствие и товары первой необходимости. Итогом стал перманентный продовольственный кризис и дикий рост цен. По данным СМИ, осенью 1904 г. разразился «дровяной кризис» в Красноярске; в Уяне Иркутской губернии не осталось в продаже керосина, сахара, спичек, табака; в Иркутске с 20 сентября 1904 г. полностью закончился керосин, разразился также «мясной» и «дровяной» кризисы; Приамурский край страдал от недостатка соли (соответственно, нечем стало солить рыбу – один из важнейших источников существования); в Благовещенске не осталось сахара и керосина; на станции Зима в октябре и ноябре вообще не продавали муку, сахар и хлеб; в Чите в сентябре не было табака, свечей, масла и керосина, в ноябре не осталось муки и черной бакалеи; в Канске сахар и керосин в ноябре выдавали по 1 фунту в руки, крупчатки и табака не было вообще и т.д.

Необычайная дороговизна и отсутствие многих товаров вызвали практически по всей Сибири и Дальнему Востоку огромное количество разбоев и грабежей, как писали в газетах «крадут часто, много и положительно все». Крали, кстати, в том числе проезжающие войска, которых военное ведомство периодически забывало покормить.

К зиме цены в городах Сибири и Дальнего Востока поднялись от довоенных до 200-400%, в отдельных случаях цена на продукт могла быть буквально «бешенной» (12 рублей за сотню яиц спрашивали во Владивостоке, 2 руб. за пуд картофеля – в Забайкалье, 4 рубля за пару гусей или индеек – в Иркутске, 5-8 руб. за пуд ржаной муки – в районе реки Индигрки и т.д.). В Чите зимой 1904/1905 гг. разразился дровяной кризис, куб лиственницы стал стоить 48 рублей, гимназисты учились, не снимая шуб, поскольку печи в школах топили еле-еле, «за неимением в городе дров, продавцов которых приходится ловить и упрашивать». Аналогичная ситуация сложилась в Омске, Иркутске и особенно остро – в Приморье, в Хабаровске за кубическую сажень дров спрашивали до 90 рублей!

Очень острая ситуация с продовольствием сложилась в Иркутске. Сильный дефицит продуктов наблюдался с декабря 1904 года, все более углубляясь, с начала февраля 1905 года из-за отсутствия муки стали закрываться городские пекарни и лавки.

17 февраля 1905 года редактор ведущей городской (а заодно и краевой) газеты «Восточное обозрение» И.И.Попов послал в газеты «Русские Ведомости» и «Русское слово» телеграммы о бедственном положении Иркутска: «Наличность пищевыхпродуктов на 2-3 недели. Подвоза по железной дороге нет. Иннокентьевская забита сотнями вагонов. Железнодорожная администрация не пропускает и не дает разгружать на месте. Ходатайства думы и представления местного начальства в Петербург игнорируются. Положение безвыходное. Голод неизбежен».

18 февраля Иркутская дума послала на имя министра путей сообщения телеграмму: «Иркутская городская дума, констатируя полную для нее безнадежность благополучного разрешения продовольственного вопроса, что грозит для Иркутска гибельными последствиями, в то же время находя, что сибирская железная дорога является причиной этого обстоятельства, забивая станции вагонами, просит о назначении строжайшего расследования для выяснения причин, тормозящих провоз грузов и немедленного распоряжения Вашего Сиятельства о разгружении Иннокентьевской станции и доставке вагонов с предметами первой необходимости в Иркутск».

В тот же день на городском рынке произошел случай, от которого было бы смешно, если бы не было так грустно. Представьте себе. Раннее утро, на рыночную площадь въезжает мужик на санях, груженных 3 кулями с мукой. Прослышал, видать, что в Иркутске с мукой беда, решил подзаработать. Но подзаработать у товарища не получилось. Набежавшие бабы просто снесли его с саней, а муку тут же разделили между собой и разбежались. Женщины, которым нечем кормить своих детей – это страшная сила!

Впрочем, Иркутску, можно сказать, повезло. Благодаря энергичным действиям Иркутской думы, газеты «Восточное Обозрение», а также содействию иркутского генерал-губернатора П.И.Кутайсова ситуацию с продовольствием все-таки удалось стабилизировать. 22 февраля генерал Левашев наконец-то внял призывам Иркутской думы и «назначил» по нарядам Иркутской губернии 24 вагона с продовольствием и 2 поезда с крупчаткой, положение со снабжением медленно начало выправляться.

Тем не менее, «как на вулкане» Иркутску предстояло жить всю весну, муку, сахар и другие продукты в городские лавки завозили, что называется, «с колес», о запасах товара не шло и речи. «Восточное обозрение» отмечало, что «у лавок, продающих хлеб, происходит нечто невероятное. Толпы в несколько сот человек теснятся к двери плотной массой. От дверей несутся крики, стоны, визг. Время от времени городовые, стоящие у двери, расступаются, и вся толпа, как бы обезумев, изо всех сил начинает напирать». Итогом стало несколько летальных исходов. В апреле горожане разгромили мучную лавку Г.Грейсера, который продавал муку по 4 рубля за пуд, «толпа унесла всю муку, товар и даже кассу». Комментарии, как говорится, излишни.

Мало того, что перевоз коммерческих грузов объективно сократился. Так еще и здесь дело усугублялось злоупотреблениями со стороны начальства железной дороги. По оценке «Восточного Обозрения», «Иркутску, Якутской области и Забайкалью грозит голод самый безаппеляционный и тяжелый, а на станциях прекрасно устраиваемой Сибирской железной дороги стали страдать, очевидно от переутомления, вагоны». Средство от «болезни вагонов» называлось тут же: 50-100 рублей начальнику станции – и вагон спокойно проходит несколько перегонов.

А газета «Сибирская Жизнь» в мае 1905 г. дала положению дел в Сибири и на Дальнем Востоке следующую ужасающую характеристику: «На Сахалине голод. В Охотске не хватило рыбных запасов до весны, и население стало питаться собаками. Были случаи голодной смерти. Муки совсем нет. То же по всей Камчатке, которая брошена на произвол судьбы. В Благовещенске нет самых необходимых лекарств. В Амурской области – полная безработица и всюду бродит нищета. Многие казачьи станицы почти опустели. Среди орочон, живущих по побережью татарского пролива, голод уже давно. Это из местных газет. В действительности же положение края еще печальнее, и если война продолжится еще несколько месяцев, то настанет всеобщий голод во всей окраине. Краю грозит полное разорение, выйти из которого возможно будет только при многомиллионных затратах государства».

Страшный дефицит товаров вызывал страшный же рост цен на них. Так, в Никольск-Уссурийском весной 1905 г. картофель продавали по 1 руб. 30 коп. за пуд, а в июне по 1 руб. 60 коп. за пуд (довоенная цена – 8 копеек!), во Владивостоке корову – за 350 рублей (довоенная цена – 20 рублей). В Иркутске в июне 1905 г. 2 рубля просили за мешок картофеля. В Верхоянске в мае 1905 г. пуд муки стал стоить 6 р. 20 к., в Уссурийске – 12 руб. В Нерчинске в апреле 1905 г. за пуд картофеля просили 2 руб., пуд капусты – 4 руб., сахар стоил 30 коп. фунт, сливочное масло – 50 коп, яйца – 4 р. за сотню, свечи – 45 к. фунт. По Забайкальской железной дороге в июне мясо стоило 40 коп. фунт, сахар 45-50 коп. фунт, сотня яиц – 7-8 руб. Да, фунт – это примерно 410 грамм. И да, все в том же Никольск-Уссурийске в июне 1905 г. лук стоил 14 рублей за пуд (довоенная цена 1 руб. 60 коп.), соль 15 копеек за фунт (было 2 копейки), овес 1 руб. 50 коп. пуд (было 30 коп.). И таких примеров у меня еще вагон и маленькая тележка. Но, в качестве иллюстрации, я приведу еще два документа.

Николаевский городской голова Курбатов в мае 1905 г. слал панические телеграммы военному губернатору Приморской области А.М.Колюбакину, что «в городе нет мяса, рыбы, сахару, крупы, овса, ячменя, отрубей, жмыхов, сена» и просил у последнего содействия в деле подвоза товаров в город. А.М.Колюбакин, в свою очередь, телеграфировал приамурскому генерал-губернатору о ситуации в Николаевске, вот одна из его характерных телеграмм: «Ваше В-во просили начальника главного управления предоставить Николаевской городской управе всего 9 вагонов. Настоящее время председатель продовольственной комиссии телеграфирует: комиссионеры Москвы братья Зензийновы сообщают, что разрешения отправки эшелоном городских вагонов до сих пор не получено; при не разрешении и долгом ожидании комиссионеры отказываются от взятого обязательства исполнить поручения Николаевска. Усердно прошу возбудить ходатайство ускорить наряд вагонов для Николаевска, отправить военными эшелонами, известив братьев Зензийновых в Москву и Николаевскую городскую управу о времени наряда вагонов. Прошу о том же по отношению остальных ходатайств николаевских торговцев. Телеграммой от 25 марта № 683 я обращался к начальнику сообщений, просил ввиду исключительно неблагоприятных условий речных сообщений в низовьях Амура о скорейшем, не в очередь наряде вагонов, но не получил ответа. Свидетельствую о тяжелом положении Николаевска, могущего при замедлении наряда вагонов и своевременной отправки остаться без крайне необходимого».

Собственно, в этой телеграмме сконцентрировано все, что касалось снабжения Сибири и Дальнего Востока в годы Русско-японской войны. Для города давным-давно закуплены необходимые товары, но разрешения на пропуск вагонов нет, комиссионеры готовы отказаться от взятых обязательств, военный губернатор области обращался к начальнику сообщений, но не получил ответа, теперь обращается к генерал-губернатору, который, в свою очередь, будет обращаться с ходатайствами выше по инстанциям, «свидетельствую о тяжелом положении города Николаевска», товаров нет, перспективы подвоза неясны.

И если вы думаете, что население Сибири и Дальнего Востока в этих условиях еще как-то изыскивало средства только на семьи запасных нижних чинов и, иногда, на саму действующую армию, то вы ошибаетесь. Еще одной громадной проблемой стали раненые. Но об этом будет в следующей главе.

Продолжение следует...

Раненые и больные на плечах общества

Одной из проблем Русско-японской войны было то, что ее будущих масштабов никто не представлял. Вы же помните, как относились к японцам? Дикари, макаки, варвары, война будет маленькой и победоносной, всех шапками закидаем. В реальности война оказалась ни разу не маленькой, кровавой и с большими потерями. И если на тему того, сколько было погибших со стороны России, историки до сих пор спорят (обычно называют цифру в 90 тысяч человек, но есть оценки и в 100 тысяч, и в 120 тысяч), то на тему раненых есть подсчеты самого военного госпитального ведомства - 557.854 человек (в том числе ранеными 151.944 человек и больными 405.910 человек).

К тому, что раненых и больных будет НАСТОЛЬКО МНОГО, военное ведомство оказалось, мягко говоря, не готово. Да, то что раненых и больных солдат будут лечить прямо в зоне боев и не предполагается, санитарные подразделения в армии предназначены для того, чтобы эвакуировать раненых с поля боя, оказать им срочную помощь и отправить дальше в тыл. А больных выявить и отправить туда же. Но и в тылу, по идее, раненые и больные солдаты и матросы должны лечиться в военных госпиталях. Ну, в крайнем случае, в госпиталях общества Красного Креста. Логично же? Ага, щаз.

Нет, госпитали и санитарные поезда общества Красного Креста были, и в количестве. К 1 января 1905 г. по Кругобайкальской железной дороге было открыто 4 лазарета Красного Креста с общим числом коек в 570; в Иркутске 10 лазаретов (на 925 коек); по линии Сибирской железной дороги 22 лазарета с 1380 койко-мест, включая лазареты в Канске, Красноярске, Ачинске, Боготоле, Томске, Новониколаевске, Омске, Челябинске; и еще 16 вспомогательных лазаретов на 754 коек, а всего 3704 койко-мест. Барнаульское отделение Красного Креста к 1 августа 1904 г. оборудовало баржу для перевозки раненых и 3 госпиталя на 150 коек, а также лазареты в Бийске на 100 чел., Колывани – на 50 чел., 7 селах по Оби – на 400 человек. Госпитали Красного Креста в Забайкалье опекали свыше четырех тысяч коек. В области работало до десятка санитарных отрядов. Наконец по Приамурскому военному округу в лазаретах общества Красного Креста и других частных организациях в г. Хабаровске, г. Никольск-Уссурийском, с. Спасском, с. Раздольном, с. Гродеково, ур. Славянке имелось 22934 госпитальных мест.

Для работы всех этих госпиталей и лазаретов деньги, если что, собирало население. А кроме этого по всей Сибири и Дальнему Востоку создавались «особые комитеты для сбора пожертвований и заготовления белья для раненых». А еще были «Дамские комитеты по заготовлению вещей госпитального снабжения». Почему так много внимания уделено белью? Да потому что по существующим нормативам даже в военных госпиталях военное ведомство было обязано снабдить раненых и больных только верхней одеждой, а ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ, т.е. постельное белье, средства гигиены, нательное белье и т.п. должны были предоставить местные власти. Ну а если лазарет принадлежит Красному Кресту, например, то все вещи для больных и раненых должны собрать за счет общественной благотворительности.

Чтоб вы понимали масштабы производимого, то вот Томский Дамский комитет по изготовлению белья для раненых, в сентябре 1904 г. передал в городской комитет Красного Креста по 450 пододеяльников, простынь, наволочек, сорочек, кальсон, платков, полотенец, носков; по 150 байковых одеял, хирургических кальсон, халатов, колпаков, нижних наволочек, хирургических рубашек, шерстяных чулок; 55 суконных халатов. Для офицеров было передано по 30 штук наволочек, полотенец, простынь, платков, носков, хирургических сорочек, кальсон; по 10 штук колпаков и нижних наволочек; 9 бумазейных халатов; 150 скатертей; 30 докторских халатов и 10 офицерских. И весь этот запас требовалось непрерывно обновлять.

Поражают масштабы деятельности Иркутского Горного кружка. Он подразделял раненых на три категории: 1-я категория – раненые, которые едут в санитарных поездах (обычно они были снабжены всем необходимым); 2-я категория – раненые, которые едут в обычных поездах (их снабжали только билетом и кормовыми деньгами из расчета 21 коп. в сутки; эти раненые нуждались в белье, как нижнем, так и верхнем, одеялах и подушках, поскольку часто ехали в окровавленном белье или вовсе без него); 3-я категория – раненые, которые возвращаются в строй (им военное ведомство выдавало только верхнее платье и холст на рубахи, соответственно они нуждались в фуфайках, варежках, рубахах, а также табаке, мыле, сахаре и прочем). И вот раненых 2-й и 3-й категории Иркутский Горный кружок и снабжал, десятками тысяч (!) выдавая им предметы одежды, а также бумагу, конверты, пуговицы, иголки, нитки, кисеты, махорку, табак, сахар, мыло, карандаши, книги.

А, кстати, а где госпитали Красного Креста располагались? Ну, вот в Томске, например, госпитали Красного креста располагались в Томском университете, в университетских клиниках и 2-м студенческом общежитии (всего 340 коек), переселенческом бараке (100 коек) и при общине сестер милосердия (15 коек), содержание первых 2-х обходилось в среднем в 3702 руб. в месяц. Госпиталями бесплатно заведовали ректор и профессора томского университета, лучших специалистов из числа ученых назначили госпитальными консультантами, студенты/ки работали санитарами/медсестрами, а томичи щедро жертвовали в госпитали как деньгами, так и натурой/ трудом (изготовляя то самое белье), а также навещали раненых, устраивали им празднования Рождества и Пасхи, дарили подарки и т.д.

Эта благостная картина омрачалась только одним – число раненых и больных, которых следовало принять, непрерывно росло. До поры до времени Красный Крест справлялся с этим ростом. Так, в Томске еще один госпиталь (на 120 мест) был открыт в трех переселенческих бараках и больнице, стоящей рядом с железнодорожным вокзалом. А в декабре 1904 г. под нужды раненых была передана каменная трехэтажная школа, построенная на Мухино-Бугорской площади, и вступил в строй госпиталь Н.М.Половцевой в деревянном особняке коммерческого училища по Магистрацкой улице. Ну и примерно также происходило по всему региону. Под госпитали и лазареты отдавали местные больницы, школы, переселенческие бараки, солдатские казармы и частные особняки. Но, как бы это объяснить, жилой фонд сибирских и дальневосточных городов был, мягко говоря, весьма ограничен. И к концу 1904 года в целом закончился. А раненые, как не странно, нет. И вот в этих условиях военное ведомство начинает давить на власти региона, причем не просить, а прямо таки требовать, чтобы они предоставили очередные тысячи койко-мест в добавок к уже имеющимся.

В Томске в январе 1905 г. было получено предписание об открытии 10 дополнительных госпиталей, по 210 кроватей в каждом. Специальная комиссия, осмотрев городские здания, пришла к выводу, что это невозможно. Томская городская дума, рассмотрев на заседании вопрос об открытии госпиталей, заявила, что наличных помещений в городе хватает максимум на 5 госпиталей, и решила арендовать под госпитали дом Чистякова, а также часть школьных помещений (переведя учащихся на учебу в две смены), и дополнительно приступить к постройке бараков.

Город Иркутск уже в октябре 1904 г. обязали принять 15 тысяч раненых. Городская дума энергично протестовала, заявляя, что максимум мест, которые может предоставить Иркутск – 6 тысяч, при условии занятия ранеными всех учебных заведений, казенных учреждений и общественного собрания. В ноябре 1904 г. «Специальное совещание по вопросам размещения раненых» установило, что Иркутск не имеет возможности разместить раненых свыше 3585 коек, из которых 575 коек могут быть расположены в зданиях, занятых военным ведомством; 1590 коек – в зданиях, занятых эвакуационной комиссией; 1000 коек – в помещениях Красного креста; 420 коек могут быть размещены в различных помещениях частных лиц, «но и это число, вследствие крайне дурного санитарного состояния города требует уменьшения».

Иркутская дума обратилась к Николаю II со специальным ходатайством об уменьшении числа раненых, аргументируя это тяжелым положением города. Ходатайство опубликовала газета «Восточное Обозрение» и еще от себя редакция добавила, что городская казна пуста, наблюдается небывалая дороговизна и отсутствие многих товаров, нет свеч, керосина, угля, стоимость дров дошла до 11 руб. за сажень, «население бедствует и даже, без преувеличения можно сказать, живет впроголодь», в деревне хозяйство осталось «на бабах», санитарные условия Иркутска, особенно весной и осенью, ниже всякой критики. Между тем город несет воинскую повинность, на расходы, вызванные мобилизацией, город уже издержал 60 тысяч рублей. Командующему Маньчжурской армией А.Н. Куропаткину было передано 12 тыс. руб. пожертвований на нужды раненых, собранные жителями города, Иркутск дал помещения для 4 госпиталей, работают Дамский комитет и Горный кружок.

Военное ведомство «отмазки» не устроили, и в январе 1905 года оно потребовало от Иркутской городской думы дать для раненых дополнительно уже 20 тысяч койко-мест! Совещание по вопросам размещения раненых еще раз собралось, посчитало и написало главнокомандующему, что даже если занять все учебные учреждения города, общественное собрание и клуб, требуемых 20 тыс. мест для раненых все равно не будет. Ситуация усугублялась травлей иркутской думы, которую вели «Новое Время» и «Московские Ведомости», обвинявшие городские власти в том, что они «пальцем не шевельнули на помощь раненым». Редактор «Восточного Обозрения» И.И.Попов с гневом писал по этому поводу: «В тяжелом положении раненых Иркутск не виновен – виновны господа нововременцы, ранее пропагандировавшие войну с «япошками», а теперь поднявшие знамя провокации против истинно русских людей».

После долгой и упорной борьбы военное ведомство несколько умерило аппетиты, обязав в марте 1905 года Иркутск предоставить 10 тыс. госпитальных мест, специальное совещание, рассмотрев требование, признало необходимым занять под госпитали все общественные здания города, включая общественное собрание, клуб общества приказчиков, управление Кругобайкальской железной дороги и даже часть канцелярии генерал-губернатора! Даже при этом довести число коек до 10 тысяч не получалось, оставшихся 295 человек раненых предлагалось расквартировать по обывателям. И, да, вы еще помните, какой продовольственные кризис Иркутск испытывал в феврале-марте 1905 года? А еще в городе не было канализации. А, например, в Чите летом 1904 года госпитальное ведомство заняло городские земли под строительство госпиталей, вырубив заповедные городские леса.

Еще одной проблемой стало уменьшение количества врачей и фельдшеров, мобилизованных на войну и/или помощь раненым. Из крупных лечебных центров, Томска и Иркутска, на фронт забрали сразу 55 врачей, в Енисейской губернии из-за мобилизации осталось обслуживать сельские участки 46 фельдшеров вместо 70. О том, как это отразилось на сибиряках, писало, например, «Восточное Обозрение»: в селе Косостепское Верхоленского уезда «со времен войны косостепцы не видят не только врача, но даже и фельдшера… почти все население уже переболело тифом»; в селе Тунка, Иркутского уезда был взят в ополчение фельдшер, после чего «с медицинской помощью стало совсем плохо»; в селе Гоирюльском, Верхоленского уезда также по мобилизации был взят фельдшер, полтора месяца в селе не видели вообще никакой медицинской помощи; в селе Чугуйском, Киренского уезда из двух фельдшеров и доктора остался один фельдшер; в селе Марковском того же уезда мобилизовали единственного фельдшера. И так далее и тому подобное. Прибавьте к этому отсутствие лекарств (которые попросту не завезли) – и ситуация станет уже не просто печальной, а катастрофической. Но – кого волнует какое-то там население! Переживет.

А в качестве иллюстрации, вот вам очередной плакат Русско-японской войны. «Типы наших женщин». Пока одни женщины в госпиталях за ранеными ухаживают, другие нехорошие гражданки японским шпионам глазки строят. И, всецело осуждая второй тип женщин, тем не менее запомним, что тем, которые в госпитале, еще для своих раненых пришлось деньги собирать. И белье шить.

Продолжение следует...

Пара слов о пропаганде, героях и войне на море

Отвечая на запрос читателей, в этой главе я снова вернусь к теме героев и пропаганды. А заодно немного о войне на море поговорим.

Итак, в начале 20 века в умах элиты смутно забрезжила мысль, что просто так послать людей на войну уже не получится. Не старые времена, не рекруты чай. Надо людей как-то мотивировать сначала, а то запасные, выдернутые от сохи/ станка/ хозяйства плохо сражаться будут. Чтобы была мотивация, люди должны понимать, за что и зачем они сражаются. Это уже вопрос пропаганды и как раз к началу 20 века для пропаганды сложились технические условия. СМИ наконец-то стали средствами массовой информации. Нет, основное население в России по-прежнему оставалось неграмотным, но запрос на информацию уже сформировался, так что тут одного грамотного на деревню хватало с лихвой. Главное, чтоб он газету купил. А дальше уже всем остальным прочитает. На худой конец оставались лубочные (они же народные) картины, которые в жанре комикса должны были доносить до сознания народа то, что власть хотела донести. Русско-японская война, которая, вообще-то, должна была отвлечь народ от революционных настроений, мыслилась как тот «клапан», который сбросит излишнее напряжение и заодно сплотит страну перед внешним врагом.

Ну и чтоб всем было понятно, за что идет война, очень красочно и подробно рассказывали о«желтой опасности». Я об этом уже упоминала: представление о японцах как о коварных врагах и представителях желтой расы, которые спят и видят, как бы белую (христианскую) расу к ногтю прижать. Идея была не лишена оснований, так как японцы и сами много чего говорили и писали в духе «Азия для азиатов», и империалистические планы у них вполне себе были, и ситуация в целом уже была критическая (или захватывать/ брать под свой контроль территории на материке, или население просто вымрет с голоду). Вот, кстати, иллюстрация на тему желтой опасности, посмотрите на этот замечательный плакат:

Тут вам и Япония в виде красного дьявола с когтями и клыками, и Россия в виде девы прекрасной с мечом и пальмовой ветвью, и орел у нее на плече сидит двуглавый, и ангел над головой реет и в сторону коварной Японии мечом показывает. Красота!

Или вот еще, пожалуйста. «Желтая опасность». Ведьма страшная с красными глазами принесла народам Европы горшочек, государства Европы, изображенные в виде прекрасных дев (Англия, Франция, Испания, Италия, Германия) в ужасе взирают.

Изображение Японии как страшного и коварного врага, правда, шло вразрез с изображением ее же как противника ничтожного, а японцев – как этаких карликов, с которыми русский солдат/ матрос/ казак может справиться, что называется, одной левой. Вот вам для иллюстрации знаменитый плакат «Завтрак казака», на котором русский казак японцами в прямом смысле слова закусывает. И стихи под плакатом соответствующие: «Врешь японская натура, не вертись в руках! Посмотрю, как ваша шкура рвется на зубах! Будет помнить род твой хилый вечно казака, и сражаться с ним, мой милый, лишь издалека. Раз пришел ко мне ты в гости – милости прошу – я тобой, совсем без злости, малость закушу!»

Много еще подобных стихов было. Вот, например, образчик, посвященный Порт-Артуру:

«Да, дела идут не дурно; для японца ж – порт-артурно (хоть он действует бравурно и совсем уж не культурно). Ему стоит Порт-Артур уже многих желтых шкур! Чуть к нему он подойдет, Смотришь, нос и расшибет! Уж тоска японца гложет: ничего-то он не может сделать с русским молодцом, с порт-артурским моряком. А уж что будет потом, Будем знать, коль обождем! Плохо желтому на море, а на суше вдвое горе: тут казак макаку эту рубит шашкой, как котлету, чтоб известно было свету, что проехал где казак – нет уж духа от макак!»

В общем, японцы коварные и на нас напали (поэтому на войну идти надо), но мы их враз сейчас побьем. Еще одним способом создать позитивный образ войны, было изображение русской армии и флота как прекрасных во всех отношениях. В смысле, что все у нас хорошо в армии и на флоте, солдаты и матросы лихие молодцы и герои, отцы-командиры о них пекутся как о родных, а сами умны и отважны, главнокомандующий так и вовсе гений. И все у нас идет по плану, и разгромим мы врага всенепременно. Типичная газетная заметка о делах на фронте выглядела так: «Получена весьма утешительная энергичная корреспонденция из Порт-Артура. Артурцы уверены в своем начальнике генерале Стесселе: его дух бодрости и уверенности в победе передается всем войскам гарнизона и жителям. Передовой боец генерал Фок в настоящее время выдерживает на передовых позициях Порт-Артура весь напор японских войск и надолго оттягивает блокаду Порт-Артура; трудами генерала Кондратенко крепость усиливается с каждым днем, создаются новые укрепления; единство этих генералов создало из Порт-Артура неприступную крепость; все обстоит благополучно»; «...в Порт-Артуре высокий боевой дух, к бомбардировкам гарнизон и жители относятся пренебрежительно, в продовольствии недостатка нет, ночная стрельба волнений не вызывает».

Заметки, между прочим, написаны в июле 1904 года. Уже сданы Цзинь-Чжоуские позиции, уже началась осада Порт-Артура, уже провалилась попытка к нему пробиться… А как же Порт-Артуровская (она же 1-я Тихоокеанская) эскадра? – спросите вы. А с ней все печально. Первая же атака японцев 27 января 1904 года на несколько месяцев вывела из строя два лучших русских броненосца («Цесаревич» и «Ретвизан») и бронепалубный крейсер «Паллада». Про судьбу «Варяга» и «Корейца» мы уже говорили. Добавлю, что канонерка «Кореец» была взорвана, а крейсер «Варяг» – затоплен командой. Но затоплен он был на мелководье, аж трубы из воды торчали, так что японцы его потом подняли, отремонтировали и поставили в строй. Что не отменяет героизма команды, но также не отменяет того факта, что этот эпизод был использован в пропагандистских целях. Чтобы как-то уравновесить тот факт, что русский флот, вообще-то, получил урон, давайте расскажем о героизме русских моряков (а что думали на эту тему сами моряки – никто не узнал, потому что они были очень воспитаны).

Командовать Порт-Артуровской эскадрой назначили адмирала С.О.Макарова. В отличие от А.Н.Куропаткина, он действительно был выдающимся командиром и флотоводцем, и в Порт-Артур прибыл очень быстро, не отвлекаясь на торжественные приемы и речи. И сразу по прибытии развил бурную деятельность. Но 31 марта 1904 года, на выходе с рейда, броненосец «Петропавловск», на котором находился Макаров и весь его штаб, подорвался на мине и стремительно (за 1 минуту 50 секунд) затонул. Адмирал Макаров погиб, погиб и его личный друг, знаменитый русский художник В.Верещагин, погибли офицеры и матросы. Нет, в Тихоокеанской эскадре оставались и корабли, и люди… только вот командующего, равному Макарову по мастерству и силе духа (или хотя бы близкого к этому) не нашлось.

На место С.О.Макарова назначили адмирала Н.И.Скрыдлова, и с ним повторилась та же история, что и с А.Н.Куропаткиным. Печать приводила его послужной список и отличные характеристики, описания торжественных проводов на театр военных действий (Севастополь, Москва, Петербург… снова Севастополь), наперебой печатала и перепечатывала интервью с адмиралом. Адмирал, впрочем, к активным действиям не рвался, а намеревался приберечь флот до лучших времен, предоставив японцам возможность беспрепятственно высаживать войска на Корейском полуострове, поскольку, по его мнению, судьба войны должна была решиться на суше, а более отдаленные итоги войны, как он заявил, «не мое дело». Шумиха в прессе улеглась, когда доблестный флотоводец вместо Порт-Артура добрался всего лишь до Владивостока, где принял командование над крейсерским отрядом (Порт-Артур ко времени появления Н.И.Скрыдлова на Дальнем Востоке был уже блокирован).

Так что по факту командующим эскадры в Порт-Артуре стал В.К.Витгефт. 28 июля 1904 года он предпринял попытку прорваться из осажденного Порт-Артура (к этому моменту японцы получили возможность обстреливать внутренний рейд с Волчьих гор), но не преуспел. Не вдаваясь в перипетии боя, озвучу результаты. На броненосце «Цесаревич» был убит адмирал В.К.Витгефт, само судно получило повреждения, выбилось из строя, новый командир решил прорываться самостоятельно, зашел за углем в Киао Чао, где «Цесаревич» был разоружен. Новый командующий эскадры П.П.Ухтомский по итогам сражения принял решение о возвращении эскадры в Порт-Артур, так что большая часть судов эскадры (броненосцы "Ретвизан", "Пересвет", "Победа", "Севастополь" и "Полтава", из крейсеров - "Паллада") вернулись в крепость. Крейсер "Аскольд" интернировался в Шанхае, крейсер "Диана" - в Сайгоне. Лишь крейсер "Новик" настойчиво стремился достигнуть Владивостока. Обогнув Японию, он зашел загрузиться углем на пост Корсаковский (южная часть Сахалина), чтобы идти дальше. Но в это время был настигнут японским крейсером "Цусима" и после боя, получив повреждения, исключавшие возможность дальнейшего плавания, он был затоплен.

Для разнообразия, пресса Витгефта и Ухтомского поругала за то, что они и японцам никакого урона не нанесли, и во Владивосток не прорвались и «теперь наши крейсерские операции в водах Японии прекратятся вплоть до подхода Балтийской эскадры» (про Балтийскую эскадру я отдельно напишу).

Как-то действовать продолжали только маленькие, но стремительные миноносцы. С миноносцами связан, кстати, один очень показательный эпизод войны. 29 июля 1904 года миноносец «Решительный» прорвался в нейтральный порт Чифу с депешей, предназначенной наместнику на Дальнем Востоке Алексееву (миноносец в Чифу перед попыткой прорыва эскадры отправил адмирал Витгефт). В соответствии с правилами войны миноносец разоружился и спустил военный флаг. Однако японцы сделали попытку захватить корабль, на что командующий корабля ответил пощечиной. Очень интересна в этой связи интерпретация данного события. Журнал «Будильник» разразился карикатурой, в которой Япония предстала в виде «бесстыжей гейши», коварно забирающей корабль, что еще больше подчеркивала подпись под карикатурой: «Сразбойничав, добыла миноносец ценою русской пощёчины и европейского презрения… Хорошо бы теперь добыть крейсер такою же ценою: ведь другая-то щека у меня цела! Стыд не дым, глаза не выест…»

Между тем реакция самих участников событий была совершенно иной. В газете «Дальний Восток» был приведен рассказ русского морского офицера Рощаковского, описывающего инцидент с миноносцем «Решительный»: «Не имея оружия для сопротивления, я приказал подготовить миноносец «Решительный» к взрыву. Когда японцы начали поднимать свой флаг, я оскорбил японского офицера ударом по лицу и, сбросив его в воду, приказал команде выбрасывать неприятеля…». Интересно, что русский офицер японцев как макак точно не воспринимал, потому что оскорбить можно только равного…

Итак, Порт-Артуровская эскадра в целом бездействует. Но есть же еще «Отряд крейсеров эскадры Тихого океана», известный больше как «Владивостокский отряд крейсеров». Он включал в себя броненосные крейсера «Россия», «Громобой», «Рюрик» и бронепалубный крейсер «Богатырь». Пресса писала о нем с большим оптимизмом (особенно дальневосточная) и, действительно, русские крейсера потопили 3 японских транспорта, 5 пароходов, 8 шхун и 2 парохода с контрабандой. Но 1 августа 1904 года в ходе боя с японскими крейсерами адмирала Камимуры в Цусимском проливе «Владивостокский отряд крейсеров» понёс значительные потери — крейсер «Рюрик» погиб, а «Россия» и «Громобой» получили тяжёлые повреждения. Крейсер «Богатырь» в боевых действиях практически не участвовал из-за больших повреждений корпуса, полученных при посадке на скалы у мыса Брюса. «Громобой» подорвался на мине и также длительное время находился в ремонте. Зимой 1904–1905 годов крейсер «Россия» стоял вмороженным в лёд у входа в бухту Новик и использовался в качестве плавучего форта с целью флангового обстрела побережья Амурского залива при возможной атаке Владивостока по льду. В кампанию 1905 года крейсера активных операций не проводили. В конце войны отряд крейсеров был подчинён коменданту Владивостокской крепости. В общем, тоже не задалось.

А закончить эту главку я хочу тем, как японцы отреагировали на гибель адмирала Макарова. Адмирал Хэйхатиро Того в день гибели "Петропавловска" объявил по японской эскадре траур. В тот же день в Токио прошло ночное траурное шествие в память Степана Осиповича Макарова. И если вы посмотрите на японскую миниатюру, посвященную этому событию, вы не увидите в ней ни капли высокомерия и глумления. Японцы умели уважать своих врагов…

Продолжение следует...

Вольные дружины: инициатива снизу по приказу начальства

Раз уж мы заговорили про всякую пропаганду и агитацию, озвучу я еще один интересный сюжет Русско-японской войны. А именно создание и деятельность вольных дружин. Что за вольные дружины? А это наместник на Дальнем Востоке Е.И.Алексеев решил, что в тех местностях, где есть угроза реального нападения японцев (Сахалин, Камчатка, Приморье) не худо бы привлечь население в специальные отряды, чтобы они тоже как-то в обороне от врага участвовали. Ну и армии помогали. 27 января состоялась атака японцев на Порт-Артур, а уже 30 января 1904 г. Приамурский генерал-губернатор Н.П.Линевич утвердил «Положение об охране населенных пунктов в Приморской области, объявленных на военном положении». Дружины создавались, цитирую: «для охраны спокойствия и безопасности населения в городах и селениях области, для защиты жизни и имущества населения от неприятеля и злоумышленников, содействия городской и уездной полиции, а в потребных случаях военного времени и для содействия войскам».

Записывать в дружины должны были добровольцев, исключительно русских поданных, мужчин всех сословий, здоровых и способных владеть оружием. Общее руководство дружинами возлагалось на военного губернатора области. Все дружинники должны были пройти сокращенный курс строевой службы и стрельбы под руководством специально командированных для этого из войск инструкторов.

Красивая картинка? Отож, только жизнь, как всегда, внесла свои коррективы. Во-первых, выяснилось, что добровольцев что-то не густо, особенно в селах. Начали в дружины назначать в добровольно-принудительном порядке. К апрелю 1904 г. было сформировано 22 дружины общей численностью около 11 тысяч человек. Однако дружинники завалили начальство жалобами и просьбами отпустить на полевые работы, а лучше вообще отпустить. После проведения ряда инспекций генерал-губернатор Н.П.Линевич был вынужден 17 апреля 1904 г. отдать приказ о роспуске дружин и формировании новых на строго добровольных принципах. Численность дружин тут же сократилась до 3 тысяч человек, но и из оставшихся многие ушли домой, едва потребовалось усилить воинские части.

Тем не менее, после переформирования составы дружин стали более мобильными и дисциплинированными. В Приморье дружинники занимались поимкой мелких банд хунхузов (китайских бандитов), сторожевым наблюдением за морским побережьем от Владивостока до бухты Ольги и поддержанием порядка и спокойствия в селениях. Некоторые из отрядов действовали вполне успешно. Скажем, во Владивостоке был создан Владивостокский разведочный конный отряд из 96 человек, по инициативе полковников в отставке И.Ф.Гуюса и И.Р.Баженова, а также директора Владивостокского отделения Русско-Китайского банка А.А.Масленникова. Командиром стал Гуюс, членов отряда вооружили винтовками, револьверами и шашками. Отряд охранял побережье Уссурийского залива и проводил во Владивостоке облавы на бандитов, весьма успешно, надо сказать. Даже удостоился благодарности от начальства, а надворный советник Михайлов в своем докладе от 14 апреля 1904 г. писал, что «означенный конный отряд, исполняя быстро и умело все поручения, приносит большую пользу в деле обеспечения порядка и безопасности в городе, а также в деле разведочной службы и потому деятельность его заслуживает полного одобрения».

Но в основном создание дружин в Приморье у населения энтузиазма не вызвали, а их организация и содержание рассматривалось как дополнительная обуза. Потому что, бинго, сразу встал вопрос, а кто означенных дружинников будет кормить, пока они выполняют свои, так сказать, разведовательно-охранные функции? Владивостокский отряд, я так подозреваю, оплачивал лично директор банка Масленников (хотя документов на эту тему у меня нет), да и сами участники, военные в отставке, видимо, были не прочь тряхнуть стариной. Этакий вестерн на минималках. Но дружинники, набранные из простого населения или даже казаков, лишних денег не имели. От чего случались разные неприятные казусы, как, например, в августе 1904 года дружинники 1-й Зеньковской сотни, будучи в командировке, были размещены в поселке Ново-Михайловское на р.Сучан у казаков, но «казаки их даром кормить не согласились, а подводы с провизией из села Зеньковки не успели еще приехать благодаря скверным путям сообщений». И пришлось дружинников кормить на деньги, предназначенные для инструкторов.

Сами дружинники и их семьи страдали от того, что дружинники оказывались оторваны от хозяйства. Так что дружинники и члены их семей продолжали забрасывать начальство прошениями на тему уволить такого-то из дружины или хотя бы отпустить в отпуск. Вот вам характерный образчик такого прошения (написала жена запасного унтер-офицера Мирона Опанасенко Марьяна Опанасенко на имя командующего войсками Приамурского военного округа Р.А.Хрещатицкого 10 января 1905 г.): «С 29 января 1904 г. мой муж по мобилизации призван из запаса на действительную службу и находится в настоящее время в сотне боевой вольной дружины в городе Владивостоке. Муж мой меня оставил на временном устройстве с хозяйством в селе Осиновке Приморской области вблизи Никольск-Уссурийска, а приобретенное хозяйство с большими трудами и лишениями в отсутствии моего мужа пришло в расстройство, и по сему осмеливаюсь утруждать Ваше Превосходительство покорнейшею просьбою, не найдется ли возможным отпустить моего мужа в село Осиновку на семь дней для распоряжения в хозяйстве».

Были и случаи, когда у семей дружинников сельские общества отбирали наделы. Дружинник Степан Комаров писал командиру сотни 8-й дружины Богданову, что поступил в дружину в апреле 1904 г., оставив дома жену с двумя малолетними детьми, а теперь общество крестьян с.Шкотово постановило отобрать у жены надел за неуплату повинностей, «тогда как денежные повинности в нашем селении уплачиваются не подушными сборами, а из доходов общества, остаются только натуральные повинности, которые я, находясь на службе, отдавать не имею возможности». В общем, как и в случае с призванными на фронт запасными нижними чинами, оставленное хозяйство приходило в упадок. Разница была только в том, что дружинники все-таки ближе к семьям находились, и шансов уцелеть у них тоже было больше.

Но вернемся к вопросу содержания дружин. Дружинников надо одеть, обуть, накормить, снабдить оружием и патронами, снабдить лошадьми (и на лошадей нужен фураж), а еще их же обучить должны инструкторы, каковым за это тоже денежка полагается. И где все это взять прикажете? Кто сказал «пусть государство оплачивает»? Государство занято более важными делами, понимать надо. А оплачивает очередную инициативу сверху пусть население. Весной 1904 г. военный губернатор Приморской области генерал-майор А.М.Колюбакин разослал губернаторам, земским начальникам и т.п. лицам телеграммы с просьбой о сборе пожертвований на организацию и деятельность дружин. И телеграммы эти настолько фееричны, что одну из них я тут приведу полностью, ничего не сокращая.

«Для обороны Края от неприятеля и для борьбы с шайками неблагонадежных китайцев и корейцев мною сформирован в Приморской области корпус вольных дружин, численностью около 10 тысяч человек. Дружинники проходят курс строевой подготовки и стрельбы под руководством командированных для этого инструкторов из войск, снабжены ружьями Бердана и 200-ми патронами на ружье и предназначаются не только для обороны своих селений, для конвоирования арестантов и для борьбы с мелкими шайками хунхузов, но и для боевой службы совместно с войсками, для чего выделяют особые сотни в числе 30-35 сотен в количестве от 4500 до 5000 человек. Главным контингентом этих добровольцев являются местные крестьяне, прибывшие в течение последних переселенцами из Европейской России. В числе их значительное количество бывших крестьян Вятской губернии. Принимая во внимание, что для всех этих добровольцев весьма дорого сохранять тесную духовную связь с далекой родиной и что всякое проявление участия и симпатии со стороны земляков должно, особенно в настоящую трудную минуту, влиять одушевляющим и ободряющим образом на защитников отдаленного Края, я имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство не отказать в устройстве в Высочайше вверенной Вам губернии сбора пожертвований на нужды дружинников, происходящих из крестьян Вятской губернии. Пожертвования желательны не деньгами, а в виде, например, икон, крестов, портретов Царственной фамилии, кожаных поясов, сапог, кафтанов, деревянной посуды, мешков для носки провизии, ополченских крестов, а также чая и сахара. Всякие пожертвования будут приняты с истинной благодарностью и с передачей их по принадлежности буду иметь честь подробно сообщить Вашему Превосходительству».

В телеграмме упомянута Вятская губерния, поскольку она предназначалась Вятскому губернатору. Аналогично было и в прочих телеграммах. Астраханского, скажем, губернатора, просили организовать среди населения Астраханской губернии сбор пожертвований для дружинников уроженцев Астраханской губернии, Саратовского губернатора – для уроженцев Саратовской губернии и т.д. И пожертвования, надо сказать, пошли. Но боже ж ты мой, что это были за пожертвования! Вот, например, Днепровский уездный исправник прислал в три приема денег 13 р. 32 к., 14 фунтов сахара, 5 фунтов чая, 9 крестиков, 5 пачек лент для крестиков, 1 знак ратника ополчения, пару туфель, 2 пары носков, 2 рубахи, 2 кальсон, 24 карандаша, 1 полотенце, 10 книг Загоскина, 4 книги Жуковского, 8 книг Гоголя и 1 журнал «Вокруг света» за 1900 год.

Чигиринский исправник в июне 1904 г. прислал 33 р. 56 к., 54 иконы, 20 ополченских крестов, 12 мешочков, один пояс, один кусок холста. Феодосийский полицмейстер отправил в пользу дружин около десяти посылок, а именно: 465 серебряных крестиков, 64 иконок, 34 грудных икон, 12 иконок Св.Серафима, 167 портрета государя императора, 84 портрета государыни императрицы, 150 блях для поясов, 200 знаков для ратников ополчения, 150 поясов, 25 мешочков, 47 фунтов сахара, 3¼ фунта чая, 12 пар носков, 20 конвертов для писем. И т.д.

Но больше всего меня впечатлили пожертвования от крестьян Эстляндской губернии. Они прислали: 385 полотенец, 169 рубашек, 229 кусков полотна, 44 наволочки, 119 мешков, 162 пары чулок, 168 пар рукавиц, 9 штук пиджаков, 25 ремней, 11 пар штанов, одну курточку на меху, 8 поясов, 1 пуд мыла, 10 фунтов чая, 70 фунтов сахара, 152 ложки, 37 книг, 2 пары валенок, пару сапог, 18 платков, 3 шарфа, один моток кудели, 2 жилета, 2 фунта табаку, одну юбку, 17 жбанов, 2 ведра, одну металлическую коробку, 19 масляных кадочек, 63 конверта, 8 тетрадей почтовой бумаги, ½ коробки перьев, 2 миски, 4 молочных кадки, 1 моток ниток, 4 ополченских знака, 1 крестик, 1 коробочку молотого цикория, 1 мешочек корпии, 132 портрета императорской фамилии, 100 бланков для писем и 142 р. 52 к. деньгами. Я рыдаль! Юбка дружиннику зачем? Молочные кадки? Платки? Жилеты? У меня перед мысленным взором так и встает картина, как дружинник, в пиджаке поверх рубахи, обвешанный крестиками и портретами государя императора, с ведром в одной руке и куделью в другой идет в бой на хунхузов. Видимо, по замыслу начальства, должен был срабатывать сам факт посылки с бывшей родины, влияя на дружинника тем самым «одушевляющим и ободряющим образом».

Впрочем, к идее казенного (то есть государственного) содержания дружин скрепя зубами пришли. Начальникам дружин и командирам сотен полагались столовые и порционные деньги (начальникам дружин – 50 р. столовых и 45 р. порционных в месяц, командирам сотен – 30 р. столовых и 30 р. порционных в месяц). Рядовые дружинники получали деньги только во время командировок (т.н. кормовые, от 28 к. до 96 к. в день), конные дружинники дополнительно – фураж для лошадей. В первые шесть месяцев существования дружин была принята смета в 75 тысяч рублей, в том числе командирам дружин и сотен – 34.048 рублей, на кормовое довольствие дружинников – 30 тысяч рублей, остальное на снаряжение, обмундирование, экстраординарные расходы и т.д. Командующий войсками Приамурского военного округа Н.П.Линевич смету увеличил до 95.260 рублей.

Унтер-офицеры, состоящие при дружинах инструкторами, получали жалование согласно армейским табелям (младшие унтер-офицеры по 33¾ к. в месяц, старший унтер-офицер – 1 р. 50 к. в месяц, фельдфебель – 2 р. в месяц). С февраля по июнь 1904 г. в дружинах действовало 98 инструкторов, они получили жалования на 477 р. 70½ к. Дальше число инструкторов постоянно менялось, но в целом с февраля 1904 г. по февраль 1905 г. инструкторы в дружинах получили жалования на 847 р. 22½ к.

Эффект от деятельности дружин в Приморском крае оставался, мягко говоря, сомнительным, но весной 1905 года, в связи со слухами о сосредоточении банд хунхузов и их возможном нападении, в ряде городов края (Благовещенск, Хабаровск и др.) городские думы ходатайствовали об усилении существующих дружин при одновременном пересмотре правил их деятельности. Например, хабаровская городская дума на заседании 21 марта 1905 г., рассмотрев вопрос о возможности нападения на г.Хабаровск хунхузов, предложила организовать городское ополчение, сделав его ядром уже существующую Хабаровскую вольную городскую дружину № 17 в составе 62 человек. Отмечалось, что ранее дружина состояла из 140 человек, но уменьшилась «вследствие обременительности для городского населения», а поэтому было решено ходатайствовать перед главнокомандующим Маньчжурской армией Н.П.Линевичем о пересмотре правил, а именно сделать районом действия дружины только г.Хабаровск, не возлагать никакой другой службы, проводить учения не более 4-5 часов в неделю и т.д. Легко заметить, что в этих предложениях сквозит желание защитить свой собственный город, но при этом свести к минимуму любые «обременения», особенно для посторонних целей.

Но это все Приморье, а как с дружинами было на Сахалине и Камчатке? На Сахалине было создано 12 дружин из числа лиц свободного состояния, ссыльных крестьян, ссыльно-поселенцев, ссыльно-каторжных. Как отмечал в своем докладе от 28 декабря 1904 г. Сахалинский губернатор М.Н.Ляпунов, «арестанты почти поголовно все заявили желание вступить в ряды вольных дружин» и в целом население очень охотно откликнулось на призыв. Энтузиазм арестантов, впрочем, очень легко объяснялся. Ссыльнопоселенцам, входившим в состав дружин, но не участвовавшим в боях предоставлялось сокращение срока на перечисление из ссыльнопоселенцев в крестьяне, право возвращения на родину за казенный счет либо получение безвозвратного пособия; участвовавшим в боях – немедленное перечисление из ссыльнопоселенцев в крестьяне.

К первому ноября 1904 г. общая численность дружинников составляла 2441 человек. Как гордо сообщал губернатор «каждого дружинника из ссыльных несомненно возвысило в собственных глазах сознание важности задачи, возложенное на дружины и высокого доверия, которое оказано дружинникам из ссыльных допущением к защите отечества наравне с воинскими чинами». В реальности сахалинские дружинники были заняты «главным образом, работами по привидению районов постов Александровского и Корсаковского в оборонительное положение, а во время навигации привлечены были также к разгрузке и нагрузке приходивших и уходивших пароходов и шхун». Копайте от меня и до обеда, короче. Маленькая, но говорящая деталь: к лету 1905 г. многие из дружинников, выслужившие льготные сроки пребывания на каторге, возбудили ходатайство об освобождении от военной службы, так что к началу военных действий численность дружин уменьшилась вдвое.

Основной военной силой острова оставались местные команды из нижних чинов, развернутые в резервные батальоны, а затем разделенные на девять отрядов (четыре на северном Сахалине, пять на южном). Впрочем, противостоять японцам они не смогли. Надо отметить, что японцы для занятия острова выделили довольно значительные силы: 15-ю дивизию генерала Харагучи в составе 12 батальонов, 1 эскадрона, 18 орудий и 1 пулеметного отделения, всего 14000 человек. Отряды из нижних чинов при виде японцев в основном отступали вглубь острова, а дружинники так и вовсе разбегались. Японцы заняли Сахалин с ничтожными потерями и всего за 22 дня, взяв в плен 70 офицеров и 3200 солдат. Только 278 человек из состава войск Южного и Северного Сахалина сумели переправиться на материк. Отдельные случаи героического сопротивления были (например, действия отряда В.П.Быкова), но в целом идея с созданием вольных дружин потерпела полное фиаско.

Извините, не удержусь, приведу тут еще цитату из книги Н.А.Левицкого: «Попытки организации занятий с дружинниками ни к чему не приводили, потому что они продолжали выполнять работы по тюремному ведомству. На проводимых иногда занятиях «словесностью» очень трудно было внушить каторжанам патриотические чувства вообще, а тем более внушить им необходимость защиты ненавистного им острова. К тому же должности начальствующего состава занимали тюремные чиновники, которые только впоследствии были заменены офицерами, командированными сюда из действующей армии». И еще одна оценка от него же: «Успеху русских мешала не только численная слабость по сравнению с японским десантом, но, главным образом, ненадежность дружинников, вступивших в войска только для приобретения льгот по отбыванию каторги и ссылки. Их моральное состояние характеризуется огромным количеством «пропавших без вести». Вполне понятно, что такие войска не могли оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления японскому десанту. Помимо того подавляющая часть войск Сахалина не была обучена военному делу». То, что я сама почерпнула из работы в архивах, приводит меня к тем же выводам. «А что же Камчатка?» – спросите вы. А про Камчатку будет отдельная история. Сага про то, как японский самурай Сечу Гундзи Камчатку захватил. Ненадолго, правда. Но об этом – в следующей главе.

А в завершении вот вам картинка в тему. Те самые дружинники острова Сахалин

Продолжение следует...

Сага про то, как Сечу Гундзи Камчатку захватил

Итак, Камчатка. Известие о начавшейся Русско-японской войне на Камчатке получили 21 апреля 1904 года. Петропавловским уездным начальником в этот момент был некий А.П. Сильницкий, личность, судя по всему, весьма своеобразная. Настолько своеобразная, что с местной интеллигенцией (врачом Тюшевым, горным инженером Симоновым, начальником училища Робертом, благочинным священником отцом Комаровым, маячным смотрителем и другими) Сильницкий успел полностью разо… разругаться, и не просто разругаться, а аж врач Тюшев объявил Сильницкого сумасшедшим (параноиком) и прошение составил, чтобы Сильницкого вышестоящее начальство с Камчатки отозвало. Сильницкий в ответ возбудил дело о камчатском бунте среди местной интеллигенции и провел ряд арестов (в том числе Тюшева, Симонова, смотрителя маяка и горнорабочих). Священник (отец Комаров) был взят под домашний арест. Такая вот буря в стакане воды.

Но тут как раз получили известие о войне, Сильницкий всех арестованных тут же выпустил и даже приказ специальный издал, в котором объявил «все домашние недоразумения поконченными» и попросил каждого недовольного «отложить свое неудовольствие до окончания войны». Еще написал, что население должно «верить в могущество нашего Великого Государя и его беспредельную любовь ко всем подданным от Петербурга до Петропавловска. Никто никакой опасности ожидать не может, потому что о нас печется Государь и Его Наместник на Дальнем Востоке, кто этому не верит, тот не любит своего Царя». Ну и молебен отслужили о даровании русским войскам победы в войне.

А дальше местная элита задумалась, так сказать, о будущем. Будущее было неясно. Будущее скрывалось в дымке тумана, но с большой долей вероятности японцы могли прийти к Камчатке с эскадрой бомбить Петропавловск. Или десант высадить. Или и то, и другое. Или вообще попробовать Камчатку захватить. Сильницкий завел специальную книгу, в которую каждый желающий мог вписать свои предложения на тему обороны Камчатки. Предложения в книге вскоре появились, но весьма своеобразные. А.Т.Зубков, горный инженер А.М.Симонов и врач В.Тюшев предложили увезти вглубь Камчатки порох и продовольствие, раздать населению оружие и вывезти из Петропавловска женщин и детей в долину реки Камчатка. Смотритель маяка Косачев и штабс-капитан Векентьев предлагали меры по организации сигнализации. Отец Комаров и заведующий Петропавловским горным училищем Роберт написали, что Петропавловск всяко придется сдать, поскольку отбиваться нам нечем, так вот всякие несознательные граждане советуют перед сдачей сжечь в порту Петропавловска уголь и на встречу с японцами в домашнем костюме ехать, чтобы показать свое презрение, так сказать. Так вот уголь сжигать не надо, а то японцы рассердятся, да и наше судно потом может в порт зайти, и как оно без угля? Ну и японцев надо встречать в парадной форме, поскольку мы считаемся культурным европейским народом, а не как всякие там варвары. Ну и в качестве вишенки на торте давайте я процитирую Роберта: «К этому я могу только еще прибавить свою искреннюю просьбу к Петропавловской Администрации, что, в случае прибытия в Петропавловск японцев или представителей другой какой-либо враждебной нам нации, никакой враждебности к ним не выказывать. Это будет самое лучшее, что в данном своем положении мы только и можем сделать».

Не знаю, что на эти предложения подумал господин уездный начальник, но он явно был настроен весьма решительно и всерьез думал, что местными силами можно отбить Камчатку от японцев. Так что Сильницкий развил бешеную деятельность, организовал дружину (которой придал форму регулярного воинского подразделения) и ополчение, установил сигнализацию створа в Авачинскую губу, выставил дозоры в бухты Жупановскую, Кроноцкую и на мыс Лопатка, раздал населению оружие, установил заставу на реке Большой и т.д. Еще специальное совещание созвал, на котором было принято решение об обороне Камчатки от японцев, после чего А.П.Сильницкий потребовал всем расписаться в безусловном выполнении всех его распоряжений и приказов по обороне уезда (что в условиях, когда над ним висело объявление в паранойе, было далеко не лишним).

Ну и чтобы вы в полной мере поняли настрой Петропавловского уездного начальника Сильницкого, вот вам пара выдержек из его приказов: «…если бы в каком селении нашелся бы такой общественник, который, получивши ополченский крест, не нашил таковой на шапку в знак своей готовности постоять, если это потребуется, против врага, в лице ожидаемых мною японских хищников, которые, дай только им волю, непременно перережут не только нас самих, но и наших жен и детей, разграбят и сожгут наши дома и пожитки, то, я ответствую перед Царем и Отечеством за всю Камчатку, буду наказывать описанных ослушников моих приказов без всякого милосердия, ибо тот, кто не слушает Начальство в виду возможного нападения неприятеля, на случай его появления в стране, явится первым изменником, в надежде на милости врага, но да будет всем известно, что изменников своему Царю и родине часто вешают и те, ради которых они изменили, а свои, то есть свой Царь и свои законы наказывают изменников смертною казнию во всяком случае. Я говорю это отнюдь не потому, что думаю, что среди камчатских жителей найдутся изменники, глубоко убежден, что их нет, никогда не было и не может быть, а только лишь объявляю, насколько важно, при военных обстоятельствах полное повиновение распоряжениям Начальства. Наша сила в единении в боге и Великом Государе и от лица Его императорского Величества действую я, Начальник Уезда».

Или вот еще (на тему просьб отпустить из дружины по болезни): «Я прошу дружину иметь в виду мои слова, что я не поведу в бой трусов и всем таковым я дам полную возможность уйти из сферы огня, если таковой будет, а потому уверен, сколько-нибудь порядочный дружинник не воспользуется тем или иным недомоганием, без которого слабая человеческая природа никогда не обходится, и вполне здоровых людей никогда не было, как нет их и в дружине. В дружине есть лишь трусы и негодяи, и есть люди честные, последних, уверен, больше, а если и меньше, то не беда: древние спартанцы в числе 300 человек, защищались от стотысячной персидской армии, а японцы не представляют никакой армии, а представляют, единственно, хищников, хотя и вооруженных». В общем, после прочтения этих и подобных им приказов у меня создалось впечатление, что жителям Камчатки больше стоило бояться Сильницкого, чем японцев. Японцы еще то ли будут, то ли нет, а Сильницкий здесь, рядом…

Итак, на Камчатке ждали японского вторжения. Начальник Командорских островов Н.А.Гребницкий, кстати, в докладе начальству эти опасения подтвердил: «Консул сообщил, не называя имени японца, находящегося с ним в сношениях, что в гавани Ханасаки, провинции Немуро, острова Хоккайдо, отставным лейтенантом флота Гунджи (Гундзи) снаряжаются несколько коммерческих пароходов, команда которых будет состоять из резервистов флота, вооруженных ружьями армии; суда будут вооружены легкою артиллерией. Цель – занятие Командорских островов и удержание их за Японией по окончании войны, при содействии какой-то державы (читай Англия), может быть, и части Камчатки. Предположено отправление месяца через два. Правительство негласно дает на эту экспедицию 1 миллион иен, частные лица – до полумиллиона».

Страшно? Страшно. Но пока что на Камчатке появляются исключительно японские рыбаки-браконьеры, которые озабочены только тем, как бы побыстрее наловить как можно больше рыбы и тут же убраться восвояси. Потому что война – войной, а обед по расписанию, а мы же помним, какие у Японии трудности с продовольствием? Ну вот.

Сколько было таких японских шхун? Согласно докладу и.д. Петропавловского уездного начальника Д.Павского военному губернатору Приморской области от 28 ноября 1904 года за № 703, в течение лета 1904 года по западному и восточному побережью Камчатки рыболовным промыслом занимались 50 хищнических рыболовных шхун. И с большинством из них разобрались камчатские дружинники. Так, 17 мая 1904 г. в устье реки Большой дружинники сожгли японскую шхуну, а всех японцев перебили. 8 июня в селе Ичи дружинники захватили в плен японских рыбаков (13 человек), а их шхуну сожгли. Японцы попытались бежать, и командир отряда Михаил Нагорный расстрелял всех, кроме переводчика Эзеро Химучи.

17 июля все в том же устье реки Ичи отряд Нагорного напал на команду 4 японских шхун, прибывших на промысел. 50 японцев были убиты, остальные успели сбежать на шхунах. 27 июля в устье реки Колпаковой дружинники напали на японских рыбаков с 9 шхун, японцы пытались бежать, но смогли взять только одну шхуну, остальные 8 шхун дружинники сожгли. Всего японцев было около 200 человек, все, кто не попал на единственную взятую японцами шхуну, были убиты русскими дружинниками, в плен японцев не брали. В ночь с 7 на 8 августа Михаил Сотников с 30 человек дружины напал на японскую шхуну в устье реки Воровской, 13 человек японцев было убито, все товары со шхуны розданы жителям ближайшего селения, причем у японцев из оружия были только одна бердана и несколько кинжалов. Ну и т.д. Во всех этих случаях камчатские дружинники имели дело с японскими рыбаками, вооруженными в лучшем случае ножами и иногда ружьями, причем японские рыбаки всякий раз пытались бежать, а вовсе не героически сражаться с русскими. Ну и почти всех, кому сбежать не удавалось, убивали. С одной стороны, по закону военного времени вроде как положено, с другой – военными эти рыбаки не были ни разу! Хотя браконьерами, несомненно, были.

«А что же ожидавшийся захват Камчатки?» – спросите вы. А вот, пожалуйста. Сообщение старосты села Явино Игнатьева: «3 июня 1904 года утром рано японцы подступили к селению (Явино) и заняли три дома, а видели только 12 человек, в домах нам неизвестно было, японский народ был военный, а шхуна зашла в Озерную реку 30 мая». Понятно? Не очень. Вот и Михаилу Сотникову было непонятно, и он отправил Алексея Селиванова на разведку в Голыгино и Явино. 18 июня Селиванов донес, что на реке Опале стоит японская шхуна с 20 рыбаками, ловит рыбу. Село Явино занято японцами, живут в трех домах и часовне, завладели имуществом жителей, всего их 12 человек с оружием. На реке Озерной – шхуна и две большие палатки, количество японцев неизвестно.

Сотников с отрядом сначала отправился на реку Опалу, где расправился с японскими рыбаками (как обычно – шхуну сожгли, рыбаков убили). После этого Сотников, Селиванов, явинский староста Игнатьев и еще 3 человека отправились на разведку к селу Явино. Возле села они увидели столб с надписью по-японски и по-русски о том, что эта земля уже принадлежит Японии и кто тронет этот столб (то есть попытается убрать), тот будет убит. Само селение Явинское было разграблено: скот угнан, внутри домов и часовни развалены печи, сорваны обои, разбиты окна, в часовне весь Святой Престол разрушен, иконы побросаны на полу. Сотников и Селиванов произвели, кроме того, разведку по направлению к реке Озерной, обнаружив там 2 японских шхуны, 6 палаток и батарейные окопы.

Батарейные окопы – это уже серьезно. И что же делают дружинники? А дружинники не дураки в лоб на неприятеля переть. Сотников 12 июля отправил дружинника Егора Евойлова на реку Озерную с письмом к командиру японцев Гундзи, причем истинной целью его похода была разведка неприятеля. Евойлов, вернувшись, сообщил, что в помещении Гундзи насчитал 45 ружей, 10 шашек, 5 копий, а на мысу видел пушку. На следующий день к Гундзи пошел уже явинский староста Игнатьев. Гундзи приказал явинцам сдаться. Еще сказал жителей селения собрать, доложить Гундзи, после чего он придет и заключит с сельчанами мир. 14 июля Игнатьев доложил Гундзи, что, мол, жители селения собраны и готовы присягать японскому императору. 15 июля Гундзи с доктором Ода Наотаро и 2 японцами пришел в селение, но встретили его там не робкие и покорные явинцы, а злые и решительные дружинники, каковые и захватили Гундзи в плен вместе с доктором и японцами-переводчиками.

После этого Гундзи допросили и он показал, что в Озерной стоят 3 японские шхуны, 88 человек японцев, 50 бердан, 2 сигнальные пушки для китов. Михаил Сотников приказал Гундзи вернуть все разграбленное и снять с часовни японский флаг, Гундзи отказался. Того же дня с Гундзи была взята речь, которую он намеревался сказать жителям села Явино. 16 июля отряд Сотникова, взяв с собой двух японцев-переводчиков (по-видимому, захваченных в Явино), направился к Озерной. В Озерной были два отряда японцев, с первым дружинники имели бой (в кои то веки японцы отказались сдаться и открыли огонь), после 1,5 часового сопротивления было убито 17 японцев, со стороны русского отряда – 5 человек ранено (один тяжело и впоследствии умер). Второй отряд японцев сражаться не стал, а очень-очень быстро уплыл на шхуне. Возвратившись в Явино, Михаил Сотников постановил все оставшееся имущество и скот перевезти в Голыгино. Столб с надписью о принадлежности Камчатки Японии срубил Селиванов (и японский флаг снял). Ну и все, собственно.

Остается вопрос – а что это было, Беримор? Тут мнения как современников, так и потомков, разделились. Петропаловский уездный начальник А.П.Сильницкий считал, что Сечу Гундзи имел намерение захватить Камчатку, для чего им еще до войны был создан форт на острове Шумшу. В своем рапорте военному губернатору Приморской области, А.П.Сильницкий утверждал, что Гундзи привел с собой «отряд японских морских резервистов», численностью до 250 человек, имел хорошее вооружение, в том числе 2 пушки. Отряд Гундзи выгнал жителей Явино и Голыгино в леса, а также «выкинул японский флаг, объявил Камчатку владениями Японской империи и распространил в селении прокламации на русском языке, требовавшие признания Японской империи, с угрозой, в противном случае, избивать непокорных».

А вот Д.Павский, ставший Петропавловским уездным начальником вместо А.П.Сильницкого (после отстранения последнего от должности в июле 1904 года) считал, что намерения захватить Камчатку Гундзи не имел. В своем докладе военному губернатору Приморской области Д.Павский написал: «Допускаю также, что подписью на доске, приколоченной к столбу вблизи Явинского селения о принадлежности уже земли Японии, если не лично Гундзи, то другие бывшие с ним японцы, думали застращать безгласных и беззащитных жителей села Явинского, с намерением тем самым оградить себя от всяких попыток со стороны Явинских жителей к воспрепятствованию промысла работниками».

Так все-таки, пытался Гундзи захватить Камчатку или не пытался? И если пытался, то это была его частная инициатива или секретное поручение правительства? Чтобы ответить на этот вопрос, стоит обратиться к самому Гундзи и его богатой биографии. И тут я, к счастью, имею сведения из первых рук. Непосредственно от правнучки этого самого Сечу Гундзи, госпожи Харухи Фунакава. Итак, наш герой родился в 1859 году в Эдо (Токио) в семье самурая и не просто самурая, а прямого вассала сегуна. После совершения революции Мэйдзи, отец Гундзи, Кода Сигенобу, получил место в правительстве Мэйдзи, в министерстве финансов. Сам Сечу Гундзи в 1872 году, в возрасте 13 лет, сдав на «отлично» экзамены, поступил в военно-морскую школу, для чего ему пришлось «приписать» себе лишние 2 года (так как зачисление в школу проводилось только с 15 лет). Окончив школу, Сечу Гундзи стал лейтенантом военно-морского флота Японии. В 1878 году на японском военном судне «Конго» Сечу Гундзи посетил Владивосток, где заинтересовался русским опытом освоения Дальнего Востока и, в частности, действиями русских казаков. Позже Гундзи попытался применить «русский опыт» при создании поселения на острове Шумшу. Целью Гундзи было освоение северных Курильских островов и их охрана, однако для успешного освоения островов требовалось также обеспечение их продовольствием. Именно поэтому Гундзи обратил внимание на Камчатку, богатую рыбой.

В 1897 году на Камчатке начало действовать Камчатское Торгово-Промышленное общество, созданное с целью «производства различных морских и речных водных промыслов (сельдяного, трескового, лососевого) в Охотском, Беринговом и Камчатском морях с заливами, проливами и реками». Сечу Гундзи стал приказчиком этого общества (точная дата неизвестна, но вероятнее всего – с 1901 по 1903 годы). В целом, с 1898 года японцы стали вести активный рыбный промысел на Камчатке, в том числе браконьерский. Справедливости ради стоит упомянуть, что к хищническому лову рыбы были причастны не только японские промышленники, но и русские, и даже непосредственно русская администрация на Камчатке. По мнению г-жи Харухи Фунакава, Сечу Гундзи хотел подписать официальный контракт по промыслу рыбы на Камчатке (о попытках Гундзи официально арендовать рыбопромышленные участки упоминал в своем рапорте исполняющий делами советник Приморского областного правления Сомов). Однако с 1903 года был запрещен не только лов рыбы японцами в русских водах, но и использование на рыбных промыслах иностранных рабочих.

В общем, послали японцев на тему рыбы на Камчатке. А мы же помним про продовольственный вопрос, да? С началом Русско-японской войны, разумеется, никаких разрешений на вылов рыбы японцами на Камчатке не было, но японцы могли их уже не спрашивать. Правда, последствия были «за свой счет», как мы видели выше. И вот тут на Камчатку приплывает Сечу Гундзи. Приплывает он не просто с рыбаками, а с небольшим отрядом резервистов, и ружья есть, и даже две китобойные пушечки имеются. И знает Гундзи Камчатку и население Камчатки хорошо, он тут три года в приказчиках ходил. И столб с надписью, что Камчатка принадлежит Японии, он поставил, и присягу хотел у жителей взять. Не задалось, правда, но это уже другой вопрос. Кстати, после пленения со слов Гундзи записали, что он собирался жителям сказать. Я эту речь в архиве видела и читала. Записано все было крайне косноязычно (видимо, переводчик был не ахти), так что целиком я ее приводить все-таки не буду. Но, в общем смысл сводился к тому, что нечестные русские чиновники и наместник на Дальнем Востоке Алексеев сделали «только для русскому очень хорошо, но это для Японии, Китай и Кореи очень не хорошо», из-за чего между Россией и Японией и началась война. Но скоро «Бог сделает между русско-японскими справедливый суд», а русский император «с японцами скорее хочет мирить». В общем, скоро русский император поймет что к чему, с Японией заключит мир, а своих нечестных чиновников накажет. О том, кому после заключения мира будет принадлежать Камчатка, Гундзи умолчал. Но никакого бития себя в грудь и утверждений, что Камчатку заберет себе японский император, точно не было.

Ах, да, японская эскадра на Камчатку все-таки приходила. Японская броненосная эскадра, в составе крейсеров 1-го ранга «Суми» и «Идзуми» под командой адмирала Того 31 июля 1905 года в десятом часу утра подошла к Петропавловску и открыла артиллерийский огонь по Петропавловскому маяку, не причинив, впрочем, ему никакого вреда. Начальник уезда (к этому времени им стал Д.Павский), его помощник, дружина и большинство жителей покинули город, и ушли по направлению к соседнему селению Старый Острог. В 12-м часу дня японцы бомбардировали Петропавловск, однако городские здания повреждены не были. Прицельные выстрелы были сделаны по зданию Петропавловского уездного правления, которое было совершенно разрушено. После бомбардировки, с судов был спущен десант (около 200 человек), японцы разбили в управлении сейф и похитили из него деньги, а также часть дел и бумаг. Еще японцы забили себе на мясо скот и забрали стоявший на рейде Петропавловска пароход «Австралия». И ушли.

3 августа 1905 года японская эскадра пришла на рейд села Никольского (о. Беринг), опять около 200 японцев сошли на берег, взяли из здания уездного управления 19 берданок, 3 пачки патронов, несколько дел и землемерные инструменты, после чего вернулись на суда. Ну и очередной пароход забрали, «Монтару». 6 августа японская эскадра еще раз зашла в Петропавловск, высадила десант, пару дней японские моряки покуролесили, разбили казенные и частные склады, товары забрали на крейсера, забили несколько коров – и 8 августа ушли окончательно. И, думаю, этот эпизод может окончательно поставить точку в споре о Камчатке. Если бы у японского правительства/ микадо была цель захватить Камчатку, они бы прислали сюда нормальную армию (как это сделали с Сахалином). А так мы имеем классическую акцию устрашения, как раз накануне подписания мира. Жирный такой намек. Так что Сечу Гундзи был послан именно что ловить рыбу, ну, людей он прихватил с собой побольше (а то пошлешь поменьше, так они вовсе не возвращаются). И торжественное объявление Камчатки японской было сделано или чтоб рыбу ловить не мешали, а скорее всего – взыграло у Сечу Гундзи ретивое. Потомственный самурай как никак. И я тут без всякой иронии говорю. Сечу Гундзи – самурай, воин, патриот своей страны. Его страна воюет с Россией. С крайним напряжением сил, между прочим. А тут Камчатка лежит вся такая беззащитная. Ну так хотя бы попытаться, а вдруг да выгорит…

В любом случае, чем бы ни руководствовался Сечу Гундзи, объявляя Камчатку принадлежностью Японии, его инициатива не была поддержана на «официальном уровне», а в японских газетах встретила осуждение. После своего ареста Гундзи был доставлен в Петропавловск и помещен под караулом на маяке, а позже отправлен внутрь страны. К слову, судьбой Сечу Гундзи на родине живо интересовались – в частности, командующий японской эскадрой адмирал Того обращался к петропавловскому начальнику с требованием обращаться с Гундзи и другими пленными японцами «надлежащим образом», а в противном случае угрожал бомбардировать и уничтожить Петропавловск. В декабре 1905 года Гундзи вернулся в Японию. Примечательно, что после окончания Русско-японской войны, Сечу Гундзи стал представителем японских рыболовов в Приморской области, а в 1908 году даже посетил Владивосток как председатель ассоциации по исправлению правил рыболовства в Приморской области. Вот такая история. А закончить я ее хочу фотографией Гудзи. Он в первом ряду, в самом центре. Видный такой мужчина с усами. В кимоно. Сразу видно, что самурай.

Продолжение следует...

Ляоян и Шахэ: очередные «гениальные планы» Куропаткина

Пока дружинники в Приморье гонялись за хунхузами, а на Камчатке – за японскими браконьерами, к августу 1904 года в Манчжурии таки сосредоточилась русская армия. Помните, как СМИ уверяли обывателей, что все идет по плану? И не просто плану, а плану гениального полководца всех времен и народов А.Н.Куропаткина. Все эти мелкие сражения, а потом отступления от Тюренчена, Вафангоу и Цзинь-Чжоу, все эти оставленные перевалы, отступление от Гайчжоу и Инкоу – все, все предусмотрено главнокомандующим, и что японцы будут наступать на Хайчен, а потом Ляоян – тоже. В июле газеты писали, что японцы, вероятно, предпримут наступление на Мукден при общем наступлении маршала Нодзу на Маньчжурскую армию; Куроки вполне может двинуть на Мукден по горным дорогам две дивизии, однако беспокойство в обществе по этому поводу необоснованно, Куропаткин это наступление, конечно, предусмотрел и в его план компании входит и отражение натиска Куроки на Мукден, и последующий переход в наступление. Общие выводы, к которым приходили СМИ, что «каждая мнимая победа стоила японцам громадных потерь, так что скоро они останутся без армии», «командующий своими действиями сберег десятки тысяч жизней, которые были бы положены ради призрачной военной славы», «Куропаткин выиграл массу времени, сосредоточил армию и подготовил будущие победы» и т.д. Приводились и слова самого главнокомандующего: «первый месяц меня будут обвинять в бездеятельности, во второй – называть неспособным, в третий – называть изменником, но я перейду в наступление, как только получу превосходство в силах».

Ну что ж, к августу 1904 года превосходство в силах, вроде как, было получено. Русская армия сосредоточилась в районе города Ляоян, ее численность, по разным оценкам, составляла от 140 до 160 тысяч человек, плюс около 600 орудий. У японцев было, по разным оценкам, от 125 до 130 тысяч человек и около 500 орудий. Газеты наперебой писали, что уж теперь то Куропаткин японцам покажет – даст то самое долгожданное генеральное сражение, перейдет в наступление и погонит японцев восвояси. 11 (24) августа 1904 года под Ляояном загрохотали пушки.

Я не буду здесь приводить подробное описание боя и его разбор – за этим, пожалуйста, обращайтесь к военным специалистам. Но общая схема была такая. Сначала японцы (1-я армия под командованием Куроки, 2-я под командованием Оку и 4-я под командованием Нодзу) атаковала первую линию обороны. Везде их атаки были отбиты, кроме небольшого участка возле Анпилина. Куропаткин дал приказ отступить на вторую линию обороны. Все современные военные историки в один голос говорят, что Куропаткин «не использовал все средства обороны на первом рубеже», «придал чрезмерное значение частной неудаче в районе Анпилина», «возможности обороны истощены не были» и т.д. Короче, зря отступил. 17 (30) августа все три японских армии одновременно атаковали уже вторую позицию русской армии. Против центра и правого фланга русских войск японские атаки были отражены, на левом фланге японцы заняли ряд высот (но сил наступать дальше у них не было). Куропаткин, опасаясь обхода левого фланга, дал приказ отступить на 3-ю (главную) позицию. 18-21 августа (31 августа – 3 сентября) развернулись бои на главных позициях. Русские войска почти везде отразили атаки японских войск, но 19 августа (1 сентября) 1-я японская армия захватила ряд высот на левом фланге русской армии. Куропаткин, опасаясь обхода фланга, снова отдал приказ об отступлении, теперь уже от Ляояна к Мукдену. Военные исследователи в один голос утверждают, что наступление японцев фактически было остановлено, что русская армия имела «численное и позиционное преимущество над противником, имела все шансы одержать победу», что никакой угрозы обхода не было, а Куропаткину померещилось и т.д. В общем, «японцы выиграли лишь вследствие пассивности русского командования и грубых его ошибок в управлении войсками, но окружить и разгромить русскую армию они не смогли». И если бы не приказ Куропаткина об отступлении, все могло бы повернуться совсем иначе.

Профессор Николаевской академии генерального штаба полковник Н.А. Данилов в своем сообщении, прочитанном в академии, привел два донесения, иллюстрирующих настрой армии во время боя под Ляояном. Первое относится к действиям 24-го стрелкового полка 17 августа 1904 г.: «Передовая горка японцами очищена. На левом фланге 1-го и 2-го батальонов 24-го полка безчисленные атаки японцев отбиты. Потери огромные, но бодрость духа еще более огромная. Все убеждены, что ни за что не отступят. Потеряли всякую веру храбрость японцев. Всем на позициях читают телеграмму генерал-адъютанта Куропаткина (об успешно отбитом штурме Порт-Артура). Все кричат ура». Второедонесение касалось действий 1-го Сибирского армейского корпуса 18 августа 1904г.: «Все атаки противника на левый фланг отбиты генералом Кондратовичем с большим уроном неприятелю: волчьи ямы завалены вровень трупами: наши потери тяжки; настроение великолепное; неприятель не выдерживает ни штыка, ни ружейного огня; большинство наших потерь от орудийного огня; большинство ранено тяжело большая убыль в офицерах 34-го, 1-го и 3-го стрелковых полков». И когда затем армии приказали отступать, это вызвало недоумение, недовольство, робость. «Недоумевали – каким образом, отбив везде атаки японцев и нанеся им тяжелые потери, мы все-таки отступаем; ждали чуть ли не конца войны под Ляояном, а она теперь затягивалась и неизвестно, насколько, а самые разнообразные, преувеличенные слухи о громадном численном превосходстве японцев и об обходах вызывали понятную робость».

Другой очевидец войны, журналист В.А.Апушкин, в своих воспоминаниях отметил, что в ходе Ляоянского сражения бодрость духа в армии была огромна, вся армия горела воодушевлением биться до конца. В окопах стояли во весь рост, в батарее 1-го сибирского корпуса, потерявшей 40 человек на предложение заменить их, кричали: «Не надо, мы все умрем!» Раненые были спокойны, легкораненые не хотели уходить с поля боя, все ждали приказа о наступлении. Когда войска стали отводить с позиций назад, солдаты роптали, так хорошо бились – и все напрасно. На станции Янтай царило уже полное столпотворение и неразбериха, растерянность; люди были озлобленные, нервные, обиженные.

Могу еще Н.А.Левицкого процитировать на тему боя у Ляояна: «Дореволюционная военная литература, посвященная описанию русско-японской войны, пестрит восхвалениями подвига командира Зарайского полка, который по собственной инициативе свернул с указанного ему направления для охвата выдвинувшегося вперед левого фланга японцев и при содействии фронтального наступления частей 3-го Сибирского корпуса вынудил японцев к отходу. Этот совершенно естественный и обязательный для каждого сколько-нибудь разбирающегося в обстановке командира поступок, предусмотренный во всех уставах, на мрачном фоне командного состава царской армии казался необычайным героизмом, представлявшим редкое явление в царской армии, с полной яркостью подчеркивает недостаточный уровень военной квалификация русского офицерства, не воспитанного в духе проявления инициативы».

Но это современные военные историки пишут, а что писали на тему отступления от Ляояна газеты? А газеты переобулись на ходу и писали, что никакое это не генеральное сражение, а так, очередная проба сил, и что Куропаткин, конечно, и это отступление предусмотрел, но как только придет время, то он японцам покажет. Например, газета «Дальний Восток» в номере от 25 августа 1904 г. писала: «Свершившееся у Ляояна возможно широкое использование нами сильных позиций и затем спокойное отступление к северу для завлечения неприятеля вглубь Маньчжурии, действительно не составляет ничего случайного и внезапного, а есть лишь простой и прямой результат умелого преследования им (А.Н. Куропаткиным) все той же основной военной задачи, обусловленной наличным соотношением сил наших и противника. Поэтому отнесемся жек новому нашему отступлению даже с такой сильной позиции, как Ляоян, не с точки зрения чисто субъективных впечатлений, но с холодным, разумным анализом общего нашего положения в Маньчжурии, и с тою же верою в нашего командующего, с каким заслуженно относится к нему вся Россия».

В следующем номере газеты поместили целую статью («Значение боя у Ляояна») и разъясняли читателю, что Ляоян давно уже приковывал внимание всего мира, причем почти вся заграничная пресса предсказывала, что именно у Ляояна будет дано генеральное сражение, «однако же более компетентные, более осведомленные, а главное – более беспристрастные и не враждебные России органы заграничной прессы, следя за ходом военных операций и понимая во всей полноте задачу русского полководца, смотрели на дело иными глазами и прямо указывали, что генеральное сражение у Ляояна и даже у Мукдена еще не в интересах русской армии. Русская печать, в лице ее более распространенных и влиятельных представителей, как свидетельствуют только что полученные газеты последней почты, единодушно держалась такого же взгляда и, самое большее, допускала, что большой бой, по тем или иным соображениям, может разыграться у Ляояна, но что во всяком случае командующий нашей армии не даст ему развиться в решительное сражение, а лишь использует в своих интересах сильные Ляоянские позиции и двинется опять к северу, буксируя за собой все три японские армии».

Короче, это мы не отступаем, что вы, что вы, это мы врага вглубь Маньчжурии заманиваем. А так и бой, и отход – это просто шедевры военного искусства. Вот, почитайте газету «Сибирская Жизнь» за август-сентябрь 1904 г. И отступление от Ляояна «займет видное место в истории, так как совершено с замечательным искусством». И «сами бои продемонстрировали замечательный боевой дух армии», под жесточайшим артиллерийским огнем солдаты отбивали все японские атаки, противник понес «громадный урон». Да, сражение было проиграно из-за потери Сыквантунских высот, но японцы, по сути, под Ляояном «ничего не выиграли». В то же время «было бы ошибочно предполагать, что генерал Куропаткин решил именно в этом пункте восторжествовать над рвущимися вперед японскими войсками. Нет никакого сомнения, что генерал Куропаткин, в конце концов, уступит, но он отойдет от Ляояна, только причинив неисчислимые потери неприятелю. Тем не менее, когда он найдет необходимым, он не задумается отступить до Мукдена и даже еще далее, чтобы после собрать силы и ударить».

Правда, по поводу Ляояна раздавались уже и голоса критики. «Русские Ведомости» неудачи сражения связали с превосходством японцев (300-330 тысяч японского войска против наших 220 тысяч), «исход Ляоянской битвы был подготовлен несчастными днями 28 июля и 1 августа в Желтом и Японском морях». Откуда редакция взяла такие цифры – бог весть, однако и «Русские Ведомости» не сомневались, что уж сейчас-то мы учтем все ошибки и дальше начнем бить японцев. Некоторые газеты писали, что у Ляояна мы имели значительные силы, «победа на нашей стороне уже чувствовалась всем существом», но «все погубил несчастный случай». В качестве виновника «несчастного случая» пресса чаще всего называла генерала Орлова, чье отступление от Янтайских копей, по мнению военных обозревателей газет, поставило под удар весь русский левый фланг и сорвало планы Куропаткина на решительное наступление.

Газета «Восточное Обозрение», имевшая демократическую направленность, уже в сентябре 1904 года поместила на своих страницах заметки Н.А.Немировича-Данченко (племянника В.И.Немировича-Данченко) на тему боя у Ляояна. Н.А.Немирович-Данченко честно написал, что никто отступления не ожидал и никакими «стратегическими планами» оно предусмотрено не было, «все сроднились с мыслью, что Ляоян сдан не будет», исход сражения решила неудача дивизии Орлова и ряд других наших промахов; японцы были так поражены нашим отступлением, что наши войска отходили без единого выстрела. Другой корреспондент газеты отметил, что «обильно смоченные кровью и потом» позиции оставлены, а между тем японцы уже приготовились к отступлению.

Но в целом пресса продолжала крутить пластинку о «гениальных планах главнокомандующего». «Русский Лист», например, в октябре 1904 года писал, что А.Н. Куропаткин «вполне доказал свои полководческие способности». Доверие к нему после Ляояна возросло, «он победил русское общество тем, что не стал в угоду патриотической, но легкомысленной толпы приносить жертв, гонятся за дешевыми лаврами и славой». Его ценят теперь как «талантливого полководца, который тонко руководит движениями больших войсковых масс», как прекрасного организатора тыловых сообщений, «преобразователя интендантского ведомства, построенного на новых началах безупречной честности», а главное, его «ценят как человека, который не продаст вверенного ему национального дела за мишуру славы и сколько-нибудь рискованного успеха». Командующий пользуется «безусловным доверием солдат и всего народа», «все верят в его непобедимость», его можно сравнить с Суворовым, Кутузовым, Скобелевым. Угу, угу.

«Дальний Восток» даже в начале 1905 г. помещал следующую цитату: «Уверенно, неуклонно в продолжение нескольких месяцев Куропаткин шел по раз намеченному плану, преследуя одну цель, верным, решительным ударом сокрушить врага. Сколько нравственных сил пришлось растратить за это время, сколько тяжелых минут пережить... Оттуда из далека, с родины, за честь которой грудью стояли тысячи предводимых им воинов здесь, на рубеже, оттуда доносилось до него всеобщее недоверие; осуждение толпы, всего народа, не знающего его планов. Ему, никогда не ищущему популярности, силу которого почти совсем не знал народ, не доверяли, сомневались в его знании, силе и уме. Народ, не понимающий всех неуловимых тонкостей военного дела, народ, требующий во что бы то ни стало побед, возмущался при каждом мелком поражении, всякую вину других приписывал ему одному в бессмысленной злобе, поддаваясь чувству оскорбленного патриотизма, кидал грязью в стратега воинства своего. И негодование общественного мнения, как отклики далекой грозы, долетали к нему сюда на рубеж, причиняя тяжелые душевные раны. Беспощадные удары наносились ему, но он терпеливо сносил, гордо-презрительно улыбаясь, когда был на людях, и бесконечно страдая, когда был один... Долго, очень долго переносил генерал и отклики общественного недоверия, и скрытое недоброжелательство, и ряд ударов самолюбию, когда приходилось жертвовать минутным успехом ради будущего, и наглое торжество кичливого врага, воображающего, что рядом призрачных побед он уже завоевал чуть ли не весь мир...».

Сомневающимся указывали на слова самого А.Н. Куропаткина, который неоднократно заявлял, что понадобится «терпение, терпение, терпение», «будет время, когда в ожидании моих войск я не в состоянии буду действовать, и общественное мнение спросит себя, не произошла ли ошибка, не слишком ли верили в меня, но я снова поднимусь, и у меня будет свой реванш». Впрочем, некоторые попытки газет защитить генерала сейчас выглядят как анекдот. Скажем, следующая цитата из «Нового Времени», приведенная на страницах «Сибирской Жизни» в августе 1904: «Даже японцы, несмотря на все свои успехи, озадачены и глубоко задумываются над вопросом, где и когда этот немногоречивый и спокойный человек остановится». Где, где, в Караганде! Японцам, конечно, и в прекрасном сне не могло присниться, что их противник будет отступать, отступать и отступать чуть не до Харбина и так вплоть до начала мирных переговоров…

Отметим, что еще 4 месяца после сражения у Ляояна, русское общество продолжали успокаивать и скрывать истинное положение дел. И только в конце 1904 – начале 1905 года на страницы газет прорвалось, наконец, иное описание Ляоянских событий. Вот цитаты из заметок Василия Ивановича Немировича-Данченко: «Как кошмар я вспоминаю наше отступление к Мукдену. В стратегическом отношении – это нечто бессмертное, изумительное. После такого боя вывести армию целою – и, не растрепав ее, перебросить за 70 верст назад такою, чтобы она сейчас же могла принять новый бой, – это великая заслуга! Но мы бы предпочли, чтобы так же бессмертно и изумительно было наше наступление, и нам не приходилось бы отдавать врагу еще одной новой провинции, с ее средствами, с верившим в нас и на нас работавшим населением… А река, за которую было пролито столько крови? А эта сопка девяносто девятая, где было столько пережито и торжества и горя, а позиции – ведь около них и на них мы уже праздновали нашу победу, ведь кто-то уже выставил было здесь весть о бегстве японцев и уничтожении армии Куроки, и голодные, усталые, измученные сидением в мокрых окопах солдаты восторженным «ура» встретили ее...». И дальше, картина за картиной, сплошная мука. После Ляояна живые завидуют мертвым, потому что «для них нет уже замотанности, муки, разочарования, устали, обманутых надежд, необходимости писать домой об этом сплошном стыде, так или иначе найти ему объяснение, указать в нем хоть одну сторону, которая бы дорогих и близких людей примиряла с нашим уходом... Ляжешь – заснешь, как убитый, посреди ночи точно тебя толкнет кто-нибудь в бок, проснешься и будишь товарища рядом: а ведь мы опять отошли, и начинается мучительное ковыряние в собственной болящей ране, спор, раздраженный, злобный, чуть не ссора – хоть ведь чувствуешь, что и ему, твоему товарищу, так же как и тебе, плакать хочется».

Позже военные психологи напишут целые труды, как эти бесконечные отступления, а особенно отступление от Ляояна, изматывали русскую армию, как падал моральный и боевой дух солдат, как они раз за разом убеждались: как бы героически ты не сражался, сколько бы ты не претерпел в бою, сколько бы не вынес ради победы – командование все сольет в унитаз, прозевает, проморгает, бросит коту под хвост. Оставят после боя гору трупов, а толку не будет все равно. За Ляоянский бой, как считают, русская армия потеряла 16 тысяч человек (японская – 24 тысячи). И все эти жертвы оказались совершенно напрасны. Как и жертвы, оставленные после боев на реке Шахэ – газеты живописали крайнюю ожесточенность боев и потрясающий героизм русских войск («дни Плевны бледнеют перед этими сражениями», «вспоминаются бородинские редуты» и т.д.). Однако общее ощущение, которое остается после прочтения всех описаний – что Шахэ – это гигантская мясорубка, стоившая и нам, и японцам массы потерь и не приведшая, в итоге, ни к чему. Умывшись кровью, войска остались на тех же позициях.

К боям на реке Шахэ (22 сентября (5 октября) — 4 (17) октября 1904 года) в русской армии было свыше 200 тысяч человек, у японцев, по разным оценкам, 150-170 тысяч. Куропаткин наступать не хотел, но приказ отдал – неохотно и под давлением из Петербурга. Впрочем и здесь речь шла не о разгроме японцев, а об оттеснении их за реку Тайцзыхэ. Вдаваться в долгие описания боев не буду, но исследователи вопроса выкатывают командованию русской армии такой список претензий за организацию операции (включая, например, отсутствие карт местности), что удивительно, как русские войска вообще удержали позиции. Потери сторон оценивают в 40-45 тысяч человек для русской армии и 20-26 тысяч для японской. Примечательно, что сражение под Ляояном продолжали считать более важным – хотя бои под Шахэ были более масштабными. Может, сработало то, что сражение под Шахэ, вроде как, ничем не закончилось, а обе стороны просто на несколько месяцев закопались в окопы. Только вот дух русской армии все больше и больше падал, а японской – нет. А закончить этот свой рассказ двумя японскими иллюстрациями. Первая посвящена бою у Ляояна, вторая – у Шахэ. Не знаю, как у вас, а у меня они вызывают печаль. Особенно если одну после другой смотреть.

Продолжение следует...

Порт-Артур как второй Севастополь: начало

В этой главе я снова вернусь к началу событий Русско-японской войны, потому что речь моя будет о Порт-Артуре. Героическая оборона крепости стоит в этой войне особняком и велась практически параллельно к остальным боевым действиям. И при этом обороне Порт-Артура уделялось огромное значение. Это была не просто крепость, это был символ. Наш второй Севастополь. Героическая крепость, которая не будет сдана, потому что не может быть сдана никогда. Наш оплот на Тихом океане. И т.д. В чем причина такого внимания?

Если мы вернемся к первой главе про причины Русско-японской войны, то в их ряду будет стремление Российской империи иметь на Тихом океане незамерзающий порт для военной эскадры, каковым портом и стал Порт-Артур на оконечности Ляодунского полуострова. Напомню, что на Ляодунский полуостров претендовала и Япония, и даже его получила (по итогам Японо-китайской войны 1894-1895 годов), но вынуждена была отказаться от столь ценного приза под нажимом европейских держав в целом, и России в частности. В общем, Порт-Артур сразу стал не только ценной крепостью в военном и геополитическом отношении, но и тем самым символом. Как Владивосток – это «владеть востоком», так Порт-Артур – это «новый Севастополь». Помните, для чего строился Севастополь? Защитить черноморское побережье России и обеспечить контроль над Крымом. Порт-Артур же должен был стать базой для русской тихоокеанской эскадры (и тем обеспечить безопасность русского Дальнего Востока), но в гораздо большей степени он должен был обеспечить безопасность будущей русской Маньчжурии. То, что Россия рассматривает Маньчжурию как свою будущую часть (или, как минимум, протекторат) – в начале 20 века ни для кого секретом уже не было, в зоне отчуждения КВЖД действовали российские власти и российские же законы, а в самой Маньчжурии строились церкви, русские школы и т.д. Ну и Харбин стал наполовину русским городом.

Заняв Порт-Артур (в 1898 году), Россия продолжила строительство крепости (начали ее еще китайцы, но под руководством немецких инженеров). Закончить работы предстояло в 1909 году. По оценкам советских историков, к началу войны береговой фронт крепости был готов только наполовину, а сухопутный вообще на треть. Российский историк О.Р.Айрапетов пишет, что к началу войны на сухопутном фронте крепости была готова центральная ограда вокруг Старого города; из 6 запланированных долговременных фортов был завершен 1 (форт № IV), закончены вчерне – 3, начат 1 и разбит на местности 1 (но в целом не закончены имевшие первостепенное значение форты № II и III); из 7 временных укреплений завершено 1; из 4 долговременных батарей – 3 (батареи литеров А, Б, В); все передовые пункты крепости не были укреплены. А почему так мало, так потому что министерство финансов (в лице С.Ю.Витте) постоянно срывало финансирование проекта (потому что С.Ю.Витте считал, что гораздо важнее развить коммерческую составляющую нового приобретения России, а именно КВЖД, ЮВЖД и коммерческий порт Далянь/Дальний). Правда, иногда удавалось разжиться ценными ресурсами на месте, например, в ходе подавления боксерского восстания 1900 года, русскими войсками был захвачен Тяньцзинский арсенал и из него потом в Порт-Артур было вывезено броневое, полосовое, листовое и прочее железо, свинец, олово, порох, донные мины и многое другое. Все это использовалось при строительстве крепости, причем по отчетности строительные материалы проводились по фантастически низким ценам (например, 3/4 копейки за пуд броневого железа). Но такая лафа не часто случалась, скажем так.

Да что Витте, ему по должности положено окорачивать аппетиты господ военных, но вот А.Н.Куропаткин, в бытность его военным министром, тоже считал, что укреплять Порт-Артур, конечно, надо, но так, слегка. Потому что, цитирую: «главная охрана Порт-Артура, с тех пор, как на нём поднят русский флаг, заключается, конечно, не в тех войсковых частях и артиллерийских орудиях, которые там будут сосредоточены, а в сознании всех наций в том, что за этим пунктом стоит вся Россия». Это он в 1898 году так говорил. И еще, что для гарнизона Порт-Артура хватит 11 тысяч человек и 150 орудий «в расчётах на доблесть русского воинства, которое и при этих силах, конечно, сумеет отстоять Порт-Артур, по крайней мере, на необходимое для прибытия подкреплений время». Или вот еще высказывание министра: «Меня смущает крайнее растягивание линии обороны. Даём массу орудий и денег, и всё мало; всё слабо. Надо остановиться на возможно меньшей линии обороны, но защищать её упорно, не опасаясь командующих высот и возможности некоторых зданий быть разрушенными... Нельзя захватывать каждую заманчивую горку и держать только потому, что противник, заняв их, и, может, дальнобойностью своих пушек начнёт попадать, даже случайно, в наши строения, даже случайно тоже, в суда».

Работавшие в Порт-Артуре военные инженеры пытались убедить А.Н.Куропаткина, что не надо игнорировать условия местности, но не преуспели. В 1903 году он заявил, что «только трусы боятся господствующих высот» и послал в Порт-Артур инженер-полковника К.И.Величко, чтобы он донес до сведения местных инженеров, как начальство понимают ситуацию, а именно, что надо максимально сократить сухопутный обвод крепости. Ну и сократили. Протяжение сухопутной линии обороны в Порт-Артуре составило 19 км, причём она прошла не по господствующим высотам, в т.ч. Волчьим горам, а по дуге: высоты Драконового хребта, возвышенность впереди Кладбищенской горы, Зубчатая гора, возвышенность у д. Саншу-гоу, Вальдшнепиный холм, высоты у южного угла Западного бассейна и гора Белый волк. Ни обороны Цзиньчжоуской позиции (могла простреливаться продольным огнём с моря), ни обороны лежащих сразу за ней Тафаншанских высот (практически идеальной оборонительной позиции при грамотном оборудовании), ни лежащих уже за ней Волчьих гор, на необходимость укрепления которых указывали все местные специалисты, «оптимизированный» проект не предполагал. Более того, кофры фортов не имели контрминных систем, большинство входов и выходов не были защищены, «мёртвые» пространства впереди фортов не были полностью ликвидированы, т.е. крепость носила фактически полудолговременный характер. На вооружение сухопутного фронта по нормальной табели были назначены 418 орудий и 48 пулемётов, берегового фронта – 124 орудия. Все эти моменты уже после войны отметила специально назначенная «Военно-историческая комиссия по описанию Русско-японской войны» (аж в 10 томах написали труд), но толку то.

Были и системные недостатки крепости как места базирования флота: в гавань вел один узкий и мелководный проход (так что выйти из гавани те же броненосцы могли только во время прилива), а до Владивостока было свыше тысячи морских миль (и часть из них проходила по водам Корейского пролива, который контролировала японская эскадра). Собственно, вице-адмирал П.П.Тыртов об этом еще в феврале 1900 года написал: «Порт-Артур имеет, несомненно, очень важное стратегическое значение для нашего влияния на Северный Китай и Пекин; владея из него Печилийским заливом, мы становимся там хозяевами положения; но для влияния на Японию стратегическое значение его несравненно ниже (если ни ничтожно) как вследствие отдаленности от Японии, так и вследствие существования великолепных бухт на юге Кореи, позволяющих неприятельскому флоту там прочно обосноваться и прекратить всякое сообщение между Владивостоком и Порт-Артуром, удаленным один от другого на 1100 миль». А еще в Порт-Артуре не было сухого дока для ремонта крупных судов (водоизмещением свыше 6000 т.), недоставало квалифицированных рабочих и т.д. и т.п.

Людей Порт-Артуру все-таки выделили, гарнизон крепости к началу войны насчитывал 41 780 человек сухопутных войск и 12 тыс. моряков с эскадры, но артиллерия сухопутного фронта на 3\4 состояла из легких орудий, которые были эффективны лишь как противоштурмовые средства для поражения пехоты и полевой артиллерии противника, но непригодны в борьбе с осадной артиллерией крупных калибров. Тяжелых орудий было те самые 124 шт., из них лишь 39 могли поражать дальнобойную осадную артиллерию японцев. По подсчетам советского историка А.Сорокина, к 17 июля 1904 года (начало тесной осады Порт-Артура) в крепости имелось около 270 тысяч снарядов (в среднем, по 425 снарядов на орудие), что было явно недостаточно для длительной и интенсивной обороны крепости. К слову, японцы за время осады выпустили по крепости 36 тысяч снарядов из осадной артиллерии (280 мм.) и 1 млн. 500 тыс. снарядов прочих калибров (оценка его же).

Сведения о продовольственном обеспечении Порт-Артура носят противоречивый характер. Николаевская академия генерального штаба подсчитала, что уже к началу июля 1904 года в Порт-Артуре имелось муки всего на 180 дней, крупы – на 37 дней, мяса – на 18 дней, консервов – на 15 дней, сахара – на 190 дней, чая – на 320 дней. С 19 июля было введено довольствие людей кониной, первоначально по 1\2 фунта в день на человека, затем эта норма была доведена до 1\4 фунта на человека 4 раза неделю. А.Сорокин приводит данные, что продовольствие в крепости имелось даже на момент капитуляции. Расхождения в оценках, впрочем, могут проистекать потому, что довольствие солдат гарнизона и довольствие моряков проходило по разным ведомствам (так что у моряков, например, запасы еще были, а у солдат – уже нет). Но в любом случае исследователи сходятся на том, что количество и качество пищи не соответствовало тем усилиям, которые солдаты и матросы Порт-Артура затрачивали в ходе беспрерывных боевых действий (по этой причине в Порт-Артуре была масса больных тифом и цингой). В госпиталях имелось всего 1,5 тысячи мест, затем количество койко-мест было доведено до 4 тысяч; этого количества госпитальных мест стало не хватать, уже начиная с августа, кроме того, не хватало перевязочных средств, медикаментов, врачей, санитаров.

Командующий Маньчжурской армии А.Н.Куропаткин, как мы помним, советовал всем запастись терпением, и считал, что никаких активных действий против японцев предпринимать не нужно, а нужно дождаться сосредоточения русских войск, а вот после этого мы по японцам и вдарим, Маньчжурская армия перейдет в контрнаступление и очистит континент от японских войск. А флот вообще понадобится на завершающей стадии войны для высадки десанта в Японии. Порт-Артур, по этим планам, надо было позволить японцам осадить, чтобы он отвлекал их силы, пока мы в Маньчжурии сосредотачиваемся. И, вы же еще помните, про оценку японцев, как противника? Дикари и макаки. Так что и с недостроенной крепостью справимся, ага. Хватит героизма матросов и солдат гарнизона, тем более, что их аж 50 тысяч.

В целом, защитники Порт-Артура действительно отвели на себя внимание японцев, нескольких армий (исследователи называют разные цифры, максимальная – 170 тысяч человек, не одновременно, конечно, а в совокупности за все время осады). Первым актом драмы, как мы помним, было сражение у Цзиньчжоуских позиций в мае 1904 года, после которого Порт-Артур был отрезан от остальной армии. В течение следующего месяца боевых действий на полуострове практически не велось, в крепости были заняты укреплением оборонительных рубежей, а японцы под Порт-Артуром тем временем меняли 2-ю армию генерала Оку на 3-ю армию генерала Ноги.

«Московские Ведомости» писали по этому поводу: «Первый акт русских планов закончился и перед рыцарским Порт-Артуром открывается та роль, которая была предназначена ему от рождения. Хотя развитие планов генерала Куропаткина будет зависеть, без сомнения, не только от него самого, но и от того, что предпримут японцы, однако, трудно сомневаться, что Порт-Артур, обложенный с моря и с суши японцами, будет на более или менее долгое время предоставлен собственным силам. Нельзя сомневаться и в том, что неприятель не имеет времени взять Порт-Артур измором. Поэтому мы должны ожидать энергичной осады, основанной на самой страшной бомбардировке и самых отчаянных штурмах с моря и с суши». Дальше автор писал, что мы ничего не будем знать о Порт-Артуре и ее защитниках, но это ничего, надо сплотиться, надо набраться мужества: «Вся Россия должна жить одною, только одною мыслью. Русский флаг не может быть спущен на Порт-Артуре. Только в том случае, если мы все до последнего будем непоколебимо уверены в том, что Россия сделает все, что нужно для своевременного освобождения Порт-Артура, мы спокойно встретим новое испытание, спокойно пошлем благословение нашим далеким братьям, и спокойно же скажем себе: «Порт-Артур может быть уверен, что Россия исполнит свой долг».

Про долг, между тем, как-то забыли. Криво подготовленная попытка пробиться к Порт-Артуру (в ходе боя под Вафангоу 1-2 июня 1904 года) предсказуемо не удалась. Часть военных историков, кстати, объясняет неудачу под Вафангоу тем, что Куропаткин и не хотел выручать Порт-Артур (и делал это только под давлением Алексеева). Потому что для командующего Маньчжурской армией Порт-Артур был в первую очередь крепостью, назначение которой «приковать к себе как можно больше вражеских сил», и только на втором месте он был базой для флота, который сухопутный военачальник «всегда презирал и считал только обузой для страны».

Командующий сухопутными и морскими силами на Дальнем Востоке наместник адмирал Е.И.Алексеев, напротив, о судьбе флота озаботился и после неудачи под Вафангоу стал настойчиво требовать, чтобы эскадра прорывалась из Порт-Артура (где она оказалась фактически заперта, как в мышеловке). Первая попытка состоялась 10 июня и закончилась ничем. Алексеев стал настаивать на следующей попытке. У самих командиров единства мнения на тему прорыва не было. Меньшинство считало, что надо прорываться, чтобы сохранить флот и использовать его как боевую единицу. Но большинство (включая самого командующего В.К.Витгефта) полагало, что сил для прорыва все равно нет, так что надо сделать, как в Севастополе – отдать вооружение и личный состав кораблей на оборону крепости.

А что у нас, кстати, с обороной? 13 июня 1904 года русскими войсками были оставлены Зелёные горы и высота 93, которые удалось отбить 20 июня, но 13 июля высоту 93 потеряли снова. Через день японцы окончательно заняли Зелёные горы, заставив оборонявшихся на следующий день отойти по всей линии на Волчьи горы. 17 (30) июля были прорваны позиции и на Волчьих горах. Русские войска ушли в крепость, а японцы приблизились к городу на расстояние выстрела главного калибра броненосцев, и русские корабли провели первую стрельбу по противнику из гавани.

25 июля японцы открыли огонь из 120 мм. орудий с Волчьих гор по городу, форту № III и укреплению № 3. В 2 часа дня начался бой за позиции на горах Дагушань и Сяогушань. Ночью японцы пошли на штурм этих позиций, но были отбиты. 26 июля началась повторная атака позиций, которые пришлось оставить в ночь на 27 июля. Это дало противнику хорошие подступы к восточному фронту и возможность поставить артиллерию на удобных позициях.

В ходе первой бомбардировки города 25 июля один случайный снаряд поразил флагманский броненосец «Цесаревич». В тот же день контр-адмирал В.К.Витгефт получил телеграмму из Мукдена. В ней наместник адмирал Е.И.Алексеев, ссылаясь на мнение императора, настаивал на немедленном прорыве 1-й Тихоокеанской эскадры из Порт-Артура во Владивосток. Витгефт считал, что шансов прорваться у эскадры нет, но надо же выполнять волю императора. 28 июля состоялась вторая попытка прорыва, как мы помним – весьма неудачная. Большая часть эскадры вернулась назад, при этом 1-я Тихоокеанская эскадра потеряла способность к активному выступлению, веру в свои корабли и в своих адмиралов. Большинство вернувшихся в Порт-Артур кораблей больше никогда не вышло в море – в возможность победы никто уже не верил. Правда, корабли эскадры были привлечены к обороне крепости и поддерживали войска огнем. На сухопутные форты были переданы 284 корабельных орудия. На суше сражалась значительная часть личного состава.

В августе 1904 года японцы несколько раз штурмовали Порт-Артур. Атакам подверглись форты № II и III, Кумирненский и Водопроводный редуты, редуты № 1 и 2, Угловая гора и т.д. По итогам этих штурмов была потеряна Угловая гора и редут № 1, но в целом наступление японцев было отбито, а японская армия понесла значительные потери (до 20 тысяч человек).

Примечательно, что в СМИ ничего из драмы Порт-Артура вплоть до сентября 1904 года мы не увидим. Из номера в номер в газетах помещались сообщения телеграфных агентств, в которых утверждалось, что в крепости все обстоит благополучно, атаки японцев успешно отражаются, провианта и запаса снарядов хватает, а дух защитников неизменно высок. Вот, например, сообщение агентства Рейтер из Чифу от 21 июля, опубликованное в газете «Дальний Восток» 24 июля: «...беглецы из Порт-Артура сообщают о кровопролитном бое близ Волчьей горы 13-15 июля. Осаждающие были отброшены, русская морская артиллерия наносит японцам большой урон».

С сентября месяца тон помещаемых телеграфных сообщений несколько изменился, но общая идея о том, что Порт-Артур никогда не падет, выдерживалась в средствах массовой информации почти до конца осады. СМИ обязательно писали, что дух защитников остается непоколебимым и твердым, а запасов провианта и снарядов хватит еще на многие месяцы. Примером подобной информации могут служить следующие сообщения: «... китаец из Порт-Артура сообщает, что в городе ведутся ежедневные бомбардировки; войска питаются черным хлебом, редко супом и мясом; несмотря на недостаток пищи, сна и постоянные ожидания тревоги дух гарнизона тверд и бодр»; «Стессель получил приказ держать крепость до января; проведена ревизия запасов: боевых запасов хватит на 5 месяцев, продовольствия на 6 месяцев; прибыл пароход с грузом муки и боевых припасов» (публикации от 5 и 10 сентября 1904 года). В сообщении агентства Рейтер от 8 сентября говорилось, что в Порт-Артуре разрушен весь старый город, но убитых от бомбардировок немного; за ранеными осуществляется очень хороший уход, они быстро выздоравливают; дух гарнизона великолепен, после службы в траншеях возвращаются с песнями.

6 сентября 1904 года, после мощной артиллерийской подготовки, японцы начали второй штурм Порт-Артура, направив первый удар на Водопроводный и Кумирненский редуты. С первого ночью русским пришлось отойти за железнодорожное полотно, а второй они оставили на следующий день, после того как он был превращён японской артиллерией в груду развалин. Параллельно японцы провели атаки на горы Длинная и Высокая, продолжавшиеся 8-10 сентября. Все штурмы были отбиты, в том числе за счет применения порт-артурских новшеств (мин, самодельных ручных гранат и т.п.). Помог и своевременный выезд на позицию в бухту Голубиная взвода 3-дюймовых скорострельных пушек, внезапно открывшего фланговый огонь по японцам и причинившего противнику большой урон в живой силе. Штурм захлебнулся. Японцы потеряли около 7,5 тыс. человек.

СМИ тут же откликнулись красочными, не вполне понятными, но ужасающими описаниями: «Сообщаем дополнительные сведения о штурме 6 сентября. Нападение началось бомбардировкой, направленной против всех передовых позиций многих внутренних фортов; бомбардировка редута, защищавшего источник, ужасная; в ночь на 6 сентября водяные резервуары и сам редут были обращены в груды развалин; гарнизон под покровом ночи отступил на главные позиции без потерь. В 4 часа дня 6 числа начался штурм японцами Высокой горы; после каждой неудачи они возобновляли атаку: решимость японцев взять позицию доходила до фанатизма. Когда лейтенант Подгурский пошел в атаку, японцы принуждены были отступить, причем один батальон был уничтожен в траншеях, другой японский отряд стеснен на русские проволочные заграждения, где его ожидал отряд Сычева, обративший их в бегство. Японцы дважды пытались вновь овладеть позицией, но потерпели неудачи»; «Штурм Порт-Артура, произведенный в период с 6 по 10 сентября, был одним из ожесточенных боев новейшей истории. С обоих сторон сражались с яростью, назвать которую храбростью было бы неправильно. Никто не просил и не давал пощады. Земля представляла море крови. Вследствие продолжительного и ожесточенного боя солдаты стали как помешанные. Намерение японцев заключалось в захвате господствующей позиции на севере, дабы получить возможность установить орудия, обстреливающие восточный бассейн порта и европейский Новый город».

Впрочем, никаких сомнений в том, что крепость выстоит, газеты не высказывали. Порт-Артур не может быть сдан, потому что он стал русской крепостью! Внимание читателя, скорее, даже попытались отвлечь. А вот у нас тут 2-я Тихоокеанская эскадра на помощь спешит, а вот на Шахэ сражения идут... К Порт-Артуру мы еще вернемся, но эту часть рассказа я завершаю. А в качестве иллюстрации вот вам очередной оптимистичный плакат.

Продолжение следует...

Есть ли у нас флот?

С темой Порт-Артура неизменно была связана и тема флота. Если вспомнить, что изначально Порт-Артур создавался как база для Тихоокеанского флота, было логичным пытаться выяснить, а что, собственно, наш флот представляет и на что он способен. Первый раз на тему флота стали усиленно писать в феврале-марте 1904 года – связывая надежды на активные действия эскадры с личностью адмирала С.О.Макарова. Увы, 31 марта 1904 года адмирал Макаров, как мы помним, погиб. Пресса оплакала Макарова, но попыталась уверить читателя, что не все так плохо.

19 апреля 1904 года было принято решение о посылке на Дальний Восток для усиления 1-й Тихоокеанской эскадры (Порт-артурской) 2-й Тихоокеанской эскадры, сформированной из всех боеспособных кораблей Балтийского флота и достраивавшихся боевых кораблей, готовность которых могла быть обеспечена к сентябрю 1904 г. Командующим эскадрой был назначен контрадмирал З.П.Рожественский, занимавший в это время должность начальника Главного морского штаба.

Пресса тут же отозвалась дружным «все хорошо, прекрасная маркиза». Суда ремонтируются, с японцами постоянно происходят столкновения, мы успешно их топим; да, наших сил недостаточно, чтобы противостоять адмиралу Того, но как только подойдет балтийская эскадра – японскому господству на море будет положен конец.

Впрочем, далеко не всегда пресса выступала единым «патриотичным» фронтом. Уже в мае 1904 г. в газетах появились статьи о морском цензе и его влиянии на неудовлетворительное состояние русского флота. Согласно цензу, для продвижения по службе требовалось проплавать определенное число лет или месяцев (ценз плавания), а все морские офицеры, по достижении пенсионного возраста, увольнялись (ценз возраста). По проблеме морского ценза в «Новом Времени» была опубликована целая полемика между Н.Сувориным, редактором газеты и Н.М.Чихачевым, бывшим управляющим морским министерством. Последний отстаивал необходимость морского ценза, Н.Суворин, напротив, утверждал, что ценз плавания стал формальным, превратился в выслугу лет, а ценз возраста приводит к увольнению всех, без разбора, том числе тех, кто еще может и должен принести флоту пользу: «У меня, у неспециалиста, разумеется, не может быть такого совершенного оружия для полемики, какое может быть у бывшего министра. Но трагическая судьба нашей Тихоокеанской эскадры слишком сильно говорит в каждой русской душе, и всякий обязан перед своей совестью сказать то, что знает. Еще в том же письме, на которое отвечает генерал-адъютант Чихачев, я упомянул, что в нашем флоте чего-то не достает и быть может важного, и что настоящая война открывает эти недостатки, а не какая-нибудь критика, всегда у нас робкая».

Любимым развлечением печати стало сравнивание японского флота и нашего, в том числе сравнивались технические и боевые характеристики судов, их водоизмещение, толщина брони, огневая мощь. Про японский флот непрерывно писали, что он терпит от нашего значительные потери. Например, в 130 номере «Дальнего Востока» (от 15 июня 1904) в статье «Морские итоги» утверждалось, что японцы потеряли потопленными и поврежденными уже 13 судов с общим водоизмещением 110 тысяч тонн, а порт-артуровская эскадра восстановилась вся, за исключением затонувшего 31 марта 1904 года броненосца «Петропавловск». Кроме того говорилось, что в настоящий момент, порт-артуровская эскадра составляет 11 судов с общим водоизмещением около 100 тысяч тонн, а у японцев выведено из строя 70% флота. Увы, пресса выдавала желаемое за действительное. За первые пол года войны Япония потеряла 8 судов: канонерскую лодку, истребитель, миноносец, два посыльных корабля, крейсер «Иошино» («Иосино») и два броненосца – «Хацусе» («Хатсусе») и «Яшима» («Ясима»). Однако, большая часть японского флота оставалась на плаву, в том числе 5 броненосцев, 9 броненосных крейсеров, 10 крейсеров 1-го и 2-го ранга и 44 миноносца. Порт-артурская эскадра за этот же период безвозвратно потеряла 2 крейсера (броненосный «Варяг» и легкий крейсер «Боярин»), 2 миноносца («Стерегущий» и «Страшный») и броненосец «Петропавловск». У нее в строю оставались 6 броненосцев, 1 броненосный крейсер, 4 крейсеров 1-го и 2-го ранга и 22 миноносца. Вроде как внушительная сила – только вот суда стояли на рейде и, что называется, не дергались. Хоть какие-то действия предпринимали только миноносцы, но и их использовали в основном для разведки, доставки сообщений и т.д.

28 июля 1904 года, как мы помним, состоялась финальная попытка прорыва порт-артурской эскадры, по ходу которой были потеряны броненосец «Цесаревич», крейсера «Аскольд», «Диана» и «Новик» и 3 миноносца. Большая часть судов эскадры вернулись в крепость, но никаких действий против японского флота они больше не предпринимали. 10 августа подорвался на мине броненосец «Севастополь» – не затонул, но требовался серьезный ремонт. К этому моменту эскадра потеряла еще одну канонерскую лодку и 2 миноносца. 19 сентября японцы начали бомбардировку рейда и порта из мортир, и уже к 1 октября многие суда эскадры были серьезно повреждены.

Нельзя сказать, что суда вообще ничего не делали. Моряки участвовали в отражении японских штурмов в августе и сентябре 1904 года, эскадренные броненосцы «Ретвизан», «Севастополь», «Пересвет», «Полтава» и «Победа» обстреливали крупными калибрами перекидным огнем японские позиции на Волчьих горах, а миноносцы обстреливали сухопутные батареи японцев на левом фланге. Несколько раз с кораблей отправляли десанты на помощь солдатам гарнизона, в том числе на редуты № 1 и 2, форт № 2. Орудие в 75 мм. с броненосца «Пересвет» было установлено на Курганной батарее, затем еще одно – на батарее скалистого кряжа, аналогичное орудие с крейсера «Паллада» – на батарее Обелисковой горы. За август-сентябрь личным составом и средствами флота на фронте обороны Порт-Артура было создано 38 батарей и 23 прожекторных поста, вооруженных переданными с кораблей орудиями, пулеметами и прожекторами. С миноносцев постоянно ставили минные заграждения (чтобы японские суда не могли совсем уж беспрепятственно участвовать в обстреле крепости). Моряки участвовали и в обороне горы Высокой, а лейтенант Подгурский с минерами крейсера «Баян» Буториным и Фоминичем смогли подорвать блиндаж, который уже заняли японцы. Как на эту тему писали потом военные историки: «Подвиг лейтенанта Подгурского и его минеров на два месяца отсрочил решение судьбы Высокой горы, одного из важнейших ключей к Порт-Артуру».

Все это прекрасно, но как флот порт-артурская эскадра уже не действовала. Ничего, пресса стала с восторгом писать о действиях владивостокского отряда крейсеров. Поход отряда состоялся в июле (было потоплено 2 японских транспорта с войсками и тяжелой артиллерией, предназначенной для Порт-Артура), в августе в газете «Дальний Восток» появилась заметка об итогах похода, все в превосходных тонах: «…действия адмирала Скрыдлова представляют собой необыкновенно славный подвиг, по значению своему далеко превосходящий минутные успехи. Потоплено не два, а четыре транспорта; все сообщение между Кореею и Японией прервано. Вся японская армия поставлена этим в затруднительное положение. Флот японцев в настоящее время настолько ослаблен, что прибытие даже половины балтийского флота обеспечит морское преобладание России».

А что, кстати, с Балтийским флотом? Точнее уже с 2-й Тихоокеанской эскадрой? А ее с мая по сентябрь как раз спешно достраивали. Причем, поскольку личного состава не хватало, призвали запасных нижних чинов и взяли еще новобранцев 1904 года, а боевую подготовку экипажа отложили на период следования судов на Дальний Восток. Ну, эскадре же предстояло половину земного шара обогнуть, это развлечение на много месяцев. 11 сентября 1904 года 2-я Тихоокеанская эскадра (в составе эскадренных броненосцев «Князь Суворов», «Имп. Александр III», «Бородино», «Ослябя», «Сисой Великий», «Наварин», «Орел»; крейсеров «Адм. Нахимов», «Аврора», «Дмитрий Донской», «Светлана», «Алмаз» и эскадренных миноносцев «Бедовый», «Блестящий», «Безупречный», «Бодрый», «Буйный», «Быстрый» и «Бравый») вышла в путь. Ну как, вышла. Отплыла из Кронштадта в Ревель. В октябре решили сформировать дополнительный отряд в составе крейсеров «Олег» и «Изумруд», эскадренных миноносцев «Громкий», «Грозный», «Пронзительный» и «Резвый», вспомогательных крейсеров «Рион» и «Днепр», который по готовности кораблей должен был нагнать 2-ю эскадру в пути.

И вот тут-то, в конце сентября и начале октября русская пресса внезапно озаботилась вопросом «Есть ли у нас флот?» и начала вспоминать неудачную попытку прорыва 28 июля. Некий Меньшиков в статье с одноименным названием, опубликованной в «Новом Времени» и перепечатанной затем «Дальним Востоком», высказал мнение, что флот в России слишком слаб. «Будь у России на 5-6 броненосцев больше, Япония бы не рискнула начать войну или была бы наголову разбита при первом же столкновении. Война, которая тянется уже 6 месяцев, и пожрала столько людей и денег, могла бы окончиться в 3 часа. Япония, потеряв флот, не смогла бы высадить ни одного солдата». Однако наш флот оказался слаб, что неудивительно – мы имеем массу устаревших, архаичных судов, это не боевой флот, а привидение, «плавающее недоразумение», действительно боевых судов у нас не больше десятка. Мало того, на флоте ужасающая нехватка офицеров (чему в немалой степени способствовал морской ценз), штатные должности вахтенных начальников, ротных командиров возлагают на мичманов, флот увеличивается, а штаты нет. Быстрота увеличения водоизмещения флота в 25 раз выше быстроты увеличения личного состава. «Из флота каждый год бегут по 30-40 обер-офицеров, в среднем через 15 лет службы каждый выпуск моряков теряет 50% состава». Главной причиной этого является сословный ценз, для дворян служба во флоте оказывается слишком тяжелой и непрестижной (моряки отстают в карьере от более привилегированных родов войск), а другим сословиям доступ на флот (на офицерские должности) закрыт. О недостатках на флоте писал еще Макаров, который указывал на то, что во флоте слишком много учебных судов, а офицеров надо выпускать в 18 лет и дальше учить исключительно на практике.

Ревентлов, в «Русском Листке», в статье «Порт-Артур и море», высказал свои критические замечания по поводу попытки прорыва Порт-Артурской эскадры во Владивосток 28 июля 1904 года. Разобрав по косточкам ошибки командующего, Ревентлов пришел к выводу, что если станет ясно, что русские суда не могут оставаться в гавани Порт-Артура (подвергаются там обстрелу со стороны японской тяжелой артиллерии и т.п.), они должны обязательно выйти и атаковать японские суда, так как только в этом случае смогут ослабить японский флот, пусть даже и ценой собственной гибели. «Исход войны будет зависеть от того, у кого в руках окажется морское владычество. Если японцы уничтожат русский флот без ущерба для себя, шансы 2-й Тихоокеанской эскадры сильно сократятся».

А что у нас со 2-й эскадрой? А 2-я эскадра 11 октября вышла из Ревеля в Либаву в составе эскадренных броненосцев «Князь Суворов», «Имп. Александр III», «Бородино», «Орел», «Ослябя», «Сисой Великий» и «Наварин»; крейсеров «Адм. Нахимов», «Аврора», «Светлана», «Жемчуг», «Алмаз», «Дмитрий Донской»; эскадренных миноносцев «Бедовый», «Блестящий», «Безупречный», «Быстрый», «Буйный», «Бравый», «Бодрый», «Прозорливый», пловучей мастерской «Камчатка» и транспорта «Анадырь». 15 октября к эскадре присоединились еще транспорты «Китай», «Корея», «Князь Горчаков», водоотливной пароход «Метеор» и спасательное судно «Русь». И вся эта армада поплыла дальше. Дошли до острова Скаген, там разделились на 6 отрядов и 20 октября 1904 года пошли через Северное море. Где 22 октября имел место знаменитый «Гулльский инцидент» – моряки приняли английские рыболовные суда за японские миноносцы и тут же их обстреляли. Один пароход был потоплен, четыре повреждены – неудобно получилось. Заодно снаряды попали и в наш же крейсер «Аврора».

Адмирал З.П.Рожественский принес официальные извинения, но англичане все равно напряглись почему-то и выслали в море отряды своих крейсеров на пути следования 2-й Тихоокеанской эскадры. Английское правительство потребовало от царского правительства объяснений по поводу нападения русских кораблей на английских рыбаков, разбор дела было решено передать международной следственной комиссии. Россия дала согласие и на комиссию, и на возмещение убытков потерпевшим и выплату вознаграждения раненым и семьям погибших. Чуть позже комиссия признала, что «общие меры, принятые адмиралом Рожественским для безопасности эскадры, соответствовали требованиям военного времени», Россия уплатила 65 000 фунтов стерлингов для возмещения убытков и вознаграждения потерпевших гулльских рыбаков, на чем Англия сочла инцидент исчерпанным и больше претензий не предъявляла.

29 октября суда эскадры прибыли в Танжер, загрузились углем, а потом снова разделились. Суда, которым осадка позволяла (миноносцы, броненосцы «Сисой Великий» и «Наварин», крейсера «Светлана», «Жемчуг» и «Алмаз») должны были следовать на Мадагаскар (место рандеву всей эскадры) Средиземным морем через Суэцкий канал, а остальные корабли, осадка которых не позволяла прохода каналом, должны были идти вокруг Африки. Эти корабли вел адмирал З.П.Рожественский, 5 ноября эскадра вышла из Танжера (англичане на всякий случай проводили эскадру аж до Канарских островов), 12 ноября дошли до Дакара и загрузились там углем, 26 ноября дошли до Габуна и там тоже загрузились углем, 6 декабря зашли в Грейт-Фиш-бай и там загрузились углем, 11-17 декабря стояли в Анетра-Пеквене для погрузки угля и приемки провизии. Матросы, участвующие в походе эскадры, потом эти бесконечные погрузки угля очень, гм, красочно вспоминали.

С 17 по 29 декабря эскадра Рожественского обошла вокруг мыса Доброй Надежды и прибыла на Мадагаскар, причем по вступлении в Индийский океан эскадра выдержала 20, 21 и 22 декабря сильный шторм. В декабре же было принято решение послать для усиления 2-й Тихоокеанской эскадры, еще и 3-ю эскадру (под командой контрадмирала Небогатова) в составе оставшихся боеспособных кораблей русского флота, могущих совершить поход на Дальний Восток. Если что, 29 декабря 1904 года З.П.Рожественский получил известие о том, что порт-артуровская эскадра потоплена на рейде после взятия японцами горы Высокой.

Вообще-то, это произошло еще в ноябре. Захватив гору Высокую, японцы получили возможность расстрелять наши суда, за 4 дня были потоплены на рейде "Полтава", "Ретвизан", "Победа", "Пересвет" и "Баян" (они сели на дно, а т.к. глубина была не велика, верхние части их оставались над водой). Только броненосец «Севастополь» попытался дорого продать свою жизнь, вышел на внешний рейд, стал под Золотой горой, несколько дней отражал атаки, потопил 2 японских миноносца, и только после того, как окончательно потерял свою боеспособность, был выведен командой на глубину и потоплен. Как потом написали военные историки: «"Севастополь" был единственным из больших кораблей, поднять который японцы оказались не в состоянии после войны. Прочие суда эскадры стали их призами». Как, напомню, стал призом и крейсер «Варяг».

Моряки с судов порт-артурской эскадры, участвовали, конечно, в событиях октября-декабря 1904 года, когда японцы раз за разом атаковали Порт-Артур. Но про это я в отдельной главе напишу. И про судьбу 2-й и 3-й Тихоокеанских эскадр тоже. А закончить эту главу я хочу очередным плакатом Русско-японской войны. Гибель броненосца «Хацусе» («Хатсусе») и крейсера «Иошино» («Иосино»). На картинке, что характерно, топит их даже не русский матрос, а прямо не пойми кто, казак, вероятно. Одним ударом огромного кулака. Про то, как тонули русские суда – плакатов не рисовали. Так есть ли у нас флот?

Продолжение следует...

Порт-Артур как второй Севастополь: падение крепости

В предыдущей главе про Порт-Артур мы остановились на событиях сентября 1904 года. Потерпев неудачу при первом штурме (в августе) и втором (в сентябре) генерал Ноги стал готовить третий. Описание положения в Порт-Артуре в русской прессе (вплоть по сентябрь 1904) было сдержанно-оптимистическое. Да, японцы штурмуют крепость, но наши войска все штурмы доблестно отбивают и потом с песнями возвращаются в казармы, запасы продовольствия и снарядов есть в достаточном количестве, Порт-Артур не падет, потому что не падет никогда. Ни слова о том, какие трудности есть в Порт-Артуре, и что он не был достроен, и что в нем недостаточно артиллерии и боеприпасов и прочее, прочее.

Кроме недостатков материального плана, в крепости были сложности в плане организации. Потому что, для начала, там были два начальника, которые терпеть не могли друг друга. А именно генерал-лейтенант А.М.Стессель, который до войны был комендантом крепости Порт-Артур, а с началом войны был назначен начальником Квантунского (Артур-Цзиньчжоуского) укрепленного района. И генерал-лейтенант К.Н.Смирнов, которого с началом войны назначили комендантом крепости. Ну и тут же встал вопрос, а кто у нас, собственно, главный, и кто кому должен подчиняться. Поскольку крепость входила в состав укреп-района, Стессель не сомневался в подчиненности ему коменданта Порт-Артура, и когда в ходе боев район сузился до размеров крепости, и началась ее блокада, он фактически принял на себя и обязанности коменданта. Генерал Смирнов внешне подчинился, но посчитал себя обойденным, и начал скрупулезно записывать в книжечку все промахи Стесселя. На будущее.

Еще одним человеком, который занимался обороной крепости, был Р.И.Кондратенко (генерал-лейтенант, начальник сухопутной обороны). Кондратенко, по единодушному мнению порт-артуровцев, стал «душой обороны» крепости и сделал все, что возможно, для того, чтобы крепость устояла. Как инженер, он занимался строительством/ восстановлением крепости, а как офицер – лично участвовал в отражении японских атак. Еще по инициативе Кондратенко в крепости наладили производство ручных гранат и минометов (для последних использовали 47 мм. морские орудия). С.О.Макаров говорил, что в Порт-Артуре и разговаривать из командования больше не с кем, кроме как с Кондратенко. В общем, для Порт-Артура Кондратенко стал вторым Нахимовым. Но иллюзий на тему финала он не имел, о чем еще в сентябре 1904 г. написал Стесселю. Цитирую: «Ваше Превосходительство, Милостивый Государь Анатолий Михайлович! В настоящее время, пока П.-Артур держится, наши неудачи на других театрах действий нельзя считать особенно унизительными. Но если к этим неудачам присоединится потеря Артура и находящегося здесь флота, то в сущности кампания безвозвратно проигранная, наш военный неуспех принимает унизительные для нашего государственного достоинства размеры. Рассчитывать на своевременную выручку П.-Артура нашей армией или флотом едва ли возможно. Единственным почётным выходом из такого положения является поэтому заключение теперь, до падения П.-Артура, мирных условий, которые несомненно можно (до падения Артура) установить не унизительные для народного самолюбия. Очень вероятно, что Государю доносят о событиях, освещая их несколько вразрез с действительностью. Истинное правдивое верноподданническое донесение могло бы, может быть, устранить большую беду от нашей родины. Посему, как высший представитель здесь государственной власти и лицо, облечённое царским доверием, не признает ли Ваше Превосходительство возможным шифрованною телеграммой на имя Его Величества донести об истинном положении дел здесь на Дальнем Востоке. Настоящее письмо мною написано только ввиду постоянного сердечного отношения Вашего Превосходительства ко мне и моей глубокой уверенности в необходимости такого шага для блага родины. С чувством самого глубокого уважения и искреннейшей преданности остаюсь Вашего Превосходительства покорнейший слуга Р. Кондратенко.18 сентября 1904 года, П.-Артур».

13 октября 1904 года японцы начали третий штурм Порт-Артура. Основной удар был направлен на форты № II и III. Штурм удалось отбить (в том числе за счет удачных действий русских минеров), но положение в крепости значительно ухудшилось. Гарнизон был изнурен, больницы переполнены, часть батарей и орудий выведены из строя, укрепления получили значительные повреждения. Примечательно, что с конца октября в печати появились первые примеры негативной информации, касающиеся положения дел в Порт-Артуре. Например, газета «Дальний Восток» поместила телеграмму из Чифу, в которой сообщалось, что в Порт-Артуре продолжаются операции японской армии, убитых не убирают по целым дням, Китайский и Новый город разрушены, в крепости постоянные пожары, с Золотой горы месяц не было выстрелов, что, по-видимому, свидетельствует о недостатке снарядов.

Была помещена и информация из порт-артуровской газеты «Новый Край». Общее содержание статьи: в Порт-Артуре у «некоторой части населения» наблюдается упадок духа, подавленность и уныние; участились случаи самоубийства среди женщин и случаи пьянства среди нижних чинов и штатских. Приказ Стесселя о запрете продажи спиртных напитков нижних чинам (разрешена продажа спиртного только господам офицерам) обходится; офицеры, по просьбе нижних чинов покупают спиртное и потом продают им, так что Стессель вынужден был издать второй приказ, пресекающий эти действия. Пьяных после вытрезвления отдают на неделю в землекопные работы. Несмотря на это, их количество не уменьшается, за неимением водки и спирта пьют лак. Город живёт слухами. Мирное население частью идёт на позиции, частью в госпитали, частью мается без дела. Нет мяса, макарон, гречки, цены поднялись астрономически.

Газета «Новое Время» со слов «Japan Times» писало, что в Порт-Артуре на позициях сражаются даже увечные солдаты (без руки или ноги), что свидетельствует о недостатке в крепости людей; с другой стороны, подобное обстоятельство можно объяснить тем, что у людей нет терпения лежать в госпитале, пока товарищи бьются с врагом (об этом часто говорят раненые).

Четвертый штурм Порт-Артура начался 7 ноября, в нем участвовало 50 тысяч японцев (против около 18 тысяч обороняющихся). Японцы атаковали III форт, потом Куропаткинский люнет и батарею литеры Б, потом одновременно форт № III, Курганную батарею, форт № II, батарею литеры Б и капонир № 2. Атаку удалось отбить везде, кроме капонира № 2. Матросы (в том числе десантные роты с «Пересвета», «Ретвизана», «Севастополя», «Победы») также участвовали в отражении японских атак, и несколько раз очень вовремя пришли на помощь солдатам гарнизона. При обороне Курганной батареи была впервые использована сооруженная лейтенантом Н.В.Кротковым «электрическая изгородь» из проволоки, по которой был пущен ток высокого напряжения. В ходе боев морские части потеряли свыше 50% своего состава.

С 14 по 22 ноября японцы непрерывно штурмовали и обстреливали гору Высокую – господствующую вершину в Порт-Артуре. Несколько раз гора переходила из рук с руки, но, как пишут военные историки на эту тему «гору Высокую пришлось оставить по причине абсолютной невозможности её дальнейшего удержания». Р.И.Кондратенко мрачно констатировал, что это «начало конца». Кроме горы Высокой пришлось также оставить горы Плоская, Дивизионная и Палуншань. Согласно русским официальным данным японцы за дни штурма потеряли свыше 7500 чел., защитники Порт-Артура – до 5000. Среди корабельных десантных рот и морских частей, действовавших на Высокой горе, потери достигали – убитыми 371 и ранеными 1033 чел., в том числе офицеров убито 8, ранено и контужено 13.

23 ноября 1904 года японцы разместили на Высокой своих корректировщиков артиллерийского огня, после чего начали расстреливать город, порт и русскую эскадру как на учениях – по квадратам. Соответственно, суда эскадры были затоплены (о чем было рассказано в предыдущей главе). Части корабельного десанта и роты Квантунского флотского экипажа были распределены для обороны сухопутных позиций. Позже к ним добавили всех оставшихся матросов экипажей кораблей (500 человек).

25 ноября генерал-майор В.А. Рейс впервые поднял вопрос о «пределе сопротивления», но тогда генерал Р.И.Кондратенко был ещё жив. 2 декабря 1904 года при бомбардировке форта № II погиб Р.И.Кондратенко – и, как и в случае с Нахимовым, это предопределило сдачу крепости. Начальником сухопутной обороны стал генерал A.B.Фок. 5 декабря защитникам пришлось оставить форт № II, 15 декабря – форт № III и прилегавший участок Китайской стенки. 18 декабря японцы заняли укрепление № 3, потом Китайскую стенку, 19 декабря – Большое Орлиное гнездо (после чего Малое Орлиное гнездо и батарея литеры Б были оставлены по приказу A.B.Фока без боя).

А.М. Стессель в 3 часа 19 декабря послал генералу М. Ноги письмо о сдаче крепости. 20 декабря 1904 года в д. Шуйшуин был подписан акт о капитуляции крепости, ее сдача произошла 21-22 декабря.

Перед сдачей крепости А.М.Стессель отправил на имя государя несколько телеграмм, которые потом перепечатали русские газеты. Вот они. Телеграмма от 15 декабря: «Положение крепости становится очень трудным, главные враги – цынга, которая косит людей и 11-ти дюймовые бомбы, для которых нет преград и закрытий. Пассивное сидение, стрельба неприятеля 11-ти дюймовыми бомбами, без возможности отвечать ему, без снарядов, цынга и убыль массы офицеров ослабляют защитников; из 10 генералов двое убиты (Кондратенко и Церницкий), Разнатовский умер, Надеин и Стессель ранены, Горбатовский контужен; из 10 командиров полков 2 убиты, 2 умерли от ран, 4 ранены. В роте в среднем не более 60 человек, японцы стреляют по лазаретам; больных и раненых до 14 тысяч человек, ежедневно прибывает до 300 человек».

Телеграмма от 16 декабря: «По занятии 3 форта японцы делаются хозяевами всего северо-восточного фронта крепости. Продержимся лишь несколько дней. У нас снарядов почти нет. Приму меры, чтобы не допустить резни на улицах. Цынга очень валит гарнизон. У меня под ружьём теперь десять тысяч человек и все нездоровые».

Телеграмма от 19 декабря: «Большая часть восточного фронта в руках японцев. На правой позиции долго не продержимся, а затем должны будем капитулировать, но все в руках Бога... Великий государь! Ты прости нас! Сделали мы все, что было в силах человеческих. Суди нас, но будь милостив: почти 11 месяцев беспрерывной борьбы истощили наши силы; лишь одна четверть защитников, из коих половина больных, занимает 27 верст крепости; без помощи, без смены для малого хотя бы отдыха, люди стали тенями!»

А вот, для иллюстрации, сообщение капитана Карцева, помещенное в телеграмме агентства Рейтер 20 декабря 1904 года: «Артур падёт вследствие изнеможения. Остаток гарнизона совершил геройский подвиг в течении 5 дней и 5 ночей. Вчера была достигнута граница человеческого терпения. В казематах везде видны были чёрные лица, на которых видны следы голода, изнеможения. Люди, к которым обращались с вопросом, не отвечали, но глаза их ясно говорили, что они не понимали вопроса. Недостаток припасов был всеобщий. В течение последних месяцев на некоторых фортах не было снарядов, они молчали, так как не могли отвечать неприятелю. При атаках русские отбрасывали неприятеля штыками. Ещё вчера Стессель хотел продолжать борьбу, несмотря на страдания от полученных ран; но «мы не можем больше драться» говорили генералы; «наши люди не могут двигаться; они засыпают, они не могут стоять на ногах; мы можем, но они не могут исполнять команды». «Так деритесь сами, господа генералы! – воскликнул Стессель, сжимая кулаки. Он был как бы в исступлении. Лощинский, Вирен, Смирнов, Фок и другие упавшим голосом дали совет решиться на шаг, которого все так долго боялись. Если бы не вышли припасы, крепость держалась бы ещё в течении нескольких месяцев; Высокая гора одна стоила русским 5 тысяч человек; занятие этой высоты было началом конца. Общее число потерь неизвестно даже высшим офицерам. Начиная с августа, бои были беспощадные... Взятие крепости стоило японцам от 80 до 100 тысяч человек... Известие о том, что Стессель согласился начать переговоры о капитуляции, было встречено солдатами с чувством величайшего облегчения. Бомбардировка последних нескольких дней была ужасна: все говорили, что даже Стессель должен был убедиться в бесполезности дальнейшего сопротивления, так как русские орудия не могли отвечать».

Рейтер также напечатала ряд телеграмм о бедственном положении крепости перед сдачей, согласно им в Порт-Артуре была масса больных и раненых, свирепствовала цынга; снаряды отливались из чугуна по 40 штук в день; воздух был заражён из-за массы трупов, которые не убирались неделями; уцелевшие солдаты страдали цынгой и нервным потрясением; продовольствия не хватало, одно яйцо, например, стоило 1руб. 60 коп. По информации агентства, на сборный пункт после сдачи крепости направились 22 тысячи солдат сухопутных войск, более 2500 моряков и свыше 3500 нестроевых, больных и раненых. «На челе солдат сияла не слава, а отражалась смертельная усталость, какая-то злобная отчужденность от всего совершавшегося… Вдоль дороги были построены японские войска, отдававшие честь, когда проходили высшие офицеры. Русские офицеры были при холодном оружии, низшие чины были безоружны».

А вот заметка из «Daily mail», перепечатанная русской прессой: «Русские солдаты, измученные голодом и болезнями, смотрели друг на друга потухшими глазами и плакали. Офицеры рыдали, как нервные женщины, как будто сердце разрывалось у них от горя». Газета отмечала, что по свидетельствам очевидцев, смертность от ран и болезней в осажденной крепости была очень большая, но на момент капитуляции вооружения еще хватало для оказания сопротивления, поэтому, «если бы не был убит генерал Кондратенко, о сдаче не было бы и речи».

По разным оценкам, японцы в боях за Порт-Артур потеряли 105-110 тысяч человек. Генерал Ноги посчитал это несовместимым со своей честью и хотел сделать харакири, император запретил – Ноги дождался его смерти и все-таки сделал то, что желал. Тех, кто хочет взглянуть на осаду Порт-Артура глазами японцев, отсылаю к фильму японского режиссера Тосио Масуда «Высота 203». Среди прочего, там есть очень показательные моменты. Главный герой фильма, школьный учитель Кога – любит Россию, изучает русский язык и русскую литературу. Прежде чем отправиться на Русско-японскую войну, он пишет для своих учеников на доске фразу: «Прекрасная страна Япония. Прекрасная страна Россия» и просит не стирать ее. Он говорит своим ученикам, что как в сердце каждого есть что-то хорошее, так же нет страны, которая была бы плохой. «Никто не должен думать, что все русские – враги Японии. У России есть Толстой, писатель, известный во всем мире. Толстой принес миру идею всеобщей любви. Все люди на этом свете – дети одного Бога. Важнее всего для него сердце, которое может любить ближнего».

Еще один показательный момент в фильме – диалог с командиром. Когда командир спрашивает Кога, что он думает о России, тот отвечает: «Восхищаюсь ею. Я восхищаюсь русским народом, но как солдат…» Командир смеется: «Не продолжайте. Я тоже читаю Толстого». Ну а потом Кога попадает в Порт-Артур и видит своими глазами все эти штурмы, и в них участвует, и к концу их в людях уже не остается ничего человеческого – только звериная ярость и желание убить врага…

А со сдачей Порт-Артура ничего не закончилось. Японцы предоставили русским офицерам возможность покинуть плен под честное слово больше не воевать. А.М.Стессель вернулся в Россию, но в августе 1906 года был привлечен к суду за сдачу крепости. Кроме него, по делу о сдаче крепости Порт-Артур японским войскам в качестве обвиняемых были привлечены: генерал-лейтенанты Смирнов и Фок, генерал-майор Рейс, вице-адмирал Старк и контр-адмиралы Лощинский, Григорович, Вирен и Шенснович. Вот тут Смирнову и пригодилась его книжечка, все, что он успел накопать по поводу действий Стесселя – все пошло в дело. Смирнов подготовил для комиссии специальный доклад, в котором обвинял Стесселя и Фока в предательстве. В числе прочего, он, например, писал: «Теперь я должен коснуться того, насколько неблагоприятное влияние генерал Стессель А.М. оказывал, как своими распоряжениями, так и своим личным примером, на дух гарнизона... С первых дней осады сам я непосредственно, а также через генерала Кондратенко Р.И. старался внушить войскам, что форты не сдаются, а умирают, и что гарнизоны фортов и укреплений всегда могут рассчитывать на поддержку, но никогда на вывод из фортов... Между тем, явилась подпольная записка генерала Фока А.В., в которой он, ссылаясь на пример Малахова кургана, советовал генералу Стесселю А.М. заложить в фортах мины для взрыва последних, когда явится необходимость их оставить... Один из комендантов фортов (поручик Фролов) прямо объявил, что пока он на форту, он не позволит закладки мин».

Послушав Смирнова, комиссия обвинила А.М.Стесселя в трусости, в несправедливом награждении солдат и офицеров, неверном использование сил и средств, и в тайной заблаговременной подготовке Порт-Артура к сдаче. А еще следственная комиссия пришла к выводу, что в Порт-Артуре на момент сдачи имелось в войсках 28 тысяч человек, на сборный пункт прибыло 25 тысяч человек военнопленных. Положение с продовольствием было сложное, но не критическое, снаряды так же еще оставались. Ну и итоговый вывод комиссии на тему А.М.Стесселя: «Состоя начальником укрепленного Квантунского района и старшим начальником в осажденной японскими войсками крепости Порт-Артур, с подчинением ему коменданта ее, он задумал сдать крепость японцам, для чего, вопреки мнению военного совета, между 3-4 часами пополудни 19 декабря 1904 года отправил к командующему японской армии генералу Ноги парламентера с предложением вступить в переговоры о сдачи крепости Порт-Артур, не исчерпав всех средств обороны, так как численность наличного гарнизона и количество боевых и продовольственных запасов обеспечивали возможность продолжения ее, после чего согласился на предложение начальника сухопутной обороны генерала Фока очистить без боя Малое Орлиное гнездо, Куропаткинский люнет и батарею литера Б, что значительно ослабило силы обороны крепости, а не следующий день, 20 декабря, уполномочил своего начальника штаба, полковника Рейса, окончательно заключить капитуляцию крепости».

Короче, виновен. В результате суд приговорил А.М.Стесселя к смертной казни через расстрел, но тут же предложил ходатайствовать о замене расстрела заточением в крепость на 10 лет (что Николай II и сделал). Правда, уже 6 мая 1909 г. повелением Николая II Стессель был освобожден.

Смирнов, к слову, был судом оправдан. Как и адмиралы Старк, Лощинский, Григорович, Вирен и Шенснович. Потом еще дело о сдачи крепости рассматривала военно-историческая комиссия по описанию Русско-японской войны 1904-1905 гг. и ее участники Ю.Д.Романовский и A.B.фон Шварц (а еще участники обороны Порт-Артура) в неофициальном издании написали: «В итоге беспристрастное изучение средств и состояния крепости к последнему дню её обороны заставляет признать, что к продолжительному сопротивлению она уже не была способна, и естественная её смерть последовала бы, вероятно, в конце декабря или, в крайнем случае, в самых первых числах января».

Вопрос «сдача крепости или ее падение» – был далеко не праздным. Потому что если сдача – то встает и вопрос «кто виноват». И тут, благодаря Смирнову, закрепившаяся в умах современников, а затем и советских историков схема «крепость держалась, пока был жив Кондратенко, но с гибелью героя подлые предатели Стессель и Фок сдали крепость врагу». Ну и далее подсчеты, сколько еще было людей, снарядов и продовольствия, и сколько из всего этого потом досталось японцам. А если падение – то «крепость держалась, сколько могла, средства обороны были исчерпаны, ее сдачей Стессель предупредил последнюю кровавую резню; и, кстати, Кондратенко еще в сентябре писал, что крепость падет». Совсем другой коленкор. Собственно, этот вопрос так и остается среди историков и военных дискуссионным. Правда, тут есть еще один нюанс. Предположим, Порт-Артур героически выдержал бы еще один-два штурма японцев. И продержался еще неделю/ две/ месяц. Что бы это дало русской армии? А ничего бы не дало, потому что, имея во главе «гениального» Куропаткина, который, как бы это сказать помягче, профукал 7 месяцев осады, когда крепость оттягивала на себя огромные массы японцев, он бы и эти неделю/ две/ месяц пофиксил бы точно так же. Попутно ноя, что русских сил все еще недостаточно, чтобы дать генеральное сражение. И смысл тогда добавлять новые жертвы к уже имеющимся? Собственно, это главная претензия, которое русское общество выставила потом элите. Наши солдаты/ матросы доблестно сражались, мы их кормили, лечили, одевали, содержали их семьи, а вы что сделали? Но об этом я еще буду писать.

Ну и в качестве итога. Для русского общества 1904 года сдача/ падение Порт-Артура было шоком. А как же «Порт-Артур не будет сдан, потому что не будет сдан никогда?». Так что была масса статей, обсуждений, мнений и пр. При этом информации для анализа было мало, в основном телеграммы Стесселя и телеграммы иностранных агентств, приведенные выше (и аналогичные им). Плюс слухи, предположения и домыслы. Так что, для разнообразия, единого мнения в СМИ уже не было, а высказывания разделялись на три типа:

1. Порт-Артур героически держался столько, сколько мог, держаться дольше в условиях жесточайшей осады и непрерывных штурмов многократно превосходящего противника было выше человеческих сил, он пал вследствие объективных обстоятельств;

2. Порт-Артур – это Севастополь Русско-японской войны, и как несчастная Крымская компания вскрыла недостатки существующего строя и указала на необходимость реформ (которые и были позже проведены), так и падение Порт-Артура свидетельствует о необходимости реформ, внутренних политических изменений;

3. Порт-Артур – это всего лишь один из эпизодов войны, не он решает судьбу компании.

Те газеты, которые склонялись к тезису «дольше Порт-Артур держаться не мог» писали, что к началу войны крепость была готова не более чем наполовину, укрепления импровизировались по ходу дела гениальным Р.И. Кондратенко. В снарядах ощущался недостаток, и чем дальше, тем больше, так что под конец осады стреляли японскими невзорвавшимися снарядами и теми, которые сами отливали из чугуна. В гарнизоне свирепствовал брюшной тиф и цынга, была масса больных и раненых, причем раненых многократно. Лазареты обстреливались японцами. Медикаментов не было. Очень большие потери личного состава (например, в 14-м стрелковом полку в строю осталось 310 человек, в 16-м – 490, 5-й стрелковый полк был выбит полностью). Воздух был заражен из-за массы трупов, которые не убирались неделями. Кроме того, порт-артурцев мучил голод, цены на провизию выросли до умопомрачительных высот (назывались цифры: собачье мясо – 40 коп. фунт, лошадиное – 60 коп. фунт, курица – 30 руб., гусь – 75 руб., свинья – 200 руб., корова – 600 руб, одно яйцо – 1 руб. 60 коп.). «Чай, сахар и спирт были еще в Артуре. Это был город мертвых и раненых»; «Ужасы осады и страдания не поддаются описанию».

Другие газеты с ними полемизировали и утверждали, что Порт-Артур располагал достаточным запасом продовольствия и снарядов, чтобы продолжать оборону, порт-артуровцы и не думали о капитуляции: «Жизнь в крепости текла обычным порядком – было скверно, стало хуже; свыкаться с таким обострением положения пришлось уже не в первые, и мало кто подозревал, что часы русского Артура сочтены, что он уже бьется в агонии после неудачной операции, произведенной Стесселем без разрешения самого больного». И да, в сдаче крепости виноват Стессель, среди солдат по поводу затянувшейся осады ропота не было, но они сильно озлобились, когда крепость была сдана – «одни все крушили, другие напились, третьи плакали; многие не хотели верить, и приставали к офицерам с вопросом: «да неужто, ваше благородие, и вправду мы сдались?».

Третьи газеты задались вопросом, а зачем вообще понадобились все эти жертвы? Газета «Новости», например, написала: «Трагический исход обороны крепости давно предвиделся многими и давно напрашивался вопрос, надо ли допускать дальнейшее истребление горсти людей, отрезанных от всего мира и поставленных судьбой под выстрелами неприятеля, пользующегося над ними всеми преимуществами… Но кто посмел громко задаться такими вопросами в то время, когда не хотелось не только признать неизбежность падения нашей незыблемой твердыни на Дальнем Востоке, но даже думать о возможности такого печального исхода, когда большинству компетентных людей казалось еще возможной посылка на выручку Порт-Артуру не только 2-й эскадры, но даже 3-й; когда вполне компетентными деятелями в морской сфере допускалась полная возможность продолжения обороны крепости до прибытия эскадры. Задаваться такими вопросами было бы страшною антипатриотической ересью. И вот теперь поневоле повторяем: «Боже, сколько излишне пролитой крови, сколько излишних жертв!»

Епископ Антоний во время панихиды по павшим в Порт-Артуре в Казанском соборе подвел свой итог событиям: «Ещё дымятся остатки погребённого города, а Золотая гора его, где развевалось наше знамя Креста, отныне – памятник, на котором перст Божий написал прегрешения одних и мученичество других. Наши отцы и братья, доблестные воители, достохвальные страдальцы за родину. Почти год выдержали вражьи натиски, дни и ночи не знали отдыха в героических, сверхчеловеческих ратных трудах, в голоде, лишениях, болезнях, ужасах и изнеможениях. Львами поднимались они против врага, но у них слабосильны были зубы и когти для обороны, и они стали овцами, обреченными на заклание. Перед лицом вселенной мы явились с делами своими. Удар невидимой десницы полагает неотвратимое мщение. Пятьдесят лет назад бич Божий ударил на нас с моря, чтобы растаяли наши сердца, и страна свергла оковы телесногорабства. От моря пришёл гнев Божий и ныне затем, чтобы рассыпался пережиток тех дней – порабощенность духа... Господи, приемли же цену стольких страданий и потребленных от нас жизней во облегчение жития оставшихся». Этими словами я и хочу закончить эту главу. А в качестве иллюстрации – два плаката, один наш, второй японский. Как говорится, почувствуйте разницу:

Продолжение следует...

Еще раз о продовольственных кризисах: как поссорились Дмитрий Васильевич и Ростислав Александрович

Давайте я немного разбавлю рассказы о военных действиях и снова вернусь к тому, что в годы Русско-японской войны происходило в тылу. Я уже писала о продовольственных кризисах, поразивших Сибирь и Дальний Восток. Когда на базаре нет ничего, кроме карасей, да и те недолго на прилавке залежатся. Как мы помним, главной причиной кризисов было то, что единственная железнодорожная магистраль была занята военными перевозками, а коммерческие грузы перевозили по остаточному принципу, так что только за 1904 год Сибирь и Дальний Восток недополучили свыше 7,5 миллионов тонн продовольствия и товаров первой необходимости. А еще коррупция на железной дороге, а еще реквизиции продовольствия военным ведомством, а еще сокращение производства вследствие сокращения рабочих рук, а еще беспомощность местных властей… Вот о последней мы и поговорим. На примере хлебного кризиса в Амурской области в 1905 году.

Для разнообразия, Амурская область была единственной на Дальнем Востоке, производящей свой собственный хлеб и фураж. Так что, казалось бы, ее проблемы с перевозками не должны были коснуться и кризиса (хотя бы на тему зерновых) здесь возникнуть не должно было. НО. Во-первых, хлебом из Амурской области снабжались другие области Дальнего Востока. Дальний Восток тогда был Приамурским генерал-губернаторством, и входили в него Забайкальская, Амурская, Приморская области, Сахалин, Камчатка и севера. Губернаторы областей подчинялись Приамурскому генерал-губернатору, но в целом имели довольно широкие полномочия. Амурская, как единственная хлебная область, должна была снабжать всю остальную часть губернаторства, то есть Забайкалье, Приморье, Сахалин, Камчатку, побережье Охотского моря. Уже весело.

Во-вторых, с началом войны производство хлеба уменьшилось (рабочие руки отправились на войну), а спрос – увеличился (хлеб и фураж активно закупало военное ведомство). В-третьих, еще до войны хлеба на все нужды не хватало, и его дополнительно ввозили из Маньчжурии. А теперь следим за руками. Поскольку с началом войны хлеб в Маньчжурии стал активно скупаться интендантством, его поставки в Амурскую область сократились. Опасаясь возникновения дефицита, военный губернатор Амурской области Дмитрий Васильевич Путята запретил вывоз хлеба за пределы Амурской области. Соседние области, оставшись без хлеба, взвыли. И начали осаждать вышестоящую инстанцию, то есть Приамурского генерал-губернатора, просьбами, чтоб им из Амурской области отпустили хлеб.

Так, например, Николаевский городской голова телеграфировал Приамурскому генерал-губернатору 21 апреля 1904 г., что для обеспечения населения Николаевска городской управой было заготовлено в Благовещенске 10 тысяч пудов яричной муки и 1 тысяча пудов крупы, но губернатор Амурской области запретил вывоз. «Принимая во внимание, что весь громадный район, обнимающий значительную часть Хабаровского уезда, Удский уезд и Приморский горный округ, не производит вовсе продуктов хлебопашества и что Амур представляет в настоящее время единственный возможный путь снабжения Николаевска и всего района, то ввиду ожидаемого большого движения грузов по этой реке впоследствии пополнение скудных запасов может оказаться не выполнимым и вызвать голод». Перевожу: если сейчас не завести в регион муку и крупу, то потом завезти не сможем и начнется голод. Приамурский генерал-губернатор (на тот момент им был Н.П.Линевич) Николаевскому городскому голове внял и приказал военному губернатору Амурской области Д.В.Путяте немедленно разрешить вывоз муки, закупленной Николаевской городской управой, что тот и вынужден был сделать.

Ну и вы ж понимаете, что Николаевский городской голова был не единственный, кто у Путяты хлеб просил. В течение 1904 г. из Амурской области по требованию Приамурского генерал-губернатора производился вывоз муки в Приморскую область. К слову отметим, что военный губернатор Приморской области генерал-майор А.М.Колюбакин уже 11 февраля 1904 г. издал постановление о запрете вывоза продуктов из г. Николаевска «вследствие выяснившихся недостатков продуктов потребления», а 23 февраля 1904 г. издал постановление о запрете вывоза продуктов из Хабаровска без разрешения Хабаровской временной городской продовольственной комиссии (за исключением селений Николо-Александровской волости) «вследствие выяснившихся недостатков продуктов потребления в Хабаровске и невозможности в виду текущих военных событий пополнить таковые путем подвоза извне». 19 ноября 1904 г. А.М.Колюбакин издал постановление о запрете вывоза продуктов из всей Приморской области «в виду недостаточного обеспечения потребности населения области наличием продовольственных продуктов и предметов первой необходимости».

Итак, в условиях резко сокращающихся ресурсов местные власти стали действовать по принципу «никому ничего не дадим, самим мало», но Путяте воспользоваться этим приемом не давал Приамурский генерал-губернатор. Пока из Маньчжурии поступал хоть какой-то хлеб – ситуация еще держалась в рамках «хреново, но терпимо». Но в декабре 1904 года главнокомандующий Маньчжурской армией А.Н.Куропаткин полностью запретил вывоз зерновых из Маньчжурии. Это сразу же обострило ситуацию с хлебом не только в Амурской области, но и по всему Дальнему Востоку, т.к. хлеб для других районов края доставлялся из Благовещенска.

Ну и началось. Какой-нибудь г-н Иванов (Лукин, Чинхай, Суйфунху), или городской голова Николаева (Хабаровска, Уссурийска, Владивостока), или городская продовольственная комиссия посылали Приамурскому генерал-губернатору панические телеграммы (ходатайства, просьбы, нужное подчеркнуть), что в городе таком-то запасы подходят к концу и срочно надо того-то столько-то, а взять можно только в Благовещенске, и не соблаговолит ли г-н генерал-губернатор разрешить вывоз из Благовещенска для нужд города такого-то (селения, прииска, рыбалки) столько-то тысяч пудов, скажем, муки. Генерал-губернатор, добрая душа, подписывал заявки. Ну и наподписал.

Чтобы вы себе могли представить объемы, приведу несколько документов. Например, Хабаровская продовольственная комиссия, рассмотрев 3 марта 1905 года наличные запасы муки в Хабаровске (всего не больше 37 тысяч пудов, а в месяц требовалось 30 тысяч) постановила немедленно закупить муку у Благовещенского мукомола Тетюкова в количестве 20 тысяч пудов муки 1-го сорта и по 40 тысяч пудов муки 2-го и 3-го сорта, итого 100 тысяч пудов муки и дополнительно 50 тысяч пудов овса. Далее последовала серия ходатайств Приамурскому генерал-губернатору с просьбами разрешить вывоз из Амурской области означенной муки и овса, иначе «население г.Хабаровска рискует остаться без этих необходимых продуктов». В итоге генерал-губернатор (к этому времени им стал Ростислав Александрович Хрещатицкий) разрешил вывезти Хабаровской продовольственной комиссии для нужд города Хабаровска 100 тысяч пудов муки и 25 тысяч пудов овса. Потом еще много кому разрешил, а Путяте написал, что «единственным источником для продовольствия Северо-Уссурийского края за невозможностью доставки хлеба из Западной Сибири является Амурская область», так что не жмоться, дорогой товарищ. 5 апреля 1905 г. Амурский областной продовольственный комитет дал добро на вывоз для Хабаровской продовольственной комиссии 62 тысячи пудов муки, 20 тысяч пудов овса; для Николаевской продовольственной комиссии – 10 тысяч пудов овса, 3 тысячи пудов крупчатки; для Владивостокской продовольственной комиссии – 44 пудов муки, на Сахалин – 3 тысячи пудов муки и тысячу пудов овса.

7 апреля 1905 г. Амурский областной продовольственный комитет доложил военному губернатору Амурской области Д.В.Путяте о количестве запасов муки и овса в области, итоговые цифры запасов Амурской области «за удовлетворением потребностей крестьянского населения» были исчислены в 1.455 тысяч пудов муки и зерна и 995 тысяч пудов овса. Для потребностей приискового населения предлагалось оставить 550 тысяч пудов муки и 400 тысяч пудов овса, для города Благовещенска – 300 тысяч пудов муки и 100 тысяч пудов овса, итого в области, по мнению комитета, необходимо было оставить 850 тысяч пудов муки и 500 тысяч пудов овса. Излишек продукта комитет определил в 605 тысяч пудов муки и 495 тысяч пудов овса. Запомните эти цифры. Потому что заявок на вывоз хлеба (от правительственных и общественных учреждений, в Приморскую и Забайкальскую области) поступило на 1.271.876 пудов муки и 1.154.550 пудов овса. То есть в 2 раза больше. Итоговый вывод комитета: «Из вышеизложенного выясняется, что свободной наличности в области муки и овса для вывоза за пределы области недостаточно для удовлетворения всех, поступивших в комитет, прошений и заявлений. Областному продовольственному комитету придется быть крайне осторожным при ближайшем рассмотрении отдельных ходатайств и значительно таковые сократить». Путята поскреб в затылке и отправил Хрещатицкому телеграмму о сложившейся ситуации.

А военному губернатору Приморской области А.М.Колюбакину и Приамурскому генерал-губернатору Р.А.Хрещатицкому, между тем, слали панические телеграммы с мест. 2 мая 1905 г. Николаевский городской голова Курбатов прислал телеграмму на имя А.М.Колюбакина о том, что он еще в марте просил о вывозе из Благовещенска в Николаевск 50 тысяч пудов муки и 20 тысяч пудов овса, а сейчас ситуация еще хуже, т.к. «запасы Николаевска истощены благодаря совершенно неожиданному выпуску Сахалина более 2000 ссыльных… в городе нет мяса, рыбы, сахару, крупы, овса, ячменя, отрубей, жмыхов, сена». За все требуемые продукты уже заплачено, «задержание оплаченных продуктов, для доставки которых зафрахтованы уже пароходы, вызовет помимо голодовки большие убытки торговцам и городу».

А.М.Колюбакин, в свою очередь, просил Р.А.Хрещатицкого удовлетворить ходатайство городского головы Николаевска Курбатова, аргументируя тем, что у Николаевска нет собственных запасов скота и продовольствия, все получают из Амурской области и Забайкалья, и если не разрешить ввоз продовольствия «как город, так и уезд могут оказаться в невыносимо тяжелых условиях, поправить которые окажется поздным». 11 мая 1905 года канцелярия Приамурского генерал-губернатора составила общий список прошений и дала свои предложения на этот счет. Канцелярия предложила отпустить в Николаевск по 100 тысяч пудов муки и овса, во Владивосток – 100 тысяч пудов муки и 40 тысяч пудов овса, в Амурскую область – 100 тысяч пудов муки и 75 тысяч пудов овса, Забайкальскую область – 25 тысяч пудов муки и 5 тысяч пудов овса и для крестьянского населения Мариинского общества – 10 тысяч пудов муки и 5 тысяч пудов овса. Всего получалось 335 тысяч пудов муки и 225 тысяч пудов овса. Вроде как, немного, так что Р.А.Хрещатицкий дал разрешения на вывоз муки и овса из Благовещенска в соответствии с предложениями канцелярии.

Но ситуация с мукой беспрерывно менялась. 18 мая 1905 г. председатель Амурского областного продовольственного комитета доложил военному губернатору Амурской области Д.В.Путяте, что военное интендантство объявило, что будет закупать у амурских крестьян хлеб, в связи с чем крестьяне прекратили подвоз хлеба в Благовещенск. А посему «при изменившихся в настоящее время обстоятельствах, не могу не признать более осторожным теперь же временно прекратить вывоз муки за пределы области». Заодно председатель комитета пожаловался на местных мукомолов. «Необходимым считаю доложить Вашему Превосходительству, что, насколько мне известно, местные мукомолы, в надежде на выгодную для них операцию вывоза муки за пределы области, всеми силами стараются пристроить свои запасы вне области – уклоняясь от сделок с местными коммерсантами и золотопромышленниками, отказывая в продаже муки даже старым своим клиентам. В подтверждение вышеуказанного докладываю Вашему Превосходительству, что до 15 сего мая Продовольственный комитет выдал удостоверений на вывоз муки на прииска на 150.825 пудов, а по имеющимся у меня сведениям до сего времени золотопромышленники отправили на прииска всего лишь 91.325 пудов единственно вследствие отказа мукомолов в продаже им муки».

20 мая 1905 г. канцелярия Приамурского генерал-губернатора, собрав ведомости всех заявленных требований, составила очередной список заявок. Согласно этому списку, от города Николаевска за февраль-апрель 1905 г. поступило ходатайств на 334.700 пудов муки и 187.000 пудов овса; от г. Хабаровска – на 196.500 пудов муки и 164.800 пудов овса; для крестьянского населения Приморской области, на прииска и рыбалки от разных лиц и учреждений поступило ходатайств на 177.076 пудов муки и 235.400 пудов овса; от Мариинского общества – на 11 тысяч пудов муки и 5 тысяч пудов овса. Канцелярия рекомендовала дать по 100 тысяч пудов муки и овса Николаевску, 100 тысяч пудов муки и 75 тысяч пудов овса Приморской области, 10 тысяч пудов муки и 5 тысяч пудов овса Мариинскому обществу.

11 июня 1905 года Путята телеграфировал Хрещатицкому, что «в настоящее время имеется в наличности зерновых продуктов и фуража в городе Благовещенске муки и зерна 480 тысяч пудов, овса 440 тысяч пудов; из этого количества для потребностей городского населения и для снабжения казачьего населения верховых округов и приисков верхне-амурского горного округа необходимо отделить 330 тысяч пудов муки и зерна и 220 тысяч пудов овса. В районе крестьянских селений за выделением необходимого для местных потребностей имеется свободной наличности 150 тысяч пудов муки и зерна и 75 тысяч пудов овса, таким образом, в настоящее время в области имеется возможности к вывозу за пределы области муки и зерна до 300 тысяч пудов, овса 315 тысяч пудов… По 11 сего июня продовольственный комитет согласно разрешения Вашего В-ва выдал удостоверения на вывоз за пределы области 872 тысячи пудов зерна и муки и 687 тысяч пудов овса, и сверх сего продовольственному комитету предстоит удовлетворить сообщенные мне Вами за последнее время разрешения на вывоз в Приморскую область и в Забайкалье 311.500 пудов зерна и муки и 604.025 пудов овса и ячменя… лицам и учреждениям, поименованным в телеграммах за № 697, 714, 737, 785, 806 (далее перечисление указанных лиц)». Ну и итоговый вопрос Путяты: «Сообразуясь с состоянием наличных свободных запасов зерновых продуктов и фуража Продовольственный комитет, удовлетворяя полностью разрешенные Вашим В-вом ходатайства о вывозе за пределы области овса, лишен возможности полностью удовлетворить таковые ходатайства в отношении вывоза хлебного зерна и муки ввиду того, что в области зерна и муки имеется в свободной наличности значительно менее испрашиваемого к вывозу, что вынуждает меня просить указания Вашего В-ва кому из числа вышепоименованных лиц, учреждений ходатайствующих о вывозе зернового хлеба и муки оказать предпочтение и в каких размерах, сделав вместе с сим распоряжение о собирании путем точной регистрации сведений о действительном количестве в области хлебных зерновых продуктов и фуража. Не замедлю о последущем донести Вашему В-ву в самый кратчайший срок».

Перевожу с бюрократического на русский. Свободной наличности муки и зерна в Амурской области было в начале июня 1905 г. на 300 тысяч пудов, овса 315 тысяч пудов, а по утвержденным Приамурским генерал-губернатором ходатайствам требовалось вывезти 1183 тысячи пудов муки и зерна и 1291 тысячи пудов овса. То есть в четыре раза больше! Соответственно, Путята интересовался у вышестоящего начальника, кому и сколько муки и овса выдавать (потому что очевидно, что на всех не хватит). И продолжал интересоваться весь июнь, почти каждый день отправляя Ростиславу Александровичу обширные телеграммы (как утром кофею выпьет, так и телеграфирует).

15 июня 1905 г. Д.В.Путята, например, доложил Хрещатицкому, что в Благовещенске на настоящий момент имеется 437 тысяч пудов муки и зерна и 440 тысяч пудов овса, из этого количество запродано для вывоза за пределы области 240 тысяч пудов муки и 224 тысячи пудов овса, в свободной наличности остается 197 тысяч пудов муки и зерна и 216 тысяч пудов овса. Для обеспечения местных потребностей до нового урожая потребуется минимум 330 тысяч пудов муки и 220 тысяч пудов овса. У крестьян в свободной наличности имеется хлебного зерна и овса по 150 тысяч пудов. «Вышеприведенные данные свидетельствуют, что свободные наличные запасы в области овса в настоящее время едва достаточны для удовлетворения собственных нужд Амурской области, почему полагаю, что при нынешнем положении сего дела, вывоз за пределы области овса должен быть по возможности ограничен, в зависимости от подвоза в город овса из крестьянских селений. Что касается муки, то за недостатком наличных запасов для удовлетворения местных потребностей, вывоз таковой должен быть теперь же совершенно прекращен, иначе населению Амурской области угрожает серьезная опасность в отношении довольствия хлебом». В общем, дорогой начальник, у нас муки и овса тоже мало, можно мы уже их для собственного населения оставим?

20 июня 1905 г. Д.В.Путята телеграфировал генерал-губернатору: «До поступления зерна нового урожая на рынок, вывезти что либо сверх прежде данных разрешений не представляется возможным без обречения населения на голодовку. Виды на урожай вследствие упорной ненастной погоды ухудшаются».

В следующей телеграмме Д.В.Путята уже просто потребовал запретить вывоз зерновых из Амурской области: «Мясники, мукомолы, поощряемые высокими ценами, разрешениями вывоза, без меры поступающими за подписями разных лиц и учреждений от имени генерал-губернатора, закрывают лавки, рассчитывают рабочих, в городе волнение. Только строжайшее воспрещение Вашего В-ва закупа в Амурской области предметов первой необходимости в состоянии предупредить кризис, о чем ходатайствую, также ходатайствую о предоставлении мне по ст. 10 военного положения права в случае надобности прибегать к реквизициям». То, о чем Путята упоминает в телеграмме – эта та самая «вилка цен по таксе», о которой я писала в главе про продовольственные кризисы. Продуктов мало, на них тут же взлетают цены, городские думы/ губернатор области устанавливают таксы (предельную цену на продукт), но таксы везде разные. И в данном случае, амурским мукомолам выгодно продать муку налево, то есть в другие области, потому что цены даже по таксам там значительно выше. И они то как раз всем этим «разрешениям на вывоз» от генерал-губернатора только радуются. Ну а Путята должен о вверенном ему населении заботиться (каковое население, стоя перед закрытыми мучными лавками, вопиет к начальству) и ему эти приколы от местных мукомолов – кость в горле.

21 июня 1905 г. военный губернатор Амурской области Д.В.Путята, не дожидаясь разрешения Хрещатицкого, издал постановление о запрете вывоза из Амурской области пшеницы, ярицы и муки. На всякий случай, он генерал-губернатору еще несколько телеграмм послал на тему, что вот столько у нас муки и овса (407 тысяч пудов муки и зерна, 221 тысяч пудов фуража), вот столько требуется завезти на прииска, причем срочно (не менее 150 тысяч пудов муки и 100 тысяч пудов фуража), а еще для населения надо оставить 180 тысяч пудов муки и 80 тысяч пудов фуража. «Из вышеизложенного Ваше В-во изволите усмотреть, что наличных свободных запасов муки в области уже в настоящее время недостаточно для полного удовлетворения местных нужд Амурской области, что и заставило меня теперь же отдать постановление о прекращении дальнейшего вывоза муки и хлебного зерна за пределы области. Что касается овса, то вывоз такового из области разрешается с большою осторожностью, сообразуясь с размерами подвоза овса в город из Зейского района».

А что же на все это отвечает Хрещатицкий? А Ростислав Александрович пишет, что «сообщаемые Вами данные не проверены с достаточной строгостью», указывает, что другие области тоже нуждаются в хлебе, а поэтому «вполне признавая необходимость обеспечения населения Амурской области, я полагаю справедливым, при настоящем трудном положении, оставить в этой области лишь такое количество хлебных припасов, которое необходимо для пропитания населения области до урожая текущего года, а все остальное, сверх этого количества, должно быть выпущено в те местности, которые нуждаются в хлебе и которые по закрытии навигации по Амуру не могут быть снабжены». В общем, врешь ты все, Дмитрий Васильевич, есть у тебя в области хлеб, так что давай, делись. Другим областям края тоже надо.

Благовещинские мукомолы, кстати, потребовали от думы увеличить таксу на муку, а пока суть да дело, продолжили пускать муку налево (не взирая ни на какие запрещения Путяты). При этом официальные органы, выданные ранее разрешения на вывоз продуктов из Амурской области стали отбирать или ограничивать. Например, в начале июля задержали вывоз 100 тысяч пудов муки, предназначенных для Владивостока; отобрали разрешение на вывоз в Хабаровск 40 тысяч пудов крупчатки, выданное братьям Буяновым; купцу Якову Ранцыну, который еще в декабре 1904 г. закупил для нужд Охотской золотопромышленной компании 25 тысяч пудов муки, 200 пудов сливочного масла, 250 пудов растительного масла, 300 пудов сахара, 100 пудов гороха, 12 пудов перца, 200 пудов табака, разрешили из всего перечисленного вывезти только 15 тысяч пудов муки и т.д. В канцелярию Приамурского генерал-губернатора посыпались прошения и жалобы на тему, почему вывоз таких-то продуктов из Благовещенска разрешили, а теперь Амурская областная продовольственная комиссия не дает.

В июле 1905 г. Благовещенская городская продовольственная комиссия постановила еще раз просить военного губернатора Амурской области о запрещении вывоза хлеба, что тот и сделал. 15 июля 1905 г. Д.В.Путята телеграфировал приамурскому генерал-губернатору, что в Благовещенске зарегистрировано по 15 июля всего 307 тысяч пудов зерна, к вывозу выдано разрешений на 183 тысячи пудов, необходимо для приисков и казачьего населения 120 тысяч пудов, для обеспечения Благовещенска – 150 тысяч, т.о. не достает для удовлетворения местных потребностей и для вывоза 424 тысячи пудов, в связи с чем Д.В.Путята просил указаний «оставить ли в области количество зерна, необходимое для ее обеспечения, если нет, то кому в каком количестве надлежит выдать удостоверения».

А вот дальше просто песня. 23 июля 1905 года городская продовольственная комиссия осмотрела пароходы «Кочубей», «Андрей», «Петербург» и нашла, что все они грузятся мукой и скотом, по разрешениям на вывоз, выданным Амурским областным продовольственным комитетом, при чем четыре разрешения выданы «уже при существовании запрещения на вывоз» в количестве 10 тысяч пудов муки. «Рассмотрев все приложенное Продовольственная комиссия в заседании 28 июля пришла к такому заключению, что раз запрещение вывоза является недействительным, то и деятельность Городской комиссии по наблюдению является бесплодной и, по-видимому, для Продовольственного комитета нежелательной, и поэтому постановила: отказаться от собирания сведений о наличности предметов первой необходимости и наблюдением за их вывозом, о чем доложить городской думе и просить городского голову донести г-ну военному губернатору Амурской области». Мы тут за наличием продовольствия в городе должны наблюдать, но на запрещения вывозить продукты все плюют, так что мы умываем руки, делайте дальше сами что хотите!

Каким количеством злоупотреблений, взяток и прочего сопровождался процесс получения продуктов (в данном случае муки и овса) остается гадать, но очевидно, что громадным. Разрешение на вывоз муки должно было быть получено от приамурского генерал-губернатора, от военного губернатора Амурской области, от Амурского областного продовольственного комитета, от Благовещенской городской продовольственной комиссии. На каждом из этапов прошение могли завернуть или снова вернуть в строй, так что по факту имеем, что, например, военный губернатор Амурской области запрещает вывоз, а Приамурский генерал-губернатор снова разрешает; на пристани пароходы грузятся контрабандой (городской продовольственный комитет запретил, а Амурский областной разрешил); благовещенские мукомолы довольно потирают руки (муку на сторону можно продать в 2-3 раза дороже, чем в городе), а городская управа драматически восклицает, что ничего не может сделать…

Итог был предсказуем. 2 августа 1905 г. Д.В.Путята, вновь излагая цифры наличности зерна и овса просил генерал-губернатора о «совершенном прекращении теперь же вывоза муки за пределы Амурской области». 18 августа 1905 г. городская продовольственная комиссия констатировала, что в городе Благовещенске закрыты все мучные лавки кроме трех, и последние «не в состоянии будут удовлетворить потребностям всего населения». А причина дефицита в том, что мука продается местным спекулянтам и увозится из города. Было решено просить Военного губернатора Амурской области запретить вывоз муки с мельниц и частных складов Благовещенска.

Дело с мукой разрешилось только в сентябре 1905 года, когда новый командующий Маньчжурской армии Н.П.Линевич разрешил свободную покупку скота и провианта в Маньчжурии. 15 сентября 1905 года Приамурский генерал-губернатор Р.А.Хрещатицкий снял все запреты на вывоз продуктов из Амурской области и прекратил деятельность продовольственных комитетов. С дефицитом продуктов было покончено.

А какой из всего этого можно сделать вывод? А вывод простой: в условиях, когда ресурсы распределяются сугубо сверху, местная власть (даже на уровне генерал-губернатора) ничего сделать не может, а может только пинать нижестоящих на тему «давайте мы этот тришкин кафтан разделим по-справедливости/ как получится». А еще очевидно, что элите плевать было на население, у элиты, понимаешь, война. К которой при этом оказались совершенно не готовы, а уровень высшего командования был такой, что хочется заранее убиться головой об стену. И к этому мы и переходим. Финальные трагедии войны. Мукден и Цусима. А в качестве иллюстрации к вышеизложенному – открытка с изображением Благовещенска начала 20 века.

Продолжение следует...

Финальные трагедии войны: Мукден

В начале года 1905 русская пресса занималась разборками на тему «кто виноват, почему у нас все так хреново». Вот Порт-Артур же сдали? Сдали. И даже если это все подлый Стессель виноват, все равно вон уже сколько всего выяснилось печального про состояние нашей армии и флота. Даже редактор «Нового Времени» А.С.Суворин, который до этого «топил за войну» и писал о японцах, как «ядовитых карлах», признавал, что весь первый год войны представлял из себя непрерывную цепь неудач и трагедий. «Сначала атака японцев на Тихоокеанскую эскадру, потом гибель С.О.Макарова и фактическая гибель флота. Надежды на армию – и разочарования: нет горных орудий, мало войск, плоха разведка. О, мы возьмем мужеством! Но вот наступил Тюренчен – и первое отступление». Бои сменяли один другой и везде – «отступления, полупобеды и полупоражения», и так вплоть до трагедии Порт-Артура: «Я не могу продолжать. Надо плакать, а разве прилично плакать, когда нужно столько мужества!» В другой статье он охарактеризовал настоящее положение вещей как «три акта ужасной трагедии: разбит флот, сдался Порт-Артур, страшно положение армии».

В СМИ горячо обсуждали и причины падения Порт-Артура, и причины неудач нашей военной компании в целом. Назывался целый ворох. Тут тебе и неподготовленность к войне; и дезорганизация высшего командования военными силами на Дальнем Востоке в течение целых 9 месяцев со всеми следствиями этого; и продолжающаяся и до сих пор неправильная работа в глубоком тылу армии в деле ее укомплектования, происходящая от дезорганизации главного штаба; и «то же самое по морскому ведомству, а именно: беспечность в мирное время, неправильное стратегическое развертывание сил, растерянность во время войны». А еще мало знаем о противнике, не сознаем своей правоты, армия состоит из престарелых и резервистов, железная дорога «не выдерживает критики» и т.д. и т.п.

Более того – сама необходимость войны стала ставиться под сомнение. Газеты перепечатывали друг у друга строки из дневника Василия Ивановича Немировича-Данченко о том, что русскому солдату глубоко чужды цели этой войны, что он иллюстрировал словами одного солдата: «Гнали нас по Сибири, гнали-гнали, смотрел я по сторонам – Господи, Боже мой, сколько у нас еще пустыря этого самого... Подавишься землей. Будто бы могли мы и не зариться на чужое. Хотя бы Маньчжурию взять: какая в ней корысть, когда тут каждая ладошка вспахана да засеяна. Село на селе, хозяин на хозяине. Кто нас сюда звал, зачем мы здесь занадобились?» Сам автор отреагировал на это рассуждение так: «И это – не исключение, сколько я наслышался подобных рассуждений с начала войны – не сочтешь… Я не говорю уже об офицерах. Те прямо недоумевают, что им тут делать».

Или вот еще цитаты из статей В.И.Немировича-Данченко: «Тех, кто накликал эту отвратительную, жестокую бойню, сюда бы теперь, кто обманывал нас слабостью противника, кто на чужой муке строил свое счастье»; «Кто видел картины, очевидцами которых были мы, тот никогда не решится оправдывать эту войну и настаивать на ее продолжении».

А между тем в январе 1905 года состоялось очередное сражение между русской и японской армиями под Сандепу. Точнее, сразились часть сил: 2-я японская (66 тысяч человек, генерал Я.Оку) и 2-я русская (96 тысяч человек, генерал O.K.Гриппенберг) армии. Как считается, Куропаткин планировал силами своей 2-й армии прорвать позиции 2-й японской армии у селения Сандепу, а за­тем, введя в действие 1-ю и 3-ю армии, отбросить япон­цев за реку Тайцыхе, к Ляояну. Ну, пока от Порт-Артура Ноги не пришел. Было объявлено наступление, солдаты пошли в атаку, 1-й Си­бирский корпус генерала Г.К.Штакельберга овла­дел Хейгоутаем… но Сандепу взять не удалось. Тем не менее, четыре дня русские солдаты удерживали Хейгоутай, а 10-й корпус генерала Церпицкого даже начал угрожать армии Оку с другой стороны… но Куропаткин, как всегда, вместо того, чтобы поддержать наступление, скомандовал отход на прежние позиции. Потеряв в четырехдневных боях свыше 12 тысяч человек, русские так и не смогли одолеть меньшую по численности японскую армию. Японцы потеряли в этом сра­жении 9 тысяч человек.

П.Н.Баженов, служивший генералом при командующем 2-й Маньчжурской армии (сначала им был О.К.Гриппенберг, затем А.В.Каульбарс) высказался об этом решении Куропаткина следующим образом: «Все от командующего армией до последнего солдата, чувствовали в этом приказании какую-то несправедливость, чувствовали себя как бы обиженными... Вращаясь между солдатами, нередко можно было слышать, что у них идут толки о совершившемся отступлении, что толки эти принимали нередко характер ропота на то, что зачем же требуют от них, чтобы они жертвовали своей жизнью, ежели начальство потом все, отнятое у неприятеля, без причины отдает ему обратно и мы уходим назад».

Командующий 2-й армии Гриппенберг вообще сложил с себя полномочия и уехал из армии. Отьезд из армии Гриппенберга, который наглядно продемонстрировал, что даже среди высшего начальства нет согласия, вызвал еще большую деморализацию в войсках, падение доверия к начальству.

В прессе вяло поругались на тему, кто виноват (одни газеты главным виновником считали А.Н. Куропаткина, другие – командующего 2-й армии О.К. Гриппенберга), но все сошлись на том, что очередная попытка перейти в наступление потерпела неудачу/ закончилась провалом. Самое печальное – бесплодная попытка наступления окончательно «уронила» моральный дух армии. Процитирую тут участника событий, военного и психолога К.Дружинина (из выступления на заседании отдела военной психологии 27 ноября 1909 года): «Поражение под Ляояном сильно поколебало надежду в счастливый исход компании вообще и будущих сражений в частности, а последующие поражения под Шахэ-Бенсиху и Сандепу подорвали даже желание сражаться. Дух армии, державшийся отлично в начале компании, несмотря на такие частные неудачи, как Тюренчен, Вафангоу, Дашичао и постоянное отступление, даже оставление без боя напрасно и с большими усилиями укрепляемых позиций, все-таки был превосходен к началу Ляоянского сражения, чему, конечно, чрезвычайно способствовали победные бои при Ляньдясань 11-13 августа, составившие завязку боя; он был уже гораздо хуже при операции Шахэ-Бенсиху, несмотря на то, что мы начали ее наступлением; он был плох под Мукденом, особенно принимая во внимание, что войска не могли еще забыть неудачных и безцельных действий под Сандепу».

И вот в этих-то условиях началось генеральное сражение под Мукденом. Как отметил П.Н.Баженов, уже перед сражением обозначились признаки будущей катастрофы. 12 февраля 1905 г. с позиций 2-й армии были отведены в тыл тяжелые осадные орудия, буквально за три дня до того со многими трудами и лишениями установленные на позициях. 15 февраля японцы начали обстрел из тяжелой артиллерии русской армии. Солдаты роптали, что наши пушки отправили назад, даже не начав из них стрелять, зачем же было тогда трудиться на их установке? То, что осадную артиллерию отводят в тыл, наводило на мысли о том, что снова собираются отступать. Уверенность войск в себе и в высшем начальстве была поколеблена еще в январе; к середине февраля дух армии стал еще более низким, и продолжал падать дальше.

Тем не менее, противоборствующие армии готовились к бою. Сражение под Мукденом, несомненно, было самым масштабным за годы войны – с обоих сторон в нем участвовали, по разным оценкам, от 500 до 600 тысяч человек. Численность русской армии (точнее, уже армий, 1-я Маньчжурская армия Н.П.Линевича, 2-я А.В.Каульбарса, 3-я А.А.Бильдерлинга, главнокомандующий – А.Н.Куропаткин), составляла, по разным оценкам, 280-330 тысяч человек, японской – 270 тысяч. У русской армии было почти 1500 тысячи орудий (у японской – 1100). Что подчеркивают практически все исследователи боя (от современников до наших дней) – это растянутость фронта. Куропаткин, опасаясь обхода японцами нашей армии, растянул фронт больше чем на сотню километров (минимальная цифра, которую называют, 100 километров, максимальная – 150). Последствием было то, что (как на эту тему выражаются исследователи), «русское командование было лишено возможности быстро производить перегруппировку войск». Причем, чем больше резервов прибывало из России, тем длиннее становился фронт. Еще исследователи отмечают прекрасную работу японской разведки (и, соответственно, японцы знали местоположения русских войск, состав, численность, кто командует, что от этих командиров можно ожидать и т.д. и т.п.).

Планы сторон – это уже вопрос спорный, хотя чаще всего пишут о планах японского командования демонстративно ударить по левому флангу русских войск, заставить Куропаткина перебросить туда резервы, а после этого нанести основной удар по правому флангу (и в идеале взять русскую армию в кольцо). С чем согласны почти все пишущие на тему – что японцы в своих планах и действиях опирались на активное наступление, а Куропаткин – на оборону. Дислокация русских войск перед боем была следующей: 1-я армия, самая крупная, образовывала левое крыло общего фронта и занимала позиции протяженностью до 50 км; 2-я армия образовывала правое крыло и занимала 25-километровую позицию; 3-я армия располагалась в центре, ее позиции простирались на 20 км.

Итак, в ночь на 6 (19) февраля началась атака японцев на русском левом фланге (на Цинхэченскую позицию), после крайне ожесточенных и кровопролитных боев русские подразделения отошли за Далинский перевал, а затем к Тюпинтаю. Параллельно 1-я армия Куроки начала активное наступление против 3-го Сибирского корпуса 1-й армии Линевича (все на том же левом фланге). Встревоженный Куропаткин начал перебрасывать на левый фланг резервы. По оценке российского историка А.В.Шишова, на левом фланге Куропаткин в итоге сосредоточил 178 батальонов (что в 2 раза превышало там силы японцев). Но в этот момент 3-я армия Ноги 14 (27) февраля перешла в наступление на правом фланге русских войск, 2-я армия Оку нанесла удар 2-й армии А.В.Каульбарса, а 4-я армия Нодзу ударила в центре. При этом и 2-я, и 3-я русские армии уже были ослаблены – часть их сил Куропаткин перебросил на тот самый левый фланг. В ходе начавшихся боев 2-я русская армия, охватываемая с правого фланга армией Ноги и атакуемая с фронта армией Оку, начала отступать.

Дальше мы вступаем на поле жарких дебатов исследователей и военных на тему, что должен был и чего не должен был делать Куропаткин в сложившейся ситуации, большинство упирают на то, что Куропаткину надо было наступать на нашем левом (а японском правом) фланге, раз уж у нас там было превосходство сил, а он вместо этого стал метаться, пытаясь перебросить войска назад в центр и на правый фланг (а фронт растянут, так что быстро это сделать невозможно), да еще значительную часть войск не ввел в боевые действия (а все ждал, когда ж мы на этом участке сосредоточимся) и т.д. Между тем армия Ноги к концу 19 февраля (4 марта) уже приблизилась к железной дороге севернее Мукдена. Примерно на таком же расстоянии от Мукдена, около 12 км, стояли части 2-й армии Оку. Куропаткин приказал Каульбарсу нанести удар по японцам, но это наступление провалилась (в чем Куропаткин винил Каульбарса).

22 февраля (7 марта) войска 2-й русской армии вели крайне ожесточенные бои за селение Юхуантунь (японская бригада Намбу, насчитывавшая 4200 человек, была уничтожена почти полностью, а русские войска потеряли 5409 человек). Но на других участках фронта 2-я армия бездействовала, а 3-я японская армия Ноги, между тем, продолжала обход. Куропаткин решил сократить фронт, 1-я и 3-я русские армии отошли к реке Хуньхэ, но положение дел это не исправило. На фоне отдельных успехов (успешные бои русской армии под Тзенитунем и у деревни Шандиаза), в основном атаки русских войск захлебывались.

24 февраля (9 марта) 1-я японская армия прорвала фронт 1-й русской армии восточнее Мукдена. Одновременно с этим перешла в наступление армия Нодзу. Перед 2-й и 3-й русскими армиями нависла угроза полного окружения. Вечером 24 февраля Куропаткин подписал приказ об общем отступлении. Отступление происходило в очень тяжелых условиях, на узком пространстве, под обстрелом японцев. Русские обозы загромождали дороги, началась паника, часть войск оказалась в окружении.

Уже упоминавшийся П.Н.Баженов писал, что в ходе мукденских боев «происходили вещи, небывалые ранее для русской армии». Например, в бою 21 февраля 1-й восточно-сибирский стрелковый полк принял на себя весь удар японцев на нашем правом фланге, потеряв ранеными и убитыми 1300 нижних чинов и 48 офицеров. В то время как полк буквально истекал кровью, его ближайшие соседи (полки Великолуцкий, Зарайский, Самарский и Болховский, в общей сложности 22 батальона) бездействовали, не оказав полку никакой помощи и даже прямо отказавшись выполнить приказ о наступлении. 22 февраля на путях к Мукдену уже было полно солдат-дезертиров. Все попытки вернуть их в строй были безрезультатны: «Опасное положение армии чувствовалось, по-видимому, всеми солдатами, и так как никаких мер для выхода из этого положения не предпринималось, то деморализация, вызванная сознанием какой-то безпомощности армии, делала громадные успехи: люди произвольно покидали строй, бросали оружие и уходили назад».

Отступление от Мукдена совершалось в крайнем беспорядке, практически хаосе. Обозы двигались даже не рядами, а просто единой массой, застревая возле каждого препятствия. Несколько раз в них поднималась паника, когда они попадали под японский обстрел. Паника проникала и в боевые части, были случаи, когда они бросали боевые знамена. Когда в Мукдене стали жечь интендантские склады, солдаты стали их грабить, в основном обращая внимание на спирт. Масса дезертиров отходила от Мукдена на Телин и далее, многие по пути нищенствовали, просили милостыню, воровали, продавая краденое за бесценок китайцам. Правда, даже в этих условиях некоторые солдаты и офицеры проявляли мужество и стойкость. Так, например, капитан Иванов вдохновил и возглавил прорыв солдат Модулинского полка возле деревни Вазые, где отходящие части русской армии оказались под перекрестным огнем японцев. «Но в целом упадок духа в армии был очень сильным, о будущих победах нечего было и думать». В том, что армия потеряла боевой дух, П.Н.Баженов в своих записках винил командование, особенно высшее.

Такую же картину дают зарисовки военного врача 35-й пехотной дивизии В.П.Кравкова. Вот запись от 17 февраля (по старому стилю): «Проходя по станции, встретил группы офицеров; лица у всех озабоченные и встревоженные; делятся друг с другом по поводу происшедшего для нас сюрприза разными соображениями и сведениями самого мрачного характера, наводя самую жестокую критику на действия начальства. «Я б этих генералов наших (здесь следует крепкое словечко!) всех бы послал сидеть в окопах», – говорит один. «Да, – соглашается другой, – ведь в них-то и вся причина наших систематических неудач». «А то, – говорит третий, – только и знают (т. е. генералы), что любуются в бинокль, усаживаясь, как в театральной ложе, на вышке (опять – крепкое слово)».

Запись от 20 февраля ст.с.: «В отступлении моршанцев из-под Ханченпу винят генерала Орлова, который будто бы совершил преступление, отступивши с своих позиций и предоставивши японцам овладеть Ингоа, Цофантаем и даже Уэнченпу. Командующий корпусом Селиванов ругал его за это при всех самыми бесцеремонными словами и приказал ему во что бы то ни стало взять обратно оставленные позиции. Да! Было бы очень хорошо, если бы обратно брать позиции Орлову пришлось своими боками, а не ценою опять тысячей жизней все тех же «серых» безропотных мучеников, коими наши военачальники безответственно швыряют, как марионетками! А то нынешнюю ночь этого генерала не посмели даже будить по весьма важным распоряжениям, так как его вестовые категорически докладывали, что «его превосходительство приказали их не будить»!!! «Поступающие раненые полны панического ужаса, передают самые страшные вести о японцах, об отвратительности нашего положения и о неизбежности того, что японцы вперед нас займут Телин и отрежут нам пути наступления к нему. Вообще ближайшее будущее наше рисуется всеми в весьма сгущенно-мрачных красках. Многие из прибывших раненых представляют тяжелую картину изувечения и страдания».

22 февраля ст.с.: «На позициях – неописуемый ад. 11-дюймовые снаряды, выпускаемые нашим противником, производят среди солдат настоящую панику. Некоторые роты не следуют за приказаниями своих командиров и в неистовом страхе бегут. В переживаемую горячую минуту солдатики наши не слышат подбадривающих слов ближайшего полкового начальства и не видят ни его личного участия, ни руководства».

25 февраля ст.с., отступление: «Около полудня орудийная стрельба с востока ожесточилась, будучи направляема японцами по пути следования наших обозов – по Мандаринской дороге. Шагах в 400-500 от нее стали рваться шрапнели и шимозы. Это обстоятельство сразу внесло еще большее расстройство в ряды обозов, сильнее взвинтило нервы отступавших и побудило их еще стремительнее торопиться вперед. Большая часть обозов ринулась с Мандаринской дороги влево… Множество повозок со всем своим содержимым опрокидывалось, ломались их дышла, оглобли, колеса; калечились люди и лошади. Общей сумятице и погрому много способствовало стремительное и беспорядочное движение артиллерийских парков. Я боялся не шимоз и не шрапнелей, а этой ужасной стихии – паники людских масс со всеми страшными ее последствиями». «Как из земли выросла перед нами какая-то артиллерийская батарея, следовавшая так же, как и мы, в беспорядке, и сопровождавшаяся случайно составленной сборной, а вернее – сбродной командой в количестве около 100 человек из солдатиков разных частей, которые бежали и отбились от своих рот. К указанной группе солдатиков примкнули и мы, чувствуя себя с ними как-то попокойнее в смысле безопасности; но чувство это было лишь наш самообман, так как воочию было видно, с кем мы имеем дело – с воинами совершенно деморализованными, павшими духом и способными от малейшего выстрела прийти в панический ужас».

26 февраля ст.с.: «Спалось тревожно, так как были основания для опасения, что ночью могут произойти всякие неожиданности. Кругом нас, казалось, рыскали неприятельские кавалерийские разъезды. Нервы же у всех были так расстроены, что при малейшем поводе к подозрению, что «прут японцы», солдатики наши могли открыть беспорядочную стрельбу по своим же. Так они объяты паникой, что обратились в какую-то вооруженную орду».

3 марта ст.с.: «Вести приходят все неутешительные. Вера в военачальников наших, потерявших головы, окончательно пала. Боязно стало полагаться на распоряжения их, ставящие и нас, врачей, в наипакостные положения, когда приходится нам уходить последними безо всякой охраны. Солдаты наши утомлены, изнервничались и одержимы японофобией: от одного мнимо японского выстрела уже приходят в трепет... Неужели и теперь находятся негодяи, осмеливающиеся докладывать государю, что войска наши бодры и рвутся в бой с врагом?! Войска – как мне близко приходится видеть – совершенно деморализованы! В этом надо иметь мужество признаться!»

24 февраля (9 марта) Н.П.Линевич (назначенный вместо Куропаткина главнокомандующим маньчжурских армий) телеграфировал Николаю II: «Обнаружено, что во время паники у Мукдена из рядов армии потоком потекло на север к Харбину, частью при обозах, а большей частью поодиночке, около 60 тысяч нижних чинов, преимущественно запасных. Такой повальный уход солдат из армии в тыл за всю мою 50-летнюю службу я встречаю первый раз и, простите, Ваше Величество, что Вас огорчаю, но не считаю возможным скрыть столь неслыханное явление».

Русские СМИ активно помещали сообщения телеграфных агентств на тему боев: «близ Мукдена японцы заняты операциями против приведенных в полное расстройство русских, продолжающих отбиваться, частью сдающихся»; «Полковник Леш вывел свой полк со знаменем в составе всего 3-х офицеров и 150 нижних чинов, а также бывшую при полку батарею; 1-й полк потерял в бою 21 февраля 1000 человек; в Юрьевском полку 25 февраля осталось 616 человек при 3-х офицерах» (телеграмма Куропаткина на Высочайшее имя от 27 февраля); «Русские войска, отступающие от Фушуна, окружены в 20 милях к северу... В настоящее время войска (японские) заняты преследованием русских, которые вследствие голода и жажды не могут оказывать сопротивления» и т.д.

А дальше газеты стали рассказывать подробности «катастрофы под Мукденом». Например, корреспонденция «Русского Слова», описывающая отступление от Тьелина, рисовала картины полного хаоса и разгрома: в городе везде брошенное имущество, разбитые сундуки, мебель, ящики. Вдоль железной дороги весь путь усеян брошенными полушубками, одеялами, патронташами и тому подобным, вплоть до посуды, бумаг и книг. Повсюду разбитые и брошенные арбы и двуколки, земля усеяна патронами, ружьями и грудами сухарей, которые бросали солдаты, отступая. Во время самого отступления хаос был полный, части перемешались друг с другом, с артиллерией, с обозами; к тому же, отступающие русские войска с двух сторон обстреливались японцами.

Чуть позже «Русское Слово» писало, что отступление от Мукдена стоило русским 50 тысяч ранеными, 30 тысяч пленными; в полку Леша осталось всего 150 нижних чинов и 3 офицера, в Юрьевском полку – 619 нижних чинов и 2 офицера. Русские войска потеряли более 100 орудий, боевые припасы и прочее. Отступавшие от Мукдена русские обозы и части обстреливались с двух сторон японцами, несколько раз была паника. Далее газета прямо заявляла, что Мукденские бои были проиграны русской армией, которая понесла очень тяжелое поражение. Одна из причин поражения то, что японцы точно знали наши силы (благодаря разведке), а мы наоборот. Характерно, что одним из причин поражения газета назвало численное превосходство японцев (500 тысяч японцев на 320 тысяч русских войск), которого на самом деле не было.

Потери войск в ходе Мукденского сражения были весьма значительны. Общие потери русских войск оценивают в 90 тысяч человек (из них около 10 тысяч убитыми и около 30 тысяч пленными и пропавшими без вести), потери японцев – 70 тысяч человек (из них примерно 15 тысяч убитыми). Ход боя, действия отдельных командующих/ начальников/ частей, причины удач и неудач, и даже сама оценка сражения (кто победил) – остается предметом дискуссий. Участники оставили множество воспоминаний, где рисуют картины боев под Мукденом одна красноречивей другой и обвиняют друг друга во всех тяжких. Военные/ историки/ исследователи тоже много разного пишут. Например, что «разгром русской армии не был осуществлен» (ее не уничтожили и не пленили), что наши войска смогли после отступления закрепиться на Сыпингайских позициях, восстановить численность и т.д., что Япония, напротив, уже «предельно истощила свои силы» и т.д. Но все эти разборки я оставляю для господ военных. Куда важнее, что русские СМИ (и русское общество) в феврале-марте 1905 года оценивали итоги сражения под Мукденом как несомненное поражение, а то и катастрофу. И среди виновников этой катастрофы называли отнюдь не только А.Н.Куропаткина.

Например, в 71 номере «Дальнего Востока» от 30 марта 1905 года, в статье под очень показательным заголовком: «Кто ответственен за неудачи настоящей войны?», приводилось мнение генерала Драгомирова (считался крупнейшим военным теоретиком второй половины 19 - начала 20 века) на этот счет. Драгомиров полагал, что главная ответственность за неудачи падает на Куропаткина, как на бывшего военного министра. Куропаткин должен был знать степень подготовленности России к войне (точнее то, что Россия к войне совершенно не готова), хотя в настоящем состоянии армии виноват не столько он, сколько чудовищная бюрократическая система военного ведомства. У нас не оказалось ни горных пушек, ни скорострельных орудий, ни судов, готовых к плаванию. К войне готовились несколько лет, а Порт-Артур так и не укрепили. «Если эта «крепость» так долго продержалась, то только потому, что гениальный Кондратенко вопреки всем препятствиям импровизировал укрепления. Когда же укрепления были построены, пришлось взять орудия с судов, ибо других не было». Далее генерал замечал: «В свое время севастопольский урок нас не вразумил. Будем думать, что, наконец, вразумят все эти Порт-Артуры, Ляояны, Мукдены».

В 78 номере «Дальнего Востока» от 7 апреля 1905 года в разделе «Хроника войны» говорилось, что Россия все это время терпела поражение, отступала, под Мукденом все это произошло в грандиозных масштабах. Однако виноват не только Куропаткин, но и все военное министерство, наместник и даже русские дипломаты в Японии, которые не распознали того, что Япония готовится к войне.

В дальнейшем, однако, тон газет несколько снизился. Так, например, «Южный Край» в конце апреля сообщал, что командующий Маньчжурской армией Линевич восстановил численность армии до 300 тысяч, освободил тыл от раненых, больных и вообще всех мешающих и ненадежных элементов, ввел в войсках железную дисциплину, так что русская армия теперь готова вновь сопротивляться японцам. «Южное Обозрение» написало, что русские потери под Мукденом преувеличены, настоящее положение на театре войны не таково, чтобы немедленный мир стал необходимым. «Русский Лист» заявил, что нельзя идти на постыдный мир; русская армия должна отойти к Харбину, где она сможет полностью поправиться и усилиться, а затем нанести удар японцам. Впрочем, все это газетные статьи конца апреля-начала мая, до Цусимского боя. Но прежде чем я к нему перейду, я хочу остановиться еще на одном неочевидном моменте войны – изменению образа врага. А в качестве иллюстрации к главе – русский плакат о Мукденском бое.

Продолжение следует...

Кто наш враг?

Никакая война невозможна без «образа врага». Вот и мне в комментариях уже успели попенять, что, мол, слишком уж хорошо я отзываюсь/ пишу о «будущих друзьях фашистов». А вспомните, что японцы делали в оккупированной Корее и Китае, какие зверства творили… а, впрочем, это люди «другой этики и культуры». Но все равно, как можно говорить о японцах хорошо, они же наши враги… 80 лет прошло со времен уже советско-японской войны, после Русско-японской – 120. Все еще враги?

Называть японцев фашистами или друзьями фашистов не додумалась даже русская пропаганда начала 20 века – термина такого не знали, он появится только в 1920-х годах. А вот о «природном» коварстве и жестокости японцев писали много, «безжалостные убийцы с холодными глазами», «никакое сострадание не может проникнуть в их душу» и т.д. Выходит, и сейчас есть люди, которые думают так же?

Что я тут могу ответить? Ну, во-первых, что я соблюдаю Уголовный кодекс и Конституцию Российской Федерации, а в Конституции напрямую запрещается «пропаганда или агитация, возбуждающие социальную, расовую, национальную или религиозную ненависть и вражду», а также запрещается «пропаганда социального, расового, национального, религиозного или языкового превосходства». Так что любые высказывания в духе, какие японцы, как нация, нехорошие, а тем более призывы что-нибудь с ними сделать – это правонарушение. Во-вторых, к сожалению, людям действительно свойственно делить мир на «своих» и «чужих». И если со своими надо быть честными, добрыми, справедливыми и т.д., то с чужими можно делать все, что угодно – они же чужие. Они же, как бы, и не вполне люди. И тут уже шаг до геноцида и прочих таких же вещей. Но, и это в-третьих – каждое деяние имеет своего автора. Кто-то лично конкретно это сделал, это преступление, например. И, может, мы уже перестанем кричать, что все люди такой-то нации (пола, вероисповедания, культуры и т.д.) такие, а такой – это вот этот конкретный человек имярек? И с него и спрашивать?

А возвращаясь к теме Русско-японской войны, я хочу рассказать, как в годы войны менялся образ японца. Вы же помните, с чего все начиналось? Макаки, япошки, узкоглазые дикари, ненавидят белую расу, хотят уничтожить весь православный мир и т.д. В самом начале войны японофобия достигла пика. На Дальнем Востоке властям подбрасывали анонимные записки с угрозами японских погромов, вот, например, записка от жителей Хабаровска: «Просим Ваше Превосходительство ради бога прикажите куда-нибудь убрать удалить японца Такеучи и других с Хабаровска, хоть в Сретенск или куда. Верно говорю Вам его убьют, как и многих других, хоть их охраняйте как знаете. Прикажите и вывеску его уничтожить, чтобы тут и духа их не пахло. Нам собственно его не жаль, не все ли равно десяток этих разбойников обезьян меньше будет, но очень нежелательно то, что иностранные газеты сейчас заговорят о жестокости русских, что они убивают мирных жителей японцев в своих городах. А убьют Такеучи и прочих беспременно, рано или поздно убьют. Это решено и даже уже сговорились некоторые люди, а кто их будет защищать и тех убьют. Верно Вам говорю».

Не удивительно, что с началом японцы поспешили покинуть русский Дальний Восток. Губернатор Приморской области А.М.Колюбакин сообщал 25 января 1904 г. в телеграмме наместнику, что из Владивостока выехало в Японию 2270 японцев и еще примерно 500 человек ожидают отправки. Генерал Надаров из Читы телеграфировал 26 января 1904 г., что японцы по требованию Владивостокского коммерческого агента выезжают из Сретенска и Нерчинска в Японию. Затем последовало официальное предписание всем японцам покинуть Дальний Восток. Во все регионы Российской империи были посланы телеграммы, в которых говорилось, что эвакуация будет осуществляться через Владивосток, последний пароход покидает порт 5 февраля. Японская газета «Владиво-ниппо» писала: «Все прибывающие во Владивосток поезда забиты японскими семьями, прибывшими из Хабаровска, Имана, Гродеково и других населенных пунктов. Желающие вернуться на родину японцы прибыли из Харбина во Владивосток, большинство из них женщины. Японцы прибыли под конвоем пограничников и солдат охраны». 6 февраля Владивосток покинуло 2400 японцев, еще одна партия японцев была отправлена в Японию 13 февраля на пароходе «Батавия».

Тех японцев, которые на пароходы не успели, стали выселять внутрь Сибири (соответствующий приказ был подписан наместником на Дальнем Востоке Е.И.Алексеевым 13 февраля 1904 года). Отправляли «в направлении Иркутска». Выселяли всех японцев без исключения, в том числе японок, вышедших замуж за русских и имевших от них детей. Каковы масштабы этих выселений? Из Забайкальской области в Иркутск выслали 34 человек японцев, из Амурской области первоначально выслали 232 человек японцев, затем дополнительно еще 76 человек. На Сахалине к моменту начала войны было 570 человек японцев, постепенно все они выехали на кунгасах и английском пароходе в Японию. В мае-июле еще были единичные случаи высылки японцев, последний – высылка 30 японцев, задержанных на Сахалине (их отправили в Сретенск и далее в Иркутск).

Вроде бы не так уж и много, несколько тысяч японцев, уехавших в Японию, несколько сотен – высланных в Сибирь. Кто о них плакать будет, они же враги? Но нашлись те, кто плакал. Дети. Во-первых, те дети, у кого были няни-японки. Очень распространенная на Дальнем Востоке практика, в тех семьях, где это в принципе могли себе позволить, нянями нанимали японок. Ну, потому что чистоплотные, вежливые, преданные, детей любят… идеальный вариант. Во-вторых и главных – те дети, у кого японками были мамы. В бумагах Приамурского генерал-губернаторства сохранились прошения от жителей края, с просьбой не высылать японку жену либо сожительницу, с которой уже прижиты дети, иногда просили также за своих домохозяек.

В качестве показательного примера можно привести прошение крестьянина деревни Осиновки, Хабаровского уезда, корейца Кон-Чени-Тена о его жене японке Ямата-Суки: «8 марта 1904 года была выселена моя жена из японок Ямата-Суки, прожившая со мною в городе Хабаровске 17 лет, от которой прижито было несколько человек детей, ныне умерших, за исключением одного ребенка одного года и шести месяцев от роду, оставшегося, вследствие выселения матери, у меня на руках без столь необходимой для маленького ребенка ласки, заботы и попечения. Выселение это последовало исключительно лишь в силу распоряжения о высылке всех японских подданных за пределы наместничества Дальнего Востока, хотя в полиции, и всем обывателям в городе Хабаровске известно, что жена моя давно живет со мною вместе, вполне обрусела и давно порвала всякую связь со своей родиной, что могут подтвердить свидетели, крестьянин деревни Покровка Хабаровского уезда Артемий Иванович Лобачев, крестьяне деревни Александро-Михайловки и Петропавловки, Хабаровского уезда Иван Иванович Гомзяков и Яков Иванович Ким. В виду изложенного осмеливаюсь почтительнейше просить распоряжения Вашего Высокопревосходительства о возвращении в город Хабаровск моей жены Ямата-Суки, матери маленького ребенка, лишенного материнского за ним ухода и лишающего меня возможности заниматься своими обычными делами». Резолюция Приамурского генерал-губернатора Н.П.Линевича на прошение была весьма показательна и гласила: «Отклонить, если не примет православия».

Но вернемся к тому, как японцев изображала пресса. Главный парадокс этой войны: в ходе нее к японцам стали относиться не хуже, а лучше. Для начала, переоценке подвергся образ японской армии и флота (логично, ведь именно с ними столкнулись русская армия и флот). До войны японской армии и флоту давались крайне уничижительный оценки в духе: «японский солдат вымуштрован хорошо, но лицо обезьянье, без всякого выражения», «японская кавалерия очень плоха», «артиллерия малоискусна», «Япония не военная страна, это просто кокетливая, улыбающаяся гейша» и т.д. (особенно тут постарались такие «авторитеты», как П. Краснов и Гурский, публиковавшие свои статьи в журнале «Разведчик»). Про то, как японцев изображали на плакатах и лубках, я уже писала.

Но уже через пару месяцев после начала войны, оценка японской армии и флота стала меняться. Газета «Восточное Обозрение», например, в номере от 20 апреля 1904 года писала по поводу карикатуры на адмирала Того: «Война не наслаждение, а ужасная неизбежность, и пользоваться ею для площадных шуток – значит унижать не врага, а самого себя. «Будильник» прекрасно знает, что адмирал Того не бездарность, не «безмозглая макака», а очень выдержанный и искусный адмирал и серьезный враг, с которым приходится считаться. Это мнение, между прочим, принадлежит адмиралу Рожественскому».

Дальше – больше. По мере развертывания боевых действий, японская армия была признана сильным и достойным противником. Газетные публикации апреля, мая, июня, июля 1904 года отмечали, что японская армия хорошо организована, вооружена, дисциплинирована, готова умереть вся до последнего солдата за Японию. Японцы тщательно и заранее готовят все операции, очень ответственны и методичны, соблюдают все требования военной науки. Особенность японской стратегии – стремительность атак, отличное сосредоточение сил для удара, широкое использование резервов. У японцев великолепно организована разведка и сигнализация во время боя, превосходно налажена связь, отличная шпионская сеть. Биваки тщательно охраняются и великолепно маскируются, занятие позиций производится строго по плану. Стрельба правильно организована (есть специальные таблицы с зонами обстрела, высотой прицела и т.п.). Каждый серьезный бой предваряется артиллерийской подготовкой, причем артиллерия выше всяких похвал, особенно горная. Японцы идеально применяются к местности, очень искусно устраивают засады. Вообще японский солдат образованнее русского, он четко знает свою часть, своего командира, свою задачу, храбр и настойчив. Для будущих комментаторов на всякий случай уточняю, что все вышеперечисленное – это не мое личное мнение, а то, что писала о японцах русская пресса в апреле-июле 1904 года.

С июля-августа в прессе стали активно публиковать очерки Василия Ивановича Немировича-Данченко, и здесь японцам давалась однозначно высокая оценка. Процитирую несколько кусочков: «Японцы в шлюпках, расстреливаемые пулеметами, умирали на наших глазах, но ни одна шлюпка не подняла сигнала сдачи»; «воодушевление таково, что люди режут себе горло и животы, а не сдаются, плен для японцев – позор, смерть – доблесть»; «достойный противник, и как глупы те, кто мне ставил в минус справедливость, которую я отдаю нашему врагу. Этим господам издали можно называть его макаками, япошками, давать им титулы подлых, коварных и еще не знаю какие. Но тут от командующего армии и до последнего солдата относятся к «макакам» и «япошкам» с истинным уважением. Нет чести в борьбе с какою-то азиатскою дрянью, и великая слава победить врага могучего, искусного, достойного нашей старой, боевой армии, нашего героя и мученика солдата».

Редакция газеты «Сибирская Жизнь» (Томск) вспомнила в номере от 20 августа 1904 года о посещении Томска майором японской армии Танакой, секретарем японского посольства Сугамурой и редактором одной из японских газет Азагином. Как отметила редакция, «все трое держались с большим достоинством», оставили впечатление «умных, милых и образованных людей». Теперь же, как написала газета, деликатный Танака с грубой бранью бросается на казаков (и был ими убит), добродушный Азагина со страниц своей газеты мечет громы и молнии на головы русских, а весельчакСугамура обсуждает в парламенте планы убийства. «А что мы?» – риторически вопрошала газета. «Так ожесточает народы жестокая, но пока неизбежная необходимость – война. Так, под влиянием ее, человек становится врагом человеку».

В армии реальное знакомство с противником тем более меняло отношение к нему, что нашло отражение и в мемуарах, и в прессе. В периоды военных затиший между русскими и японскими солдатами нередко устанавливалось нечто вроде «дружественного нейтралитета»: известны случаи, когда они вместе фуражировались (собирали на полях чумизу и бобы), ходили за водой, или сходились на брошенные китайские водочные заводы и угощались водкой. Бывали и случаи переписки, особенно когда одни и те же позиции многократно переходили из рук в руки. Характерно, что «дружественный нейтралитет» устанавливался даже в Порт-Артуре: случалось, что японцы передавали русским солдатам провизию или обе стороны вместе «набегали» на китайские огороды.

Примечательно, что даже в полностью официозной военной прессе писали о дружественном отношении русских солдат к японским, причем это не осуждалось, а подавалось как норма жизни. В «Вестнике Маньчжурской армии» (официальный орган армии) в №73 от 19 октября 1904 была публикация о том, что в Тьелине, 30 сентября, один казак передал для двух раненых японских унтер-офицеров пакет с 50 копейками. При пакете была записка следующего содержания: «Тронутый состраданием двух раненых тяжело гостей – японских унтер-офицеров, перенесённых в вашу общину, имею честь при сем представить 50 копеек в гостинец сим несчастным унтерам и прошу покорно передать им, что я как истинный христианин приветствую их как гостей военных, и приподношу им малый гостинец в честь моего Ангела». И что, осудил кто-то солдата, что он «слишком хорошо» к врагам Отечества относится? Нет, похвалили за христианское милосердие.

Приводились в «Вестнике…» и зеркальные ситуации. В № 55 от 27 сентября 1904 года было опубликовано, что в сентябре 1904 года на аванпостах русской армии было получено сообщение от капитана штаба японской армии. Согласно сообщению, японцами был пойман русский солдат Иван Рябов, который совершал разведку и как шпион был приговорен японцами к расстрелу. Перед смертью Иван Рябов вел себя весьма достойно, приговор встретил спокойно, помолился, на предложение передать что-либо родным сказал, что честно выполнил свой долг. Далее в сообщении говорилось: «Доводя об этом событии до сведения русской армии, наша армия не может не высказать наше искреннейшее пожелание уважаемой армии, чтобы последняя воспитывала побольше таких, истинно прекрасных, достойных полного уважения воинов, как означенный Рябов».

Известный антрополог войны Е.С.Сенявская отмечает в одной из своих работ: «Воспринимавшиеся на расстоянии как «макаки», представители другой, непонятной европейцу культуры, при непосредственном соприкосновении оказались людьми вполне цивилизованными, да еще и способными на благородные поступки. В официальных сообщениях японской Главной Квартиры постоянно встречались фразы: «Тела убитых русских воинов погребены со всеми почестями», «Русские офицеры преданы земле с отданием особых почестей». Признавая доблесть своего противника, японцы говорили защитникам Порт-Артура: «Нет никого лучше нас в атаке, нет никого выше вас в обороне. Если бы мы соединились, то завоевали бы весь мир!» А один из русских полков, храбро дравшийся при Сандепу и Мукдене, получил георгиевское знамя по представлению… неприятельского главнокомандующего! О его награждении просил русского императора японский маршал Ойяма».

Вот так. Япошки, оказывается, никакие не япошки, а такие же люди, как и мы, и также способны на доблесть, уважение к врагу и чувство собственного достоинства, как и мы. В одном из своих очерков В.И.Немирович-Данченко пишет: «Почему он мой враг? Ведь, в сущности, как мне до него, так и ему до меня нет никакого дела. Я даже больше ему удивляюсь – его энергии, способностям, мастерству, патриотизму и у меня к нему никакой ненависти. Мне многие свои гораздо более враждебны, досадны, неприятны, чем эта черная, маленькая фигурка с ощетинившеюся головою и яркими глазками на плоском лице» (публикация сентября 1904 года). В другом своем очерке (публикация от 1 февраля 1905 года) журналист описывает следующий эпизод войны: русский солдат, раненый в руку, ведет раненого в ногу японца. Оба оживленно говорят, каждый на своем языке, но понимают друг друга, судя по всему, прекрасно. Русский солдат делится с японским папиросой и при этом благодушно замечает, что в бою он пытался его убить, а как «оба раненые», то вражде конец, так как японец – «наш брат солдат, только у него присяга другая».

Война с Японией в принципе пробудила в русском обществе интерес к этой стране. Пресса стала активно писать не только о японской армии и флоте, но и о Японии как таковой. Например, газета «Сибирская жизнь» (ведущее региональное издание Западной Сибири) помещала на свои страницы обширные сведения по географии и истории Японии, состоянии экономики (с цифрами роста), культуре, религии, особенностям менталитета и прочему, причем делались попытки анализа: почему развитие страны пошло именно по этому пути, что принесли Японии проникновение в страну буддизма или, скажем, установление сёгуната и т.п. Кстати, подчеркивались те достижения, в которых Страна восходящего солнца обогнала Россию, а именно: развитая парламентская система, всеобщее начальное образование и доступность среднего и высшего, развитость и доступность прессы и вообще активная гражданская жизнь японцев.

«Сибирская жизнь» также отмечала, что в повседневной жизни японцы жизнерадостны, охотно посещают разные учреждения, как просветительские, так и увеселительные, много читают; крайне вежливы, а их чистоплотность «доведена до пределов возможного»; в употреблении спиртных напитков японцы соблюдают «похвальную умеренность»; ценят и понимают красоту, и даже недолговечные вещи отличаются тонким вкусом; кроме того, жителей «Страны восходящего солнца» отличает трудолюбие, добросовестность и «твердое сознание своего достоинства». Японцам свойственна «поразительная способность органично принимать и сочетать разные культурные и религиозные традиции» (древнейшие верования, включавшие поклонения стихиям, синтоизм (культ предков), буддизм и конфуцианство). При этом в национальный характер японцев синтоизм внес «неограниченное доверие и подчинение руководителям, не-индивидуализм», а буддизм – умение отречься от самого себя, твердо переносить невзгоды и страдания.

Высоко оценивалась и духовность японцев, о которой газета писала, например, в следующих выражениях: «Не лишившись ни одного корабля, не проиграв ни одной битвы, Япония войной 1894-95 гг. сократила силу Китая, создала новую Корею, расширила собственную территорию, изменила всю политическую физиономию Восточной Азии. Если это поразительно в отношении политическом, то еще более поразительно психологически, т.к. это свидетельствует о многостороннем развитии сил народа, не проявлявшихся им до того, никем не подозревавшихся, не ожидавшихся от него, некоторых сил совершенно особого рода». Еще раз отмечу для будущих комментаторов – это писала русская пресса в годы Русско-японской войны!

Правда, газета «Дальний Восток» (ведущее региональное издание Дальнего Востока) не была столь же доброжелательно настроена к японцам, как издания сибирские, и в ней продолжали присутствовать публикации на тему, что европеизация Японии поверхностная, «копни чуть глубже, а там тот же желтоглазый дикарь-азиат, готовый вцепиться в глотку своему учителю» и прочие сентенции в том же духе. Но и эта газета уважительно писала о японской армии и флоте, и в ней тоже помещались приведенные выше очерки В.И.Немировича-Данченко.

Ну и, наконец, пресса центральная. «Биржевые Ведомости» в августе 1904 года поместили на своих страницах статью профессора Трачевского. В статье автор предлагал задуматься о контрастах Японии: «макаки» дают европейцам уроки трезвости, чистоплотности и любезности; предания самураев сочетаются с гражданским чувством и свободой личности; божественная особа императора – с парламентаризмом; гейши – с верными женами и чадолюбивыми матерями и т.д. В заключение профессор предлагал не ругать японцев, а признать пороки собственной цивилизации.

В целом можно сказать, что в ходе Русско-японской войны в России стали уважать Японию и японцев, а культурный стереотип уже не включал в себя представление о японцах как варварах и низшей расе. Правда, стереотип «желтой опасности» сохранился, причем преимущественно во властной среде: в японцах видели прежде всего потенциальных шпионов, а саму Японию подозревали в коварных планах захвата русских территорий. Ряд СМИ и после войны разрабатывали тему японского шпионажа, а власти писали друг другу докладные записки на тему того же, например, приамурский генерал-губернатор П.Ф.Унтербергер в своем письме от 21 января 1909 г. писал П.А.Столыпину, что «японские рыбопромышленники на нашем дальневосточном побережье, без всякого сомнения, попутно занимаются изучением страны».

А еще власти Дальнего Востока прямо тревогу били, что местное население что-то слишком дружелюбно настроено к японцам. Например, в докладной записке Бражникова (управляющий государственными имуществами) на имя Приамурского генерал-губернатора о результатах рыбного промысла в северных водах Приморской области в 1907 году, было отмечено, что на Тауской губе, в устье реки Яны ловила и скупала рыбу японская шхуна. «Эта шхуна, заблаговременно предупрежденная жителями Тауйска, скрылась ночью, без огней, при свежем ветре, от направлявшегося к ней «Командора Беринга». Местные жители объяснили свое предупредительное отношение к японцам тем, что японцы за доставляемую им рыбу снабжают их всем необходимым по умеренной расценке, тогда как от русских торговцев они получают те же товары только зимой и по более дорогой цене. Между прочим, соль доставлялась в Тауйск только японцами».

А все тот же приамурский генерал-губернатор П.Ф.Унтербергер отмечал в докладной записке от 17 декабря 1908 г.: «Ряд поступивших во мне за последнее время сведений свидетельствует, что влияние японцев на жителей северных уездов Приморской области все увеличивается, и что, не ограничиваясь уже производством рыбного промысла, часть японцев остается здесь круглый год. Например, по донесению Начальника Петропавловского уезда, осенью сего года по западному побережью Камчатки почти в каждом селении осталось на зимовку по одному, по два японца, причем население к ним относится радушно и гостеприимно. Из тех же сведений и донесений видно, что японцы снабжают население дешевым контрабандным спиртом, дают им товары в долг, лечат их бесплатно, дают сельским властям взятки, получая за это разрешение нарушать рыболовные правила и прочее. Все это, по мнению местных представителей власти, склоняет симпатию жителей на сторону японцев, которые в недалеком будущем окончательно заберут в свои руки страну, если не будут приняты энергичные меры противодействия их влиянию».

Ну что тут можно сказать – а вы лучше кормить свое население не пробовали? А также лечить и солью снабжать? И вот с этими-то вопросами русское общество в годы войны и обратилось к элите. Мы проигрываем войну? А почему? Вы ж писали, что мы этих япошек одной левой, их каждый казак будет по дюжине на завтрак есть. Почему у могучей России армия оказалась хуже, чем у какой-то малюсенькой Японии? У которой население только вчера с сакуры слезло. Прогнило что-то в нашем королевстве… У нас проблемы с продовольствием, проблемы с ценами, проблемы с ранеными, проблемы с семьями запасных нижних чинов, что вы сделали, чтобы эти проблемы решить? Сволочи на железной дороге не пропускают к городу вагоны с продовольствием, мы в лавках до смерти давимся за мукой – кто виноват? Японцы? А, может, вы виноваты, господа элита? Эти и еще многие другие вопросы прозвучали, эти и еще многие другие вопросы породили первую русскую революцию, но прежде чем я об этом напишу, еще один сюжет. Финальное поражение этой войны, Цусима. А проиллюстрировать эту свою главу я хочу фотографией японских военнопленных. И на этом все. Больше никаких япошек, макак, дикарей и прочих эпитетов. Будем уважать Конституцию Российской Федерации. Японцы – люди. А если кто-то из этих людей совершил преступление – пусть за него отвечает. Как человек…

Продолжение следует...

Финальные трагедии войны: путь к Цусиме

Как Мукденское сражение было самым крупным сухопутным сражением Русско-японской войны, так Цусимский бой – самое крупное сражение на море. Участвовала в нем 2-я Тихоокеанская эскадра адмирала З.П.Рожественского. Я про нее уже писала и закончила повествование декабрем 1904 года – когда эскадра находилась возле Мадагаскара, в ожидании той части эскадры, которая пошла через Суэцкий канал (под командованием контр-адмирала Д.Г.фон Фелькерзама). 27 декабря 1904 (9 января 1905) эскадра Рожественского была вынуждена перебазироваться в маленькую рыбацкую деревушку Носи-Бе на северо-западе Мадагаскара. Там состоялась встреча с эскадрой контр-адмирала Д.Г. фон Фелькерзама, которая прошла на Мадагаскар через Суэцкий канал. Вместе с остатком 2-й эскадры пришло еще и 9 транспортов из Черного моря.

В ответ на донесение Рожественского, что после падения Порт-Артура и гибели 1-й Тихоокеанской эскадры ближайшей стратегической целью 2-й эскадры должно быть «достижение Владивостока посредством прорыва хотя бы части эскадры», им была получена от Николая II директива, в которой указывалось, что задача 2-й эскадры «состоит не в том, чтобы с некоторыми судами прорваться во Владивосток, а в том, чтобы завладеть Японским морем». И так как наличные силы этой эскадры признавались для этого недостаточными, то Рожественскому надлежало, дождавшись на Мадагаскаре еще и отряда капитана 1-го ранга Добротворского (в составе крейсеров «Олег», «Изумруд», вспомогательных крейсеров «Рион» и «Днепр» и 3 эскадренных миноносцев), следовать далее и соединиться в Индийском океане с 3-й эскадрой Н.И.Небогатова.

В состав 3-й эскадры, к слову, были включены безнадежно устаревшие корабли: броненосец «Николай I», крейсер «Владимир Мономах», броненосцы береговой обороны «Адмирал Ушаков», «Адмирал Сенявин», «Адмирал Апраксин» и вспомогательные суда. Вообще то, первоначальная идея была другая, построить несколько новых кораблей (не успели) или купить их у Чили и Аргентины (не срослось), так что 3-я эскадра собрала буквально все «остаточки».

В принципе, уже сам факт гибели 1-й Тихоокеанской (Порт-Артуровской) эскадры должен был заставить задуматься высшее командование и правящие круги. Эскадры, к которой спешат на помощь – больше нет. Крепость, куда эскадра должна была придти – сдана. Следующая крепость – это Владивосток. Пробиваться к которому придется через воды, где господствуют японцы. И пробиваться после многомесячного тяжелого, вполовину земного шара (18 тысяч морских миль), перехода. А самое главное – эскадра Рожественского должна будет принять неизбежный бой с эскадрой японской (под командованием адмирала Того). Выдержит ли? Справится? Да, список судов нашей эскадры выглядит весьма внушительно (я для этого его и привела в соответствующей главе), но что это за суда? А их экипажи? А как у нас с выучкой матросов? А что у нас с командным составом?

Эти и множество подобных вопросов с января по май обсуждала русская пресса. В отличие от первых месяцев войны, когда СМИ дружным хором вещали, что «все идет по плану» (командующего), тут мнения уже разделились. Газета «Новое Время» в январе 1905 года поместило на своих страницах ряд статей капитана второго ранга Н.Л.Кладо, согласно мнению которого, 2-я Тихоокеанская эскадра Рождественского была слабее японской как минимум вдвое, а для разгрома врага требуется перевес сил. У Рождественского 7 броненосцев, у Того – 13; боевой коэффициент 2-й Тихоокеанской эскадры 334, а эскадры Того – 613. Эскадра Рождественского должна рассчитывать только на свои силы, у нее нет баз, у Того все это есть.

Газета «Свет» прокомментировала все эти положения Н.Л.Кладо следующим образом: «Общественное мнение не успокоится до тех пор, пока в распоряжении адмирала Рожественского не будет сил равных тем, которыми располагает адмирал Того. Без равенства или даже превосходства сил наш флот не может рассчитывать на победу. Лучше послать сейчас 5-6 военных судов, чем два или три десятка через несколько месяцев. Если эскадра адмирала Рожественского будет разбита, то наша компания на море будет проиграна, и посылка Третьей эскадры сделается, может быть, бесполезной».

Противоположное мнение было высказано Пановым в серии статей «Уничижение паче гордости» (опубликованных в ряде газет, в том числе газетой «Дальний Восток», №7-9 от 11.01.1905-13.01.1905). Последний стал доказывать, что 2-я Тихоокеанская эскадра Рожественского в боевом отношении равнозначна 1-й (Порт-Артурской), а по поводу нее сомнений в обществе не возникало. С присоединением Владивостокского отряда 2-я Тихоокеанская эскадра почти сравняется с японской, а в том, что это соединение произойдет, Панов не сомневался. Соотношение 2-й Тихоокеанской эскадры и эскадры адмирала Того приблизительно равно соотношению флотов в начале войны, поэтому эскадра Рожественского вполне может прорваться через японский флот, даже без Владивостокского отряда, как это несомненно сделала бы эскадра Порт-Артурская, если бы «вполне владела инициативою». Панов по поводу этого высказался следующих выражениях: «Я – русский человек, сам долго служил во флоте, знаком с его слабыми сторонами и осязательно понимаю основные причины страшной, длительной катастрофы, разразившейся над погибшею нашею 1-ю эскадрою, я в это «предприятие со второй эскадрой» глубоко верю и ни минуты не сомневаюсь, что оно не только не безнадежно, но вполне надежно и осуществится».

Показательно, что в качестве аргументов в свою пользу Панов написал, что значение флота как такового вовсе не так важно. Успех войны решится в Маньчжурии, флот же должен угрожать коммуникациям противника, смысл флота даже не в ударе, а в его угрозе, моральном давлении на японскую армию. Армия принимает на себя всю боевую работу, а флот «морально давит» с тыла, поэтому нет необходимости даже в том, чтобы соединить 2-ю и 3-ю эскадры, так как задача состоит не в том, чтобы разгромить флот японский, а в том, чтобы морально воздействовать на армию противника: «Несравненно важнее своевременное участие даже сравнительно слабейших морских сил 2-й эскадры в качестве хотя бы только вспомогательного орудия морального воздействия на врага в минуту, когда ему уже подготовлено полное крушение в Маньчжурии, нежели сбережение подавляющего превосходства нашего флота к тому времени, когда он как самостоятельная сила способен будет решительным ударом по японскому флоту довершить сухопутное поражение Японии». О Порт-Артуре Панов выразился еще жестче: «Последний всегда был и останется этом грандиозном столкновении двух наций лишь мелкой деталью и перейдет к нам опять как простое следствие разгрома японской армии на берегах Шахэ и при ее отступлении». Мелкая деталь, ага. Восемь месяцев осады, десятки тысяч погибших людей. У меня нет слов, только выражения, которые нельзя печатать.

Но вернемся к русскому флоту. Дождавшись Д.Г. фон Фелькерзама, Рожественский еще два месяца простоял у Мадагаскара, ожидая прибытия отряда Добротворского во-первых, и транспортов с углем во-вторых. 31 января (14 февраля) прибыл отряд Добротворского. 3-я эскадра Небогатова 2 (16) февраля 1905 года только вышла из Либавы. 26 февраля (11 марта) прибыл транспорт «Иртыш» с углем для 2-й эскадры. Еще транспорт должен был привести провизию и второй комплект боевого запаса, необходимого для прохождения боевых стрельб. Но при уходе из Ревеля транспорт потерпел аварию, потребовавшую его ввода в док. Боезапас выгрузили на берег, а потом по распоряжению портового начальства отправили во Владивосток. «Тем самым была сорвана боевая подготовка эскадры, так как, имея на кораблях всего один боевой комплект, Рожественский мог выделить для прохождения всех боевых стрельб всего лишь до 20% имеемого боезапаса. В результате боевые корабли эскадры смогли выполнить за время стоянки на Мадагаскаре всего лишь до четырех выходов на артиллерийские стрельбы, а часть кораблей имела всего 1–2 стрельбы, чем их боевая артиллерийская подготовка и ограничилась» (если что, это цитата из официального сообщения РГА ВМФ). В мемуарах эти «условные» стрельбы тоже упоминаются.

2 (16) марта эскадра Рожественского покинула Мадагаскар, совершив беспрецедентный переход через Индийский океан за 28 дней (за это время на судах было исправлено 112 поломок!). Переход потребовал пять погрузок угля в океане. 31 марта (13 апреля) 1905 года эскадра Рожественского пришла в бухту Камранг (Камрань), но вынуждена была ее покинуть из-за требования французского губернатора. Суда перешли в бухту Ван-Фонг у берегов Вьетнама, где 26 апреля (9 мая) 2-я и 3-я эскадры наконец-то встретились.

По поводу итогового соотношения сил русского и японского флотов историки приводят следующие цифры. 2-я эскадра (основные боевые силы) состояла из 37 боевых кораблей. Соединенный русский флот насчитывал 8 эскадренных броненосцев (из них 3 устаревших), 3 броненосца береговой обороны, броненосный крейсер «Адмирал Нахимов», 8 крейсеров («Светлана», «Жемчуг», «Изумруд», «Алмаз», «Олег», «Аврора», «Дмитрий Донской»; в 3-й эскадре – крейсер «Владимир Мономах»; из этого количества 3 крейсера устаревших и 1 слабый), 5 вспомогательных крейсера, 9 миноносцев, 13 транспортов (большая часть из них была отправлена после разгрузки в Россию, осталось 4), 2 буксирных парохода, госпитальные суда «Орел» и «Кострома». Японский флот состоял из 4 эскадренных броненосцев, 8 броненосных крейсеров, 16 легких крейсеров, 4 вспомогательных крейсеров, 6 кораблей береговой обороны, 21 эскадренных миноносцев и 42 миноносцев.

Количественно силы русского флота выглядели весьма устрашающе. НО: русские броненосные корабли имели в среднем площадь бронирования бортов не более 40%, тогда как у японских 60%. Противник превосходил русскую эскадру по весу и качеству залпа. Все русские орудия калибром от 12 дюймов до 120-мм давали залп весом 19 366 фунтов (взрывчатое вещество – 484 фунта, т.е. 2,5% веса), японский же залп составлял по весу 53 520 фунтов (взрывчатое вещество 7 493 фунта, т.е. 14% веса). За 1,5 месяца перед Цусимским сражением японская эскадра с помощью английских специалистов приняла новую систему управления артиллерийским огнем. Несколько японских судов могли концентрировать огонь своих орудий на любом корабле противника. По своим огневым возможностям японские суда превосходили русские почти в 15 раз.

А еще и участники событий, и вслед за ними историки рисуют весьма печальную картину общего состояния русских эскадр. Суда принадлежали к разным типам и обладали различными качествами, что во многом сводило на нет качества лучших судов (например, в походе шли со скоростью 10 узлов, ориентируясь на старые корабли, хотя новые корабли могли дать 17-18). Новые суда строились наспех, испытаний не было, маневрирование было не отработано, команды собирали из молодых, еще не обученных матросов или из запасных, в ходе перехода постоянно были проблемы с электричеством и отоплением, не хватало воды и угля. Бесконечные погрузки угля вызывали у команд респираторные и прочие заболевания. Обучить экипажи боевому взаимодействию так и не успели (смотри причины выше), отношения между офицерским составом и рядовыми были, скажем так, неоднозначными (и тут множество противоречивых свидетельств, и в духе «я видел, как адмирал Рожественский был матроса по морде», и в духе «наши морские офицеры были выше всяких похвал»).

Про моральный дух эскадры большинство мемуаристов сходятся на том, что он был «не очень». Например, один из врачей эскадры, доктор медицины И.О.Зубов писал: «особенностью этого похода было то, что нравственное состояние большей части состава эскадры было не из хороших. Мало кто верил в успех похода, большинство же думало о смерти, считало ее неизбежной. Смело идя вперед, работая добросовестнейшим образом, состав эскадры все время нервировался: то слухами о внезапных нападениях, то длинными стоянками в глухих местах под тропиками у экватора, то печальными известиями с родины, то продолжительным неполучением этих известий. На многих нелегко действовали и злоупотребления, совершавшиеся на эскадре».

Процитирую еще снова обзор Российского государственного архива ВМФ (подчеркну, что это официальная точка зрения на вопрос): «Петербург иначе, нежели Рождественский, смотрел на назначение 2-й эскадры. На нее теперь возлагалась задача, много превышавшая ту скромную помощь, которую она могла рассчитывать показать. Двукратно в телеграмме царя на имя Рожественского указывается, что не прорыв во Владивосток ставится целью эскадре, а завладение Японским морем, т.е. бой с главными силами японского флота и поражение их. Рожественский ясно понимал, что ему ставится невозможная задача. Но он не находил в себе решимости заявить об этом открыто и категорически. Он нервничал, досадовал в частных письмах на безнадежность дальнейшего похода эскадры, но официально молчал». И вот еще оттуда же: «Несмотря на то, что эскадра имела здесь (имеется в виду стоянка на Мадагаскаре) возможность выполнить некоторые упражнения, благодаря общему падению духа и настроения личного состава и трудным условиям стоянки, боевая готовность эскадры улучшалась весьма немного. Надежды, которые возлагались на возможность подготовки в пути, не оправдались. Положение осложнялось тем, что сам Рожественский, на воле и нервах которого разряжались все тяготы переживаний начал заметно сдавать. Его здоровье пошатнулось. В частном письме он писал, что не чувствует за собой данных, необходимых для того, чтобы справиться со своей задачей, и просит заблаговременно назначить другого адмирала, чтобы не оставить эскадру в безначалии...» (телеграмма, в которой Рожественский просил прислать «здоровою и способного командующего флотом» была отправлена им в Петербург 2 мая).

Ну и как итог: «Эскадра, изнуренная походом, проходившем в невероятно трудных условиях, подавленная морально и физически, дурно снабженная и мало подготовленная, уступавшая в силах противнику не могла рассчитывать на победу. Это сознавали почти все, но более других в том отдавал себе отчет сам Рожественский. Он был целиком подавлен этими недостатками эскадры и совершенно не верил в благоприятный исход неизбежного боя. Есть косвенные указания, что адмирал Рожественский все еще надеялся, что благоразумие возьмет вверх у главного командования, что поход эскадры отменят… Сам адмирал Рожественский не находил в себе моральной силы, чтобы категорически поставить перед правительством вопрос об отказе от наступления, будучи связан обязательствами, данными им ранее (не кто другой, как именно он настаивал на немедленной отправке эскадры из России, торопил ее в пути; наконец лозунг, брошенный Рожественским смыть горький стыд родины, дать реванш японцам за предыдущие неудачи флота, обязывали к молчанию). Что касается правительства, то оно смотрело на события под гипнозом надежды на случай, на чудо, рассчитывая, что может быть Рожественскому удастся разбить японцев, совершенно неправильно оценивая ту действительно тяжелую, не дающую никаких шансов на победу, обстановку, какая складывалась вокруг 2-й эскадры. Ряд заверений, данных общественному мнению, павший после первых неудач войны престиж власти, побуждали бросаться на авантюры. Таким образом, сложилось положение, что отступать было невозможно для тех лиц, в руках которых находилась судьба эскадры». Лица, в руках которых находилась судьба эскадры, это в первую очередь сам император Николай II и иже с ним.

Итак, мы имеем русскую эскадру весьма значительную количественно, но уступающую японскому флоту качественно. И, помимо объективных проблем, еще и отсутствие уверенности в победе, от матросов до командующего. Но император непреклонен, русский флот должен сразиться с японским. Правда, в этом месте была возможность маневра. Добраться до Владивостока можно было через три пролива – Корейский, Сангарский или Лаперузов. Каким идти? Адмирал Рожественский, как мы знаем, выбрал Корейский пролив.

В показании на следственной комиссии З.П.Рожественский так объяснил свое решение: «...Прорыв во Владивосток был необходим и неотложен. Я ожидал, что эскадра встретит в Корейском проливе, или близ него, сосредоточенные силы японского броненосного флота, значительную долю бронепалубных и легких крейсеров и весь минный флот. Я был уверен, что днем произойдет генеральное сражение, а по ночам суда эскадры будут атаковаться всем наличием японского минного флота. Тем не менее, я не мог допустить мысли о полном истреблении эскадры, а, по аналогии с боем 28 июля 1904 года, имел основание считать возможным дойти до Владивостока с потерей нескольких судов. Я решил прорываться Корейским проливом, а не Сангарским, потому что прорыв последним представлял бы в навигационном отношении более трудностей, был бы сопряжен с большими опасностями, ввиду того, что японцы публикациями обеспечат себе право прибегать в этом проливе к пользованию плавучими минами и заграждениями в подходящих местах, и потому, что сравнительно медленное движение эскадры к Сангарскому проливу было бы непременно с точностью выслежено японцами и их союзниками, и прорыв был бы прегражден теми же сосредоточенными силами японского флота, какие были противопоставлены нашей эскадре в Корейском проливе. Что же касается перехода в мае месяце от Аннама до Владивостока через Лаперузов пролив, то таковой представлялся мне совершенно невозможным – растеряв в туманах часть судов и потерпев от аварий и крушений, эскадра могла быть парализована недостатком угля и стать легкой добычей японского флота».

Контр-адмирал Небогатов на той же комиссии высказал другое мнение: «На тот случай, если бы мне по каким-нибудь обстоятельствам, не удалось соединиться с адмиралом Рожественским, и таким образом, пришлось бы самостоятельно идти во Владивосток, мною... был выработан план следования во Владивосток, выйдя в Тихий океан, южнее Формозы, в обход по восточной стороне Японии, держась от нее в расстоянии не менее 200 миль, войти в Охотское море одним из проливов между Курильскими о-вами, и далее под покровом господствующих в это время года весьма густых туманов, через Лаперузов пролив достигнуть Владивостока. Имевшиеся при отряде весьма большие запасы угля на транспортах, благоприятная погода в это время в Тихом океане, установившийся уже опыт погрузки угля с транспортов в океане, возможность буксирования малых броненосцев транспортами – все эти обстоятельства позволяли мне считать этот план достижения Владивостока весьма вероятным в исполнении».

Общего плана для боя Рожественским не было составлено. Адмирал Н.И.Небогатов показал на следственной комиссии следующее: «Ни о каком плане, ни о каком деле мы с ним (Рожественским) никогда не говорили. Никаких инструкций или наставлений он мне не давал... 30 апреля, за три дня до нашего ухода, я получил от адмирала Рожественского предписание следующего содержания: бой предполагается вести в строе одной кильватерной колонны, причем концевым отрядом был назначен мой 3-й броненосный отряд, хотя, смотря по обстоятельствам, он мог бы быть назначен в середину строя в общей кильватерной колонне. Никакого плана боя или указаний относительно ведения его – не было». Командующим отрядов и судов было дано указание, что ближайшей целью эскадры является достижение Владивостока, и что в бою надо руководствоваться сигналами с флагманского броненосца «Князь Суворов». При этом, как отмечают многие мемуаристы, в ходе похода Рожественский вел себя так же, как Куропаткин в армии – за всех думал, все решал, не признавал авторитета своих помощников, всех понукал и т.д. Ни о какой инициативе в этих условиях не могло быть и речи. И вот с этим всем багажом русская эскадра встретилась с японской в Корейском проливе 14 мая 1905 года. Но об этом будет в следующей главе. А в качестве иллюстрации к главе – карта пути следования 2-й Тихоокеанской эскадры.

Продолжение следует...

Финальные трагедии войны: Цусимское сражение

Итак, русский флот 14 мая 1905 года встретился с японским в Цусимском проливе. Подробности боя описаны чуть ли не поминутно (хотя разные источники расходятся в деталях), но за этим, пожалуйста, в специальную литературу, а я здесь приведу общую схему боя. Итак, если коротко. Русская соединенная эскадра шла двумя кильватерными колоннами. Русские суда японцы заметили еще на рассвете (не позже 5 часов) и далее за ними неотступно следили. В 13.35/13.40 появились основные суда японской эскадры, в 13.40/13.50 начался бой.

Скорость хода русской эскадры была 9 узлов, японской – 16. Японцы начали разворот на 1800, чтобы охватить голову русской эскадры, Рожественский отдал приказ о перестроении эскадры. Японцы по ходу этого перестроения смогли сосредоточили свой огонь по русским флагманам (броненосцу «Ослябя», потом броненосцу «Князь Суворов»). Примерно в 14.20 «Ослябя» вышел из строя, затем затонул. Тоже самое произошло с броненосцем «Князь Суворов» (был объят пожаром, поврежден, вышел из строя примерно в 14.50, при этом Рожественский был ранен в голову и дальнейшим боем уже не руководил; позже японцы корабль окончательно добили, он затонул). Головными стали броненосцы «Имп. Александр III» и «Бородино», и японцы сосредоточили огонь уже на них. Бой не был непрерывным, периодически противники теряли друг друга, броненосцы вышли из строя, вернулись, снова вышли, но закончилось все тем, что русские броненосцы «Бородино», «Имп. Александр III» и «Орел» получили сильные повреждения, на них были сильные пожары. Броненосец «Имп. Александр III» примерно в 18.30 перевернулся и затонул вместе со всем экипажем, чуть позже (примерно в 19.10) погиб броненосец «Бородино».

Параллельно основному бою, японцы атаковали русские крейсера и транспорты (им, пользуясь высокой скоростью, японские крейсера и миноносцы зашли в тыл). В дневном бою погибли также 1 вспомогательный крейсер, 3 миноносца, мастерская «Камчатка», транспорт «Иртыш». Адмирала З.П.Рожественского успели эвакуировать с броненосца, он официально передал командование Н.И.Небогатову. Приказ был отдан примерно в 18.00, около 20.00 флагманский броненосец Небогатова «Имп. Николай I», обогнав корабли эскадры, занял место головного корабля впереди эскадренного броненосца «Орел». Но тут солнце зашло.

С наступлением сумерек Того вывел из боя броненосцы и крейсера, оставив действовать только миноносцы (но миноносцев у него было 60 штук). За ночь строй русских кораблей распался. Суда постепенно теряли друг друга (из-за повреждений, полученных в бою; неисправностей в машине и т.д.) и вынуждены были сражаться с японцами уже в одиночку. Ну и далее каждый из кораблей ждала своя судьба. За ночь/утро 15 мая погибли броненосцы «Сисой Великий» и «Наварин», броненосный крейсер «Адмирал Нахимов», крейсера «Владимир Мономах», «Светлана», 2 миноносца. Командующий отрядом крейсеров Энквист с наступлением ночи увел три самых быстроходных крейсера («Олег», «Аврора», «Жемчуг») в сторону от боя, но вместо Владивостока в итоге привел суда в Манилу (где они до конца войны были интернированы).

Утром 15 мая за ставшим флагманским броненосцем «Николай I» шли только броненосец «Орёл», броненосцы береговой охраны «Апраксин» и «Сенявин» и крейсер «Изумруд». Крошечная эскадра Небогатова примерно в 10 утра была окружена эскадрой Того и сдалась (кроме крейсера «Изумруд», который прорвался, но до Владивостока добраться не сумел – наскочил на камни и был взорван экипажем).

Вечером 15 мая японцы настигли миноносец «Бедовый», на котором находился раненый адмирал З.П.Рожественский. Командир миноносца решил сдать его японцам, потому что «жизнь раненого адмирала ценнее». Тем же вечером японцы настигли и потопили броненосец береговой обороны «Адмирал Ушаков». Дольше всех сопротивлялся крейсер «Дмитрий Донской»: японцы нашли его уже 16 мая, подняли сигнал «Ваш флагман Небогатов уже сдался», но крейсер открыл огонь. После того, как крейсер получил повреждения, не оставлявшие ему шансов на дальнейшее плавание, он прорвался к острову Дажелет, экипаж был свезен на берег, а крейсер затопили, открыв кингстоны.

Итого в Цусимском бою 14-15 мая (27-28 мая) погибли в бою от артиллерийского огня противника или торпедных атак 6 броненосцев («Князь Суворов», «Имп. Александр III», «Бородино», «Ослябя», «Наварин», «Сисой Великий»), броненосец береговой обороны «Адмирал Ушаков», броненосный крейсер «Адмирал Нахимов», крейсера «Светлана», «Дмитрий Донской», «Владимир Мономах», 3 миноносца, 2 транспорта, пароход «Русь». Еще 2 миноносца и крейсер («Изумруд») были уничтожены своим личным составом. Сдались неприятелю эскадренные броненосцы «Имп. Николай I», «Орел»; броненосцы береговой обороты «Генерал-адмирал Апраксин», «Адмирал Сенявин» и эскадренный миноносец «Бедовый». Интернированы в нейтральных портах крейсера «Олег», «Аврора», «Жемчуг»; транспорт «Корея»; буксирный пароход «Свирь». Захвачены неприятелем госпитальные суда «Орел» и «Кострома». Прорвались во Владивосток крейсер «Алмаз», эскадренные миноносцы «Бравый» и «Грозный». Вернулся самостоятельно в Россию транспорт «Анадырь». С японской стороны наиболее пострадали от русских снарядов флагманский броненосец «Микаса», броненосец «Фудзи», броненосные крейсера «Ниссин», «Асама», «Адзума», «Ивате», «Идзумо». Было потоплено 3 миноносца. Потери японцев в личном составе составили, по официальным данным, 117 убитых и 538 ранеными; потери русского флота – 5-7 тысяч матросов погибшими, больше 6 тысяч – сдались в плен.

В отношении оценки Цусимского боя практически все русские СМИ того времени оказались единодушны – катастрофа. Русский флот погиб, нашему господству на море пришел конец. «Русские Ведомости» привели на своих страницах данные потерь эскадры Рожественского: из 42 судов погибло 16, досталось японцам 6 и разоружено 9, итого окончательно потеряно 31; пришли во Владивосток 3 судна, участь еще 8 неизвестна. Даже если они тоже придут во Владивосток, от эскадры все равно останется не больше 1/4. На погибших судах было не менее 6900 человек нижних чинов и офицеров, на судах, взятых в плен – 2500 человек. «Морская война окончена одним ударом и Япония надолго стала бесспорной владычицей морей, омывающих берега Азии от Сингапура до Берингова пролива… После такого ужасного погрома, после сдачи в плен 15 мая целого отряда контр-адмирала Н.И.Небогатова, который не захотел почему-то пустить свои суда ко дну, открыв кингстоны (подобно «Рюрику» в тех же водах) или взорваться (подобно «Варягу») – исход один». Заканчивая этот печальный обзор наших потерь «Русские Ведомости» заметили: «Каждый истинный патриот, подобно великому полководцу Ганибалу после битвы при Заме, должен во всеуслышание твердить одно: «Мир во что бы то ни стало, хотя бы на самых тяжелых условиях!» Довольно крови и слез».

«Слово» вопрошало: «Новый громовой удар пронесся над нами. Мы верили в Куропаткина и были разбиты, верили в Порт-Артур, и он был сдан неприятелю, верили в Балтийскую эскадру и ее не существует больше. Что это, гнев Божий, расплата за грехи прошлого, за роковую ошибку Великого Преобразования Россию привели к поражению?»

«Наша Жизнь» клеймила: «Огромная ставка русского «авось» проиграна нами, покрыв позором тех, кому история вынесет приговор, как виновникам в разгроме России. Сотни тысяч людей и свыше 2 млрд. средств, затраченных в то, что мы потеряли за время войны – таков приблизительный подлежащий пока учету пассив баланса русского народа».

«Русь» с горечью писала: «Смотреть на гибель эскадры Рожественского только как на один из крупных эпизодов войны, к сожалению, нельзя. Это – событие громадного, решающего значения. К несчастью, мы не сможем сказать: погибла одна эскадра, пошлем другую. Цель смертного боя, который вел Рожественский, заключалась в вопросе о преобладании на море. Этот вопрос решился не в нашу пользу, и перерешить его, увы, у нас нет пока достаточных сил».

«Биржевые Ведомости» констатировали: «Худшие опасения, волновавшие нас вчера, принимают сегодня характер свершившихся фактов».

А.С.Суворин в «Новом Времени» писал: «Несчастье случилось и страшное несчастье… если бы кто захотел услышать слова утешения, их найти невозможно, ни в чувстве, ни в разуме. Все придавлено ужасающей драмой на море. Ничего не можешь себе объяснить, и всякие объяснения кажутся такими малоговорящими, что они раздражают встревоженное чувство».

Встал вопрос и о причинах Цусимской катастрофы. Даже официальная версия сражения должна была произвести на современников удручающее впечатление. Согласно донесению адмирала О.А.Энквиста, японцы, пользуясь преимуществом хода, заходили в голову нашей колонне броненосцев и выбивали головного из строя. В итоге русской эскадре пришлось ходить по кругу, в котором держались транспорты и миноносцы; пробиться сквозь японское окружение тихоходные русские суда так и не смогли. Согласно другому официальному сообщению, «быстрая потеря лучших броненосцев, присутствие транспортов, сильно стеснявших движение, передача главного командования, мины, окраска японских судов в сине-зелено-серый цвет, благодаря маре, скрывшей их, объясняет причины поражения».

Каковы были эти самые «лучшие броненосцы» и другие суда эскадры, язвительно описывал один из участников Цусимского боя (его письмо опубликовало «Восточное Обозрение» и позже «Сибирская Жизнь»): крейсер «Алмаз» – на самом деле яхта, да и вся эскадра это «сброд разнокалиберных кораблей, которым навесили военный флаг». Броненосцы – «самотопы», очень валки и легко переворачиваются от малейшей пробоины. У «Нахимова» и «Наварина» – старые орудия, с малой дальностью стрельбы. Эскадра не умела маневрировать (что еще больше усугублялось тем, что суда имели разный ход), не умела толком стрелять, боевых снарядов имелось всего на 3-8 часов боя. Все это знали, и все равно послали на войну. Говорить о состоянии эскадры раньше было нельзя – сочли бы за трусость, измену и т.п. Зато теперь – «весь Петербург в слезах».

Среди причин катастрофы пресса называла также: недостаточную бронированность и тихоходность судов, разношерстность состава эскадры, недостаток угля и снарядов, меньшую дальнобойность орудий (по сравнению с японскими), недостаточную выучку экипажа и внутренний беспорядок вечером 14 мая, когда суда перестали понимать сигналы и слушаться их.

«Русские Ведомости» указывали и на громадный качественный перевес личного состава японской армии и флота над русскими, основанный на системе повышений и жалования: японский матрос получает в 3 раза больше, чем русский, а японский адмирал – в 18 (!) раз меньше, чем русский командующий флота (6 тысяч против 108), так что в Японии адмиралы и поставщики существуют для флота, а в России – наоборот.

Еще одной темой для газетных разбирательств стала сдача эскадры адмиралом Н.И.Небогатовым. Одни издания утверждали, что у адмирала было безвыходное положение, он был окружен превосходящими силами японцев; другие – что сигнал о сдаче касался только адмиральского судна, но остальные суда эскадры, к несчастью, приняли его на свой счет. Третьи указывали, что причиной сдачи послужил бунт на корабле, вплоть до того, что матросы связали офицеров и сами выкинули белый флаг. Четвертые писали, что сдача эскадры была исключительно личной инициативой Н.И.Небогатова и не имела объективных причин.

Шумиха вокруг сдачи эскадры заставила многие органы печати по-новому взглянуть на сам факт ее отправки – так, СМИ признали, что 3-я эскадра была снаряжена «вследствие усиленной газетной агитации», но вместо усиления эскадры З.П. Рожественского «повела только к ее фактическому ослаблению», т.к. суда эскадры были старые, тихоходные, команды сборные; в бою они только мешали своим и вызывали панику.

Впрочем, «причинами частного порядка» газеты уже не ограничивались. «Русские Ведомости» писали: «нельзя не отметить связи между этим страшным поражением (Цусимой) и теми общими причинами, которыми вызваны наши предыдущие неудачи на театре войны, как и вся эта злополучная война. Когда зайдет речь о виновниках как самого исхода боя, так и посылки адмирала Рожественского, наших храбрых моряков почти на верную гибель – то виновников придется искать не в людях, а в той роковой «системе», в том общем строе, которые одинаково пагубны как для внутренней жизни страны, так и в ее внешней борьбе». «Новости» со слов полковника Гедке утверждали: «Не невоздержанность в вине и любви, а гражданский и военный русский режим потерпели поражение на полях Маньчжурии».

Н.Л.Кладо писал по поводу Цусимы, что и военное, и морское министерства должны были указать правительству на слабость наших сил и отговорить от начала войны, в противном случае – «развить наивысшую энергию» для использования всех имеющихся средств; однако оба министерства «играли в прятки», скрывая недостатки и надеясь, что «армия вывезет». Еще одним фактором поражения стало то, что к отступлениям и проигрышам относились снисходительно, что породило чувство безответственности (об этом позже скажут и другие участники и современники войны, например, К.И. Дружинин). Досталось, между прочим, и прессе – дело «Варяга», по мнению Кладо, раздули, «а оно требовало вместе с наградами и расследования»; зато СМИ обходили стороной истинных героев – команды «Рюрика», «Стерегущего» и других, чей подвиг был несоизмеримо выше, но и в тысячную долю менее прославлен, чем «Варяг».

Вас.И. Немирович-Данченко в «Русском Слове» писал, что главная причина нашего поражения не отдельные лица, а общий недуг – «разложение бюрократического режима, полное отсутствие творчества, предвидения, твердой организованности и определенного, строго выполняемого плана, испорченность, продажность, рутина, бездушное равнодушие и подлейший эгоизм»; «дисциплина внизу не согласовалась с полной распущенностью вверху, от известного чина и выше – никто и ни в чем не нес никакой и ни перед кем ответственности».

А еще газеты писали о разговорах адмиралтействе и генеральном штабе, что офицеры в открытую говорят, что при низших во всех отношениях качествах русского флота в сравнении с японским заставлять его идти через Цусимский пролив было «непростительным безумием», а тех, кто послал З.П. Рожественскому из Петербурга такую инструкцию, надо отдать под суд.

Но под суд отдали Рожественского и Небогатова. В январе 1906 года была создана следственная комиссия по выяснению обстоятельств Цусимского боя, при чем ей было поручено также «рассмотреть весь период подготовки и похода 2-й Тихоокеанской эскадры с точки зрения условий тактической подготовки, состояния материальной части и соответствия стратегических планов силам и средствам эскадры, а также отношение к обеспечению эскадры всем необходимым со стороны центральных учреждений морского ведомства». Комиссия собрала бездну документов, издала 2 сборника показаний участников Цусимского боя и составила «Заключение следственной комиссии», в которой подробно разобрала, кто виноват. Заключение комиссии было тут же засекречено, и впервые опубликовано только после Февральской революции. А что же в нем было написано? – спросите вы. А вот что.

Суда 2-й эскадры ушли в плавание «без надлежащих испытаний», частично с устаревшим вооружением, среди личного состава был «значительный процент» как совсем молодых матросов (призыва 1904 года), так и призванных из запаса «людей пожилых, сильно отставших от службы». Снарядов (и боевых, а особенно учебных) было взято недостаточно. В ходе похода люди сильно страдали из-за больших запасов угля (грязь, теснота). Во время длительной стоянки на Мадагаскаре «бодрость духа на эскадре могла бы быть поднята… серьезною подготовкою к предстоящим военным действием», а именно учебною стрельбой, но запасов для нее взято не было, так что на стрельбы вышли только дважды, стреляли мало и в неподвижные щиты (и даже тут результаты были плохие). Маневрированием и прочим эскадра также не занималась.

Рожественский настаивал, что надо не задерживаясь плыть во Владивосток, а из Петербурга ему писали, что он должен дождаться отряда Добротворского, а потом эскадры Небогатова (а Рожественский писал, что толку от них не будет, а скорее вред). Переход к Камрану стоил 112 поломок. В бухте Ван-Фонг «личный состав эскадры, изнуренный непривычным долгим пребыванием в тропиках… был близок к полной апатии», стрельбы не проводились, потому что не было снарядов, а маневрирование не проводили, потому что опасались за судовые механизмы. «Не было также обсуждения сообща плана предстоящего боя». Рожественский писал в Петербург, просил прислать нового командующего морскими силами на ДВ (а лучше вообще отозвать эскадру). Прибыл Небогатов со своей эскадрой, у него все было еще хуже (состояние судов, вооружение, стрельба, личный состав и т.д.). Никаких совместных учений не проводилось, не было общего совета флагманов и командиров, «о внутренней связи частей эскадры, о взаимном понимании личного состава не могло быть и речи». Только 13 мая (!) эскадра «впервые занималась тактическими эволюциями» (и получалось у нее это очень хреново), «особенно отставали во всех перестроениях суда отряда контр-адмирала Небогатова».

Далее подробное описание боя, в числе прочего как эскадра пыталась уже во время боя маневрировать (что только ухудшало ситуацию), гибель броненосца «Ослябя», выход из строя «Суворова» (и потеря им сразу же в начале боя всех сигнальных средств), затем «Александра III», затем «Бородино». Дальше комиссия признала, что точный рисунок боя она установить не может, но сличение разных показаний «дает возможность установить, что колонна наших броненосцев… сделала между 2 и 4½ часами два полных круга, при чем неприятель неизменно следовал за нею, идя по дуге внешнего круга, обгоняя нашу колонну и сосредотачивая огонь по преимуществу на ее головном корабле». Дальше много подробностей о действиях и гибели/ сдаче/ прорыве каждого из судов эскадры (это я уже, простите, пропущу; желающие ознакомиться – да обратятся в президентскую библиотеку, документ выложен в свободный доступ вот тут: ).

А дальше самое интересное, собственно выводы комиссии. На тему войны в целом и подготовки эскадры комиссия написала следующее: 1) морское министерство вообще не имело плана войны с Японией, поэтому ее распоряжения в ходе войны «имели характер случайный и были часто не последовательны»; 2) суда были сильно перегружены, что отрицательно сказалось в бою (виноваты министерство, командиры портов, Рожественский); 3) артиллерия на судах была старая (виновато министерство); 4) был недостаток боеприпасов (виноваты министерство и Рожественский); 5) суда были укомплектованы личным составом неудовлетворительно, «преступления против дисциплины, анонимные письма с угрозами, побеги со службы, пьянство и картежная игра были явлениями нередкими на судах эскадры в период ее вооружения» (виновато министерство и Рожественский); 6) эскадру послали на безнадежное дело, «лица стоявшие во главе Морского министерства и Начальник эскадры должны были сознавать несостоятельность операции в таком виде, как она была предположена и указать на неизбежность предстоящего эскадре при данных условиях поражения. Не сделав это, Морское министерство приняло на себя большую долю ответственности за дальнейшую участь экспедиции»; 7) эскадра Небогатова вообще не подходила «к условиям данной войны» (виновато министерство); 8) боевой подготовки эскадры почти не проводилось (виноваты министерство и Рожественский); 9) сплочения личного состава не было (виноват Рожественский, «не доверявший никому из своих подчиненных, ни о чем с ними не советовавшийся, не щадивший самолюбия своих ближайших помощников, и выше всего ставивший тайну стратегических и тактических планов»; «личный состав эскадры главным образом боялся своего начальника (но не любил его) и более опытные офицеры не верили в успех операции»; «инициатива младших начальников была подавлена крайне пренебрежительным к ним отношением Начальника эскадры»); 10) Рожественский так и не заявил, что эскадра не готова к бою, но и «лица, стоявшие во главе Морского министерства, осведомленные о донесениях Командующего эскадрой, обязаны были доложить государю о том, как ничтожны шансы успеха при дальнейшем движении эскадры».

На тему самого боя комиссия пришла к следующим выводам: 1) выбор Рожественским Корейского пролива был ошибкой; 2) Рожественский отказался от разведки (причина – «недоверие к своим командирам и неправильное понимание разведочной службы»); 3) Рожественский оставил в составе эскадры транспорты, что было «тактической ошибкой большой важности»; 4) «несомненной тактической ошибкой» было построение броненосцев в одну кильватерную линию; 5) уже первый удар японцев определил исход сражения, а столько сокрушительным он был, потому что наша эскадра шла без разведки, а личный состав эскадры «не был воспитан Командующим в духе воинской инициативы» (и все ждали сигналов от Рожественского); 6) суда были завалены горючим материалом и во время боя очень сильно страдали от пожаров; 7) личный состав эскадры «с полным самоотвержением и мужеством сражавшийся в бою 14 мая», тем не менее, не проявил инициативы (виноваты как «весь порядок службы», так и «крайне отрицательное отношение Командующего эскадрой ко всякой инициативе подчиненных ему лиц»).

Комиссия также признала вину отдельных командиров (капитана 2-го ранга Истомина за гибель крейсера «Урал»; контр-адмирала Энквиста за отделение отряда крейсеров из боя; капитана 2-го ранга барона Ферзена за гибель крейсера «Изумруд»; членов штаба Рожественского за то, что не перешли к новому начальнику эскадры, Небогатову и т.д.).

В числе причин поражения эскадры комиссия назвала следующие: 1) коренные материальные и технические недостатки флота (перегрузка судов, устарелость артиллерии, недостаток снарядов и т.д.); 2) несостоятельность морского министерства (не имели плана войны, не организовали разведку, плохо провели мобилизацию и т.д.); 3) материальная слабость 2-й эскадры (разнотипные суда и пр.); 4) неудачный выбор начальника эскадры, «принявшего на себя командование без веры в возможность боевого успеха, не уделявшего необходимого внимания боевой подготовке эскадры, не терпевшего самостоятельного сотрудничества своих подчиненных и не имевшего мужества признать непосильность принятой на себя задачи, когда сам он в ней убедился».

В заключение комиссия еще раз перечислила, кто виноват и за что, и там по ходу получалось, что морское министерство надо разгонять.

Кроме комиссии еще разные лица выразились на тему эскадры, например академик А.Н. Крылов (крупнейший авторитет того времени в области судостроения) составил свой перечень причин катастрофы, открыв его фразой: «Японцы готовили свой флот к войне, а у нас к очередному высочайшему смотру».

А кто у нас по итогу был наказан? За Цусимское поражение император Николай II отправил в отставку руководителей морского ведомства: великого князя Алексея Александровича и вице-адмирала Ф.К.Авелана. Адмирал З.П. Рожественский по причине тяжелого ранения был оправдан и вышел в отставку с правом ношения адмиральского мундира. Контр-адмирал Н.И.Небогатов и три командира сдавшихся броненосцев были приговорены к смертной казни, с ходатайством перед Николаем II о замене ее заключением в крепость на 10 лет (что и было сделано; в 1909 году Н.И.Небогатов был помилован). Отдельно еще был суд по делу о сдаче в плен противнику эскадренного миноносца «Бедовый» (с которого, напомню, японцы забрали З.П. Рожественского и весь его штаб), четверо чинов штаба (Клапье-де-Колонг, Баранов, Филипповский, Леонтьев) были исключены со службы, остальные офицеры оправданы.

В дальнейшем военные, историки, исследователи и писатели продолжили яростный спор на тему, кто виноват в катастрофе Цусимы. Советские историки главную вину возложили на З.П.Рожественского, а для тех, кто монографий не читал, главным источником о Цусимском бое стал знаменитый роман А.С.Новикова-Прибоя «Цусима», в котором образ адмирала рисовался исключительно черными красками. Противоположный образ создал в конце 1980-х годов В.С.Пикуль (опирался он на малоизвестные мемуары В.И.Семенова и Л.Ф.Добротворского).

Российские историки в оценках разделились, а главной темой их разногласий стало, во-первых, пресловутое совещание о посылке 2-й эскадры, а во-вторых, решения Рожественского в ходе боя 14 мая. Про совещание установлено, кто в нем участвовал (император Николай II, великий князь генерал-адмирал Алексей Александрович, великий князь Александр Михайлович, управляющий Морским министерством вице-адмирал Ф.К.Авелан, министр иностранных дел граф В.Н.Ламздорф, военный министр генерал В.В.Сахаров, начальник Главного Морского штаба контр-адмирал З.П.Рожественский), а дата установлена примерно (10 или 11 августа 1904 года). А вот кто настоял на посылке эскадры – уже вопрос, большинство историков сходятся на том, что это был З.П.Рожественский, но с подачи царя (и что так-то Николай II для себя все заранее решил). При этом еще часть историков считают, что адмирал это сделал из «чувства долга и воинской чести»/ преданности монарху, а часть – что он надеялся, что до боя дело не дойдет, а хватит одной демонстрации мощи русского флота (и его тут же отзовут обратно). В общем, что адмирал действовал чисто из карьерных соображений.

По поводу решений Рожественского в ходе боя 14 мая также идет яростная дискуссия между противниками адмирала (которые приводят длинный список его ошибок) и его апологетами (которые считают, что Рожественский в начале боя совершил гениальный маневр и загнал Того в ловушку; при этом конечную гибель русской эскадры апологеты стыдливо выносят за скобки). Ну и все промежуточные оценки тоже имеют место быть.

Примерно так же обстоит дело с оценкой Н.И.Небогатова. Одни исследователи пишут, что это был один из опытных офицеров русского императорского флота, что в походе на ДВ он себя прекрасно проявил, подготовил личный состав, в бою 14 мая его корабли храбро и умело сражались и т.д. Ну а когда его эскадру окружила японская, адмирал мужественно принял на себя «тяжкое бремя позора и сдачи», тем самым сохранив жизнь больше чем 2000 матросам и офицерам. Противоположная точка зрения – что Н.И.Небогатов был посредственным офицером, в походе никакой подготовки личного состава не вел, в бою 14 мая его корабли старались держаться подальше от основных сил японцев, а сдачей судов эскадры 15 мая Небогатов «предал тысячи погибших в первый день Цусимского сражения моряков».

Ввязываться во все эти споры я, если честно, не хочу. Что у нас в сухом остатке, если отбросить все мнения и размышления и оставить только факты? 2-я Тихоокеанская эскадра погибла в ходе Цусимского боя, 3-я эскадра была сдана в плен. Общественное мнение России оценило это как несомненную катастрофу, а вину за поражение возложило на существующий политический режим (самодержавие). Повторилась ситуация Крымской войны: поражение → обвинение существующего политического режима в нем → требования реформ. После Крымской войны были реформы Александра II, но Русско-японская война обернулась еще и первой русской революцией. Между двумя этими событиями – несомненная и прямая связь. И этому я хочу посветить следующую главу. А эту закончить изображением Цусимского боя все в той же серии картина «война России с Японией». Очень интересное изображение, рассмотрите его внимательней…

Продолжение следует...

Война, революция и споры о мире

Разговор о Русско-японской войне не будет полным, если не рассказать о том, как в процессе нее менялось общественное сознание – вплоть до начавшейся в России революции 1905-1907 годов. Про многое я уже написала, но здесь хочу подытожить. Итак, сначала у нас эйфория и ура-патриотизм, «проклятые япошки на нас напали, но гениальный Куропаткин им покажет». Потом длинная серия боев, пресса радостно пишет, что все идет по планам командующего, беспокоиться не о чем. Правда, Макаров погиб, это трагедия, но порт-артуровская эскадра осталась, крепость стоит, Порт-Артур не может быть сдан, потому что не будет сдан никогда. Параллельно война вызывает бездну проблем, особенно в Сибири и на Дальнем Востоке. Продовольственные кризисы, рост цен, оставшиеся без кормильцев семьи мобилизованных запасных нижних чинов, десятки тысяч раненых, которых военно-госпитальному ведомству, внезапно, некуда девать, проблемы со снабжением самой действующей армии и т.д. и т.п. Пресса пишет, взывает, обвиняет, солдатки подают прошения «по начальству», городские думы мечутся, изыскивая способы и средства для решения проблем, начальство шлет друг другу телеграммы… все при деле. Только ситуация все хуже и хуже, и в тылу, и на фронте.

В августе Ляоян, оценки еще в духе «все по плану», но сомнения потихоньку закрадываются. Это же генеральное сражение, да? А почему тогда отступили? С осени в печать начинают проникать сведения, что не все так хорошо, как хотелось бы. Один из ярких примеров этому – очерки Василия Ивановича Немировича-Данченко, яркие, эмоциональные, откровенные. Тут вам и ужасы боев, и голод, и творящаяся повсеместно неразбериха, и неудобные вопросы…

Потом кровавая мясорубка Шахэ, еще больше сомнений и вопросов. В это же время начинают писать про то, что и в Порт-Артуре не все хорошо, картины все суровей и суровей, пока в декабре не следует взрыв. Порт-Артур сдан! Там был вот такой кошмар и ужас! Кто виноват, что будет дальше?! И вот в качестве «кто виноват» все чаще и чаще звучит – самодержавие, наш политический режим, наш гражданский и военный строй, к черту войну, давайте разбираться с тем, что у нас внутри страны, давайте проводить реформы. В ноябре и декабре по стране прокатывается так называемая «банкетная кампания» – инициативные группы из интеллигенции/ промышленников/ купечества устраивают банкеты, на которых принимают резолюции, что надо бы на высочайшее имя отправить петицию с требованиями, вот список. В списке на первом месте – созыв законодательной Государственной думы и введение политических свобод…

В январе 1905 года, после Кровавого воскресенья (расстрел в Петербурге мирного шествия рабочих), страна взрывается революцией. Шествия, митинги, демонстрации протеста, забастовки, разгромы помещичьих имений и т.д. и т.п. В чем причина революции? Да, там целый узел проблем и противоречий, вопросы аграрный, рабочий и национальный, там все, что копилось десятилетия, начиная с реформы 1861 года… Но спусковым крючком стала, по моему глубокому убеждению, именно Русско-японская война. Потому что: месяц за месяцем официальная пропаганда рисовала, какие у нас замечательные армия и флот, а особенно замечательные и гениальные командующие, как мы японцев враз победим – а оказалось, что все это ложь. Потому что: дикие цены и дефицит продуктов, население затягивает пояса, солдатки продают последнее, чтобы выжить, а где-то уже и прямо голод – а высшая власть плевать на это хотела, даже генерал-губернаторы оказываются в позе просителя с протянутой рукой. Потому что: солдаты и матросы героически сражаются и гинут, но даже содержание армии и флота (и действующей, и больных/ раненых) власти перекладывают на общество. Ну что там, право, пусть сами на солдатиков сухари насобирают, не убудет от них. И раненых тоже пусть сами вылечат, и обуют, и оденут, и накормят – нечего это на государство взваливать. И при этом поражение за поражением, и виноваты командиры, а не нижние чины. Кто там говорил, что одного человека можно обманывать бесконечно, но все общество – только ограниченное время? И последствия потом будут за счет того, кто лгал?

После поражения под Мукденом вопросы и требования становятся еще громче. В марте и апреле 1905 года «Восточное обозрение», например, публикует серию статей Н.А.Немировича-Данченко (племянника В.А. Немировича-Данченко), который, подробно разобрав причины наших поражений под Шахэ, Бенсиху и Мукденом, приходит к выводу, что вина за проигрыш компании лежит как на командующем (больше, впрочем, за его действия до войны, в качестве военного министра), так и на всем русском обществе, слишком легкомысленно относившемся к войне, «то, что должно быть подготовлено в мирное время, не может быть сымпровизировано во время войны, с этим необходимо было примириться уже давно, и открыто признать нашу полную несостоятельность, так ярко обнаружившуюся с первых же наших шагов». А еще причиной поражений стало общее ощущение ненужности войны, психологическая зависимость от единственной линии железной дороги («все чувствуют себя заброшенными в чуждый, неведомый край и живут только железной дорогой»). Редакция газеты резюмирует: «Довольно жертв. Напрасно далее упорствовать из-за иллюзий. Отказ от колониальной политики на Дальнем Востоке сам по себе не составил бы никакого унижения для России… пора обновить собственную жизнь русского народа, обеспечить ему человечные условия быта».

«Вечерняя Почта», изложив содержание записки А.Н.Куропаткина 1903 г. (речь шла о наших необдуманных действиях в Северной Корее типа концессий на реке Ялу) возмущалась: «И таким-то путем вызванную войну «Новое Время» и другие подобные ему, провокаторские и шовинистические газеты хотели сделать «народной» и возбудить к ней симпатии подавленного внутренними неурядицами общества!»

Газета «Русь» пишет, что Россия требует победы, не думая о том, что прежде надо обучить, устроить, изгнать плевелы; «братцы», запасные солдаты – навьючены как верблюды амуницией, от дисциплины отвыкли, война им непонятна. А в результате – «Мукден со всеми тяжкими последствиями».

Правда, иллюзии еще сохраняются, может быть войну переломит эскадра Рожественского, может быть, будет победа на море? Споры, надежды, сомнения… но Цусима ставит на всем этом точку. Катастрофа, флота больше нет. «Русские Ведомости» требуют: «Мир во что бы то ни стало, хотя бы на самых тяжелых условиях! Довольно крови и слез!» и позже добавляют, что вина за поражение лежит на нашем общественном и политическом строе. Тоже самое, о поражении/ разложении нашего бюрократического и самодержавного строя/ режима будут писать оба Немировича-Данченко (в газетах «Русское слово», «Восточное Обозрение», «Сибирская жизнь» и других) и еще ряд журналистов, не столь, правда, известных.

«Русская жизнь» привела на своих страницах «картинку с натуры». В воскресенье, 22 мая 1905 года Павловский вокзал (в Петербурге), где играет симфонический оркестр, собрал по причине хорошей погоды около трех тысяч человек публики, преимущественно интеллигентной. Один человек из публики обратился к присутствовавшим с речью, в которой говорил, что нельзя наслаждаться музыкой, когда Россия истекает кровью и гибнут наши братья. Его речь слушали внимательно, окончание ее встретили криками: «Долой войну!» Оркестр вынужден был перебраться на верхнюю площадку, но и там раздавались протесты и требования, чтобы музыка прекратилась. Прибыла «черная сотня». Какой-то инженер обратился к ней с горячей речью, сотня выслушала его с полным вниманием и молчаливо разошлась. После ухода «черной сотни» прибыла полиция, которая предложила публике разойтись. Предложение не было принято. Несколько человек из толпы задержали. Вызваны были стрелки, которые выстроились перед толпой, но не принимали решительных мер.

Жители Дальнего Востока после Цусимы ударились в панику. «Владивостокский Листок» писал в мае, что «обыватели Хабаровска сильно волнуются в ожидании голода и японцев. С первыми пароходными рейсами по Амуру уезжает значительная доля хабаровского населения». Паника, по сообщениям газет, охватила также Благовещенск и Владивосток, последнему так и вовсе прочили судьбу второго Порт-Артура.

Признавая тяжелейшие поражения России в войне (примечательно, что это сделали практически все органы печати, включая правые/ официозные), пресса расходилась в оценке того, необходимо ли дальнейшее продолжение войны или стоит немедленно заключить мир. При этом часть изданий оставалась на шовинистических позициях (война до победы во что бы то ни стало), часть – выступала за немедленный мир, сопряженный с коренными внутренними преобразованиями, и, наконец, наиболее радикальные элементы требовали одновременно прекращения войны и свержения самодержавия.

Лидером первых выступали «Московские Ведомости» и «Новое Время». «Московские Ведомости» настаивали на введении военной диктатуры (чтобы задушить революцию) и продолжении войны вплоть до полного разгрома Японии, поскольку это требует честь России. «Новое Время» утверждало, что Япония совершенно истощила свои людские и финансовые ресурсы, поэтому мир с ней был бы величайшей ошибкой; еще пол года войны дадут России прочный 50-ти летний мир, а заключение мира в настоящий момент явится залогом агрессивных действий Японии в ближайшем будущем. А.С.Суворин, редактор газеты, неустанно повторял, что то, что мы уступим теперь – мы уступим навек. Позорный мир для России будет означать, в том числе, позорную бедность и нищету. Требования Японии настолько наглые, «что разве только идиоты могут принять их», душа «вскипает»: «Я не хочу унижения родины, не хочу национального стыда, не хочу контрибуции». А, ну и вот еще немного пафоса со страниц газеты: «Вы думаете, что в солдате нет народной гордости? в нем она есть, она ясно видна тем, кто был к нему близок. Идите к нему вы, топчущие честь и гордость великой страдалицы-родины, и может быть и в вас проснется сознание, что счастье народов не в одной тишине да мире, но и сознании своей мощи, славы и величия».

Лидером вторых были «Русские Ведомости», провозглашавшие, например, следующее: «После целого ряда поражений на суше и разгрома флота, обнаруживших полную несостоятельность нашего государственного строя, дальнейшее ведение войны без всяких шансов на успех представляется уже безумием, на которое едва ли решится даже наша бюрократия, тщетно искавшая в победах спасения от внутренних неурядиц». Что касается пресловутой «чести России», к которой аппелировали «патриоты» то «Русские Ведомости» реагировали на это так: «Честь России! Да как смеют говорить о ней господа, получающие казенные субсидии и объявления! У нас глаза слепнут от слез и горя, от стыда, а эти «истинно-русские люди» желают «воевать», то есть посылать на убой чужих им братьев и сыновей! Мы не хотим позорного для дорогой родины мира, но мы требуем прекращения войны, смысла и цели которой мы не понимаем».

Лидером радикальных элементов были большевики, чья позиция укладывалась в «формулу»: «Борьба против войны – это борьба против монархии». Листовки РСДРП носили настолько обличительный антисамодержавный пафос, что само понятие патриотизма исчезало – смысл листовок сводился к тому, что главным врагом всех трудящихся России является самодержавие; русские солдаты вынуждены убивать мирных японских тружеников; японский и корейский рабочий класс не являются врагами русского рабочего класса и т.д. В качестве итога следовала необходимость свержения самодержавия: «Все хотят прежде всего остановить подлую войну; спасти тысячи людей, ежедневно погибающих по царскому приказу. Но остановить войну – значит срезать голову царскому самодержавию. Ведь царское самодержавие срослось с войной, как голова с телом! Остановить войну против воли царя – значит показать всем, что царское правительство обессилело вовсе, что теперь уже не царь, а народ стал хозяином Российской земли…».

Региональная пресса не отставала от центральной, также выражаясь ясно и недвусмысленно. В редакционной статье «Сибирской Жизни» (Томск) за № 117 от 5 июня 1905 г. читаем: «Мир – вот лозунг, который объединил в наши дни самые различные фракции, за исключением воинственных патриотов Страстного бульвара. Им – этим патриотам – нужна война и диктатура, диктатура больше войны. Бараний рог и ежовые рукавицы – это целая программа угнетения и порабощения, и она рекомендуется как единственное средство одолеть мужественного врага». Развивая далее свой тезис, газета писала, что «монополистам патриотизма» война была нужна, чтобы расправиться с интеллигенцией. Несомненно, мир подпишут («довольно 1,5 лет ужаса и неслыханных потерь»), но что ждет Россию дальше? Будут ли проведены столь необходимые ей реформы? Получит ли она свободное развитие? Оценивая шансы на дальнейшее продолжение войны, «Сибирская Жизнь» явно не торопилась верить оптимистичным заявлениям генерала Н.П.Линевича о «блистательном положении нашей армии» и возможности нового русского наступления. Столь же однозначна была и позиция «Восточного Обозрения» (Иркутск) – необходимо немедленно заключить мир и заняться работой по переустройству «так ярко доказавшего свою негодность старого порядка».

Пресса Дальнего Востока, впрочем, была не столь категорична. Но тут работала не столько политическая ориентация издания, сколько опасения, как бы Дальний Восток, по итогам мира, не стал японским. Эти опасения заставляли дальневосточного обывателя и власти требовать продолжения войны. Вот, к примеру, адрес гласных Хабаровской городской думы, составленный 12 июля 1905 года: «Великий государь! Всем сердцем страдая от тягостных испытаний, которые переживает Россия в виде ужасной внешней войны и жестокой внутренней неурядицы, болея всею душою о престиже великой России, который может быть поколеблен поспешным заключением мира, мы, жители Приамурья, дерзаем поднять и свой голос до высоты твоего престола и просить Тебя, Государь, не полагать оружия, пока не будет сломано упорство врага. Мы убеждены, что враг этот напрягает уже последние силы, тратит последние свои и заемные средства, между тем как силы России еще далеко не исчерпаны. Войска Твои, как нам известно, жаждут победы и готовы к ней, мы, Твои верноподданные, жители Хабаровска, не смотря на близкую к нам опасность и переживаемые нами тяжкие лишения, готовы перетерпеть их до конца, готовы отдать наше имущество и самую жизнь для блага родины. Не допускаем мысли, что Русское Царство признает себя побежденным и согласится на территориальные уступки и на уплату контрибуции. Ни пяди русской земли, ни рубля контрибуции – вот единственно возможные основания для начала переговоров о мире.

Государь! С высоты престола Твоего Ты давно уже сказал, что русский Дальний Восток должен служить оплотом против волны желтой расы. Обширное Приамурье с его обильными и разнообразными богатствами, несомненно, может быть этим оплотом и будет им. Отныне ему суждено быть ареной борьбы и соперничества между Востоком и Западом, между азиатско-языческой и европейско-христианской культурой, хранителем и носителем которой в Азии до сих пор была по преимуществу великая славянская Россия. Обширен и своеобразен этот край, и нужды его не одинаковы с нуждами всей остальной части Твоего Царства. Поэтому дерзаем надеяться и верноподданнически просить Тебя, Великий Государь, чтобы при созыве избранников народа и наша далекая окраина с ее своеобразными и малоисследованными нуждами не была забыта, и представители ее также были призваны к участию в Земском соборе». Подписано: Заместитель Городского Головы Попов. Гласные Думы: Плюснин, Мооро, Москалев, Веденский, Колесников, Слугин, Исаков, Шевелев, Петренко, Перфильев, Пискунов, Рыженко, Чернышев, Мартьянов, Сильницкий, Зуев, Лихойдов.

Обратите внимание, в адресе на имя государя вместе с просьбой «войны до победного конца» и «ни пяди русской земли» (а то вдруг Дальний Восток решат отдать японцам?), тем не менее, напоминают, что хорошо бы нам парламент ввести, во-первых, и не забыть в него призвать представителей Приамурья, во-вторых. Причем, о созыве «избранников народа» упоминается, как о деле уже решенном.

На адрес гласных Хабаровской городской думы, кстати, последовала милостивая царская резолюция: «Всецело разделяю чувства, одушевляющие хабаровскую городскую думу, и благодарю ее». Но более интересен ответ Н.П.Линевича, последнего командующего Маньчжурской армией, адресованный на имя городского головы Хабаровска И.Н.Фомина: «Милостивый Государь Иван Николаевич! Сообщение Вами мне текста Всеподданейшего адреса вызвало у меня, старого Приамурца, чувство живейшей признательности. Этот адрес Ваш, свидетельствующий о готовности жителей Приамурья стать всеми средствами на защиту дорогого всем нам Отечества и желании их послужить ему и на поприще предстоящей великой мирной работы, без сомнения нашел себе отклик в сердцах всех русских людей, а в том числе конечно и моем. В настоящее время государю императору благоугодно было принять мирные условия, выработанные нашими и японскими уполномоченными, и заключение мира будет вероятно делом ближайшего будущего. Тяжкая война, перенесенная Россией и ее армией, не сломила их мощи. И Россия, и армия готовы были принести новые жертвы и добиться близкой уже победы во что бы то ни стало и эта-та решимость их сделала то, что не враг наш диктовал условия мира, а мы ему. Россия не побеждена и сам враг ее признал это перед всем миром. Что бы ни судило нам будущее – войну, или плодотворную мирную работу – все мы русские, а в том числе и жители Приамурья, исполним до конца и с любовью свой долг, поприщем, дарованным нам нашим Монархом. Бог в помощь Вам, Приамурцы и низкий поклон за память». Подпись: Н.Линевич.

Еще более интересна позиция городской Думы города Благовещенска. Итак, Благовещенская городская дума на заседании 27 мая 1905 г. рассмотрела доклад городской управы, в котором Русско-японской войне давалась следующая оценка: «Вызванная авантюрой правящих классов война с Японией, непонятная и ненавистная русскому народу, начатая помимо и вопреки его желанию, отнявшая сотни тысяч дорогих для отечества жизней, легшая тяжким бременем на скудный достаток обнищавшей и без того народной массы, раскрыла вместе с тем такие глубокие язвы в нашем государственном организме, перед которыми бледнеют все ее ужасы». Вину за войну в докладе возлагалась на бюрократию (стала между народом и государем, заменила закон своим произволом, разобщила население ограничениями по сословиям, вероисповеданиям и национальностям, тормозила народное образование, подстрекает темные силы для уничтожения интеллигенции, затягивает решение всех вопросов в комиссиях и т.д.). «Между тем терпению народа бывает конец. Жить при настоящем напряженном состоянии больше невозможно. Струны вот-вот порвутся… Теперь уже всякому мыслящему человеку понятны причины наших неудач в войне с Японией. Они коренятся в объясненном выше общем нестроении государства, в отсутствии политических прав, гласного заступничества перед Престолом за народные интересы в лице свободно избранных представителей из народа, в отсутствии других прерогатив, составляющих неотъемлемую принадлежность свободной личности в свободном государстве. С получением этих прав проснется забитое бюрократией чувство собственного достоинства у страны. Народ не допустит унизительного для самолюбия страны мира и в случае необходимости найдет для ведения войны средства, которых российской бюрократии больше не дадут ни на Западе, ни у себя дома».

Далее городская управа Благовещенска предложила думе принять адрес на имя Николая II о созыве народных представителей: «Мы, жители Приамурья, испытывая на себе особую тяжесть войны и внутреннего нестроения государства просим Вас, Государь, отдать повеление о немедленном созыве народных представителей; эта мера возможна или легко исполнима при готовых уже организациях земских и городских общественных управлений, а там, где их нет, представители от мест и областей могут быть на первое время в потребном количестве указаны Вашим В-вом. Мы, как и весь русский народ, убеждены в том, что только при немедленном созыве народных представителей умолкнет вековая внутрянная распря и к благополучному концу будет приведена война с Японией».

На заседании 30 мая 1905 г. благовещенской городской думой было решено послать в совет министров следующую резолюцию: «Несчастная война с Японией, начатая помимо и вопреки желания народа, крайне разорительная и кровопролитная, особо тяжело отразившаяся на благосостоянии населения Амурского края, настойчиво вызывает первейшую заботу Думы о благе мира, а поэтому Дума, считая себя нравственно обязанной перед населением города, находит необходимым выразить желание об окончании войны с Японией. Для устроения и умиротворения государства, а также для решения вопроса о войне с Японией, необходимо безотлагательно созвать народное собрание на началах свободных выборов свободными людьми при общей, прямой, тайной и для всех равной подаче голосов, без различия религии, социального положения и национальности, причем предварительно необходима полная свобода слова, печати, собраний и неприкосновенность личности и жилищ. Считая Амурскую область краем обширным, богатым и надежным фондом для будущей колонизации, Дума полагает необходимым предоставить всему без исключения населению области право избрания представителей в предстоящее народное учредительное собрание, как для выяснения нужд общегосударственного характера, так и в особенности нужд местных в виду отдаленности ее и незнакомства с нею органов центрального управления».

Что мы видим в представленных резолюциях? С одной стороны, оценку Русско-японской войны как ненужной, ненавистной и т.д. и возложение вины как за саму войну, так и за ее проигрыш на существующий строй, с другой стороны, возможное благополучное завершение войны возлагалось на политические изменения, а именно, созыв учредительного собрания (государственной думы) с широким народным представительством. При этом войну предлагают все-таки побыстрее закончить, но так, чтобы не унизить «самолюбия страны».

А вот позиция Российского дворянского собрания (резолюция от июля 1905 года):

1. торопиться заключать мир с Японией и платить ей контрибуцию отнюдь не следует. Потерять более того, что уже потеряно, мы едва ли можем, между тем, продолжение войны будет истощением для противника, уплата же ему контрибуции только придаст ему силы для нападения на нас в ближайшем будущем. Поэтому войну следует продолжать, отступая хотя бы до Иркутска.

2. Мира «во что бы то ни стало» могут желать только те, кто добивается уничтожения у нас Царского Самодержавия, так как тогда принцип этот будет ослаблен окончательно и скомпрометирован.

3. Чтобы не сбиться с нашего истинного исторического пути, нам необходимо удержать, укрепить и обновить наш верховный политический принцип Самодержавия. Это возможно только путем восстановления порванной связи Царя с землею, то есть путем замены бюрократического строя земским.

4. Чтобы восстановить истинную русскую земщину и на ней укрепить Престол Царский, необходимо вызвать народ к сознательной государственной и земской жизни, что достижимо единственно путем организации народа под знаменем церкви. Первым шагом к этой организации должно быть восстановление церковной общины прихода. Это же и будет первая избирательная земская единица.

5. Венцом государственного и земского переустройства и возрождения России должно быть возвращение столицы в Москву, а пока хотя переезд туда на жительство Государя и обновление правительственного механизма привлечением свежих деятелей на высшие государственные должности не из состава сановной бюрократии.

Это шедевр, конечно. Тут тебе и «мир до победного конца», и «самодержавие, православие, народность», но бюрократия, тем не менее, зло, и давайте мы ее заменим «земским строем». Не совсем понятно, впрочем, что под этим понимать. Расширить прерогативы уже существующих земских учреждений? Вернуться к Земскому Собору времен царя Михаила Федоровича? Что-то еще? Про Москву только понятно, что хотят ее сделать столицей.

Чтобы была понятней ситуация, в июле 1905 года делегация России уже отправилась в Портсмут на мирные переговоры с японцами, переговоры будут идти весь август 1905 года и закончатся подписанием 6 сентября мирного договора с Японией.

Но, возвращаясь к прессе, вот еще один вариант решения вопроса о мире. Газета «Дальний Восток», № 190, 3 сентября 1905 года, статья М.Горбатова «Между войной и миром». Позиция автора: если мир с Японией будет заключен с уплатой контрибуции, то это подорвет престиж России, усилит нищету и смуту, поэтому надо, отказавшись от наступательной войны, провести сухопутную, оборонительную войну с Японией, для чего оставить на Дальнем Востоке 300 тысячную армию, которая сможет сражаться еще 5-10 лет, в течение которых Япония либо будет окончательно разгромлена, либо попросит мира на выгодных для нас условиях. Содержание подобной армии «не будет слишком обременительным для бюджета», т.к. война практически не затронет европейскую часть России, наш центр останется неуязвим, напротив, война будет способствовать развитию русской промышленности и увеличению торговых оборотов. В прошедшую военную компанию мы много тратили на Порт-Артур, тихоокеанский флот, охрану Маньчжурской дороги, «теперь всех этих расходов не будет». Если не «добить» Японию сейчас, через 5-10 лет она снова начнет войну, вооружившись и усилившись на наши же деньги. Поэтому войну следует продолжать, а чтобы не было убыли в рабочих руках, солдат, участвующих в войне, следует возвращать домой по истечении срока службы. Что касается необходимости реформ, то последние «можно успешно проводить и в условиях войны», будет даже легче, поскольку война сплотит общество и «умерит пыл враждующих политических сторон».

Обратите внимание, все сторонники продолжения войны ссылались на то, что Япония полностью истощена, а вот русская армия, напротив, многочисленна, полна сил и жаждет сражаться. На счет истощения Японии – правда, к лету 1905 года Япония действительно исчерпала свои ресурсы, в армию призывали подростков и стариков, в стране был экономический кризис. Насчет многочисленности русской армии – тоже правда, по подсчетам историков В.К.Шацилло и Л.А.Шацилло к сентябрю 1905 г. в Маньчжурии была сосредоточена 788 тысячная армия (130 батальонов). Другие историки, правда, называют меньшую цифру – 600 тысяч человек. Но и это много, больше, чем было в бою под Мукденом. Но вот на тему, что армия полна сил и жаждет сражаться… гм. Вопрос морального духа русской армии вызвал яростные споры уже у современников событий (и продолжает быть дискуссионным до сих пор). Варианты ответа: а) русская армия жаждала сражаться до победного конца; б) русская армия жаждала сражаться, но ее распропагандировали проклятые большевики, подкупленные японцами; в) русская армия жаждала сражаться в начале, но после всех поражений и неудач никаких боев больше не хотела, а хотела домой; г) русская армия с самого начала хотела домой, потому что не понимала, что мы в этой клятой Маньчжурии вообще забыли. И вот этой теме я и посвящу следующую главу. А эту хочу проиллюстрировать коллажем. Слева изображение японской армии, справа английская карикатура на Николая II, потерявшего свой престиж в результате поражения в Русско-японской войны. И часики тикают…

Продолжение следует...

Моральный дух: когда один солдат стоит двух

Русско-японская война во многих отношениях была уникальной в том смысле, что «первый раз в России сделали то-то и то-то». Например, формирование общественного мнения: отдельные моменты были и раньше, но чтобы так полномасштабно – первый раз, да. Мобилизация запасных нижних чинов. Военная реформа, заменившая рекрутскую систему набора всесословной воинской повинностью, была проведена в 1874, ближайшая война – Русско-турецкая 1877-1878 годов, новую систему опробовать толком еще не успели. А вот в Русско-японскую – в полный рост. А еще по итогам Русско-японской войны впервые озаботились не просто отметить, а прямо таки изучить душевное состояние воинов действующей Маньчжурской армии. Для этого участникам войны была разослана специальная анкета, а член общества ревнителей военных знаний (отдел военной психологии) полковник К.И.Дружинин, на основании этой анкеты и своих собственных впечатлений составил доклад. Пара слов о Дружинине. Непосредственный участник войны, К.И.Дружинин служил сначала в составе Приморского драгунского полка (март-апрель 1904 г.), затем в составе Уссурийского казачьего полка (май-июнь 1904 г. в роли начальника штаба), затем с 20 июня по 8 июля был начальником штаба сводной казачьей бригады, затем был назначен командиром отдельного отряда и принял участие в Ляоянских боях (11-14 августа 1904 г.) и в боях под Бенсиху (22-30 сентября 1904 г.).

Его доклад лег в основу книги «Изследование душевного состояния воинов в разных случаях боевой обстановки по опыту русско-японской войны 1904-1905 гг.» (СПб., 1910). Что сделал автор? Дружинин подробно исследовал душевное состояние солдат действующей Маньчжурской армии в разных условиях и в разные периоды русско-японской войны. Ну, вот, например, есть у нас наступательный бой. По оценке автора, при получении приказа о вступлении в бой необстрелянными войсками в целом душевное состояние воинов соответствует тому состоянию духа армии, в котором она находится в момент объявления войны (если есть одушевление – войска будут рваться в бой, дух будет очень высок). В случае, если войска уже обстреляны, их душевное состояние будет впрямую зависеть от того, что они испытали перед этим – поражение или победу, но даже после поражений сам факт наступления поднимает дух.

В целом поражения в большей степени деморализуют офицеров, причем чем выше офицер стоит по иерархической лестнице, тем более. Громкие фразы и призывы в условиях уже бывших поражений практически ничего не дают войскам в смысле поднятия духа, гораздо важнее в этих условиях спокойствие командиров и информация о положении дел. Самый высокий душевный подъем наблюдается, когда войска наступают в продолжение уже начатого боя или сразу после него. В качестве примера Дружинин приводит эпизод с действиями передового отряда у деревни Тасигоу 13 августа 1904 года. После победных боев 11 и 12 августа 1904 года отряд был двинут 13 августа в наступление к деревне Тасигоу. Несмотря на то, что предыдущие бои утомили людей, отряд поднялся мгновенно, движение в походной колонне совершалось быстро, а когда было получено донесение о перестрелке впереди, отряд пробежал около версты, чтобы успеть поддержать наступающих и занять командные высоты. При этом никто не отстал, хотя в отряде оставалось около 30 человек раненых.

Если наступление ведется после бывшего отступления, то дух войск зависит от того, насколько неудачным было предыдущее отступление (вынуждены были отойти, но не разбиты, противнику нанесен урон; или наоборот, потерпели поражение, были разбиты). В первом случае дух войск останется достаточно высоким, во втором – будет низким.

В боевой части, идущей в бой, моральный дух чрезвычайно высок, людей даже приходится сдерживать. В качестве примера Дружинин приводит действия двух рот 9-го вост.-сиб. полка, отряда ген.-майора Столицы и 140-го пехотного Зарайского полка 13 августа 1904 года под Ляояном. В ходе боя полуроте 9-го вост.-сиб полка (под началом фельдфебеля Серова) было приказано занять японский окоп, из которого велся ожесточенный огонь, мешавший нашему наступлению. Полурота выполнила приказ на едином дыхании, все пошли как один. Остальные части (отряд Столицы и 140-й пехотный Зарайский полк) также бросились вперед, так, словно никакой опасности для жизни не было.

При оборонительном бое дух войск всегда понижается, так как противник предстает как более сильный, диктующий свою волю. Именно поэтому японская армия имела в течение всего периода войны преимущество перед русской армией, которая все время оборонялась. Особенно сильно сознание своей слабости действует на необстрелянные войска. Еще катастрофичнее на войсках сказывается ситуация, когда войскам сначала отдается приказ о наступлении, а затем – быть арьергардом при отступлении. Примером этому могут служить события 20-21 августа. 3-й Сибирский корпус получил от командующего приказ переправиться на правый берег р. Тайцзы, откуда он должен был повести наступление на Янтайские копи. Корпус переправился, затем почти сутки простоял в резерве, без дела, после чего получил приказ быть арьергардом при отступлении русской армии. Состояние духа у воинов при этом упало катастрофически, наступила полная деморализация, тем более что отступления никто не ждал. Катастрофы под Ляояном удалось избежать только потому, что японская армия была полностью вымотана и не могла преследовать русскую. Вообще, по мнению К.И.Дружинина, русская армия под Ляояном могла разбить японскую, и приказ об отступлении, отданный А.Н.Куропаткиным, нанес сокрушительный удар по духу армии, так как все жертвы оказались напрасны. Рядовые бойцы недоумевали, почему мы отступаем. Так что «отступление от Ляояна было поражением в стратегическом и тактическом смысле, но в первую очередь – в психологическом, став “началом конца” компании». Если во время отступления войска попадают под обстрел противника (как это было под Мукденом), моральный дух падает настолько, что может начаться настоящая паника (что, собственно, и произошло).

Далее К.И.Дружинин перечисляет дополнительные факторы, влияющие на душевное состояние воинов. Это, во-первых, действия своей артиллерии: удачные поднимают боевой дух, неудачные – наоборот, а особенно плохо на бойцов действует бесцельная стрельба и/или заблаговременный отвод батарей (который свидетельствует о том, что позиция будет оставлена, поэтому все действия по ее защите сразу становятся в глазах людей бессмысленными). Во-вторых, деморализующее действуют долгие периоды затиший, т.к. война надоедает, ей начинают тяготиться; людей также выматывает неизвестность, отсутствие информации о положении дел. В-третьих, на армию негативно могут повлиять неумелое награждение и отсутствие наказуемости, что, по мнению автора, и наблюдалось в ходе Русско-японской войны. «Нежеланию продолжать войну много способствовал царивший в армии режим безответственности, особенно наглядно обрисовавшийся после генерального сражения под Ляояном: увидели, что тяжесть боя легла исключительно на некоторых, более добросовестных лиц, а все те, кто только хотел уклониться от боя, остались совершенно безнаказанными... Следовательно, честные люди поняли, что заслуги их не ценятся, а нечестные сообразили, что можно избежать риска своей шкурой; благодаря же безсмысленной и развратной легкости эвакуации явилось стремление избавиться от грязной истории войны».

Среди факторов, которые поднимают боевой дух армии, К.И.Дружинин называет следующие: религиозное чувство, любовь к родине, чувство долга, дисциплина. По мнению автора, первый фактор использовался недостаточно, превалировала внешняя обрядность, проводилась масса молебствий, устраивались походные церкви, в войска направлялись священники, но религиозного настроения в армии не было, особенно в офицерской среде. Чувство любви к родине также использовали формально. Война была непопулярна, поэтому поражения не воспринимались как губительные для родины. К проявлениям трусости относились снисходительно, поэтому чувство долга не развивалось. Сама родина к концу войны стала неблагодарной, не ценила жертв армии, некоторые даже глумились над ней. Что касается дисциплины, то она все время войны была в очень плохом состоянии. Кроме того, сама подготовка бойцов оставляла желать лучшего: русского солдата готовят только в физическом отношении, упуская тактическую (умственную) сторону. Но отсталые в своем воспитании и образовании войска в условиях современной войны быстро лишаются поддержки своей психики и падают духом.

Еще в одной своей работе, «Воспоминания о русско-японской войне 1904-1905 гг. участника-добровольца» К.И.Дружинин отметил, что русская армия не была воодушевлена идеей национальной войны, Дальним Востоком не интересовались, но «дерзость объявления войны ничтожным, как тогда казалось, по пространству, территории и численности народонаселения государством, коварство нападения на наш флот все-таки могли воодушевить наши войска». Но Куропаткин совершенно не учел данный фактор, своей установкой на «терпение» он развратил армию, еще не доехав до нее, «официально высказанный намек на то, что сперва можно будет сдавать, и только впоследствие позднее выполнять, конечно, способствовал торжеству подлости человеческой природы над ее доблестью».

Исследование К.И.Дружинина, как мы можем видеть, не содержит никаких выдающихся открытий, но отметим, что он очень четко проговаривает, как деморализующее действовали на армию приказы об отступлении, а также еще целый ряд факторов и что, напротив, позитивные факторы были задействованы формально. Самое удивительное в этой ситуации то, что при всех непонятках с целями войны (запасные нижние чины в геополитику не умели по определению, а общество в целом в войне довольно быстро разочаровалось), то, что армия и флот будут героически сражаться – подразумевалось априори, причем и самим обществом, и армией/ флотом. Обычной была практика, когда региональные органы печати публиковали на своих страницах сообщения о героических действиях «своих» войск, причем делали это даже издания антивоенной направленности (как, например, газета «Восточное обозрение»).

Вот, например, боевой путь 8-го Томского пехотного полка, который был представлен на страницах «Сибирской Жизни». 12 июля 1904 года полк выдержал 15-ти часовой бой в районе Дашичао, «не уступив позиций, несмотря на превосходство японцев». С 16 августа принимал участие в Ляоянском бое, «в трудные ляоянские дни все честно исполнили свой долг, не отдав ни одного укрепления противнику и отступив в полном порядке по приказанию свыше». С 26 сентября по 5 октября полк участвовал в боях у Шахэ, самое ожесточенное сражение пришлось на 28 сентября – «в этот ужасный бой, в котором наши дорогие солдатики доказали, что умеют умирать героями, отстаивали вверенные им позиции до глубокой ночи, когда и отошли на главную позицию наших войск». «Излишне говорить о той выдающейся стойкости и высокой доблести, которые проявил Томский полк во всех делах с неприятелем: их засвидетельствовал сам главнокомандующий».

«Восточное Обозрение» в тех же выражениях писало о действиях 5-го Иркутского полка в боях у Шахэ, где полку была поставлена задача занять и удерживать позицию на сопке Цуню. «Иркутский полк в трехдневном бою выполнил возложенную на него задачу с величайшим мужеством, терпя громадные потери, и не отступил с занятых позиций до получения приказа, не оставил ни одного убитого и раненого на поле сражения, спас четыре орудия, вывезя их из неприятельского огня на своих нижних чинах и офицерах». Офицеры и солдаты полка проявили стойкость и мужество: так, командир 2-го батальона подполковник Лихачев «сам стал у цепи своей роты лично руководить ее огнем и среди треска разрываемых шрапнелей и свиста пуль находил силы не только ободрять солдат, но и шутить с ними»; командир 1-го батальона подполковник Аксенов среди адского огня вел батальон в атаку на японцев; офицеры 1-го батальона «подавали пример беззаветной храбрости, чувство самосохранения совершенно отсутствовало»; 5-я рота выполнила приказ, несмотря на смерть всех офицеров и потерю половины нижних чинов. 29 и 30 сентября полк двое суток сдерживал японцев, отбил 5 атак и отступил "только по приказанию, хотя люди двое суток провели в непрерывном бою, без сна и еды"; при этом "раненых на перевязочные пункты приходилось уводить силой", больше 70 раненых осталось в строю. При отступлении 30 сентября полк спас батарею. Потери за 28-30 сентября составили 12 офицеров и 630 нижних чинов.

Повторюсь, это все пишет газета, которая к войне относится сугубо критически. Сообщений о героизме солдат, офицеров, матросов в ходе Русско-японской войны и в прессе, и в воспоминаниях, и в официальных сообщениях и, позже, исследованиях Генштаба – тысячи, так что, думаю, это можно принять за несомненный факт. Мотив «воинской чести» присутствовал и в солдатских письмах. С этим источником у нас, правда, не густо. Есть подборка писем (207 штук), собранных председательницей Правления общества оказания трудовой помощи выдачею работ на дом А.Н.Прокопе в начале 1905 года. Тут, правда, надо понимать, что это не письма домой, а письма «благодетелю» – А.Н.Прокопе организовала для солдат посылки с подарками на Рождество, а в ответ просила написать о себе. Около четверти респондентов так или иначе затронули в своих письмах мотив «солдатского долга»: «нельзя чтобы Россия, такая могучая, такая сильная, заключила мир на позорных условиях, тогда кости прежних героев минувших дней вопиять будут из гробов о нашем позоре» (письмо № 6); «мы согласны бороться с проклятым японцем сколько потребует наш царь батюшка, но только бы была на нашей стороне победа, чтобы не было совестно вернуться на родину, не подвергнутся врагов наших смеху» (письмо № 146); «будьте уверены и в надежде на своих защитников, что они никогда не дадут какому-нибудь косоглазому японцу надсмеяться над нашей дорогой родиной и погордиться тем, чтобы ему Россия покорилась и запросила у него мира» (письмо № 191) и т.д. Можно предположить, что солдаты писали не то, что думали, а то, что от них ждали, но об этом же писали современники, в том числе весьма критично настроенные к войне (например, врач В.В.Вересаев отмечал в своих записках, что после Мукдена в армии были уверены, что, несомненно, теперь конец войне; с другой стороны, уральские казаки, например, об окончании войны не хотели и слышать, говоря, что «бабы засмеют, не будут слушаться»).

Второй мотив, который присутствует в сообщениях о войне – обеспокоенность солдат положением дел в оставленных семьях. В альбоме солдатских писем А.Н.Прокопе 40 респондентов указали материальное положение своей семьи, при этом 5 оценили его как хорошее, 6 как среднее (небольшой достаток), 29 – как бедное (плохое) или даже критическое (некому работать, семье не выплачивают положенного пособия, хозяйство в упадке, семейные терпят голод и лишения). Подобное положение дел, естественно, отражалось на душевном состоянии воинов, так солдат Константин Егоров написал в своем письме, что воины ждут хороших вестей из дома, а получил письмо – там одни слезы, требуется максимум терпения, чтобы это переносить: «тут японец бьет, а дома плачут, что работать некому».

А.А.Игнатьев (будущий знаменитый генерал, а в годы Русско-японской войны ее участник) в своих воспоминаниях приводит письмо бывшей сестры милосердия О.Б.Ивенсен о воине-сибиряке, умершем у нее на руках: «Все мысли и тревоги дяди Вани сосредоточены были на своей семье, на своих пяти ребятах. «Вот, – говорил он, – сестрица, за чужу землю, должно, помру, а своя-то осиротеет! Кто ребят будет кормить, кто им помогнет?» А когда его спрашивали о болях, о самочувствии, он без надежды махал рукой и говорил: «Мне больше внутре болит, за семью болит, все думаю: кто им помогнет?» И все это говорилось без ропота на свою судьбу, а с какой-то обреченностью и с полной безнадежностью за будущее семьи».

Третий мотив, который присутствует во множестве публикаций прессы, воспоминаниях и письмах солдат – реакция на приказы об отступлении. Суть солдатских рассказов обычно сводится к следующему: были очень жестокие, кровопролитные бои, наши войска (полк, рота) храбро и стойко сражались, но нам почему-то приказали отступать, от чего мы пребываем в полном недоумении. Например, «Восточное Обозрение» поместило на своих страницах рассказы раненых в Тюренченском бое, лечившихся в госпиталях Иркутска: «Мы до того были уверены, что несмотря на превосходство в силах, японцы понесут поражение, что даже когда наш полк окружили со всех сторон и то не хотелось уходить». Эти же раненые отмечали, что на поле битвы был ад, японцы гибли целыми колоннами, реку переходили по трупам своих товарищей, и будь у нас подкрепление – мы удержали бы Ялу. Японский огонь также был очень силен, в некоторых местах люди были буквально искрошены в куски.

«Сибирская Жизнь», давая отчет о пребывании раненых в томском военном госпитале во 2-м студенческом общежитии, писала: «Все, без исключения, раненые, рассказывая об эпизодах разных боев, в которых они участвовали, каждый свой рассказ заканчивали каким-то наивным недоумением: «И зачем только нам все велели отступать и отступать? Нам все казалось, что мы бьем японцев, а нам велят отступать». По поводу отступления от Ляояна «Сибирская Жизнь» передавала слова офицеров Томского полка, что отступление «произвело удручающее впечатление: никто не ожидал, что Ляоян будет отдан японцам». После августовских боев, «все солдаты ждали с нетерпением окончательных результатов войны и заключения перемирия, очень уж им надоело «маяться по горам».

«Сибирский листок» передавал слова каптенармуса Тобольского полка о том, что Ляоян стали очищать еще 1 августа, а японские офицеры кричали по-русски: «Чорт вас возьми, чего вы прячетесь за камнями, дайте нам ваших солдат, мы были бы теперь в Иркутске!». Тот же мотив звучит во многих письмах из «Альбома солдатских писем», собранных А.Н.Прокопе: «Со слезами на глазах пришлось оставить свои позиции в полном неведении почему так, когда японец не может взять силой, а мы оставляем добровольно» (письмо № 7).

Вообще, деморализующее влияние постоянных отступлений на солдат Маньчжурской армии находит такое количество подтверждений в мемуарах современников и разного рода рассказов/свидетельств очевидцев, публиковавшихся на страницах прессы непосредственно в годы войны, что их приведение заняло бы многие десятки, если не сотни страниц. Например, Н.А.Немирович-Данченко писал об Вафангоу: «физическое утомление после 2-х дневного боя и 3-х дневного отступления сущие пустяки сравнительно с тем нравственным потрясением, которое пережили наши войска!»; «что-то мерзкое, противное совершенно овладело нами… мы шли сначала с бранью и проклятиями, потом шли молча». Далее журналист отметил, что когда начались дожди, солдаты торжествовали – можно не бояться, что отрежут, что придется отступать под огнем. То, как на солдат действовал слух об отступлении, Н.А.Немирович-Данченко иллюстрировал описанием одного из боев: после успешно отбитой атаки японцев – шутки, смех, душевный подъем; слух об отступлении вызывает возбуждение и волнение, затем тоску, растет нетерпение, солдаты с завистью смотрят на уходящих. Наконец, получен приказ, рота отходит под шрапнельным огнем – полная беспомощность и бессилие, страх: «Мы обратились в животных, которых бьют на выбор и которым не остается ничего, как только убегать и прятаться».

К полной деморализации, по свидетельству многих участников войны, привел приказ об отступлении в ходе Ляоянского сражения. По мнению профессора Николаевской академии генштаба Н.А. Данилова отступление от Ляояна вызвало в войсках недоумение, недовольство, робость. «Недоумевали – каким образом, отбив везде атаки японцев и нанеся им тяжелые потери, мы все-таки отступаем; ждали чуть ли не конца войны под Ляояном, а она теперь затягивалась и неизвестно, насколько, а самые разнообразные, преувеличенные слухи о громадном численном превосходстве японцев и об обходах вызывали понятную робость».

К тем же выводам пришел и К.И. Дружинин: «Самый факт отдачи внезапного приказа об отступлении, то есть объявление еще непобежденным войскам о их поражении, в высшей степени неправилен и показывает полное непонимание психологии бойцов, ибо их последствием была немедленная их деморализация… В рядах войск настроение упало настолько, что, будь только японцы в состоянии действовать хотя с какой-нибудь энергией, и наше отступление могло бы обратиться в нечто подобное Мукденскому беспорядку, произошла бы одинаковая катастрофа».

В.А.Апушкин (военный корреспондент) писал, что когда войска стали отводить с позиций назад, солдаты роптали, так хорошо бились – и все напрасно. «Стыд и бессильная злоба обиды душила их, но они повиновались, отходили с мест, купленных ценой стольких жертв, усилий и напряжения всех сил души и тела, чтобы устоять перед этим ужасом смерти».

В дальнейшем эти настроения только усиливались, вера в победу все больше падала, соответственно, солдаты все с большей жаждой ждали «замирения». Бои под Шахэ, носившие крайне ожесточенный характер (во многих сибирских полках осталось только до 30% личного состава, например, в Томском – пять офицеров и тысяча солдат!), и закончившиеся «ничем», легли все в ту же «копилку» отчаянья и неверия: «Уже не сомневались более и свыклись с тем, что все жертвы напрасны, и что после каждого боя приходится отступать. Вследствие этой ничем невознаградимой утраты моральной силы можно утверждать, что сражение при Шахэ представляет собой наиболее сильное поражение русских в течение всей кампании» (К.И.Дружинин); «Ценой жестоких потерь японцам удалось в сражении у Шахэ не только остановить наше наступление, но и отбросить нас на исходные позиции. Правда, они нас не разбили, но нанесли самое тяжелое из всех поражений – они надломили наш дух, поселив сомнение в победе. Эти сомнения не смогла рассеять даже последняя удачная атака Путиловской сопки» (А.А.Игнатьев).

Вас.И. Немирович-Данченко в одной из своих ноябрьских корреспонденций отмечал, что в армии чрезвычайно интересуются Балтийской эскадрой. «Маньчжурский Вестник», печатающий сообщения об эскадре, раскупается нарасхват, солдаты на свои последние гроши покупают газету, собираются кучками и читают. Их общее мнение: «Придет эскадра и война окончится, так как японцы запросят тогда мира».

По свидетельству врача В.П.Важакова, в ноябре-декабре 1904 г. желание «рваться в бой» у солдат уже полностью пропало: «Солдаты, действительно, рвутся, но только домой. Речь ли батюшка говорит какую, – непременно кто-нибудь подойдет и спросит офицера, что «Ваше благородие, насчет замирения батюшка ничего не говорил?» Читаешь ли газету, пристают с тем же вопросом. Этот же вопрос – обычная тема офицерских разговоров. Желание воевать, и воевать во что бы то ни стало, на позициях редко услышите; это тема тыловых офицеров и при том, чем дальше от позиции, тем чаще и чаще говорят на эту тему».

Особенно удручающее воздействие на армию произвело падение Порт-Артура. По свидетельству генерала П.К.Баженова, нижние чины стали выказывать неуверенность, что смогут отомстить врагу, на соответствующие призывы отвечали: «Да трудно это, Ваше Высокоблагородие, где нам!» «Это что-то невероятное в устах русского солдата! До чего доведен был упадок духа армии, путем постоянных отступлений и неудач!». То же встречаем и у В.П.Важакова: «Стремления какого-либо в бой я ни у кого не заметил. Да и вряд ли оно может быть. Надежды на успех тоже никакой: изверились».

Неудача наступления на Сандепу в январе 1905 г. и отъезд из армии О. К. Гриппенберга наглядно продемонстрировали, что даже среди высшего начальства нет согласия, что вызвало еще большую деморализацию в войсках и падение доверия к начальству. Сказались и новые жестокие потери, как обычно, не принесшие никаких реальных результатов. К Мукдену деморализация в армии достигла уже высшей точки. Н.А.Немирович-Данченко в своих корреспонденциях отмечал, что люди перед сражением были озлоблены, апатичны, в начальство уже никто не верил; настроение в 1-м Сибирском корпусе было настолько низким, что журналист признался: «После своего разговора со стрелками я понял, что Мукденский бой проигран бесповоротно – если 1-й Сибирский корпус находится в таком состоянии, то что делается с другими!».

Есть, правда, и противоположные свидетельства. В частности, отец Митрофан Серебрянский, бывший в годы войны полковым священником 51-го Драгунского Черниговского Ее Императорского Высочества Великой Княгини Елизаветы Федоровны полка, написал воспоминания, в которых утверждал, что дух армии оставался высоким до конца войны, возвращаться домой без победы никто не хотел. Например, после отступления от Ляояна уже 27 августа, после отслуженного молебна, «у всех виделось спокойствие и твердость»; на биваках разговоры, «полные юмора и правды, веры в начальство». Куропаткина боготворят, хотя многие его ни разу не видели. Пехотные полки шагают на позиции «с музыкой, весело и бодро». Наступление в конце сентября холодов также встречают бодро, с массой шуток и смеха.

По оценке отца Митрофана «весело и бодро» армия встречала и бои на Шахэ, падение Порт-Артура «не произвело угнетающего действия на армию, так как его давно ждали», под Мукденом да, была паника, но не в строевых частях, а в обозах (и что вы хотите от обозников). И вообще, это не армия пала духом, а, наоборот, российское общество, да еще революцию устроили, «не думал я, что теперь, когда временно нужно все отложить и думать единственно о спасении чести дорогого отечества, нашлось так много изменников, фальшивых русских, устраивающих стачки, требующих позорного мира и прочее». И вот теперь в армию из России льется поток обвинений, угроз, всякой грязи, «мы, “скверные”, все еще терпим, и даже ни у кого мысли не явилось бросить войну и помириться»; «Все страшно бояться, что нас заставят мириться с японцами. Большинство офицеров говорит, что они тогда сейчас же подадут в отставку. Даже многие солдаты стыдятся ехать обратно. Нет, лучше умереть, нежели вернуться домой побежденными или с позорным миром. Это убеждение большинства из здешних, да, признаться, и я так же думаю. Это не гордость, нет, это любовь к отечеству».

Так была ли готова русская армия сражаться «до победного конца»? На время отложим этот вопрос и снова вернемся к теме революции и «большевиков, подкупленных японцами». Были ли они теми людьми, которые «развалили русскую армию»? А эту главу я, как обычно, заканчиваю иллюстрацией. И раз уж у нас шла речь о героях, то вот вам лубочный плакат «Герои Русско-японской войны».

Продолжение следует...

Большевики и Русско-японская война

Российская социал-демократическая рабочая партия (РСДРП), как известно, оформилась в 1903 году. На первом же (учредительном) съезде расколовшись на партию большевиков РСДРП(б) и партию меньшевиков РСДРП(м). Нестыковка у товарищей произошла по двум пунктам. Во-первых, по вопросу революции. Меньшевики считали, что революция – это дело, конечно, хорошее, но Россия пока дозрела только до революции буржуазно-демократической. То есть такой, где будет свергнуто самодержавие и монархия, но вся остальная политическая и экономическая система останется примерно такой же, как и сейчас. И только в каком-то отдаленном будущем, когда капитализм в России достигнет нужного уровня развития, можно будет переходить к революции пролетарской, сиречь социалистической. Большевики считали, что буржуазно-демократическая революция – это только первый этап. А после нее надо переходить к революции пролетарской, и чем быстрее, тем лучше. А если мы будем ждать, пока там капитализм разовьется до нужных высот, так ничего и не дождемся.

Вторым был пункт о демократическом централизме. Как именно должна осуществляться власть и управление в самой партии. Ленин настаивал на дисциплине. Ну, то есть, пока вопрос находится в стадии обсуждения – все дискутируют и высказывают свое ценное мнение. Но как только ЦК партии или, там, на съезде (большинством голосов) приняли итоговую резолюцию – всё, все члены партии обязаны проводить данную резолюцию в жизнь, даже если лично они с ней не согласны. Меньшевиков такая постановка вопроса не устроила, потому что как-то все это диктатурой попахивало. В общем, тех, кто был на стороне Ленина (с пролетарской революцией и демократическим централизмом) оказалось большинство (поэтому и большевики), тех кто против – меньшинство (поэтому и меньшевики), но до поры до времени обе фракции партии сотрудничали друг с другом. Потому что общий враг, в лице царизма, был пока сильнее разногласий.

Действовала партия РСДРП, понятное дело, в подполье, потому что ни одно государство не согласится, чтобы партия, которая хочет это самое государство свергнуть, имела официальные права. Впрочем, создание партий в России до октября 1905 года было в принципе запрещено. Поскольку РСДРП (особенна та ее часть, которая большевики) была нацелена на свержение самодержавия и пролетарскую революцию, пропустить такое событие, как Русско-японская война, она, конечно, не могла. И, надо сказать, с самого начала заняла по поводу войны четкую и недвусмысленную позицию. Ленин в специальной листовке 3 февраля 1904 года написал, что война преступная и вызвана интересами «алчной буржуазии», готовой «продать и разорить свою родину в погоне за прибылью». Все бедствия войны (гибель людей, разорение массы семей, новые тяготы и налоги) испытывают на себе рабочие и крестьяне. Поэтому в ответ на «военные клики, в ответ на «патриотические» манифестации холопов денежного мешка и лакеев полицейской нагайки сознательный социал-демократический пролетариат должен выступить с требованием уничтожения самодержавия и созыва Учредительного собрания».

А вот оценка войны в листовке Петербургского отделения РСДРП от 17 февраля 1904 года: «Чем бы война ни кончилась, но война есть война, ужасное, бесчеловечное, бессмысленное зло. А японская война тем большее зло, что ведется она исключительно в интересах капиталистов и послушного им правительства, желающих даже силой оружия удержать за собой на Дальнем Востоке рынки для сбыта своих товаров. А что же такое сила оружия, как не наша жизнь, наше здоровье, скромное человеческое существование наших семей? И вот теперь, когда поползновения русских капиталистов встретили естественный отпор со стороны японских, теперь, как вы читали в манифесте, русский царь высказывает «твердое упование на единодушную готовность всех наших верноподданных встать вместе с нами на защиту отечества». Но почему же несколько лет назад, когда задумали овладеть Маньчжурией, собирались строить дорогу и крепости, когда тратили на всю эту затею миллионы трудовых народных денег, почему тогда царь не обратился к народу с вопросом – что делать? Сомнения нет: народ своей многоопытной стомиллионной головою ответил бы свое разумное слово, и войны не было бы, не нужно было бы призывать и к жертвам». Ну и дальше в листовке, что для царя народ только рабы и пушечное мясо, что людей сейчас посылают на убой, что если война закончится победой, «только капиталисты и чиновники извлекут из этого пользу», а если поражением – «вся тяжесть ляжет на народную шею». В общем, ради отечества надо не с Японией воевать, а «победить царское самодержавие».

А вот специальная брошюра «Откуда пошла Русско-японская война?» (ноябрь 1904 года). «Прошлой зимой пронеслась по русской земле тревожная весть: «Японец войной на нас идет!» С тех пор прошла весна и лето, вот опять наступила зима, а войне, братцы, и конца-краю не видать. И чем дальше, тем больше она разгорается. Уже не ручьями, а широкой рукой льется народная кровь на полях далекой и чужой нам Маньчжурии; не десятки, сотни миллионов проглотила война народных денег; каждый день войны обходится нам более миллиона рублей. Кряхтит русский народ – потому и без войны не красна была его жизнь – а как эту новую беду избыть, ему невдомек». Дальше авторы сравнивают войну с пожаром и предлагают читателю разобраться, кто ее зажег. Вкратце пересказываются события, предшествующие Русско-японской войне: слабость Китая, которой поспешили воспользоваться другие державы; японо-китайская война, от плодов которой Японию заставили отказаться; передача в аренду России Порт-Артура и строительство КВЖД (при этом Маньчжурия «отошла под русскую власть»); окончательное занятие русскими войсками Маньчжурии после восстания в Китае; проникновение России в Корею. «Вот тогда то японцы, видя, что русские уже в Корею полезли, почесть к самой Японии подошли, и решили этому воспротивиться». Вывод, к которому приходят авторы брошюры, что в Русско-японской войне «виновато больше всего именно русское правительство, и война у нас с Японией началась не из-за нашей, а из-за чужой, китайской и корейской земли, которую Япония не захотела уступить одной России».

Японцы, по мнению авторов брошюры, тоже «виноваты в войне», но меньше, чем «наши заправилы». Потому что, во-первых, у японцев «своей земли совсем мало» и «народу там совсем тесно живется» (вот и полезли в чужие земли, в том числе Корею); во-вторых, японские товары «идут в большом количестве в Китай и Корею», а если Россия эти страны захватила бы, то «японской промышленности и торговле была бы крышка». А с нашей стороны захват Манчжурии и Кореи это просто грабеж, наших товаров в Китай и Корею идет мало, торговля «самая пустяшная», а расходов на КВЖД было уже на сотни миллионов рублей, а на Порт-Артур еще больше, а как порта нам хватило бы и Владивостока, «при помощи хорошего корабля ледокола его пристань годится для кораблей весь год». И вообще, «сидели бы дома, об чужих Артурах не помышляли – войны бы не бывать: ведь никто на нас войной идти не собирался, никто на наши русские земли не зарился». А еще войну развязали с целью «одурачить весь народ», «надо было чем-нибудь голодный люд занять, надо было зажать рты тем образованным людям, которые своей неволей тяготятся, а помещиков да купцов подкупить прямыми выгодами от завоевания, а всех вместе приманить "славой и величием родины"». И логика простая: японец нападет – народ волей неволей будет отбиваться, а тогда «некогда ему будет против собственных правителей идти», а если удастся победить, «то этой победой народ утешится, как дитя малое игрушками». Ну и разным там высшим чиновникам, дворянам, купцам и т.д. война напрямую несет выгоды. Так что – долой войну, «не ходите на войну, не давайте рекрутов, не давайте денег в царскую казну», требуйте мира и «созыва народных выборных» и т.д.

Что я тут могу сказать? Очень грамотная агитация, в центре которой тот самый вопрос, который неоднократно себе задавали запасные нижние чины, оторванные войной от дома и семьи: Маньчжурия – чужая нам земля, что мы тут забыли?! Планы Витте на расширение русской торговли в, как бы мы сейчас сказали, АТР (а в идеале – использование КВЖД вкупе с Трансибом как транснациональной магистрали) до народа, как-то, не донесли. Впрочем, сам Витте предостерегал от того, чтобы лезть еще и в Корею, провоцируя войну, но кто ж его послушал. Но вернемся к большевикам и их листовкам.

Вот листовка по поводу сдачи Порт-Артура (начало января 1905 года). «Весть о сдаче Порт-Артура поразила народ, как удар грома. Мы читали в газетах, что Порт-Артур неприступен, что в нем много боевых припасов и провианта, что еженедельно прорываются туда китайские джонки, пополняющие припасы, что потери японцев громадны, а русских незначительны, что взяты только временные передовые укрепления, а постоянные форты остаются в руках русских, что японцам никогда не взять крепости и что, во всяком случае, она уцелеет до прихода 2-й эскадры. Мы читали все это и верили. И только теперь ясно, что это была наглая, нахальная ложь русского правительства: двойная цензура – военная и гражданская – заставляла печатать газеты эту ложь. Товарищи, знайте, что царское правительство живет только ложью; оно во всем лжет, лжет ежедневно, ежечасно. О войне оно лгало с самого начала: лгало о Порт-Артуре, лгало, когда русские войска терпели поражение за поражением, лгало и лжет, когда говорит, что наши солдаты тепло одеты, сытно накормлены и хорошо вооружены. Весь мир знает злую, позорную правду о войне; знает, что наши войска пухнут и мрут от голода и холода, тогда как генералы, чиновники и поставщики армии набивают себе карманы награбленными у народа деньгами; знает, что наша армия хуже вооружена, чем японская, что наши офицеры неучены и ничего не понимают в военном деле. Не знаем этого только мы, русский народ: царское правительство скрывает от нас свои преступления, ибо в тот день, когда они откроются народу, наступит конец самодержавию. Требуйте, товарищи, к ответу правительство, требуйте от него правды о всех государственных делах, правды о войне».

Ну и далее конкретика. В первый же день войны флот в Порт-Артуре был разбит и заперт, за 4 месяца до осады в крепость не успели доставить ни провианта, ни снарядов (только один поезд успел проскочить), герои-солдаты сделали все возможное и невозможное, из 30 тысяч более 20 «лежало больных от ран и голода», а сколько было убито «пусть ответит правду правительство». Снарядов не осталось, «в падении крепости виновато одно царское правительство». А что означает падение Порт-Артура? А вот что. В плен пошли 29 тысяч солдат «кормильцев семей, оставшихся нищенствовать». Суда, форты взорваны, город разрушен – пропали сотни миллионов народных денег. Японцы победили русских. 2-я и 3-я эскадры должны или вернуться домой, или погибнут. Война была начата «ради выгод кучки капиталистов и придворных генералов», ради захвата Маньчжурии и Кореи, «это война за господство двух буржуазий – японской и русской», русский народ в этой войне только пушечное мясо. Сейчас правительство говорит, что проиграть войну – это позор для народа, «не верьте этому гнусному обману… позор не русскому народу, храбро гибнущему под японским огнем, а царскому правительству». Ну и в качестве итога – долой войну, «пусть Порт-Артур будет могилой русскому самодержавию!»

Обратите внимание, на какие основные моменты делается упор в этой листовке. Пресса (по требованию цензуры) писала то-то и то-то, и все это была полная ложь (не поспоришь; и цензура, и писали, и потом информация о сдаче крепости как гром с ясного неба). Наша армия плохо одета, обута, снабжена, вооружена, обучена (правда в значительной степени, о чем выше было много приведено примеров). Семьи призванных запасных обречены на нищету (тоже правда, смотри соответствующую главу). Интересно, что у большевиков нет никаких иллюзий на тему 2-й и 3-й эскадр (если не вернутся, то погибнут; версия со сдачей в плен, что характерно, им в голову не пришла). Абсолютно четкая позиция на тему причин войны: война империалистическая, захватническая, схлестнулись два хищника (Россия и Япония), никакой «защитой отечества» тут и не пахнет, так что не введитесь, товарищи, на слова о позоре, нет войне, даешь революцию!

В листовке от 15 января 1905 года, кстати, шикарная характеристика черноморского флота (в свете рассуждений, а не послать ли нам на ДВ еще и его): «японцы без труда сумеют уничтожить эти негодные корыта, построенные инженерами-казнокрадами под руководством высочайшего мошенника князя Алексея Александровича». А в листовке от 17 января большевики отбиваются от обвинений, что они за японские деньги устроили беспорядки на морских заводах. «Всем известно, что выходу эскадры помешало воровство морского министерства, строившего вместо кораблей – негодные коробки, тогда как деньги шли на танцовщиц великого князя Алексея и на казнокрадов чиновников; армию Куропаткина морили голодом высокопоставленные воры из интендантства и Красного Креста. Нет, товарищи, не чужие миллионы заставили нас забастовать, а нужда, голод, нищета и полное бесправие русского народа».

Ну и, наконец, пример листовки от июля 1905 года. В листовке содержится требование немедленного прекращения войны, НО заключить мир должно не «преступное царское правительство» (которое, собственно, и является главным виновником войны), а Учредительное собрание, «свободно избранное путем всеобщего, равного и тайного голосования». А условием созыва Учредительного собрания «является низвержение вооруженным народом самодержавного правительства». «Ответственность за гибель сотен тысяч солдат, за безумное расточение народных денег, за разорение миллионов крестьян и за связанную с войной безработицу, голод и нищету рабочих падает исключительно на виновника войны – преступное царское правительство».

Насколько распространена была большевистская пропаганда и насколько она была действенной? Ну, тут мне придется довериться исследователям, которые подсчитали, что в 1905 половина листовок, изданных большевистскими комитетами (а листовок было несколько сотен), была обращена к солдатам (впрочем, не только Маньчжурской армии, но и солдатам «на местах»). Практически во всех этих листовках затрагивалась тема войны, свыше сотни листовок (направленных и на солдат, и в целом на население) была специально посвящена войне. Образчики этих листовок приведены выше. В целом в листовках обязательно писали о причинах и характере войны (империалистическая, захватническая, «позорная бойня») и ненужности ее для народа; о том, что солдат отправляют на верную гибель; о том, что царские генералы абсолютно никакие и терпят поражение за поражением; о том, что оставленные семьи солдат терпят «жестокую нужду»; наконец, о том, что из-за войны надвигается голод, болезни, застой в промышленности и сельском хозяйстве и т.д., «вереницей тянутся вглубь России с поля сражения истощенные и искалеченные воины, увеличивая собою армию безработных».

Особенно активно большевики освещали в листовках такие события как: падение Порт-Артура; поражение при Мукдене; итоги войны за 14 месяцев; попытки царского правительства свалить вину за поражения в войне на бастующих рабочих; мобилизации в апреле 1905; поражение при Цусиме; мирные переговоры и заключение мира. Основная идея оставалась неизменной: Русско-японская война народу не нужна (а нужна только кучке капиталистов), в ней виновато царское правительство, война разоблачила гнилость самодержавного строя, долой войну и самодержавие. Позже еще добавились вопросы демобилизации, возвращения солдат Маньчжурской армии, пособии запасным при увольнении, пенсиях раненым и увечным и т.п.

Влияли ли листовки на настроения солдат? Да, влияли. А с чего бы им не влиять, если в листовках было то, что солдаты и так видели постоянно своими собственными глазами. Косвенным доказательством того, что солдаты Маньчжурской армии в 1905 году были настроены уже весьма критически, служит факт резкого обострения политической ситуации по мере их возвращения в родные места. В частности, В.И.Баяндин отмечает в своей работе, что «возвращение из действующей армии домой солдат-фронтовиков резко обострило политическую ситуацию в регионе, а прежде всего, в сибирских селах и деревнях, куда и возвратилась основная масса демобилизованных из Маньчжурских армий военнослужащих. Так, по материалам хроники крестьянского движения в 1905 г. зафиксировано 22 выступления запасных солдат, в 1906 г. – уже 60». Он же приводит примеры выступлений запасных нижних чинов: в деревне Васильевка (Курганский уезд Тобольской губернии) бывшие солдаты отказались платить подати за 1906 год, за что у них был описан скот; запасные обратились к депутатам Госдумы от Тобольской губернии с просьбой о помощи.

Показательно, что возвращающиеся из Маньчжурии солдаты использовали митинги большевиков как трибуну для выражения своих нужд, а картина их бедственного положения вызывала в обществе еще большее озлобление против правительства. Например, в бюллетене о выступлении солдата на митинге рабочих и солдат 3-го ж/д батальона (Красноярский комитет РСДРП, 25 ноября 1905 г.) читаем: «Он снял свой грязный, сырой, пахучий полушубок, с которым снялся вместе и мундир. Когда же он стал одевать мундир, то оказалось, что он весь разодран и ветхий. На трибуне стоял солдат скорее в рубище, чем в мундире, это произвело удручающее впечатление. Всех возмутила эта расплата правительства с теми, кто проливал за него кровь».

В общем, подытоживая. Большевики, конечно, приложили руку к развалу армии, но они не могли бы это сделать, если бы до этого не было всего того, что описано выше – бесконечных отступлений, поражений, некомпетентности командования, голода, нищеты семей и прочая прочая. И нет, народ не понимал, зачем и за что эта война вообще ведется. И я лично по совокупности прочитанных мною документов склоняюсь к тому, что после Мукдена и Цусимы «воевать до победы» солдаты уже не хотели. Большая их часть, по крайней мере. Что, видимо, стало понятно даже элите (а иначе зачем бы начали переговоры о мире?) К вопросу о мирных переговорах мы и перейдем. А в качестве иллюстрации – фото сибирских казаков, участников войны. 1905 год.

Продолжение следует...

Переговоры в Портсмуте и мирный договор с Японией

Как мы видели из предыдущих глав, после Цусимского боя требования заключить мир с Японией в России стали если и не всеобщими, то доминирующими, скажем так. Кроме того, что за мир высказывались левые и либералы, за него стали ратовать и промышленники. По предложению нефтяного заводчика А.Нобеля частное совещание промышленников потребовало от правительства скорейшего заключения мира даже на условиях частичной потери русских территорий (Владивостока, о. Сахалина). Журнал «Русское богатство» указывал: «Пора остановиться, нет смысла воевать из-за Кореи, мы её отдавали Японии в момент начала конфликта. Из-за Маньчжурии, но царь обещал вернуть её Китаю. В целом победа России приведёт к тому, что Япония станет постоянным врагом империи, а это вызовет увеличение военных расходов у нищего населения».

Япония, которая, с одной стороны, находилась на пике победы (полностью разгромлен русский флот, Япония господствует на море на Дальнем Востоке), а с другой стороны была сильно истощена войной (экономический кризис, мобилизации нестроевых возрастов, т.е. подростков и стариков и т.д.), была заинтересована в том, чтобы подписать мир прямо «здесь и сейчас», пока можно диктовать свои условия. В качестве посредника был привлечен благожелательно настроенный по отношению к Японии президент США Т.Рузвельт, который обратился к воюющим сторонам с предложением начать мирные переговоры «в интересах всего цивилизованного мира».

Обе стороны согласились. Главой японской делегации стал амбициозный и решительно настроенный министр иностранных дел Дзютаро (Ютаро) Комура, в свое время многое сделавший для развязывания войны. В России должность главного уполномоченного по ведению мирных переговоров с Японией предложили последовательно опытным дипломатам А.И.Нелидову, А.П.Извольскому и Н.В.Муравьеву, однако товарищи были люди опытные и предпочли под благовидными предлогами отказаться от «высокой чести». В итоге, несмотря на личную неприязнь, Николай II по совету министра иностранных дел В.Н.Ламздорфа решил назначить главным уполномоченным «опального» С.Ю.Витте, который, как пишут исследователи «находясь на безвластной в то время должности председателя Комитета министров и стремясь вернуться в «большую политику», согласился принять этот пост».

С.Ю.Витте в своих воспоминаниях не без юмора описывает русскую делегацию, отправившуюся на переговоры. Например, от военного ведомства в мирной делегации был генерал Ермолов. Цитирую: «он выражал мнение, что мир желателен, мало верил в то, что мы можем иметь успех на театре военных действий, и весьма заботился, чтобы при переговорах и, в особенности, в мирном договоре не было задето достоинство нашей доблестной, но безголовой армии» (пассаж про безголовую армию мне особенно нравится, о да). Еще был полковник Самойлов, «он мне категорически заявил, оговорив, что это его личное мнение и убеждение, что никакой надежды на малейший наш успех на театре военных действий нет, что дело окончательно проиграно и что поэтому, по его убеждению, необходимо заключить мир во что бы то ни стало». В целом русская делегация состояла из сторонников мира (за некоторыми исключениями), а японская, наоборот, из сторонников войны.

Прежде чем отправляться на переговоры, С.Ю.Витте официально отправился к великому князю Николаю Николаевичу узнать положение дел в армии. Великий князь сказал, что: а) наша армия не может более потерпеть такого крушения, какое она потерпела в Ляояне и Мукдене; б) при благоприятных обстоятельствах и при усилении армии возможно оттеснение японцев за Ялу, но для этого потребуется «около года времени, миллиард рублей расхода и тысяч 200-250 раненых и убитых»; в) «дальнейших успехов без флота мы иметь не можем»; г) за это время Япония займет Сахалин и Приморье.

Управляющий морским министерством Брилев сказал, что «вопрос с флотом покончен», а Япония «является хозяином вод Дальнего Востока». Про финансы Витте и так знал. Цитирую: «Что касается положения наших финансов, то мне, как члену финансового комитета, бывшему так долго министром финансов, было и без министра финансов хорошо известно, что мы уже ведем войну на текущий долг». За время войны количество денег в обращении уже было увеличено вдвое (с 600 до 1200 миллионов рублей), дальше вести войну можно было бы только продолжая печатать деньги, «т.е. ценою полного финансового, а затем и экономического краха».

Немного поспорив о месте будущих мирных переговоров (Россия предлагала Париж, а Рузвельт Гаагу, но японцы были решительно против; японцы, в свою очередь, предлагали провести переговоры в Азии, но с этим уже не соглашалась Россия) выбрали, в итоге, США, а именно небольшой город Портсмут в штате Нью-Гэмпшир. Примечательно, что отбывая на переговоры, японские дипломаты советовали своим военным нанести новый удар по русской армии в Маньчжурии (те, правда, делать этого не стали), а В.Н.Ламздорф в письме военному министру В.В.Сахарову просил армию воздержаться от активных военных действий, т.к. «в случае даже некоторого успеха нашего оружия – обстоятельство это едва ли может оказать решительное в нашу пользу влияние на ход переговоров... между тем как всякая, даже малейшая, неудача России на сухопутном театре военных действий, напротив, даст основание японцам к предъявлению ещё более тяжёлых условий мира». Как на эту тему пишут исследователи: «Письмо Ламздорфа фактически освобождало армию от ответственности за бездействие и ставило благоприятный для России исход переговоров в зависимость только от дипломатического искусства официальной делегации».

17 июня 1905 г. в Японии была утверждена кабинетом министров, а 22 июня санкционирована императором официальная инструкция мирной делегации. В этом документе выдвигаемые японской стороной требования были разделены на «абсолютно необходимые» (свобода действий Японии в Корее, вывод русских и японских войск из Маньчжурии, передача японцам арендных прав на Квантунский полуостров и железнодорожной ветки Харбин – Порт-Артур), «относительно важные» (контрибуция до 100 млн. иен, передача интернированных в нейтральных портах русских кораблей, уступка Сахалина и близлежащих островов, предоставление права рыбной ловли вдоль русского дальневосточного побережья) и «дополнительные» (ограничение военно-морских сил России на Тихом океане, демилитаризация Владивостока).

С.Ю.Витте в личной беседе с Николаем II получил инструкцию «ни одной копейки контрибуции, ни одной пяди русской земли», которая позже была расширена и дополнена, превратившись в «правило четырех нет»: недопущение уступки русской территории, передачи КВЖД, выплаты контрибуции и уничтожения русского флота на Тихом океане. Правда, в этих «четырех нет» не вполне ясна была участь Сахалина, а сведения источников тоже противоречивы. Варианты: Николай II сразу сказал Витте, что можно отдать южный Сахалин; Николай II требовал от Витте ничего не отдавать; Николай II с Витте обсудили вопрос с Сахалином, окончательное решение предполагалось принять в зависимости от хода переговоров.

На пути к Америке, С.Ю.Витте посетил еще и Париж, где встречался с президентом кабинета министров Рувье и президентом республики Лубэ. Речь шла о займах, Витте, как финансист, пытался договориться о новом крупном займе для России. Французская сторона выразилась в духе «заключайте мир с Японией, тогда и денежки дадим». В воспоминаниях о Париже Витте пишет, что французская публика отнеслась к нему пренебрежительно (чего не было раньше), а часть откровенно злорадствовала. В связи с этим он замечает: «Нравственно тяжело быть представителем нации, находящейся в несчастии, тяжело быть представителем великой военной державы России, так ужасно и так глупо разбитой! И не Россию разбили японцы, не русскую армию, а наши порядки, или, правильнее, наше мальчишеское управление 140-миллионным населением в последние годы».

Итак, русская делегация отплыла в Нью-Йорк из Шербурга на борту немецкого парохода «Kaiser Wilhelm der Grosse». Витте, который не был дипломатом, но был политическим деятелем, еще «на берегу» решил для себя, что будет активно работать с общественным мнением. Так что уже в день отъезда 6 (19) июля 1905 г. появилось его интервью газете «Associated Press», озаглавленное «За мир, но не любой ценой», где Витте заявил, что он никогда не подпишет договор, унижающий национальное достоинство России. Сам для себя Витте составил программу: держать себя так, как подобает «представителю величайшей империи, у которой приключилась маленькая неприятность», но при этом быть открытым для прессы, простым и доброжелательным в общении и т.д.

Прибыв в Нью-Йорк, а затем в Портсмут, он так и поступал: раздавал бесчисленные интервью и автографы, посетил эмигрантские кварталы, беседовал с простыми американцами, а машинисту поезда, который его вез, пожал руку. Журналисты сделали из этого эпизода сенсацию, написав, что Витте «пожал руки всей поездной прислуге, а машиниста даже поцеловал», легенда ушла в народ, и как потом писал секретарь Витте И.Я.Коростовец: «Легенда о поцелуе сделала для популяризации Витте и вообще русской делегации больше, чем все наши дипломатические ухищрения… Все в Америке от Витте в восторге, начиная с сапожника и кончая миллионером». Добавлю, что все эти интервью, автографы и улыбки Витте раздаривал, будучи больным (у него были серьезные проблемы с ЖКТ, которые сам Витте объяснял скверной пищей, которой русскую делегацию кормили в гостинице).

Переговоры шли тяжело. Комура затребовал все и сразу (отказался только от требования разоружения Владивостока), русская делегация сказала свои «четыре нет». После долгого торга японцы согласились снять требования о выдаче разоруженных кораблей и ограничении русских военно-морских сил. Но далее переговоры уперлись в два пункта – остров Сахалин и контрибуцию. Комура требовал весь Сахалин и уплату контрибуции. Витте по поводу Сахалина поторговаться еще соглашался, но с контрибуцией был категорически не согласен. Вопрос был не столько финансовый, сколько политический – уплата контрибуции означала, что сторона признает себя побежденной. Витте заявил, что «если бы японские войска пришли в Москву, тогда только мы сочли бы естественным возбуждение вопроса о контрибуции» и уперся рогом. Комура соглашался, максимум, на что, чтобы разделить Сахалин по 50-й параллели и вернуть России Северный Сахалин за сумму в 1 200 000 000 иен («замаскированная» контрибуция).

Переговоры грозили сорваться, и тут к делу подключилась американская сторона. С одной стороны, Рузвельт стал давить на японцев, убеждая их в том, чтобы они отказались от требований контрибуции. С другой стороны, Рузвельт воздействовал на Николая II, убеждая согласиться на отдачу Сахалина. Посол США Дж. Мейер начал осаждать Николая II просьбами о личной встрече, а получив оную, два часа уговаривал царя согласится на японские условия. В итоге Николай II согласился отдать японцам Южный Сахалин. Почему он решил пойти на эту уступку – историки спорят, варианты ответа: а) Сахалин не считался ценным в военном отношении; б) Сахалин стал осваиваться Россией совсем недавно, поэтому его можно было отдать, как еще не вполне русскую территорию; в) Николай II, который очень не любил заниматься государственными делами и старался с ними разделаться как можно быстрее, согласился на отдачу Южного Сахалина, чтобы Мейер и Рузвельт от него просто отвязались.

Почему Рузвельт надавил на японцев – тоже вопрос. Витте считал, что Рузвельт это сделал исключительно под влиянием американского общественного мнения, «Рузвельт почувствовал, что ему опасно идти против этого течения и он начал склонять Японию к уступчивости» (а склонил мнение американцев на сторону России лично сам Витте, что, к слову, во многом было правдой). «Рузвельт желал, чтобы дело кончилось миром, так как к этому побуждало его самолюбие, как инициатора конференции; успех его инициативы усиливал его популярность, но симпатии его были на стороне японцев. Он хотел мира, но мира, как можно более выгодного для японцев, но он наткнулся на мое сопротивление, на мою с ним несговорчивость, а затем он испугался совершающегося поворота в общественном мнении Америки в пользу русских».

Историки считают, что общественное мнение – это, конечно, важно, но важнее была позиция самого Рузвельта, который не мог допустить срыва переговоров (престиж упадет), поэтому стал убеждать обе стороны поступиться требованиями друг к другу. Окончательное решение об уступках, что характерно, принимали лично императоры с обоих сторон (японский император дал указания Комуре, русский император – Витте).

23 августа (5 сентября) мирный договор был заключен. По условиям Портсмутского мира, Россия уступала Японии все права в Корее («Российское Императорское Правительство, признавая за Японией в Корее преобладающие интересы политические, военные и экономические, обязуется не вступаться и не препятствовать тем мерам руководства, покровительства и надзора, кои Императорское Японское Правительство могло бы почесть необходимым принять в Корее»).

Обе стороны обязались вывести свои войска из Маньчжурии, но при этом провозглашалось, что Россия уступает Японии «аренду Порт-Артура, Талиена и прилегающих территорий и территориальных вод, а также все права, преимущества и концессии, связанные с этой арендой или составляющие её часть, и уступает равным образом императорскому японскому правительству все общественные сооружения и имущества на территории, на которую распространяется вышеупомянутая аренда». Также Россия уступала Японии «железную дорогу между Чан-чунь (Куан-чен-цзы) и Порт-Артуром и все её разветвления со всеми принадлежащими ей правами, привилегиями и имуществом в этой местности, а также все каменноугольные копи в названной местности, принадлежащие означенной железной дороге или разрабатываемые в её пользу».

Россия и Япония обязывались эксплуатировать «принадлежащие им в Маньчжурии железные дороги исключительно в целях коммерческих и промышленных, но никоим образом не в целях стратегических» (КВЖД осталась за Россией, большая часть ЮМЖД отошла Японии).

Россия уступала Японии «южную часть острова Сахалина и все прилегающие к последней острова, равно как и все общественные сооружения и имущества, там находящиеся» (по 50-й параллели).

Россия разрешала Японии рыболовный промысел в своих территориальный водах («Россия обязуется войти с Японией в соглашение в видах предоставления японским подданным прав по рыбной ловле вдоль берегов русских владений в морях Японском, Охотском и Беринговом»), что ряд исследователей рассматривают как «отложенную контрибуцию».

Стороны обязались обменяться военнопленными, при этом по факту Россия также возместила Японии сумму за содержание военнопленных в размере 46 млн. руб., тогда как реальная цифра японских расходов на русских военнопленных, по различным экспертным оценкам, составляла от 12 до 25 млн. руб. Но «правильную» контрибуцию Россия Японии все-таки не выплачивала, а от уже занятого Сахалина Япония отдавала обратно Северную часть.

Интересно, как по разному оценили Портсмутский мирный договор общественность и специалисты. В Японии подписание договора вызвало беспорядки (где наша контрибуция?!). В России договор рассматривали в целом как дипломатический успех, С.Ю.Витте был возведен в графское достоинство. Правая русская общественность, правда, тут же осудила С.Ю.Витте за его «преступную уступчивость» и заклеймила его злым прозвищем «граф Полу-Сахалинский». По мнению генерала А.И.Деникина и участника переговоров дипломата Н.Я.Коростовца, это обвинение было совершенно несправедливым, в особенности принимая во внимание, что уступка половины Сахалина была сделана лично царем, а не Витте.

Сам Витте оценил договор противоречиво: «Я был убежден в том, что мир для нас необходим, так как в противном случае нам грозят новые бедствия и полная катастрофа, которые могут кончиться свержением династии, которой я всегда был и ныне предан до последней капли крови, но, с другой стороны, как ни как, а мне приходилось подписать условия, которые превосходили по благоприятности мои надежды, но все таки условия не победителя, а побежденного на поле брани. России давно не приходилось подписывать такие условия; и хотя я был не при чем в этой ужасной войне, в напротив того, убеждал государя ее не затевать, покуда он меня не удалил, чтобы развязать безумным авантюристам руки, тем не менее судьбе угодно было, чтобы я явился заключателем этого, подавляющего для русского самолюбия, мира, и поэтому меня угнетало тяжелое чувство. Не желаю никому пережить то, что я пережил в последние дни в Портсмуте».

Из историков часть считают, что Россия одержала дипломатическую победу, условия мира были «относительно почетными», а Витте и Николай II «незаурядно себя проявили», Витте «проявил большое искусство и твердость в переговорах и сделал всё, что мог в тогдашних чрезвычайных условиях» (Ю.П.Горелов); «на переговорах большая заслуга принадлежала Витте, он вызволил Россию из состояния войны не побежденной, а победившей страной. За столом переговоров ему удалось отвоевать то, что было утрачено армией и флотом на суше и море» (Н.М.Таирова) и т.д.

Другая часть считает, что Россия внешне выиграла, но по сути проиграла и на дипломатическом фронте тоже. Процитирую тут О.А.Гладких: «Зная разработанную в Японии программу, Портсмутский мир нельзя трактовать как успех русской дипломатии. Японской стороне удалось реализовать все свои «абсолютно необходимые» и половину «относительно важных» требований. Поставленная переговорщикам цель была выполнена и даже перевыполнена. Россия же уступила в первом из своих «четырёх нет», по смыслу соответствующих «абсолютно необходимым» условиям японцев, т.е. своей цели реализовать не смогла. При этом внешне, при сопоставлении предварительных русских и японских условий, оглашённых в Портсмуте, с итоговым текстом мирного договора, создаётся впечатление существенного успеха русской стороны… Итоги портсмутских переговоров для русской стороны оказались во многом сходными с итогами сражений в Маньчжурии: поражение, но не разгром, что позволило «сохранить лицо» и даже трактовать заключённый мирный договор как очередное «искусное отступление» или даже победу. При этом правительство прикрывалось близостью условий договора к русской программе мира. Эта нехитрая мысль активно пропагандировалась тогда и отстаивается многими сейчас. Однако давно пора сбросить идеологические шоры независимо от их монархического, патриотического, демократического или иного происхождения и прямо признать: Портсмутский мир стал последним поражением России в проигранной ею Русско-японской войне».

Еще часть историков (например, Н.А.Сахаров) считают, что мир вообще не стоило заключать, а надо было продолжать войну, «страна могла мобилизовать все свои огромные материальные и военные ресурсы». Другие историки с ними полемизируют в смысле, что нет, не могла Россия продолжать войну, ссылаясь на оценку российских военных того времени. Так, военный министр В.В.Сахаров писал в 1905 году, что «наша боевая готовность на западных фронтах настолько пострадала, что вернее будет сказать, что эта готовность совершенно отсутствует»; а генерал-инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович писал в 1906 г.: «все крепости наши непригодны, и государство открыто для вторжения противника». И это все – на фоне бушующей в стране революции. А японский дипломат Исии вообще сказал, что если бы не заключенный вовремя мирный договор, «Япония и Россия погибли бы вместе».

В целом, этот вопрос (могла ли Россия продолжить войну с Японией и заключить мир на более выгодных для себя условиях, чем это произошло в Портсмуте) так и остается предметом яростных споров. Предлагаю читателю самому определиться с той стороной, к которой он желает примкнуть. А закончить эту главу хочу еще одной цитатой из воспоминаний Витте. После заключения мира в церкви в Портсмуте было богослужение (на котором участвовали представители всех христианских конфессий), многие молящиеся плакали. Витте пишет: «Я никогда не молился так горячо, как тогда. В этом торжестве проявилось единение христианских церквей, мечта всех истинно просвещенных последователей христианского учения и единение всех сынов Христа в чувстве признания великой заповеди – «не убий». Видя американцев, благодарящих со слезами Бога за дарование мира, у меня явился вопрос – что им до нашего Портсмутского мира? И на это у меня явился ясный ответ: да ведь мы все христиане».

Ну и, как обычно, иллюстрация. Тот самый договор.

На этом наши «истории по истории Русско-японской войны» можно было бы считать оконченными. Но я пока не буду закрывать этот проект. Потому что эхо Русско-японской войны гуляло еще долго, и на эти темы еще будут дополнительные главы. Но – выкладываться они будут реже, чем выкладывались основные. И все же – продолжение следует.