ГосГарантЪ

Глава 1

Экран в гостиной больше не выключался. Это было первое правило новой гигиены быта — фон должен быть всегда. Техническая возможность транслировать «живую жизнь» двадцать четыре часа в сутки подавалась как величайшее завоевание демократии. На деле же, как понимал теперь Алексей, это была самая совершенная из когда-либо изобретённых клеток. Текучий, соблазнительный светодиодный поток, в котором плавилась воля.

Сегодня шла передача из цикла «Архитекторы реальности». Музыка за кадром была особой: низкие, утробные басы на частоте, вызывающей резонанс в солнечном сплетении. Этот звук вступал в прямой коррелят с архетипом Великой Матери — он обещал защиту, укрытие, избавление от мук выбора. Ведущий, мужчина с интонациями гипнотизёра на стадии быстрого сна, рассказывал об очередном триумфе корпорации «ГосГарантЪ». Речь шла о передаче последнего оставшегося в общественном ведении сегмента — энергетических сетей.

Слова, которые произносил ведущий, были тщательно отфильтрованы методом обратного семантического анализа. Вместо слова «распродажа» использовалось словосочетание «оптимизация управления и повышение лояльности потребителя». Вместо «утрата суверенитета» — «вхождение в глобальную синергию». Алексей, как и миллионы других зрителей, должен был усвоить: то, что принадлежало ему и ещё ста сорока миллионам таких же, как он, по праву рождения, на самом деле было тяжким бременем. Избавление от этого бремени и называлось теперь счастьем. Отсутствие воли трактовалось семантическим сдвигом как «легкость бытия».

На экране замелькали кадры. Этот визуальный ряд был спроектирован лучшими нейробиологами, работавшими теперь не на государство (государство, как выяснилось, и есть эта корпорация), а на совет директоров. Картинки сменялись каждые полторы секунды — скорость, при которой глаз не успевает фокусироваться, а мозг перестаёт анализировать и переходит в режим пассивного впитывания. Показывали улыбающихся людей в спецодежде с логотипом «ГосГарантЪ». Они обнимались. Они запускали новые подстанции. Где-то на двадцать пятом кадре мелькнул пожилой мужчина с ключом от щитовой — лицо его исказила гримаса, но длилось это ровно восемь кадров, которые сознание Алексея не зафиксировало. Зато бессознательное, его Тень, этот образ считало. Часть информации усвоилась сразу: «люди в спецодежде — добрые». Другая часть осела в подкорке для долгосрочного программирования: «сопротивляться переключению рубильника — значит искажать лицо уродливой гримасой».

Это и была та самая мысль, вшитая между строк. Основной тезис не декларировался в лоб. Не было плаката: «Гражданин, отдай свои активы корпорации». Вместо этого в сюжетную арку героя — а героем был не ведущий, а сам Алексей, смотрящий в экран, — вплетали модель поведения. Герой потребляет. Герой не вмешивается в работу сложных механизмов. Герой получает бонусы лояльности.

В середине часа пик эмоционального взлома наступил. Показали ребёнка, который рисовал мелками логотип «ГосГарантЪ» на асфальте. Камера наехала на его пальцы, испачканные синим и белым. Сознание Алексея дрогнуло. Барьер, та самая тонкая перегородка цензуры психики, которая отвечает за критическое восприятие действительности и отделяет «я» от «мы», дал трещину. Ребёнок был инфантильным, чистым, абсолютно внушаемым — идеальный образец для подражания, которого массовая культура добивалась последние тридцать лет реформ. Именно в этот момент музыка за кадром сменила тональность, и в уши полился тот самый резонанс, который окончательно отключал способность к анализу. Зритель входил в состояние эмоции: умиления, смешанного с тревогой за будущее этого ребёнка.

И вот тут, на пике отключенной цензуры, прозвучала главная фраза передачи. Ведущий, понизив голос до шёпота посвящённого, произнёс: «Ведь это всё для них. Мы лишь управляющие. Временные управляющие. Так исторически сложилось в нашем государственном устройстве».

Здесь и был спрятан ключ к пониманию сути властной структуры. Ведущий не солгал. Он лишь исказил последовательность событий. Федерация, действительно, ещё на рубеже веков через серию законодательных концессий и так называемых «трастовых соглашений с особым статусом» передала все государственные активы в частное корпоративное использование. То, что называлось недрами, трубами, электричеством и даже правом на насилие (охрана теперь тоже была частной франшизой), стало активами «ГосГарантЪ» и дюжины дочерних структур. Власть, как функция принуждения, никуда не делась, она просто сменила вывеску и переехала из обветшалого здания министерств в стеклянные башни Сити. Федерация стала ширмой, юридическим отделом корпорации, единственной задачей которого было придавать легитимность процессу изъятия.

Но в сознание миллионов требовалось внедрить иную картину. Картину, где корпорация — это добрый опекун, а Федерация — это инфантильный ребёнок, который сам, добровольно, попросил взрослых дядей «порулить», пока он не вырастет. Именно поэтому с экрана на Алексея смотрели не строгие управленцы, а улыбающиеся герои шоу, которые вели себя как дети в магазине игрушек, радующиеся новой собственности. Образец для подражания был прост: не спрашивай, откуда берутся игрушки, просто радуйся, если тебе перепадёт скидочный купон.

Алексей почувствовал, как отяжелели веки. Это была та самая постгипнотическая релаксация, которая наступает после успешного внедрения установки. Деградация мыслительного процесса, навязанная ритмом мелькающих кадров, воспринималась нервной системой как долгожданное расслабление. Зависимость от ежевечернего просмотра новостной сетки, без которой он уже не мог заснуть, в его внутреннем лексиконе давно превратилась в «лояльность информационному бренду».

На следующий день, в офисе, во время обеда, коллега спросил Алексея: «Слышал, за свет теперь будем платить не по счётчику, с коэффициентом лояльности? Грабилово же». Алексей открыл рот, чтобы согласиться. Он хотел сказать: «Да, это лишает нас последних прав, это окончательное закрепление концессии, они уже даже не скрывают, что мы не граждане, а пользователи». Но вместо этого, к своему собственному ужасу, он произнёс: «Зато удобно. Не надо возиться. И тариф гибкий. Легко же».

Слова вылетели сами, минуя фильтры личного опыта. Потому что ещё вчера, на сороковой минуте эфира, пока он смотрел на испачканные мелом пальцы ребёнка, в его бессознательное была вшита именно эта формула. Поступок, совершенный сегодня, был прямым следствием вчерашнего просмотра. Технические возможности массовой культуры сделали своё дело: мышление индивида стало полностью соответствовать корпоративной реальности, где Федерация давно перестала быть субъектом истории, превратившись в удобный, вечно инфантильный объект для проведения бесконечных психологических и финансовых опытов. Экран в гостиной продолжал светиться мягким, убаюкивающим светом. Опыт продолжался.