Говорящий камень: все любят героев

Глава 1

– Вот был у меня сосед, – возмущался на краю поля, озаренного бледным мартовским солнцем, плешивый Цветок с колючками. – Все знал! Ну, все знал, абсолютно. А теперь он… апхчеее… знает где, – произнес непонятное слово, одновременно чихнув, Цветок.

– А умный был! Что ни спросишь – молчит, только шевелит своими широкими листьями. А уж как зацветет, так все пчелы и мухи на него летят… Мухи… Что-то я хотел сказать про мух? – задумался и уж окончательно умолк старикан.

Его внимание привлекли интеллигентные люди, которые ходили вдоль грунтовой дороги и что-то измеряли, старались перекричать Ветер и быстро строчили в блокноты. Одетые не по погоде, они хотели закончить свою работу поскорее. Но было видно, что некое обстоятельство мешает им принять решение. Поэтому люди громко кричали друг на друга, размахивая руками, полами пальто и какими-то бумагами.

Очевидно, дело не клеилось. Если бы не Ветер, то старик услышал бы много разных слов и выражений. Суета закончилась неожиданно: люди сели в зеленый перепачканный автомобиль, хлопнули дверцы, чихнул мотор, и, переваливаясь по глубоким лужам, машина поползла в сторону шоссе, противоположную от коровника.

И в тот момент, когда автомобиль уже почти поднялся на асфальтированную дорогу, в его заднем стекле сверкнул Солнечный Луч. Небо было серое. Все вокруг было сплошь выцветшего желто-коричневого цвета, как на фотографии, которую оставили лежать на окне под солнцем. И после появившегося и тут же исчезнувшего веселого солнечного отблеска ранняя весна стала какой-то особенно сиротливой и угрюмой, даже еще более угрюмой, чем глубокая осень.

Лес шумел ровно и монотонно, нисколько не изменив мотив от самого первого дня осени. Ветер хулиганил в поле, расплывшемся и раскисшем от талого снега. Он пинал сухостой и былинки. Пару раз получил по шапке ворчавший старик Цветок. Но больше всего доставалось Вербе. Той самой, что росла на краю дороги у самого Камня.

Цветок продолжал осматривать свои владения. За то время, что он проспал, здесь ничего не изменилось. Куда-то только подевались колышек, веревка и Коза, что дожевывала здесь прошлой осенью остатки зелени. Изредка с неба, как плевок, падал вороний «кар-р-р…». Падал, но не разбивался о землю и даже не булькал в лужах. Цветку казалось, что от безделья и скуки этот вороний крик подхватывали дети Ветра, которые подросли за зиму, набрались сил и теперь развлекали себя в глухой пустоши как только могли.

Но старик не унывал, он знал, что еще немного – и его плешивая шапка покроется новыми лепестками, что на его зелень опять сползутся козявки, мухи, блохи и что первое время он всем им будет страшно рад, а потом – потом, как получится.

Разгулявшись, сыновья Ветра круто развернули голову цветка в сторону фермы.

– Тише! Свернете ведь, бездельники, – испугался старикан, но тут же забыл и о них, потому что на ферме кипела жизнь: строители возводили еще один коровник.

Нависшую над полем тучу сорвало с места, и тут же весь простор знакомого луга залило холодным, дремлющим, но с каждым днем набирающим силу после зимней спячки солнцем.

В это самое время, воспользовавшись суматохой, Луч приник к Камню. Вряд ли кто-то заметил бы его и закричал:

– Смотрите, смотрите! Это же первый Солнечный Луч! Он появляется только на рассвете!

В том-то и дело, что первый Солнечный Луч, хоть и появляется самым первым, но никуда не исчезает. Да, ему не положено было быть здесь и сейчас, а тем более разговаривать с Камнем. Только выбора не было, ведь и Овода – тоже не было.

Из-под узеньких полосок прошлогодних листьев Вербы Камень был едва различим. Приземлившись на него, Луч едва только и успел бросить короткие четыре слова:

– Ты не видел его?

Это был единственный случай в долгой жизни друзей, когда вместо привычного «здравствуй!» прозвучало что-то тревожное. Что мог ответить на это Камень? Правильно, Ветер подхватил отрывистый его вздох и понес куда-то, бросая из стороны в сторону.

– Да-а-а, – блаженно протянул в это время обогретый первым обильным солнцем подобревший сорняк, – все так, как я себе и представлял.

Но в это же самое время небо над лугом заволокло очередной тучей и на голову Цветку плюхнулось что-то холодное и тяжелое. Начинался мокрый снег.

Глава 2

Этой зимой Мухе спалось как-то неважно. То есть не то чтобы совсем не спалось, но точно не так, как обычно. Она часто просыпалась, ощущая сквозь дрему некоторое беспокойство. А еще запах… Новый и очень странный. Изо всех сил пытаясь понять причину происходящего, Муха отключалась, беспокойство повторялось, и так до самой весны.

Где-то в середине марта, почувствовав себя окончательно разбитой из-за плохого сна, Муха открыла глаза. Первое, на что она обратила внимание, была духота, царящая в подвале. Второе – храпящее рядом большое и скверно пахнущее существо.

– А тебя как сюда занесло, «неприкасаемое»? – проворчала недовольная спросонья Муха, зажимая лапами нос и обращаясь к незнакомцу.

Клоп, который перезимовал с Мухой бок о бок в подвале, закопошился, кряхтя, встал на лапы и, охая, вытаращил свои сытые добрые глазки на Муху.

По природе своей Клоп был добряком. Но не потому, что желал всем добра, а, скорее, потому, что не знал врагов. Это обстоятельство делало его равнодушным, но не лишало любопытства.

Мухе после перенесенной в книгохранилище «газовой атаки» было все равно, кто и чем пахнет. Однако более дурного весеннего пробуждения в жизни она вспомнить не могла. И все же это обстоятельство не позволило Клопу со всеми его особенностями занять мысли в голове главной героини.

«Все пошло не так», – сверлило откуда-то изнутри сонную Муху.

Только внимательный читатель понял, что все шло не так ровно с той минуты, как отчаянная героиня ринулась на поиски средств спасения, услышав последнее слово говорящего Камня.

И ведь что удивительно: судьба была к Мухе благосклонна и послала в помощники пусть и случайного, но удалого знакомого – Овода. А с ним что-то случилось. Сначала во время путешествия в город, а потом дома. Но Муха ничего об этом не знала.

«Что-то случилось», – отчетливо и беспощадно продолжало сверлить изнутри голову Мухи.

Думая обо всем этом, часто хлопая слипающимися после долгого сна ресницами, в упавшем на побеленное известкой подвальное оконце солнечном пятне она увидела свое отражение и копошащегося рядом Клопа.

«Пожалуй, нет в этом мире страшнее существа, боящегося собственных чувств. Ждать от него можно чего угодно», – подумала Муха, глядя на себя и своего нового товарища. «Жаль, что теперь мне не у кого спросить совета», – стукнуло у нее в голове.

Еще не очень хорошо понимая, с чего бы это в ее голове родятся такие мысли, оглянувшись, наша героиня попробовала найти следы своих прежних знакомцев – тараканов. Но их не было. Видимо, они ушли, когда Муха впала в спячку. Выходило, что общество Клопа было хоть и не самой желанной, но все же отдушиной.

Обычно после таких раздумий героев приключенческих романов влечет в места, оставленные прежде.

Где все так знакомо и, может быть, скучно.

Где были пережиты важные события, а кое-что осталось незамеченным.

Где выл Ветер, трепал Вербу, нес над полем облака за горизонт, а на ферме мирно гудели буренки.

Глава 3

Пожалуй, вот и настал самый подходящий момент напомнить о названии второй части приключения насекомых. Да, героев любят все.

Но разве обстоятельства образуют героев? И вообще, что это такое – героизм?

Нисколько не почувствую себя занудой, если на правах автора напомню читателям, что несколько десятков страниц назад Муха тоже чувствовала себя героем. Более того, она до сих пор остается главной героиней странных ботанических приключений.

Сложно представить, что, находясь сейчас по эту сторону страницы, когда еще не поставлена точка, когда еще художник не представил себе образ задумчивого героя, сидящего на подоконнике в душном подвале библиотеки, я услышу ответ на поставленный вопрос о героях.

И сказка должна продолжаться, и мир в этой сказке должен быть добрым, и его герои. Но обстоятельства… Они порой сильнее самых добрых и светлых чувств.

Помните, как этой весной по знакомой лужайке скользнул встревоженный Солнечный Луч? Не странно ли, что он появился не тогда, когда следовало, но там, где ему нужно было быть больше всего. Это называется голос сердца. Но можно ли говорить, что сердце есть у Солнечного Луча? Я не могу заявить этого даже как автор не самого обычного произведения.

Если помните, то прошлой осенью герои расстались, Овод добрался до родных мест, поговорил с Камнем, но весной обнаружен не был.

Мне бы с гордостью хотелось сказать: «Да – это сделал я! Я его спрятал и явлю героя только тогда, когда читатель будет к этому готов, или вовсе утратит надежду, что герой жив». Это неправда.

Совершенно искренне говорю и пишу о том, что на данный момент я не знаю, что случилось со вторым персонажем сказки. Но прошу Вас, как автор: продолжайте помнить и любить своих героев.

Мы оставили Муху за несвойственным для нее занятием. Она думала. Думала о своих поступках. Это редко, но иногда случалось в ее жизни, ведь оказалась же она при известных обстоятельствах на том самом поле, где и началась эта история.

– Давно ты здесь? – прервала Муха молчание, обратившись к Клопу так, словно была с ним знакома всю жизнь или это был какой-то далекий родственник.

Клоп застенчиво почесал плоскую и широкую спину и пролепетал заискивающим голосом. Из реплики его следовало, что того самого дня и точного времени существо не помнит.

История жизни и появления насекомого в библиотечном подвале будет пересказана от лица героя чуть позже. А на данном этапе повествования важен лишь сам факт его появления.

Куда большего внимания заслуживает Муха. Она слушала, слушала и оценивала, но не рассказ Клопа, а себя в новой роли. Ей нравилось ее новое положение. Ей нравилось, что она прежде искала совета у мудрого существа, но оказалось, что сама заняла чье-то место. Ведь умудренная опытом Муха не дождалась новой весны…

На этой перспективной мысли аристократка решила, что жизнь налаживается, настроение улучшается и возвращается прежний задор и оптимизм. Даже воздух подвала ей показался не таким вонючим, несмотря на близкое присутствие Клопа.

– Не помнишь, говоришь?! – хлопнула Муха в ладоши, лукаво стрельнув глазками по сторонам.

Глава 4

Итак, настроение Мухи улучшилось. Она уже почти пришла в себя и была почти уверена, что горевать ей больше не придется. Во-первых, рядом был хоть и Клоп, но все-таки товарищ. Во-вторых, жизнь продолжалась и Мухе это нравилось. Оставалось лишь наполнить ее новым смыслом, но желательно легким, незатейливым и непринужденным, как реклама туристического оператора.

Для этого нужно было сделать не так много: покинуть подвал.

– Вы не проводите даму на свежий воздух? – обратилась Муха к Клопу.

От неожиданного предложения насекомое сконфузилось. Странно было отправляться на свежий воздух в компании того, кто его портит. Клоп всем своим существом понимал это. Быстренько сообразив, что в его жизни такого еще не было, а случится ли когда – неизвестно, кавалер с радостью согласился выйти в люди.

И пока два насекомых крались из душного подвала на свет, Солнечный Луч пытался отыскать хоть какие-то следы Овода. Да только какие следы могло оставить не самое крупное насекомое? Правильно, совсем маленькие.

Но надежда не покидала, и потому Луч все чаще и чаще показывался в небе над знакомым читателю полем.

Здешнему главному герою – Цветку-колючке – не давали спокойно жить. Ветер трепал его холодную лысину, а вскоре появилась Коза. Поначалу старик обрадовался живой душе, но выяснилось, что животное покушается на его существование. Старик нервничал, переживал, а, когда осознал, что колышек, к которому привязано животное, уберегает его от несчастного случая, начал дразнить травоядное корявыми листиками.

Цветку было скучно. Он завидовал растениям, что спят до самого настоящего тепла, но возраст не позволял ему спать дольше. Поэтому с каждой весной он просыпался все раньше и раньше.

В один из мартовских дней, разбавляя свое одиночество обществом смирившейся с недосягаемостью колючего растения Козы, Цветок рассказывал о чем-то, чихнул и тут же услышал:

– Будьте здоровы, дедушка!

Недоумевая он посмотрел на Козу. Сколько мог, оглянулся по сторонам. И тут в его памяти всплыли картинки минувшей осени. Цветок вспомнил, что слышал этот голос, когда ему на голову плюхнулось обессиленное насекомое.

– А-а-а… – протянул обрадованный старикан. – Спасибо, внучек. Здорово ль зимовали? – спросил Цветок куда-то, откуда должен был послышаться ответ. Но вместо ответа услышал гудение, напоминающее контрабас. Потом кто-то присел ему на плечо, долго качался, ожидая пока утихнет Ветер, и только после этого прозвучал ответ:

– Бывало и хуже.

Оба замолчали и уставились на Козу, которая что-то дожевывала, таращилась на Цветок и сидящего почти на самой его макушке Овода.

Примерно в это самое время Муха и Клоп покинули подвал и уже крались по потолку в коридоре. Было непривычно тихо даже для библиотеки. Мухе так сильно захотелось разорвать эту тишину, что она расправила крылья и собралась было оторваться от потолка, чтобы полететь. Но в самый последний миг вспомнила: что-то похожее в ее жизни уже было, когда она пережила бурю на лугу. Она замерла, взгляд ее был недвижим и смотрел в никуда.

– Эй, ты чего? – пробормотал Клоп, который, увлекшись, уполз далеко вперед и, решив перевести дыхание, развалился на роскошной бронзовой люстре.

– Так-так-так-так… Действительно, чего это я… – залепетала, разволновавшись, Муха.

Ей было очень неудобно показаться сентиментальной. Новое ее положение вынуждало быть существом с волевым характером. А накрывшие ее воспоминания и появились неизвестно откуда, и держали Муху очень цепко.

Она собралась с мыслями и доползла до люстры, на которой совершенно по-хозяйски расположился Клоп. И тут Муха заметила, что ее новый товарищ одержим тягой ко всему прекрасному. Клоп восхищался изяществом линий, тер лапкой запылившееся бронзовое литье, поднимая пыль, чихая и одновременно отравляя воздух от радости. Когда он угомонился и присел рядом с Мухой, то нисколько не интересуясь, хочет она слышать его или нет, начал свой рассказ.

– Я жил здесь неподалеку, в магазине. Там всегда пахло чем-то особенным, ярким, выразительным, – вдохновенно нашептывал Клоп, закатывая глаза от удовольствия и уносясь в воспоминания о прошлом…

В эти минуты Клоп походил на разорившегося аристократа, который имел некоторые обоснованные претензии к судьбе и миру в целом. Собственно, это обстоятельство немного роднило его историю с порывами и исканиями главной героини.

История Клопа

Он тоже бежал от себя и выбрал не менее интересный путь. Муха, которая была отвергнута миром городских насекомых, искала славы среди сельских тружеников. Клоп решил не прятаться в ароматах сельской жизни, а сразу окунуться в мир прекрасного: духов, туалетной воды и не самых дорогих одеколонов.

На некоторое время существо начисто позабыло о том, кто оно есть. Клоп блаженствовал на стеклянных витринах среди разноцветных флаконов. В высокой поэзии тонких ароматов он уже не мог отличить себя от запахов, струящихся из флаконов, бутылочек и пузырьков.

Клоп спал на пробниках и до одури нежился на бархатных подушках в картонных коробках “Shumukh”, “Idylle”, “Les Larmes Sacrees de Thebes” и, конечно же, “Chanel № 5”.

Сколько так могло продолжаться, неизвестно. Но однажды кто-то, а кто именно – история умалчивает (возможно, это были более просвещенные клопы-соплеменники, проживающие на других витринах или в отделе мягкой мебели), рассказал нашему герою, что не все духи делают из нежных цветов.

Так Клоп узнал много новых слов про мускус, про цибет и другие не самого благородного происхождения добавки из мира животных. Естественно, после этого Клоп утратил покой и задался вопросом: «Ну чем я хуже?».

С этой мыслью наивное существо решило явить себя миру, чтобы тоже стать частью прекрасного. Однако мир не оценил душевного порыва. Мощным щелчком накрашенного ногтя Клоп был сбит со сверкающего постамента стеклянной витрины и лишь чудом не оказался на полу, где его непременно растоптали бы праздные зеваки.

Непременно растоптали бы и не поморщились, но герой угодил прямиком в дамскую сумочку, где сознание оставило его, а очнулся от нового и незнакомого ему запаха в библиотеке.

Вздремнув однажды в бумажном ворохе, Клоп был перемещен в подвал вместе со списанной литературой. И кто знает, где и как могли завершиться дни его никудышной жизни, если бы не Муха и не эта новая весна.

– Да-а, – мечтательно протянула сонная Муха, – вот это жизнь…

При этих словах Клоп вздрогнул, видимо, вспомнив про удар судьбы, отправивший его в дамскую сумочку.

На некоторое время насекомые замолчали, поэтому оставим их и вернемся к Оводу.

Глава 5

Немного помолчав на пару с колючим стариком, Овод заторопился. Незаметно для себя он проделал тот же путь, что и Муха в то самое утро, когда на ее пути повстречался говорящий Камень. Разница была лишь в том, что земля была еще заспанная, а тишина была вызвана не столько крепким утренним сном, сколько тем, что шуметь ранней весной еще особо некому.

Овод осторожно спустился по сухому стеблю на землю и отправился в сторону дороги, где мужественно и стойко переносила все тяготы и лишения отощавшая за зиму Верба. На ветру она страстно махала своими прутиками, на которых поселились первые пушистые почки-котики. Добравшись почти до самой дороги, гусар остановился и осмотрелся.

Здесь почти ничего не изменилось с прошлой осени: прямо напротив него дрожала рябью мутно-коричневая Лужа, чуть дальше в теплом коровнике мычали довольные буренки.

– Вы ж мои хорошие! – проговорил Овод в унисон с урчащим брюхом.

Можно было подумать, что после этих слов справедливо и логично было бы отправить насекомое на ферму. Но напомню: писать историю и придумывать ее – это разные вещи.

Очевидно, Овод никуда не торопился, и мысли его были заняты кем-то или чем-то другим. Немного полюбовавшись на отраженное в мутной воде весеннее небо, Овод повернулся туда, где, по его соображениям, должна была торчать макушка Камня.

– Ну ничего себе… – пробасил неожиданно и равнодушно гусар.

Судьба не щадила главного героя сказки на протяжении всей его жизни. Но Овод всегда находил силы встать после удара коровьим или лошадиным хвостом по лбу, чтобы снова наброситься на обидчика.

Но если в прошлом году он кипел, как вулкан, напористо шел вперед и добивался, возмущался, настаивал и выходил победителем в самых сложных ситуациях, то теперь стал самой настоящей противоположностью самого себя – почти равнодушным до всего.

Итак, вместо макушки говорящего Камня перед взором героя предстала огромная яма и не менее громадная гора земли. Овод присвистнул и, не спеша, старательно подавляя всяческие зачатки волнения, подошел к краю ямы.

– Ты тоже это видишь? – спросил Овод у Вербы, не отрывая взгляда от ямы.

Что Верба ему ответила, он не услышал и не понял. Она лишь отчаянно махала прутиками, будто объясняя на сурдоязыке, что буквально только что приезжал огромный грузовик, экскаватор и подъемный кран. Один выкопал Камень, второй подцепил его тросами и погрузил в кузов многотонной машины. Еще со стороны казалось, что Верба оправдывалась, потому как не знала, куда увезли говорящий Камень, отчаянно заламывая свои руки-веточки. Но даже если бы это было так, Овод все равно ничего бы не понял, к тому же он стоял к кустарнику спиной.

Вдруг он почувствовал тепло, разлившееся по телу. Едва зажмурившись от удовольствия, Овод услышал странный голос.

Голос задавал вопросы один за другим, иногда сам на них же и отвечал. Он звучал как бы с неба и в то же время изнутри самого Овода. Ошалело вращая глазами от произошедших перемен, Овод сначала почувствовал кружение в голове, а потом рухнул без чувств на землю.

Сколько он так пролежал, сложно сказать, да и спросить особо не у кого. Только очнувшись, он заметил, что Верба заботливо укрыла его прошлогодними листьями от дождя и прохладного ветра.

Отогревшись и потянувшись под «одеялом», Овод оценил добрый жест кустарника и довольно приветливым тоном бросил Вербе звонкое «спасибо!». Дальше в голове Овода начали всплывать вопросы, что задавал доселе неизвестный ему голос. Все сводилось к одному: «Куда подевался Камень?».

Глава 6

Примерно в это самое время, перепуганный событиями уходящего дня, колыхающийся на железной платформе, Камень пытался прийти в себя. Изнутри его самого доносился глухо и в такт двигателя грузового автомобиля шум, похожий на пульс. «Я еду», – заворожено повторял Камень…

С той самой минуты, как вдоль дороги побегали и уехали на автомобиле интеллигентного вида мужчины с непонятным прибором, длинной линейкой и ворохом бумаг, Камень почувствовал что-то особенное. Особенно было там, внутри, откуда теперь доносился странный то ли шум, то ли стук.

Дело было так. Утром Камень проснулся не от того, что его запорошенную прошлогодней листвой макушку пощекотал первый рассветный луч. Что-то громко фыркнуло рядом, хлюпнуло и обдало его волной из глубокой лужи. Мутная вода смыла остатки растительности и пыли и, будь у Камня глаза, он бы увидел стоящий чуть поодаль грузовик с длинной платформой, подъемный кран и экскаватор.

Ковш машины уже вознесся в небо и выглядел как карающий меч в лучах восходящего, но еще бледного весеннего солнца. В этот трагический момент Камень мог бы пролепетать «Мамочки!», или короткое «Ой…». Но глаз у него не было. Чувствуя происходящее сердцем, вековой валун понял, что душа, сколько у него ее было, ушла куда-то в земные недра, ведь пяток, в которые от страха уходит душа, у Камня не было тоже.

Дальше задвигалось и заскрежетало железо. Стальной ковш начал медленно и аккуратно вгрызаться в землю, окапывая говорящий Камень с разных сторон. Потом в работу включились мужчины с лопатами. Они довольно грубо, но быстро стесали налипший на боках Камня грунт, протянули с разных сторон толстые брезентовые лямки, затем один крикнул:

– Давай!

Второй:

– Поднимай!

А третий ограничился движением руки, пробурчав что-то невнятное.

– Батюшки, возношусь… – пробормотал Камень, едва только перестал чувствовать под собой холодную, но за многие годы, а может, даже и века, такую родную землю.

Это было что-то необыкновенное. Валун знал, что мальчишек во время игр, праздно шатающихся прохожих, пинающих впереди себя обломок кирпича или консервную банку, а также отдыхающих на берегу моря отпускников объединяло одно желание: периодически разбрасывать камни. Это счастливый момент, который для брошенного камня длится недолго и заканчивается непредсказуемо. В одном случае камни ранят случайных встречных. В другом – улетают в ливневую канализацию или попадают на чужой двор или улицу. А в третьем – оказываются на дне морей, рек, озер и прочих водоемов.

Но говорящий Камень парил. Даже не мечтая, что с ним может случиться что-то подобное, он чувствовал приятную щекотку, холодок и легкое кружение. Не было страха, не было ничего, что могло бы испортить этот миг!

– Я лечу! Я Камень, летающий Камень! – шептало создание, болтаясь на стропах подъемного крана в облаке дизельного дыма.

Окончательно выбравшись из ямы, наш герой действительно воспарил. Следом за вращающейся стрелой подъемного крана Камень описал дугу над Вербой, над лугом, обогнул лужу и, оказавшись в нескольких метрах от места своего прежнего обитания, аккуратно опустился.

Странное чувство. Едва только валун почувствовал под собой землю, в которой он пролежал от самого дня своего появления на свет, а может, и от сотворения мира, Камень загрустил. Причем загрустил как-то мгновенно.

Это было не крадущееся чувство тоски о приятных воспоминаниях, а скорее терзающее душу разочарование, обреченность, наступающая от зачитанного приговора и удара деревянного молотка.

Обычно в такие минуты говорят: «Что ж… спасибо и на этом». Или другие подходящие по смыслу слова. Но Камень не мог даже и подумать, что ему нужно быть благодарным за такое короткое и жестокое чудо. Ему показалось: еще чуть-чуть – и он онемеет…

– Петрович, чего ждешь, заводи! – прокричал мужчина из кабины подъемного крана. Тут же, за вывороченной при раскопках Камня грудой земли что-то взревело, присвистнуло, выпустило черное облако дыма и показало голову тягача. Затем выполз длинный прицеп-платформа, и Камень, глотавший слезы обиды, сам не заметил, как сначала оказался в воздухе, а после того, как поравнялся с платформой, мягко опустился на холодное и доселе ему незнакомое и железное.

Дальше сплошная проза. Рабочие скинули стропы, обмотали Камень цепями, подбили с разных сторон под его брюхо деревянные опоры, прыгнули в машину, и все так же быстро закончилось, как и началось.

Очевидцем событий на лугу в этот ранний час из всех живых существ была только Коза, от изумления обронившая вопросительное «ме-е-е?», озадаченно повернув голову вслед удаляющемуся каравану строительной техники. А еще Верба, на которую мало кто обращал внимание.

Потрясенный случившимся, Камень был немногословен. Сидя на холодном прицепе, он как завороженный повторял одно и то же:

Глава 7

Чем все это время был занят первый Солнечный Луч? Чтобы это узнать, нужно вернуться в библиотеку. Мы оставили насекомых в коридоре на одном из потолочных светильников. Помнится, что они тихо беседовали, а до этого зачем-то решили покинуть подвал.

Какая бы ни была цель их короткого путешествия, да только и на этом отрезке пути они умудрились попасть в историю.

Рассказ Клопа о странствиях немного усыпил Муху. Известно, что в эту пору все мухи сонные, а о сонных клопах мало что известно. Итак…

К концу своего повествования Клоп обнаружил, что кивавшая головой Муха становится все менее активной, менее эмоциональной, менее заинтересованной. Но винить ее было не в чем. На Муху со страшной силой давил сон. К тому же этой зимой ей спалось не очень.

Вместо того, чтобы обижаться на собеседницу, Клоп решил улучить момент и осмотреть достопримечательности.

Люстра его уже больше не занимала, и он спланировал вниз. Оказавшись на подоконнике, он заметил в окне группу рабочих, скопившихся на газоне перед входом в библиотеку, а еще строительную технику. Привыкший замечать только прекрасное, Клоп отвернулся от окна и моментально обрадовался. Прямо перед ним стоял чудный диванчик на резных деревянных ножках.

Любуясь с подоконника мебелью, выполненной в классическом стиле, Клоп не заметил, как серое небо разрезал, словно скальпель хирурга, прямой и стремительный Солнечный Луч и замер в окне.

От солнечного света лак заиграл всеми доступными для него красками, слепя глянцем, а местами глубиной оттенка. Над ситцевой обивкой, украшенной мелкими листиками, похожими на ряску в пруду, томно, словно в танце, закружилось облачко пыли. Клоп совершенно оцепенел, наблюдая за гармонией абсолютно неживых вещей, чувствуя, как по его телу разливается неземное тепло.

– О, небеса, как это прекрасно… – томно пролепетал изможденный от восторга Клоп.

Сколько он так простоял, сказать сложно. Но в это время за его широкой спиной случилось гораздо большее, чем «пыльный танец» над диваном, выполненным в искусном классическом стиле.

В это время за окном показался грузовик, притащивший за собой длинную платформу. На ней недвижно лежало нечто массивное и очень большое. Вскоре закипела работа, загудел кран, что-то закричали рабочие. Но в коридоре из-за закрытого окна и царящего на улице шума их слов было не разобрать. Нечто большое и тяжелое зацепили стропами и аккуратно переместили на покрывающийся робкой весенней зеленью газон.

Это был наш знакомый – говорящий Камень. Как только он оказался на земле, Клоп странным образом вышел из своего оцепенения, а точнее почувствовал, что ему уже не так тепло, как было, что мебель уже вовсе не искрится, а танцующая пыль куда-то исчезла.

– Странно, – буркнуло существо и поползло поперек коридора в сторону большой лакированной двери с очень красивой то ли бронзовой, то ли медной ручкой.

– Странно, – пробормотал оказавшийся на лужайке в центре шумного города Камень. Это было его первое слово на новом месте после путешествия и после того, как его оставили в покое.

Он был очень удивлен? Нет, вряд ли это слово может описать настроение говорящего Камня.

Во-первых, валун не представлял, что он настолько большой. Там, на лугу, заросший землей и запорошенный листвой по самую макушку, он чувствовал себя песчинкой. Теперь же люди, проходившие мимо него, не могли достать до верха Камня, даже вытянув для этого над головой руки.

Во-вторых, жизнь кипела вокруг Камня, и герой понимал, что он тоже часть этой жизни.

В-третьих, все эти радостные перемены смущали Камень: пролежав много-много лет и не имея других друзей, кроме первого Солнечного Луча, герой томился мыслью, что в этом шуме и не поддающейся осмыслению суете теперь он останется один. Но разве можно было мечтать об этом? Разве можно было предположить, что цена мечты – одиночество…

– Ты ведь не думал, что все так обернется, – нарушил знакомый голос ход размышлений Камня. – Ты же мечтал увидеть мир, а теперь этот мир идет к тебе, чтобы увидеть тебя.

– Здравствуй! Ты, как всегда, прав! – радостно ответил Камень и, взяв короткую паузу, спросил: – А как ты думаешь, они слышат нас?

Если бы он мог двигаться, то наверняка в этот момент начал бы расправлять плечи и робко приподниматься на цыпочках, как бы стараясь заглянуть в гущу событий из-за чужих высоких спин и широких плеч.

– Вряд ли. Посмотри, какая здесь суета и шум, – холодно ответил Солнечный Луч.

– А если бы ты мог, ты бы остановил все эти машины? Тогда бы они нас услышали… – мечтательно проговорил Камень.

– А зачем? Они могут услышать нас в любой момент сквозь любой шум и грохот. Но они делают это только тогда, когда хотят, и даже когда слышат, все равно поступают по-своему, – признался своему товарищу Луч.

С этими словами он разлился в широкое пятно, стараясь обнять необъятную глыбу, которую чтобы вытащить из земли, потребовалось несколько рабочих и три единицы строительной техники мощностью в несколько сотен лошадей.

Края Луча разливались шире и шире. Сначала он освещал макушку Камня, затем его широкие бока и вот уже соскользнул на землю, где его с радостью приняла первая весенняя зелень. Остановился Луч только у самого края клумбы, где уже собрался с десяток-полтора удивленных людей.

В какой-то момент мальчик лет трех-четырех со светлыми курчавыми волосами, упрямо вылезающими из-под шапочки, шагнул на газон и, быстренько подбежав к Камню, положил на его широкое плечо, а может, спину или живот, свою маленькую ладошку.

– Мама, он теплый! Он живой! – звонким голосом прокричал ребенок, заглушив царящий в центре города шум.

– Да, я живой, – ответил Камень, наверное, расплываясь в счастливую улыбку, и откуда-то сверху на детскую ручку скатилась капля росы (кто знает, может быть, это была слеза).

– Да, он живой, – сказал Луч, тронув малыша за торчащий из-под очков маленький и аккуратный нос-кнопочку. – Но мне пора, есть еще одно маленькое дельце. Не грусти, я обязательно навещу тебя завтра! – прокричал Камню Луч, устремляясь в серое небо.

Поговорив еще немного о странном событии, люди разошлись по своим делам, и только малыш, стоя у Камня, одной ладошкой держался за его теплый бок, а другой махал куда-то в небо ускользающему по своим делам Лучу.

«Вот интересно, а Луч будет навещать мою лужайку? Ведь там остались мои друзья – молчаливая, но добрая Верба и никогда не высыхающая Лужа», – думал про себя Камень. Он молчал. Молчал потому, что боялся напугать малыша, хлопавшего Камень своими игрушечными и теплыми ладошками по бокам с разных сторон.

Муха в этот день тоже встретилась с Лучом, но она не узнала об этом. Правильно было бы сказать, что Луч сам заглянул в ее окно. Скажем так, это были случайные знакомые или, как говорят люди, знакомые знакомых.

С одной стороны, первый Солнечный Луч не имел оснований беспокоиться об аристократке. И в то же время он решил, что обязательно заглянет в библиотечное окно, и сделал это на самом закате, едва только распрощавшись с Камнем.

Его не покидало некое беспокойство: Луч начинал переживать за дальнейшую судьбу суматошного, но понравившегося ему существа.

Глава 8

Муха проснулась, когда в библиотеке уже было темно, а на улице горели фонари.

Клопа рядом не было.

– Естественно, улизнул, – язвительно и с упреком выдала недовольная аристократка. Ей было очень приятно чувствовать себя брошенной и одинокой. В коридоре было тепло, ей ничего не угрожало, и можно было даже поплакать.

– И-и-и… – предприняла безуспешную попытку выдавить слезу Муха. – Нет. Так ничего не выйдет, – сказала она себе спустя пару минут на полном серьезе, когда не удалось выжать и самой скупой слезинки.

Решив предаться воспоминаниям, она вспомнила о старой Мухе, потом о Клопе, о тараканах, потом вспомнила про Овода. Все эти персонажи в ее памяти объединяло одно обстоятельство: Муха была уверена, что все ее бросили. И вместо того чтобы расплакаться, Муха неожиданно для себя разозлилась.

– И так не пойдет! – с досадой топнула аристократка по дуге бронзового потолочного светильника. – Пусть я и одна, но я мыслю, и мыслю я, что пора перекусить.

С этими словами Муха оторвалась от люстры и полетела вдоль по коридору. Она помнила, что в огромном здании был буфет, а еще кабинет, где обедали библиотекарши. Слушая, как звучит эхо ее жужжания, она плыла в воздухе, гордая, независимая и вполне состоявшаяся как личность.

Но буфет Муха не нашла. Что-то неприятное закралось в ее душу. Вместо властелина этого громадного здания она почувствовала себя жертвой кражи, обмана.

– Ладно-ладно. Здесь еще есть места, где можно поесть, – прожужжала Муха, повернувшись в сторону читального зала, чтобы оттуда проникнуть в тот самый кабинет.

Оказавшись на месте, Муха, как вор-рецидивист, примкнула к замочной скважине.

Здание было огромное, старое, и двери в нем тоже немаленькие. Двери закрывались на роскошные замки с широкими скважинами, в которые вставляли длинные ключи с замысловатой бородкой на одной стороне и массивным кольцом на другой. Через такие скважины очень удобно подсматривать и подслушивать, чем и воспользовалась аристократка.

Она желала убедиться, что не только в опустевшем здании, но и в запертом кабинете не осталось ни одной живой души.

Пробравшись через замочный туннель в кабинет, Муха почувствовала всю непередаваемую атмосферу казенного быта. Здесь пахло немного книгами, немного газетной бумагой, немного свежей краской. Оставшаяся часть атмосферы кабинета была представлена смесью самых тонких ароматов.

Если открыть старый буфет и сделать глубокий вдох, то сразу можно представить, что, где и когда именно здесь хранилось. Закрыв глаза, Муха тоже представляла, что она ползает по огромному буфету-кабинету.

– Так… здесь лежали бутерброды… Ах! С ветчиной… – вожделенно шептала Муха, все еще не решаясь выбраться из замочной скважины.

Потом ароматы дополнил чай, превосходный черный байховый чай. Чаем пахло все: сахар, кулечки, помытые наспех блюдца с желтыми чайными полумесяцами…

– Баранки! Ванильные! – вскрикнула неожиданно для самой себя Муха, испугавшись собственного голоса и его отголосков в тишине библиотеки.

Она решительно выскочила из дверного замка, села на стол и, повинуясь обонянию, поползла в сторону выдвижных ящиков, где хранилась нехитрая снедь. Подкравшись на цыпочках ближе, словно дразня саму себя и воровато озираясь, Муха на всякий случай прислушалась… Прислушалась и оторопела – холодный ужас прокатился по ее тельцу. «Там… там кто-то есть… Да. Там кто-то ест, и он есть», – путая от страха слова, думала голодная и полуобморочная Муха. И действительно, в ящике слышалось торопливое топанье, хруст крошек и шелест оберток.

– Оно есть, и оно ест! – окончательно сформулировав мысль, упадочным голосом проговорила Муха.

Шум в ящике в тот же миг прекратился. Затем послышались крадущиеся шаги. Муха вжалась в стол, напрягла мышцы всего тела, чтобы вовремя вскочить и улететь, но страх цепко держал ее. Ей казалось, что она вросла в стол, сжилась с ним или превратилась в камень. «Ах да! Камень! Говорящий Камень!» – наконец вспомнила Муха причину своего беспокойства и пребывания в библиотеке. «Ах-ах! Как же, как же мне не везет!» – пронеслась в ее мозгу отчаянная мысль, и она тут же заплакала от горечи, что так и не узнала у старой мухи, что это был за Камень, и что теперь она примет смерть неизвестно из-за чего и неизвестно от кого! Страх и отчаяние росли в ее душе, превращаясь в черного и огромного паука со страшным крестом из костей и черепом на спине.

Коленки у зареванной Мухи задрожали, еще секунда – и она бы лишилась рассудка. Тут же из щели ящика осторожно высунулся длинный ус. Он вертелся в разные стороны, как перископ. Затем показалось еще сразу три длинных уса.

– Боже, что это за чудовище? Ну за что мне это все? – простонала несчастная аристократка и тут же услышала радостное стрекотание.

Это были тараканы.

В тот же миг по всему зданию библиотеки, как взрывная волна, прокатился радостный выдох Мухи. По крайней мере, так показалось присутствовавшим при встрече насекомым.

Встреча прошла без слов. Крепкие объятия старых друзей взбодрили Муху. Насекомые что-то радостно трещали, используя или азбуку морзе, или другую систему связи. От слез не осталось и следа.

Муха кивала головой, громко произносила слова и эмоционально жестикулировала, как обычно говорят с иностранцами. Видимо, тараканы читали по губам, а Муха то ли от радости, то ли от природы прекрасно понимала, о чем трещат эти существа.

Дальше был пир горой и званый ужин.

В конце пира Муха, окончательно утвердившись в образе владычицы всея библиотеки, небрежно поинтересовалась, не видали ли ее друзья здесь Клопа.

Обстановка тут же изменилась. Глядя на озадаченные мордочки своих знакомых, Муха поняла, что они знают что-то такое, чего не знает только она одна.

Переспросив у Мухи на своем тараканьем языке, точно ли она видела Клопа и не померещился ли он ей здесь, насекомые спешно начали собираться. Они деловито суетились, шевеля усиками.

Дожевывая крошку неизвестно чего, Муха иронично, желая приободрить публику, спросила:

– Как? Уже уходите? – но как бы она ни кривлялась, на душе у нее стало особенно гадостно. Несмотря на сытость, тепло и томь позднего ужина, ей самой захотелось убраться прочь из этого ящика, набитого всякой съедобной всячиной, и злополучного кабинета.

Тараканы что-то протрещали ей в ответ.

– Как? Откуда я могу знать, я же газет не читаю, – сдавленным от ужаса полушепотом произнесла муха, откладывая в сторону недоеденную крошку.

Таракан повернулся к ней и выдал короткий треск, для убедительности скрестив над головой два длинных уса.

– Что такое… санобработка… – выдала Муха таким голосом, словно ей принесли повестку в суд в тот самый момент, когда она должна была отправиться на курорт. – Но когда? У меня есть еще время? – проговорила она, но уже в спину замыкающего тараканью колонну насекомого.

Обернувшись, тот отрицательно помотал головой справа налево. Затем, видимо, сжалившись над положением аристократки, подбежал к ней и что-то очень быстро затрещал, закрыв одной лапой Мухе рот, а другой то жестикулируя для убедительности, грозя кому-то кулаком то в темноту, то в сторону окна.

Когда Муха осознала весь ужас своего положения, было уже поздно. Она сидела совершенно одна, в темноте, в ящике, битком набитом едой.

В голове ее, как пластинка, крутился короткий рассказ Таракана.

Рассказ Таракана

Вышло так, что для тараканов эта зима выдалась голодная, и они оставили подвал, в котором спала аристократка, и упокоилась умудренная житейским опытом Муха. Тараканы перебрались в благополучное в пищевом плане соседнее помещение. На первом этаже здесь была столовая, а выше располагалось что-то среднее между гостиницей и общежитием.

Здесь всего было вдосталь. Поэтому можно было не только зимовать, но и беззаботно существовать нескольким поколениям целых тараканьих колоний.

Вот только одно обстоятельство портило картину райского быта – клопы. Но соседей не выбирают, решили на первых порах тараканы и остались. Все было хорошо, пока в один прекрасный день в их убогий рай не пришла первая колонна сородичей-беженцев. Чихая и кашляя, они разместились на отдельном этаже на карантин. Далее по отдельным каналам связи они поделились с соплеменниками, что меж них начался настоящий мор, которому предшествовала санитарная обработка.

Днем позже подтянулась еще одна колония, но из другого здания. Места, еды и тепла все равно хватало всем. К тому же в тесноте, да не в обиде, думали насекомые, окончательно поделив здание с клопами по-братски.

Но, когда пришла следующая партия беженцев, она злобно посмотрела на соседствующих клопов и, даже не откушав чаю, двинулась дальше.

Как поведал один из очевидцев трагических событий, в квартале началась тотальная обработка из-за нашествия клопов. Не желая верить слухам и ссориться с соседями, тараканы остались.

Когда же полностью вымерла первая партия беженцев, погибать стали и остальные. Тараканы начали разбегаться мелкими группами, окончательно разорвав дружбу и всяческие отношения с клопами.

Так часть некогда многочисленной колонии снова оказалась в библиотеке. Но узнав от Мухи, что клопы добрались и сюда, решительно сбежала.

Очнулась Муха только утром. Ее разбудила хлопнувшая дверь.

Сытая, но обреченная, она вылезла в освещенный кабинет. Настроение у нее было примерно такое же, как у преступника, которому перед казнью дали досыта поесть. На обессиленных лапах она едва волокла по столу свое сытое брюхо. К счастью, в кабинете не было никого, иначе на этом приключения минувшей ночи точно можно было бы считать последними в жизни Мухи, а тогда самое время поставить точку.

Но Муха, хоть и машинально, но переставляла лапы. Она волокла себя насильно, отчетливо осознавая, что остановись хоть на секунду, – закончится и жизнь.

– Какой удар, – драматично повторяла аристократка раз за разом на протяжении пути из ящика стола до неизвестной ей точки назначения.

В груди уже не было такой приятной грусти, которая накатила вчера вечером, на люстре, в пустом коридоре. Если вчера она мнила себя пусть и брошенной, но вполне успешной, то теперь просто оставленным и обреченным существом.

Погрязнув в липких и мрачных мыслях, она не заметила, как закончилась крышка стола и началась вертикальная лакированная боковина. Потом показался паркетный пол, на котором, как тропинка в лесу, была вытоптана дорожка стертого лака, ведущая от стола к двери. Вскоре Муха ползла уже куда-то вверх – это были двери. Огромные резные двери. «Да, да – вот здесь… вчера… еще была жизнь… Какой удар!» – горевала Муха, обнаружив себя в замочной скважине, и вздохнула.

И именно в эту минуту она вспомнила лучшее утро из своей жизни. То самое, что бывает лишь однажды – когда начинается нечто необъяснимое. Совершенное. Предначертанное. Одним словом, чудо!

– Кто-то говорит, что чудес не бывает. Кто-то упорно ждет чуда как доказательства или потому что ничего не может сделать сам. Но мало кто верит и видит, что оно совершается каждый день, – эти слова сказал Камень Оводу прошлой осенью, когда тот едва живой вернулся из города.

Кто знает, как сложились бы обстоятельства, если бы гусара не сопровождал и не привел к говорящему Камню первый Солнечный Луч.

Тогда же Камень спросил у Овода:

– Зачем тебе становиться другим, если ты – это твои чувства, твои мысли, твой мир? То, куда смотрят твои глаза, навеки отражается в твоем сердце. То, что ты говоришь другим, навеки отражается в мире.

Возможно, это были главные слова в жизни гусара.

Но Муха одна-одинешенька сидела в скважине дверного замка, и сказать ей хоть что-то подобное, важное и ободряющее было абсолютно некому.

Вместо этого ей пришло в голову, как горестно вздохнул говорящий Камень в утро их первой встречи, единственной и… «Последней», – подумала и вздрогнула Муха, осознав жуткий, глубинный и бездонный смысл этого слова.

Память стремительно листала события в ее голове в обратном порядке. И вот уже Муха видела кошмарную бурю и думала о том, какая после нее была тишина утром…

– Да… просто невообразимая тишина. Как сейчас, помню… – прошептала Муха, сидя в дверном замке. – Тишина была такая… Такая… – а какая это была тишина, Муха не успела придумать. Память перелистнула сразу несколько страниц, почти в самое начало и…

– Овод! Друг! – екнуло что-то и где-то.

Глава 9

Эта ночь для Овода пошла тоже не по сценарию.

Все началось вечером, в то самое время, когда Муха проснулась на люстре, а очередная толпа случайных прохожих, собравшаяся у говорящего Камня, разошлась по своим делам.

Тревожные мысли не покидали гусара ни на секунду. Он сам не заметил, как в своих размышлениях забрался на большую кучу вывороченного грунта и глины, насыпанной чуть поодаль от места, где раньше торчала макушка Камня.

Озадаченно он оглядывал окрестности, не чувствуя холодного ветра и совершенно не понимая, что делать дальше. Хорошо бы спросить, что случилось за то время, пока он спал, но ведь в это время спали и все обитатели луга.

Повернувшись, Овод смотрел в сторону дороги, куда-то сквозь Вербу, что отчаянно махала прутиками, в которые крепко вцепились пушистые котики. Очевидно, будь у них голос, то над лугом стоял бы такой крик, что заглушил бы и шум ветра, и рев буренок, и озорные крики строителей на ферме. Да, Верба все знала, все видела и все-все могла рассказать, если бы умела разговаривать.

Овод, не прерывая хода своих мыслей, продолжал рассуждать, повернувшись уже в сторону речки.

Был какой-то шанс отправиться на ферму и все разузнать у знакомой Лошади, той самой, что возила его и Муху прошлым летом на пивной заводик. От воспоминания этого приключения Овода передернуло.

«Или у буренки», – расплылся в блаженной улыбке гусар. Но тут совершенно неожиданно подала голос привязанная к колышку Коза. Очевидно, день близился к своему завершению, и Козе срочно понадобилось домой, отчего она настойчиво вызывала того, кто привел ее в эту пустошь и оставил.

«А ведь верно…», – подумал про себя Овод.

На всякий случай он подполз к самому краю ямы, заглянул вниз – там, на дне, уже собиралась вода в грязную лужицу. Все еще не понимая, что могло случиться, Овод попытался представить, каких размеров был говорящий Камень.

Понимая, что сам по себе необъятный валун выбраться не мог, Овод отправился к Цветку по очень важному делу.

– Здорово, дед! – прокричал Овод со свойственной ему прямотой и наглостью.

Дремавший к тому времени Цветок явно опешил. Убаюканный однообразной песней прикованной Козы, он не ожидал услышать ничего другого, тем более в такой наглой форме.

На всякий случай, приосанившись и стряхнув пылинки с лысой головы так, словно бы к нему приехал важный гость из районного или областного центра, Цветок уронил в весенние сумерки глухое и короткое «здравствуйте».

– Дед, ты же тут с осени простоял, скажи, может, видел что интересного? – в той же манере продолжил свою мысль Овод, вползая на стебель и устраиваясь на ночлег в сухом и шершавом листке.

– Ах, незадача, – прошамкал недовольный старик, – ты, стервец, в следующий раз приходи, как солнце вон за тот лес сядет, и я тебе расскажу и покажу! Видали вы такого? – начинал уже совсем расходиться старик, когда разобрался, с кем имеет дело. И уже скоро откуда-то из сумерек было слышно, как откашливаются и довольно поддакивают его пожилые соседи.

– Дед, я спросить хотел, не знает ли тут кто, куда подевался Камень? – перебил весь этот концерт Овод.

Старик так же неожиданно замолчал, выдержал паузу, словно бы это он ночью выкопал Камень и перепрятал его втайне от всех, и промямлил:

– Камень? А какой еще камень? – немного растерявшись, но исключительно потому, что на его лугу впервые с прошлого лета случилось что-то значимое, а он об этом ничего не слышал. Затем уже поникшим голосом Цветок промолвил:

– Так, а Хрен его знает. Но сегодня ты к нему не ходи, не буди. У него корни глубокие – все равно не дозовешься.

Овод от усталости и потрясений уже плохо соображал и моментально погрузился в сон, едва дед закончил свой рассказ.

Снились ему в эту ночь орущие котики на ветках Вербы, из-под которой выглядывал тот самый Хрен, зеленый и стройный. Затем снилась яма, образовавшаяся на месте Камня, а на самом ее дне покачивался и подмигивал ему все тот же чудаковатый Хрен. Даже коровы во сне Овода жевали большие и сочные листья Хрена, дружно подмигивая ему и щелкая хвостом, как дрессировщик кнутом в цирке, приговаривая «Алле-оп!».

«Это ж какое молоко они потом дадут?!» – задумался прямо во сне Овод.

«Пра-а-авильно, – промычали ему в ответ буренки, – хрено-о-овое!»

– Да что же это такое?! – прокричал, проснувшись среди ночи от увиденного бреда Овод.

– Да! Что же это такое! Безобразие! Ночь на дворе! – заворчали испуганно Цветки-старики в разных уголках уснувшего луга.

Глава 10

Как обычно бывает с теми, кого мучает бессонница, крепкий сон пришел к Оводу на рассвете.

– Баю-бай, баю-бай, – качал Овода на сухом листке Цветок-старичок, ехидно улыбаясь.

Очевидно, растению хотелось припомнить Оводу его вчерашнюю позднюю выходку. Удостоверившись, что насекомое крепко спит, старик, не допев до конца свою колыбельную, качнул листок так, что Овод вылетел прочь и плюхнулся на землю.

Вскочив тут же на все лапы, гусар начал суетливо отряхиваться, осматриваться, будто бы искал звонящий рядом будильник, понимая, что проспал и что проспал что-то очень важное.

– Доброе утро, – сухо проговорил Цветок тоном дворецкого.

Где-то поодаль радостно и одобрительно загалдели такие же немолодые товарищи. Им понравилась выходка своего сородича, решившего вразумить ночного наглеца.

– Мне показалось, что вчера вечером вы куда-то собирались и просили разбудить вас пораньше, – не унимался дед.

Недоумевающий Овод потирал глаза и расправлял крылья. Как и всякое существо, крепко спавшее несколько секунд назад, он не только ничего не соображал, но и не помнил, что было вчера вечером. Можно было бы задать вопрос про тот дурацкий сон, да только спросонок гусар забыл и об этом. Сон смешался с событиями нового дня, как песчинка.

– Как бы вам деликатно указать дорогу, – не унимался дед, наслаждаясь местью за бестактность насекомого. – Так вот, если вы искали путь к Хрену, то вам туда, – кивнул Цветок своей плешивой головой, которая при этом едва не отвалилась от порыва ветра.

Оводу уже было не до старика. Раздумывая о том, не пошутил ли дед, указывая ему дорогу, он отправился в путь в указанном направлении. Постепенно Овод начал вспоминать об исчезновении Камня, о ночном происшествии, и как только вспомнил свой дурацкий сон с коровами, то тут же остановился – дальше идти было некуда.

Перед Оводом лежала огромная груда вывороченной земли, а слева от нее – дорога, ведущая к коровнику.

– Вот же вредный старик, – прошипел, разозлившись, Овод.

Он моментально понял, что пришел на то место, где прежде лежал Камень, но только с другой стороны, сделав большой крюк. «Вот я тебе…», – раздраженно начал мечтать Овод, решительно взбираясь на горку, заодно потоптавшись по раскинувшимся мягким, жухлым и длинным листьям. Но закончить план мести ему помешал незнакомый голос, обладатель которого чихнул совсем рядом и чуть ли не под ногами.

– Будьте здоровы, – машинально пробасил Овод, передумав возвращаться обратно, для того чтобы устроить деду хорошую взбучку.

– Спасибо, товарищ… Но все же туда-сюда, да еще и спозаранку. Наследили мне здесь, – прозвучало несколько отрывистых реплик.

«Видно, место здесь такое, – мелькнула в голове Овода первая мысль. – Уж не остались ли здесь у Камня родственники?». Заглянув себе под ноги, рассчитывая увидеть хотя бы камушек, Овод обнаружил, что стоит он на рваном растении, листья которого были наполовину придавлены землей той самой кучи, на которую только что взбирался наш герой.

Желая рассмотреть растение получше, Овод отполз в сторонку и…

– Простите, а вы не знаете?..

– Да-да, – обреченно пробормотала в нос неприглядного вида зелень. – И этот туда же. Да, это я, и я, действительно, знаю все.

Это был Хрен. Вид у него был такой, что, окажись Хрен на паперти, его бы обильно одарили мелочью не только в воскресный день, но даже утром понедельника.

Листья его были мятые, грязные, местами в дырочках. Часть придавлена вывороченной землей. Ему не хватало только треснутых очков с отломанной дужкой, чтобы окончательно стать похожим на интеллигента-инженера какого-нибудь НИИ, признанного убыточным и даже вредительским.

Овод был шокирован увиденным. В этот момент ему показались не такими уж страшными скитания в городе минувшей осенью и путешествие под дождем по холодной реке. Ему искренне захотелось что-то доброе сделать для забытого природой существа. Еще чуть-чуть, и из глаз Овода, а в этот момент они были такие же большие и добрые, как у коровы, полились бы горькие слезы.

– Ну-ну-ну… ну что ж вы, голубчик? Не нужно так расстраиваться, – начал утешать Овода Хрен-интеллигент из разорившегося НИИ. – Пройдет немного времени, и вы забудете о своих неудачах, – вещало раздавленное силами природы растение. – Кстати, а с какой бедой вы ко мне пожаловали?

Овод принялся рассказывать историю, произошедшую с ним прошлым летом, осенью и этой весной. Все это время Хрен брезгливо отряхивал листья от земли и налипшей на них грязи.

И тут неожиданно в памяти Овода всплыл его сон и слова буренок о том, что молоко получится не самого высокого качества, а точнее «хреновое». Выдержав короткую паузу, Овод постарался проглотить смешинку. Но смешинки не слушались и, как пузырьки газировки, вырывались наружу. Вот они уже сверкнули в его глазах, и Овод изо всех сил начал прикусывать губы и втягивать щеки, чтобы не улыбнуться.

В это короткое мгновение Хрен, который внимательнейшим образом слушал Овода, повернул к насекомому хилое тельце и пролепетал:

– Ну-ну-ну… Ну что ж вы, голубчик, продолжайте, я вас напряженнейшим образом слушаю.

Тут же предательская улыбка расползлась по физиономии Овода и разлилась безудержным смехом.

– Ах-ха-ха-ха… Хреновое! …Ой, не могу! – уже не смеялся, а просто ржал, качаясь по земле, Овод.

Глава 11

– Как же! Как же? Как же я мог его не знать?! – восторженно декларировал Хрен, после того как, насмеявшись вдоволь, Овод попросил прощения и завершил свой рассказ, из которого следовало, что Овод потерял и себя, и друга. – Прелюбопытнейший был экземпляр! Ах… Вы знаете, вы при случае передайте ему от меня привет! – совсем уже разошелся интеллигент, погрузившись в воспоминания.

Ему хотелось рассказать о многом: что о таком соседе можно лишь мечтать, каким чутким и внимательным он был и как его поражала эта трогательная дружба – Камня и Луча.

– Да, они были просто не разлей вода! – трещало без умолка прозябшее за зиму и истрепанное сапогами рабочих растение. – И вы знаете, я даже волнуюсь, что после того, как его выкопали и увезли отсюда, первый Солнечный Луч здесь больше не покажется. Но как жаль! Как жаль! О, что это были за друзья! Что это были за соседи!

За поведением Овода после этих слов нужно было внимательно наблюдать со стороны. Он, как хищный зверь к добыче, подкрадывался к заболтавшемуся интеллигенту, пытаясь воспользоваться первой возможной паузой, чтобы спросить, кто кого и куда увез?

Хрен, видно, кончиком своего глубокого корня почувствовал нависшее в окружающей среде напряжение и тут же прервал рассказ, деловито покашливая.

– Я узнать хотел, кто куда и когда увез Камень? – делая ударение на каждом слове, заявил о цели своего визита Овод.

– Ох-хо-хо-хо! – словно в отместку за выходку Овода рассмеялся Хрен. На этот раз уже гусар терпеливо ждал, когда растение насмеется вволю. – Так откуда же мне знать, товарищ дорогой?! – уж голосом не интеллигента, а самого настоящего бюрократа проговорил Хрен.

– И кто только сказал, что ты знаешь все?! – с досадой прохрипел Овод.

С этими словами он отвернулся и, вытирая лапы о несчастное растение, пополз на земляную насыпь просто так без всякой цели.

«Ты обрел боль, но, значит, у тебя еще живое сердце…» – пронеслись в памяти Овода слова Камня.

Заморосил мелкий дождь, из-за чего на лугу стало неуютно. Промокший и поникший Овод еще раз посмотрел на оставшуюся от Камня ямищу и поплелся вниз, волоча по грязи свои мужественные крылья.

Он решил, что еще раз нарочно пройдется по растению, поэтому не стеснялся вымазываться больше и больше. И когда он проползал через самую середину, рассчитывая, что где-то здесь, под листьями, Хрен прячет свою умную голову, он со словами «На тебе! На тебе!» старался топнуть сильнее, стараясь отряхнуть от грязи лапы. В ответ на это Хрен только интеллигентно покашливал и тихонечко ойкал.

За этим занятием его и застал первый Солнечный Луч. Не узнать его было нельзя, как нельзя было не заметить перемены, произошедшей с Оводом.

– Прости, – кротко сказал Овод и тут же отполз в сторону, наблюдая за тем, как мелкие капли дождя смывают остатки грязи с мятых листьев Хрена.

– Нет, вы видели! Вы видели это? – моментально преобразился интеллигент. – Это был он! Он! Его ни с кем нельзя спутать!

– Я знаю, – мечтательно и грустно сказал Овод.

– Так чего ж вы стоите? Отправляйтесь за ним! Отправляйтесь немедля! – уже кричал на Овода Хрен. – Только так вы сможете обрести то, что искали!

– Да откуда тебе знать?! – нервно огрызнулся Овод. – Ты же просто …Хрен, – мягко, но грустно закончил гусар свою фразу. – И как мне его догнать? Он уже неизвестно где, – со вздохом кивнул головой вслед ускользнувшему Лучу.

– Я знаю! Знаю! Мне рассказала Верба, – тараторило растение. – Слушайте меня и не двигайтесь с места. Вы видите эту огромную кучу земли? Вы видите новый коровник? – Овод в ответ только кивал головой. – Так вот, Камень выкопали, потому что он мешал строить дорогу к коровнику. А это значит, что яму и эту гору земли здесь тоже не оставят. Дождитесь, только дождитесь, и те, кто его увез, вернутся сюда снова, я вас умоляю! А «Он», он всегда ближе, чем вам кажется, – просто пророческим голосом завершил свою речь Хрен.

В этот момент Оводу даже показалось, что один из не придавленных землей листьев растения поднялся указующим в небо перстом.

Овод понимал, что ему ни за что в жизни не догнать первый Солнечный Луч и что другого варианта, кроме как поверить чудаковатому растению, у него нет. Забравшись под хреновый лист, Овод несколько раз хихикнул, еще раз вспомнив свой сон, и решил ждать.

Вскоре его новый знакомый задремал. Овод смотрел на Лужу. В ней он прошлой осенью любовался отражением неба. Гусар вспомнил короткий пересказ, историю Лужи и как Камень спросил его, с чего бы Овод начал свой рассказ.

«Если бы еще и эта Лужа заговорила, я бы, наверное, не удивился», – с улыбкой подумал Овод.

– Но стал бы ты верить дальше, когда бы Лужа молча отразила в мутной воде тебя самого? Нашел бы в ней то, что искал? Остался бы ты тем, кто ты есть, или изменился бы? – повторил герой задумчиво вслух слова, что когда-то произнес Камень.

– Что-что? Кто-то потерялся? – засуетилось сквозь сон растение и опять захрапело.

Дождь уже закончился. Овод вылез из своего укрытия и подкрался к Луже. На этот раз он был уверен, что, заглянув в мутную воду, увидит не серое небо и пролетающих над землей ворон, а образ, что хранит и прячет там, где у всех живых существ бьется сердце.

Он подполз к краю. Остановился, зажмурился. Казалось, что вот-вот – и из мутной воды ему улыбнется или подмигнет она, его взбалмошная подруга. «Еще чуть-чуть – и я открываю глаза, – решил Овод и начал медленно считать удары сердца: – Раз, два, три…»

И в ту же секунду он почувствовал нарастающий гул и дрожь в земле. Глаза тут же открылись сами, но в отражении Лужи не было видно ни неба, ни ворон, ни самого Овода, и тем более желанного образа! По мутной воде быстро бежала нервная рябь. Лужа дрожала, предчувствуя приближение чего-то большого, тяжелого и чужого. Все было так, как когда-то рассказывал Камень про извозчиков, прохожих и швыряющих кирпичи мальчишек.

Овод едва успел унести ноги, как с противоположного края Лужи поднялась волна и окатила бережок, где только-только сидело мечтающее насекомое. Затем показалось большущее колесо, труба, фыркающая сизым и вонючим дымом, колеса, платформа и еще какое-то грохочущее железо.

Потрясенный увиденным и произошедшим, Овод сидел верхом на листьях Хрена, вцепившись в него всеми лапами и даже зубами. Все смешалось в нем: страх, восхищение от того, что все происходит, как предсказывал Хрен, и вернувшаяся надежда!

Оцепеневшее существо даже не слышало, как орет Хрен, пришедший в восторг от того, что все происходит так, как он сказал. Интеллигент торжествовал, смеялся и непрестанно спрашивал, видит ли Овод, что происходит.

Машина остановилась. Из нее выскочили четыре ноги в резиновых сапогах. Одна пара ног залезла на железную платформу, что-то загрохотало, и из трубы, обращенной в сторону двух товарищей, повалил совершенно черный дым. Вмиг над обочиной растянулась железная рука с огромным ковшом, принявшимся закапывать яму, оставшуюся после Камня, и ровнять землю. Дело было сделано. Вторая пара ног в резиновых сапогах прошлась мимо с лопатой. Пару раз нога топнула там, где только что была яма, поднимая мелкие и грязные брызги, раздалось несколько одобрительных окриков, и железная рука с ковшом начала укладываться на место.

– Ну чего же вы ждете? Бегите, летите! Сейчас же! – пытался перекричать Хрен грохот двигателя, кашляя и чихая из-за черного дыма. – Сейчас же отправляйтесь к ним и… И будьте счастливы! Кхе-кхе-кхе-х…

Хрен пытался добавить что-то еще, но закашлялся, закачался. Овод в этот момент зычно чмокнул растение в мятый жухлый лист, рванулся вперед и, пикируя, едва успел ухватиться за проходящую мимо штанину в резиновых сапогах. Обернувшись, он смотрел, как дрожат то ли на ветру, то ли от радостного волнения хреновые листья. На этот раз он уже не смеялся, а махал товарищу лапой до тех пор, пока ноги в резиновых сапогах не уселись в кабину автомобиля.

Глава 12

Так по-разному встретили это утро герои. Они оба шли к одной общей цели, только один осознанно, а второй – как получится. Причем второй герой, а точнее героиня, в то время как Овод собирался в новое и неизвестное, страдала в замочной скважине и даже не решалась сделать ни единого шага.

Если вспомнить, с каким удовольствием отправился в путешествие говорящий Камень, то Оводу в этом смысле повезло чуть меньше. Будем честными: ему вообще не повезло.

Оказавшись в кабине, Овод, а он с самого дня своего пробуждения ничего не ел, почувствовал себя дурно. Нет, его не укачало – это голова кружилась от нового и неизвестного. Вдобавок в кабине пахло железным, техническим и еще чем-то. Взобравшись по одежде выше, Овод уселся на плечо рабочего. Один из них постоянно держался двумя руками за какую-то круглую штуку, ворочая ее из стороны в сторону, выпуская изо рта вонючий дым. Второй что-то жевал, рассказывал, и периодически в кабине раздавался дружный смех.

От тряски, голода, дыма и гула у Овода мутилось в голове. Он понимал, что силы на исходе. Сколько он проехал и куда – было непонятно. Сколько еще нужно ехать – тем более. «Что дальше? Кого теперь искать: Солнечный Луч, Камень или Муху? – пытаясь сохранить рассудок, заставлял себя думать Овод. – Камень или Муху? Муху или Луч? Луч или Камень?» Но, кроме вопросов, в его голове не появлялось ничего.

Тут Овод заметил, что машина сбавила скорость и начала останавливаться. Дышать в кабине на тот момент было совершенно нечем. Окна были закрыты. И несмотря на это, рабочий, на котором сидел Овод что-то достал из кармана и тоже начал выпускать изо рта такой же умопомрачительный дым.

Обезумев от голода и безысходности, Овод сделал несколько шагов, забрался под куртку рабочего и…

При нападениях на коров или лошадей Овод всегда целился туда, где до него не может дотянуться хвост или ухо животного. С людьми он редко имел дело, а по роду своей деятельности почти не сталкивался, поэтому Овод впился в первое попавшееся место. От неожиданности рабочий закричал, торчащая из его рта и испускающая зловонный дым штуковина упала ему за пазуху. Мужчина заорал, автомобиль остановился, несчастный выскочил из кабины, то расстегивая одежду, чтобы найти дымящуюся штуку, то хлопая себя по шее и затылку, пытаясь прогнать кусающее его насекомое.

К тому моменту Овод уже сам вылез из-под куртки и, отплевываясь (явно человек не понравился ему на вкус), повалился на землю. Отдышавшись немного, он пополз через начинающую зеленеть траву и свалился в тени чего-то большого, забывшись нездоровым сном.

Сон Овода

Ему виделись в тумане два силуэта: один большой и округлой формы, а второй – тонкий и очень высокий. Они странным образом переплетались между собой, разговаривали каждый на свой манер. И голоса, и характер у обоих персонажей были разные. Больше того, они оба были настолько разные, что Овод скорчил вопросительную гримасу на своем лице прямо во сне.

Мало того, что один был чем-то земным, настолько земным, что, казалось, он сотворен был из земли или глины, так и голос его был глубинным. Он гудел так, словно неподалеку били в набат. А второй был, но в то же время его как бы и не было. Он появлялся – и молчал, исчезал – но говорил. И был весь то ли из света, то ли из воздуха.

Оба говорили между собой по очень важному делу. Они обращались друг к другу вежливо и терпеливо слушали не перебивая. И каждый вопрос был как гвоздь. Каждый ответ – пронзал, словно копье, но Овод не мог разобрать этой речи. Он изо всех сил пытался вникнуть в разговор неизвестных существ. От этого удивление на его физиономии сменилось на напряжение, а самое его тело напряглось и сжалось, как перед прыжком.

Только сколько бы ни старался Овод, у него не получалось разобрать ни слова. Временами до его ушей долетали отдельный буквы, и в целом разговор двух существ был похож на отдаленное мычание. Нет, не коровы, а трансформаторной будки – непрерывное, ровное, бесконечное…

И тут во сне в памяти Овода сами собой всплыли слова Камня про боль, про живое сердце и про чудо, которое свершается каждый день. Овод расслабился, глубоко вздохнул и вздрогнул от неожиданности – он продолжал видеть тот же сон, в котором ему вдруг стала понятна речь этих странных существ!

– Это ты его сюда привел? – спросил долговязого и невесомого, наполняя пустоту гулким эхо, тот, что был похож на что-то большое.

– Нет, это мы его сюда позвали, а пришел он сюда сам, – ответил долговязый толстому.

– Но как же он нашел дорогу, ведь ни тебя, ни меня еще день назад здесь не было? – не переставал удивляться бубнящий голос.

И тут оба то ли сплелись, то ли поменялись местами и что-то начали говорить в ответ. А из всей фразы Овод услышал только это:

– Он нашел себя.

Потом раздался какой-то пронзительный, нарастающий и приближающийся издалека сигнал, похожий на «Би-и-и-иип…», и вдруг он стал настолько близкий и громкий, что Овод подорвался с места! И он даже не понял, что сделал сначала – проснулся и взлетел или взлетел и проснулся…

Взлетевший Овод тут уж треснулся головой обо что-то твердое, отскочил в сторону – этот маневр-отклонение был отработан годами при получении ударов конскими и коровьими хвостами – и тут же кинулся на препятствие со словами «Я тебе покажу!». Спросонья еще раз треснувшись о неизвестное, твердое и холодное, Овод наконец решил открыть глаза и осмотреться на месте. В это время по дороге на большой скорости уносился прочь сигналящий автомобиль.

Угар после прокуренной кабины, укуса в невкусную шею рабочего и после двух ударов головой прошел окончательно. Овод сидел на лужайке и, не веря сам себе, таращил свои довольные заспанные глаза: перед ним был говорящий Камень, с которого соскользнул первый Солнечный Луч, пробежался по обалдевшему Оводу и умчался куда-то прочь.

– Здравствуй, – раздался знакомый, глубокий и радостный голос. Только на этот раз он звучал уже не из-под земли, а заполнял собой все свободное место вокруг.

– Я даже представить не мог, что ты такой большой! – закричал обрадованный Овод. – А это и есть та самая макушка, на которой я зимовал под листьями Вербы? – доносилось уже откуда-то сверху. – Слушай, а ты не пробовал измерить себя, ну хоть как-нибудь, или хотя бы взвесить, – кричал Овод, летая вокруг Камня, совершенно забыв о голоде, нелегком путешествии, о том, что нужно поздороваться, и о том, что он обещал передать Камню привет от Хрена. Это был уже тот самый гусар, который в один из прекрасных летних дней чуть не опрокинул аристократку-Муху в конское яблоко.

Глава 13

В это самое время Муха покинула замочную скважину и решила спасаться, чего бы ей это ни стоило. Растерянная и энергичная, она пулей вылетела из замочной скважины, принявшись кружить по читальному залу. Уже была близка та минута, когда под влиянием услышанного от тараканов у нее вот-вот должны были начаться панические атаки. С каждым кругом образно и живо в ее памяти возникали трагические сюжеты пережитых в книгохранилище событий!

Она понимала, что новой газовой атаки ей не пережить, а тем более обработки от насекомых, о которой предупредили тараканы. Сколько она сделала кругов, сосчитать было невозможно.

И тут сработал инстинкт.

– Вижу свет! – заорала Муха и со всей силы рванула в сторону окна.

Повинуясь инстинкту, Муха начала настойчиво биться головой об оконное стекло, надеясь, что с каждым новым ударом у нее появится шанс выбраться наружу.

Ударяясь, она падала, падала и поднималась. Поднималась и падала, падала, чтобы упасть снова. Упражнения продолжались, голова Мухи пухла от ударов, но аристократка не теряла уверенности. Встав на крыло в какой-то по счету раз, она перелетела в противоположный угол зала, выбрала самое большое окно, в котором резвилось весеннее полуденное солнце, подбадривая пронырливых воробьев на подоконнике. Муха с жадностью посмотрела на галдящих птиц, размяла крылья и рванула что было сил с отчаянным воплем.

– Летать рожденный мечтать не должен! – орала Муха, набирая скорость, устремившись к огромному окну…

Но раздался звонкий и короткий удар, после которого в зале наконец установилась тишина.

Дальше Муха неслышно шлепнулась на широкий и залитый солнцем подоконник. Последнее, что она увидела, это портрет бородатого с лысиной мужчины в летах, смотрящего на нее со стены с укоризной. Последнее, что она почувствовала, – это не самый приятный, но почему-то знакомый запах.

– Встав-вай… – прозвучал отчаянный голос в ее ушах.

Дальше аристократку сильно встряхнуло, схватило за плечи и куда-то повлекло. А вот куда и зачем – этого Муха уже не знала.

Она не чувствовала, не соображала и ни на что не надеялась.

Голова ее распухла, гудела и ужасно болела.

Очнулась она нескоро. Сквозь щелки опухших глаз она видела силуэт того, кто суетится возле нее, но кто это был, этого Муха разобрать не могла. Ей было очень приятно от мысли, что о ней заботятся. А так как, кроме Овода, никто до этой поры не проявлял подобных знаков внимания, аристократка решила, что это он, что он каким-то чудом нашел ее!

– Ов-вод… Друг. Ты нашел меня, – едва ворочая языком, лепетала обессилевшая Муха. – Брось меня, слышишь, брось! Мне уже не помочь, – продолжала драматизировать героиня.

Было понятно, что тому, кто топчется подле нее, нет никакого дела до этих бредней. Поэтому, улучив момент, она схватила его одной лапой и лихорадочно зашептала.

– Со дня на день, а может, уже с минуты на минуты здесь начнется обработка. Беги! А я должна остаться, я покоряюсь судьбе! – скоренько прошептала Муха и трагически откинула голову набок. Осознав, что увещевания не подействовали, а в одной из ее лап все еще кто-то копошится, Муха подтянула его и истерично, обливаясь слезами, сдавленным шепотом продолжила: – О! если бы не эти вонючие клопы! Все из-за них! Все! И эта обработка, и моя бессмысленная гибель – все на их совести! О, никчемные существа! Да, – злобно прошипела вдруг освирепевшая Муха, сжав в лапе того, кто стоял рядом с ней чуть ли не до удушья. – Да, тараканы были правы: клопы – слишком бесхарактерные, чтобы быть друзьями… Слишком самоуверенные, чтобы быть добрыми соседями… Слишком… слишком… Ах! – воскликнула Муха и зарыдала, бормоча сквозь всхлипывания и нытье два слова: – Беги, Овод, беги…

На самом деле в эту минуту Мухе было настолько жаль себя, что она не обращала внимания, что голова ее все еще болит, но уже не так сильно. Что тот, кто стоял рядом, озадаченно хмыкнул и отошел в сторону, от чего Муха не просто зарыдала, а начала биться в конвульсиях. Откровенно говоря, ей не хотелось оставаться одной.

Но тот, кто ушел, снова вернулся, и что-то холодное растеклось по лбу Мухи, от чего она заснула.

Сквозь сон она звала на помощь Овода и тараканов, иногда проклинала Клопа, а то и вовсе обзывала его самыми обидными словами.

Вскоре она проснулась. Голова уже не болела. Рядом не было никого. Помещение было светлое и прохладное, почти как операционная. Лишь было слышно, как рядом постоянно льется вода. Муха попробовала встать, и у нее получилось. Голова почти не кружилась, но из-за слабости она едва могла волочить ноги, не говоря о том, чтобы лететь.

– Все-таки ушел, – равнодушно произнесла Муха. – Что ж, значит, доверюсь судьбе.

С этими словами она огляделась вокруг. Оказалось, что она сидит в уборной, на раковине у самого зеркала. Окна здесь были наглухо закрыты, а стекла до верха покрашены чем-то белым. Так же равнодушно любуясь на струящийся от окна белый холодный свет, Муха не заметила, как со спины к ней подкрался Клоп.

– А, это ты, – небрежно проронила Муха, обернувшись на хитровато улыбающегося Клопа.

– Я был там, – сказал Клоп, кивнув головой куда-то в сторону и вверх.

– «Там» – это где? – съязвила в ответ Муха, – на том свете что ли? И как тебя оттуда выпустили? Очистился после санобработки, и тебе дали второй шанс?

– В зале никого нет. И окна везде закрыты, – отвернувшись к Мухе спиной, проговорил Клоп.

– Вот оно, началось… – похолодев от ужаса, прошептала аристократка. – Сейчас мы все получим по заслугам. Клоп! Друг! Сделай же хоть что-нибудь… – рухнула на колени Муха, молитвенно сложив лапы перед насекомым, которого несколько часов назад она еще кляла и клеймила разными ругательствами.

– Есть план. Залезай, – сказал Клоп и подставил аристократке свою широкую спину.

Глава 14

Клоп бежал шустро, и на поворотах Мухе приходилось держаться за его плечи из последних сил, чтобы не свалиться.

От тряски заныли старые раны, закружилась голова, и ей было уже все равно, куда ее везут, только бы уже привезли. К ее глубочайшему изумлению, Клоп промчался через пустой читальный зал прямо в кабинет, где минувшей ночью, в последний раз наслаждаясь своей беспечной жизнью, Муха набивала брюхо.

– Ты с ума сошел! – стукнула она кулаком от злости по могучей спине Клопа. – Здесь нас и найдут, но никому мы уже будем не интересны!

Остановившись под столом, Клоп быстренько изложил Мухе свой план бегства. От изумления та слушала, открыв рот, и одобрительно кивала головой. Не соглашаться причин у нее не было.

– Главное сейчас – успеть добраться до подоконника, быстрее, чем она уйдет, – закончил свою речь Клоп.

Выслушав план своей эвакуации, Муха даже не удосужилась спросить, как намерен бежать Клоп. Когда насекомые оказались на подоконнике, Муха решила еще раз уточнить порядок действий.

– Итак, – шипела зловещим шепотом изможденная Муха, выпучив на подельника опухшие глаза. – Ты помнишь? Ты помнишь, что ты должен сделать?! От тебя зависит успех всей операции, – чуть ли не хрипя повторяла она.

Суть операции заключалась в том, что женщина, увидев упавшего перед ней Клопа, непременно захочет выбросить его в окно, для чего нужно будет открыть форточку, через которую должна была спешно эвакуироваться и Муха.

Клоп только смущенно хлопал глазками. Казалось, что он даже вытянулся по стойке смирно, исполненный чувством долга, собственной значимостью и торжеством момента. И ведь было от чего: Клоп впервые в жизни был горд собой – ведь план во всех деталях разработал лично он, но не для себя, а для других. Редкий случай.

Муха притаилась на оконной раме, ожидая, когда ее подельник приступит к реализации задуманного.

Клоп притаился на спинке стула. Муха замерла в самом углу закрытой форточки.

И вот дверь в маленький кабинет открылась, на пороге появилась библиотекарь. Муха узнала ее – это была та самая женщина, которая в прошлый раз пыталась разделаться с ней в книгохранилище.

Что-то нехорошее прокатилось от сердца до самых пяток, и Мухе стало понятно, что план, тщательно продуманный и почти гениальный, теперь под угрозой. Но менять его было уже поздно. Оставалось только наблюдать за происходящим.

Дама собирала вещи. Она открыла ящик, в котором минувшей ночью пировала Муха, и стала извлекать из него остатки еды и посуду. Потом женщина посмотрела на часы, улыбнулась и налила из термоса чай, развернула кулек с баранками.

В это время Клоп перебрался сначала на спину библиотекарши. Дальше ему нужно было решить непростую задачу: взобраться на самую макушку дамской головы. Насекомые не учли, что сегодня библиотекарша решит собрать волосы в гульку, а это значит, что взбираться ей на голову Клопу придется по оголенной шее.

Добравшись до края ворота, Клоп несколько раз проверил даму на чувствительность, потрогав кожу лапой. Потом стал одной, другой и… тут же рядом с ним появились огромные пальцы, принявшиеся чесать потревоженное место.

«Затаись, затаись!» – сигнализировала выпученными глазами Муха, сидя на форточке.

Словно бы услышав ее, Клоп ухватился за ворот блузки, прижался и замер.

Он почувствовал тончайший аромат духов, стирального порошка и еще чего-то – наверное, мыла или геля для душа. Пока библиотекарша чесалась, Клоп вдыхал нежнейшее амбре. На это короткое мгновение он даже забыл, что собирался совершить подвиг для своей знакомой. Ему снова ужасно захотелось перестать быть вонючкой и быть там, где всегда пахнет хорошо! Клоп жмурился и мечтал, мечтал и жмурился.

И так ему было хорошо, но ровно до тех пор, пока библиотекарша не вспомнила что-то, видимо, очень важное, не встала и не подошла к высокому стеллажу с книгами.

Здесь она осмотрела полки, встала на цыпочки, чтобы дотянуться до нужной книги, пытаясь зацепить ее за корешок, но не смогла. Лукаво оглянувшись по сторонам, она присела, а затем подпрыгнула, вытянув вверх руки, словно хотела ухватиться за турник. При этом она зацепила нужную книгу, которая гулко шлепнулась на пол. Следом благополучно приземлилась дама. Поправила юбку, жакет, гульку и очки, она подняла книгу, уселась за стол, углубилась в чтение и продолжила чаепитие.

Выполняя это физическое упражнение, женщина не почувствовала, как у нее под одеждой что-то шлепнулось.

Муха набрала полные легкие воздуха и задержала дыхание. Она потеряла Клопа из вида, и ей оставалось только ждать, надеяться и следить за поведением женщины. Жив ли был ее знакомый, пал смертью храбрых или позорно бежал? Все эти мысли роились в голове главной героини, толкаясь и жужжа.

Но вот женщина встрепенулась и переместилась поближе к спинке стула. Чуть погодя, она сделала несколько энергичных движений вверх и вниз, прижавшись лопаткой к деревянной спинке. Затем еще и еще…

– Ну, как говорил классик это ж-ж-ж неспроста! – прошептала воодушевленная Муха. Очевидно, Клоп был жив, и он спешил к ней на помощь.

Вскоре началось невообразимое. Библиотекарша вскочила со стула, сняла жакет и принялась чесаться о шкафчик, как медведица о деревья. От резких движений в нем задрожали пустые стеклянные полки. Вместе с этим закачался бюстик какого-то лысого и бородатого мужчины, стоявший у самого края.

«Где-то я его уже видела», – тут же подумала Муха.

Клоп понял, что еще немного – и от него останется лишь несколько неприятных воспоминаний. Нужно было искать выход из-под одежды тетки, без особого уважения относившейся к насекомым. Лучшее, что пришло ему на ум, – затаиться.

Неожиданно для Клопа притихла и библиотекарша. Дама смотрела на бородатого мужчину и думала, что еще несколько таких толчков – и тот свалится ей на голову, а следом прилетит что-нибудь еще, и обязательно тяжелое. Отойдя от шкафа на всякий случай на цыпочках, женщина перевела дух.

Муха, затаив дыхание, следила за тем, что же будет дальше.