Городские неврозы

Долой новогоднюю повинность!

Затяжная экономическая рецессия вернула нам утраченный вкус Нового года

Помните советский детский фильм про маленького Хаджу Насреддина, где султан в исполнении Евгения Евстигнеева жалуется главному герою, что он «увы-увы-увы, утратил вкус халвы»? Юное дарование дает пресыщенному властелину гениальный совет: повелеть привязать себя так, чтобы не было возможности дотянуться до куска халвы в течение нескольких дней, «и вкус вернется, вот увидишь!».

Хотя меня и мое окружение трудно отнести к пресыщенному классу, но мы живем в регионе, где людей с завышенными покупательскими возможностями еще очень много, а несколько лет назад было еще больше. Эти люди, а точнее, маркетинговая гонка, развернутая в погоне за их предпраздничными тратами, за несколько лет сумела возмутительно девальвировать вкус праздника Нового Года для всех нас. Вы помните, как это было в 2010-х? Праздничная эстетика успевала надоесть еще за три недели до собственно встречи Нового года, потому что чуть ли не с начала ноября она заполняла все пространство вокруг. Блеск, елки, стеклянные шарики, рекламные поздравления, ежедневные восторженные напоминания о грядущем «волшебстве новогодней ночи» лишали последних сил для того, чтобы вызвать в себе нужные чувства в собственно миг праздника. А если они и вызывались, то после пресыщения затянувшимся предвкушением выглядели натужной пародией на себя. И мы – те, которые в предновогодней потребительской гонке почти не участвовали, а лишь делили с ее участниками общее медиа- и просто пространство, чувствовали себя особенно несправедливо обокраденными. Ради того, чтобы сбыть каким-то идиотам горы своего товара, у нас отбирали лучший праздник в году. И, просматривая предпраздничный поток старых новогодних комедий, мы ловили себя на зависти к их героям. Они могли позволить себе (как правило, на этом строился весь сюжет фильма) почувствовать неожиданность прихода праздника. Какая невероятная роскошь: 31 декабря у них начинался и продолжался до вечера как самый обычный рабочий день. Люди не метались в изнуряющих хлопотах, дабы подготовиться к «новогоднему волшебству». Они – фантастика! – вообще о нем не помнили. Просто вдруг, в какой-то момент, словно бы в награду за их смирение и невзыскательность, этот миг приходил. И делал их действительно счастливыми! В том числе и потому, что никакого особенного счастья они от него не ждали, а потому не переоценивали заранее праздничных ощущений. Как же нам хотелось вернуться в тот золотой век первозданной чистоты! Ведь переход в следующий год – это мгновение. Ему не нужно одуряющего двухмесячного старта. Заметим, что для стимуляции потерянных ощущений современные кинопродюсеры пытаются использовать тот же прием – нежданность Нового года, резкий переход от обыденной жизни к празднику и счастью. Но получается очень неестественно: где же сегодня спрячешься от навязчивых напоминаний о чуде, которое ты просто обязан будешь ощутить в ночь с 31-го на 1-е?

Механика формирования «предновогоднего» маркетингового ажиотажа понятна, нет нужды на ней особенно останавливаться. Когда у людей возникает излишек денежных средств, то потребность в смысле жизни («иначе ради чего я весь год горбатился?») требует от них совершить дополнительные бесцельные траты. Обещание невероятных ощущений новогоднего чуда, простимулированное масс-медиа, побуждает людей дополнительно проинвестировать в это ощущение в надежде, что оно достигнет размеров катарсиса. Растет планка количества, качества и стоимости новогодних даров и прочих приготовлений. Если героям старых новогодних комедий достаточно было вечером 31-го купить в магазине какую-нибудь мелочишку, то нынешний стандарт объема закупок физически не дает возможность отоварить всех желающих не то что в последний день, но и в последнюю неделю. Страх, что придется унизительно толкаться локтями у прилавков, побуждал представителей миддл-класса начать выполнять план покупок уже с начала декабря. Продавцы, соответственно, спешили канализировать спрос именно в свою сторону, и включали марафон новогодних напоминаний еще раньше. Чем больше появлялось обладателей лишних денег, тем активнее выстраивалась цепочка и тем дальше от новогоднего праздника начиналась эпоха приготовлений. Плюс, по принципу положительной обратной связи, дополнительным стимулом раннего новогоднего предвкушения становилась реклама. Все вместе сформировало традицию последних лет, которая чуть было не добила наш любимый праздник окончательно. Если бы не кризис.

Если вы спросите, почему традиция затяжного предпраздника не обрушилась резко в 2008-2009 годах, то есть сразу после кризиса, отвечу: традиция очень инерционна. Это касается не только Нового года. Сначала меняются условия жизни, потом они начинают контрастировать с традиционными установками, и лишь потом постепенно их меняют. Так как Новый год – действительно главный праздник, и обещанное медиа-пропагандой ощущения чуда для всех и каждого слишком важно для нас, то для инвестирования в него люди собирают последние силы. Человек может целый год экономить, чтобы в декабре потратить в среднем в два раза больше своей ежемесячной нормы.

Вот только норма эта понемногу, но снижается, а соответственно и стандарт предновогоднего «кутежа» - тоже. Потребовалось почти 10 лет рецессии, чтобы уровень всеобщего предновогоднего размаха заметно снизился. Еще лет 6-7 назад можно было ожидать появления надоевших новогодних елок в витринах магазинов еще в ноябре. Теперь в массе своей они появляются лишь ко второй декаде декабря. Немыслимое очищение нравов! Тогда же начинаются и массовые новогодние рекламные кампании – тоже со значительным опозданием. И – о, новогоднее чудо! – на некоторых станциях метро в Петербурге еще в середине декабря нет и признака новогодней елки. И как это замечательно: в декабре – просто жить, забыв о тягостной обязанности к чему-то обязательно готовиться. Новый год придет своим чередом, готовимся мы нему или нет, но во втором случае не будет горького разочарования от того, что обещанный катарсис не наступил.

Очевидно, что по мере снижения доходов населения стандарт «новогодней повинности» и дальше будет снижаться, и в конце концов дойдет до памятных мне с 80-х тарелки мандаринов, домашнего торта и скромных подарочков. Если и есть в рецессии что-то хорошее, то это – возвращение вкуса к простым правильным радостям.

Перенаселение интернета

или Лайк как абсолютная ценность

Сегодня интернет-пространство перенасыщено так же, как пресловутый «реал» (впрочем, какой-то специфической реальности, совсем-совсем оторванной от интернета, либо уже нет совсем, либо значимость ее очень мала). В многомиллионном месиве из электронных сущностей (гораздо менее выразительных, чем реальные, а потому похожих друг на друга) абсолютной ценностью становится внимание. Люди готовы платить не столько за то, чтобы продать свой товар, сколько чтобы просто быть замеченными. Лайки, комментарии, подписки, просмотры (настоящие, а не накрученные) – являются валютой, которая все время растет в цене. «Перенаселенка» интернета вынуждает поставить крест на нем как на территории новых возможностей, каковой он виделся на заре своего распространения.

Краткая история сети: воодушевление и разочарование

В те годы (на Западе это 90-е, а в России – 2000-е) молодая всемирная паутина воспринималась как колоссальный (бесконечный) территориальный резерв для тех, кому не хватило реальных мест под солнцем. Создание собственной страницы и общение с такими же, как и ты сам, виртуальными персонажами было подобно переселению в сказку, где каждый из нас приобретал новый облик и новые возможности. Впоследствии сетевые компьютерные игры обесценили это ощущение, сделав его привычным (а для некоторых – и вообще единственно возможным способом существования). Но те, кто обитал в молодом рунете начала 2000-х годов, несомненно, помнят его. Подобно первым переселенцам на новый континент, мы оказывались в узком и однородном сообществе, объединенным желанием активно общаться на самые разные темы. Кроме, разумеется, хозяйственно-бытовых - от них люди как раз и бежали в виртуальный мир. В тогдашнем рунете было гораздо больше философских и политологических (таки да, гораздо больше, чем сейчас!) споров, зато было гораздо меньше котиков, кулинарии и «прикольных мемов». С годами, как можно заметить, соотношение «высокого» и «низкого» выровнялось и стало примерно равняться аналогичному в реальной жизни. Точнее, это самой «реальной жизни» стало гораздо меньше, так как вся она, с ее котиками, мемами, кулинарными рецептами, методами похудения, рекламой и проч. переместилась в сеть. В интернет переселились и все любители котиков, после чего он перестал был элитарным пустынным пространством для избранных. Сегодня он гораздо более многолюден, чем когда-то пресловутая реальность. Хотя бы потому, что в «реале» большинство индивидов молчали, тогда как в сети они наперебой говорят, постят и так или иначе требуют внимания к своей жизнедеятельности.

По мере того, как росли масштабы этого виртуального вселенского хора, перестали слышаться отдельные голоса. Если раньше пользователь, выходящий в сеть с интересным контентом, мог рассчитывать на быстрый отклик, то сегодня он сразу тонет в гигантском котле таких же, как он. И вот мы уже с тоской вспоминаем былое «царство реальности», где народу было все-таки меньше, чем в нынешнем рунете, и привлечь к себе внимание было легче (возможно, тут мы все же ностальгически преувеличиваем). Но факт, что кажущаяся легкость самовыражения (вместо обивания порогов редакций журналов достаточно просто сделать пост во «Вконтакте») стократно умножает число желающих ею воспользоваться. В результате конкуренция за внимание становится где-то даже больше, чем в «доинтернетовскую» эпоху. В те благословенные времена публика делилась на две неравные части - производители информации (малая часть) и потребители (подавляющее большинство). Сейчас части тоже неравны, только распределяются с точностью до наоборот. Производителей контента, жаждущих внимания, сегодня большинство. Напротив, исключительно редкое явление – пользователи, которые согласны быть пассивными потребителями. Это тем более невероятный выбор, если учесть, как много возможностей соцсети предлагают именно для функции привлечения внимания к себе – выкладка фото, видео, размещение статей, сборы лайков, комментариев, перепосты и т.д.. Вот только пассивных пользователей, готовых почему-то комментировать, лайкать и иными способами оказывать внимание бесконечному множеству постов, становится все меньше. Да и откуда им взяться, если сегодня все хотят (и соцсети их на это настраивают) быть «звездами ютуба»? В результате звезд миллионы, и ни одну нельзя разглядеть.

Еще десять лет назад неопытные пользователи соцсетей всерьез сокрушались по поводу ругани в обсуждениях, и даже пытались удалять неприятные комментарии. Сегодня таких наивных существ почти не осталось. Все знают, что любой лишний комментарий, а уж тем более – страстная дискуссия, ценится на вес золота. Хотя бы потому, что они сразу индексируются нашими невидимыми друзьями – ботами-счетчиками, которые автоматически расширяют аудиторию поста пропорционально уже оказанному ему вниманию. Неважно, какое оно – позитивное или негативное. Старый тезис «громкая плохая репутация – лучше, чем тихая хорошая», в современной соцсетевой реальности заиграл новыми красками. Плохие комментарии сегодня никто не станет удалять – разумеется, если автор желает, чтобы о его посте узнало побольше читателей. «Человек лайкающий», как и «человек комментирующий» - мечта любого блогера – нынче редкие и исчезающие виды. Ибо на такое количество производителей контента, что имеется сейчас, невозможно набрать адекватного числа читателей. Многочисленные опции оказания внимания в интерфейсах соцсетей – комментирования, подписки, лайки – сегодня кажутся избыточными и устаревшими. Сегодня больше половины постов не удостаиваются комментариев. Практика отдельного подсчета просмотров появилась именно потому, что обильные комментарии стали редкостью.

По мере снижения уровня внимания производители контента стали широко практиковать обмен лайками, комментариями и взаимной подпиской. Тем самым они повышают свой рейтинг в поисковиках относительно остальных конкурентов, однако друг относительно друга остаются на прежних позициях. А так как подобный обмен вниманием – частое явление, то в результате получается сделка с нулевым сальдо. Блогеры, массово выпрашивающие у своих читателей и зрителей «поставить лайк, подписаться на канал и оставить комментарий» уже не вызывают усмешки – сегодня, увы, это норма жизни. Читатели, уставшие от бесконечных просьб о лайках, теперь редко ставят их просто так, по зову души. Для получения лайка требуется, как минимум, о нем напомнить. Таким образом, ресурс, который специально не выпрашивает знаков внимания, их точно не получит, каким бы качественным он не был. И по неумолимому закону интернет-рейтингования он уйдет в небытие, так как без лайков и комментов ему не видать хороших позиций в поисковиках. Эта ситуация не могла не породить идею подделки знаков внимания в виде многочисленных накруток и лайко-ботов. Однако, как и в предыдущем случае, чрезвычайная доступность этой методики привела к тому, что ее стали использовать слишком часто, что сразу обесценило ее. Чем сложнее заработать внимание в интернете, тем больше отторжения вызывают дешевые эрзацы. Поэтому отношение к разного рода автоматическим накруткам у всех приличных поисковых и рейтинговых систем одинаково негативное.

Получается, что пассивное интернет-поведение (просто читатель или зритель) сегодня наиболее востребовано, однако встречается все реже, потому что никак не стимулируется. Думаю, в будущем крупные сетевые сообщества придумают, как решить эту проблему, а часть неудавшихся блогеров с Ютуба и Яндекс-дзена сочтут предложение выгодным. Вероятно, владельцы соцсетей будут оплачивать читателям время, потраченное на чтение (любого контента), проставление лайков и дизлайков (неважно, под чьими постами), самый факт подписки на каналы (по своему выбору) и осмысленное комментирование. Возможно – и это уже кое-где практикуется – право активно публиковать информацию в соцсетях будет даваться только в обмен на пассивное потребление чужого (опять-таки любого) контента. Активность в перенаселенном интернет-мире становится слишком большой роскошью. За нее нужно будет заплатить отбытием пассивной «повинности».

Умоляем, будьте овощами!

Переизбыток активности сегодня ощущается и в так называемом реальном мире. И за согласие пассивность здесь уже давно установлена фиксированная цена. Чтобы этот тезис не казался спорным и сразу стало ясно, о чем я говорю, приведу один очень яркий пример. Один мой знакомый, уехавший из России, довольно долго проживал в достаточно благополучной европейской стране, получая пособие по безработице. Разумеется, со стороны бывших соотечественников на него сыпались упреки в социальном паразитизме: у нас такой образ жизни пока что не стал традицией. Как-то раз, в очередной раз продлевая свой «вэлфер», он спросил у своего социального работника, как долго государство планирует терпеть трутня в его лице. Спросил, конечно, не в такой форме, но именно с таким смыслом. На что получил ошеломляющий ответ – да сколько угодно, если вы на это согласны! Если вы готовы жить, ничего не делая, на наши скромные подачки до самой своей смерти, то мы вам будем только благодарны. Потому что, если вы будете претендовать на работу и вообще на какое-то активно-заметное место в жизни, то вы доставите нам гораздо больше хлопот. Уровень производства и технологий сейчас таков, что Европа и так перенасыщена социальными благами. Нам давно не требуется то количество работающих людей, что было сто лет назад. «Труд давно не производит, но лишь социализирует». Это, правда, сказал не соцработник, а Жан Бодрийяр. А еще он сказал, что главными сегодня становятся не производительные, а «потребительные» силы. Короче, труд в сытой благополучной Европе и США давно стал привилегией. На всех его не хватает, так что коренные жители не очень-то хотят делиться смыслом жизни с приезжими. Зато огромен спрос на потребительскую аудиторию, которая делает востребованным чужой труд. При нынешних производственных возможностях ничего не стоит отделить малую толику благ и раздать их безработным в виде вэлфера, но при условии, что они согласны стать толстыми ленивыми овощами и провести остаток жизни в соцсетях.

Эта ситуация в корне противоречит модным идейным концепциям, которые учат нас ни в коем случае «не быть овощем», непременно «проявлять активность», постараться «занять достойное место в жизни», не забывать «все время двигаться вперед» и т.д.. Но оказывается, проявлением высшей социальной ответственности является как раз добровольное принятие статуса овоща! Провести всю жизнь, лишь потребляя еду и «лайкая» в соцсетях – это уже не грех, но, наоборот, пример высшего самоотречения во имя других! Не удивительно, что государство готово платить за это. И в «реале», и в интернете это обусловлено одной и той же проблемой: переизбытком людей, имеющих формально равные возможности. Права, конечно, есть у всех, но вот территориальный и социальный ресурс для их реализации не безграничен. Уже давно понятно, что если «не быть овощем» захотят слишком много людей, то наступит коллапс. Поэтому общество уже сейчас вынуждено прибегать к жесткой сегрегации. На Западе воронка социального фильтра, куда попадают желающие «самореализоваться», начинается очень рано. Не успел – значит, опоздал. Вход даже в «свободные» творческие профессии, которые не требуют специального образования, сегодня осуществляется через сито всевозможных профильных школ. Не получил соответствующей «корочки» писателя, журналиста, сценариста или фотографа, не попал вовремя в определенную «тусовку», не нашел агента - все, твои работы и резюме никто никогда не станет рассматривать, какими бы яркими они ни были. Дело в том, что талантливых людей очень много. А сегодня, благодаря возможностям, которые дают технологии и интернет, их стало еще больше. Общество вынуждено вводить жесткий ценз для соискателей «места в жизни» просто ради того, чтобы не захлебнуться в этой толпе талантов. В эпоху традиционного производства (и даже совсем недавно, в доинтернетовую эпоху), попытка реализовать талант была сопряжена с определенным риском. А ну, как ничего не получится, а ты уже бросил работу, потратил столько времени и сил… Сейчас все иначе: попытка представить свой талант миру ничего не стоит. И потому таланты сразу обесценились.

Удивительно, как господство интернета привело к переоценке привычных максим: активность=благо, пассивность=зло, талант требует реализации и т.д.. Оказывается, все не так однозначно. Сегодня реализоваться может лишь тот, кто раньше других «подал заявку». При этом неверно будет сказать, что, мол, «успеха добиваются лишь раскрученные бездарности». При огромном количестве способных людей это противоречило бы закону вероятности. Просто талантов так много, что занять заметные места может лишь небольшая их часть. Даже в шоу-бизнесе, с его весьма сомнительными критериями отбора, им соответствует гораздо больше соискателей, чем в итоге выбивается вперед. Бизнес вынужден искусственно ограничивать круг тех, кто попал на кастинг, иначе от блеска талантов устанет и он сам, и зритель. Говорят, в России еще остались лазейки для захода в творческие специальности «с улицы». На Западе их давно нет. Все каналы попадания в «свободные профессии» там жестко формализованы. Это не значит, что талант не потребуется. Еще как потребуется, но это уже будет второй этап отбора.

Увы, нас слишком много, у нас слишком много талантов и слишком много возможностей. Крошечная планета просто не в состоянии вместить так много ярких индивидуальностей. А теперь мы перенаселили собой и интернет.

Не могу выбрать сторону

Я против СВО – но я также против навязчивой ЛГБТ-повестки.

Я сочувствую политзаключенным – но также выступаю за ограничение миграции.

Мне отвратителен культ личности Путина – но также отвратительны обнаглевшие уродцы, которые ради привлечения внимания к чему бы то ни было обливают краской картины в музеях.

Почему я противопоставила эти вещи? Потому что, как ни странно, их принято объединять. В монолитные идейные комплексы. Считается, что если ты за Путина, значит, должен быть заодно воцерковленным, ностальгировать по СССР и ненавидеть геев. А если против, то «пакетом» должен сочувствовать про-абортным активисткам, понимающе кивать при словах «климатический кризис» и уважать творчество Бэнкси. Наоборот, если ты – за Кремль, то обязан брезгливо морщиться при слове «экоактивизм» и громко смеяться над Гретой Тунберг. Если ты уважаешь Навального, то не имеешь права осуждать чайлд-фри и поддерживать запреты на продажу спиртного. Если ты критикуешь российскую диктатуру, то должен деликатно не замечать украинскую диктатуру и великодушно прощать американскую диктатуру. Если ты против пропаганды ЛГБТ, то, значит, ты - мерзкий злобный Z-путинист. Заикнулся о засилье мигрантов – пошел вон из антивоенного чата, фашист! Выбрать перечисленные ценности не пакетом, а по отдельности, в розницу, в свободной комбинации - не получится. Ты автоматически окажешься чужим везде и всем.

Примечательно, что неделимые идейные «пакеты» чаще расфасовывают в условно либеральном лагере, нежели в условно консервативном. Это объяснимо. Чтобы противостоять такому гиганту, как государство, оппозиционным идеологемам приходится быть предельно концентрированными и резкими, вплоть до схематизма. Плюрализм и дискуссии разжижают занесенный кулак, и аморфную тушу врага им не пробить. Именно что аморфную, потому что в отличие от оппозиционеров, запутинцы могут позволить себе быть менее категоричными. Они давят массой, и отдельным ее единицам необязательно ломать душу об колено, чтобы получить место в рядах. По большей части они вообще не демонстрируют свою позицию. Демонстрировать нужно для борьбы, а зачем бороться, если начальство и так победило, выгнав/пересажав всех оппонентов? Достаточно просто не возражать против Путина и СВО, и ты – свой. Зачет. За скобками этого главного плебисцита возможен достаточно широкий разброс мнений - например, об абортах. Многие возрастные путинистки в атеистические времена прошли через эту процедуру, и требовать ее отмены вызвало бы когнитивный диссонанс. Поэтому сейчас, в свете антиабортного наступления, они предпочитают помалкивать. Аналогичным образом общество не готово разом отказаться от детсадовских воспоминаний о новогодних утренниках, где дети танцевали в костюмах зайчиков и мишек, ради общенародной борьбы с квадроберами. И это еще самые безобидные примеры. Есть расхождения куда глубже. Есть Z-сталинисты и Z-неоязычники, Z-технократы и Z-антипрививочники, Z-антимигранты и… Z-мигранты, да, да! Более того, есть Z-бизнесмены, которые захватывают и застраивают леса и берега озер, и Z-общественники, которые с этим борются. И всем им в уютной Z-зоне находится место. Путинизм лоялен к тем, кто не высовывается за установленные границы (весьма широкие), и в этом его козырь. Его сила – в молчании, наша – в слове. Но именно поэтому нам трудно смолчать, когда ради победы, ради консолидации оппозиционного «кулака» требуется уложить свои ценности в прокрустово ложе противоречивого идеологического пакета.

А можно взять анти-СВО без ЛГБТ? Разрешается ли равно презирать Путина и Pussy Riot? Дозволительно ли произносить фразы типа «цыгане убили русскую таксистку» и при этом оставаться либералом? – Нет, нельзя. Выбирай, а если остается дурное послевкусие – молчи. – Но зачем тогда поддерживать оппозицию, если и тут приходится молчать?

К сожалению, большинство оппозиционных СМИ и т.н. «лидеров мнений» изгнаны за рубеж. Многие из них, чтобы продолжать существовать, волей-неволей вынуждены продвигать повестку своих новых донаторов. Эта повестка, эти нерушимые, как гранит, кристаллизованные идейные комплексы порядочно достали и европейских обывателей тоже (последние выборы в Германии – тому пример). Примечательно, что наметившийся разворот назад тоже предполагает не перефасовку надоевшего «пакета», а просто замену одного другим. Отказываемся от поддержки мигрантов и трансгендеров – значит, обязаны более миролюбиво взглянуть на Путина с его внешнеполитическими амбициями, и наоборот. Хотя никакой логической связи между этими позициями нет. Просто есть Набор ценностей №1 и Набор ценностей №2. И ты обязан выбирать только между ними, как в американской двухпартийной системе.

Человек, который не готов смиряться с диктатурой «пакетов», чувствует себя сегодня особенно одиноким. По обе стороны политических баррикад нет тех, кто выражал бы его взгляды, а третьей и четвертой стороны не видно. Но больше всего эта несгибаемость вредит даже не индивидам, а оппозиции в целом. Из-за неприятия тех или иных пунктов комплексных повесток люди, даже отрицательно относящиеся к российской власти, не в силах сплотиться вокруг одного оппозиционного лидера или группы. А кто-то, скрипя сердцем, оборачивает взоры к Кремлю. Между тем потенциал т.н. «правой оппозиции» - то есть представителей традиционных ценностей, но настроенных (возможно, втайне) против войны и Путина – огромен! Если бы в стране чудом нашлась сила, способная объединить их вокруг себя (или хотя бы просто дать им место наряду с левыми), то рейтинг президента стремительно покатился бы под гору. Сейчас они вяло поддерживают повестку условного «1 канала» не потому, что согласны с ней на 100%, а потому, что часть ценностного рядаусловной «Медузы» вызывает у них устойчивое отторжение. Зато тот, кто первым решится на компромисс, заберет себе весь колеблющийся электорат Путина (составляющий сейчас едва ли не половину его ресурса). Для этого надо всего-то ничего – стать либералом на практике, то есть уважать чужие, пусть даже «странные» убеждения, в обмен на консенсус по главным вопросам. Например, допустить, что антивоенно настроенные люди могут при этом не одобрять ЛГБТ. Что те, кто осуждают политические репрессии, вправе при этом выступать и против массовой миграции. А те, кто занимается экоактивизмом и климатом, вполне могут параллельно высказываться против абортов и чайлд-фри. Словом, нужно разрушить идейные комплексы в своей собственной голове.

За место для подвига нужно платить

О жанре т.н. «коммерческих» туристских походов знают все. Обычно это несложные горные, пешие, водные (реже – лыжные) путешествия, участники которых честно платят организаторам за возможность попробовать походной романтики без лишних хлопот.

По-человечески это понятно: участникам не нужно прокладывать маршрут, продумывать логистику, подбирать спутников и составлять продуктовую раскладку. Нужно лишь иметь элементарную физическую форму, чтобы пройти несколько самых простых перевалов и сделать сэлфи на живописной вершине. Обычно подавляющее число участников коммерческих «единичек» (низшая категория сложности; всего их 6) составляют девушки. Злые языки даже утверждают, что они отправляются в путешествие в поисках мужа. На самом деле все, конечно, сложней: девушки отправляются в поисках романтического подвига, который благодаря культурной традиции очевидней всего рифмуется с «рюкзачным» походом. Развитие технологий в области производства снаряжения (то, в чем ходили в походы в 60-е гг. прошлого века, и то, в чем ходят сейчас – небо и земля в плане комфорта), транспортная доступность ранее недостижимых + возросшая платежеспособность молодежи (в те же 60-е молодой человек в 25 лет был уже обременен семьей и не мог потратить много денег на поход; современные успешные «синглы» продлевают беззаботную обеспеченную юность чуть ли не до 40 лет) – все это в совокупности увеличило аудиторию спроса на подобное времяпровождение в несколько раз. Логично, что появилось предложение сделать товар под названием «походная романтика» еще более удобным в потреблении. К тому же, услуги специалистов бывают объективно полезны. Людей в мире все больше, а территориального ресурса – все меньше. Популярные в прошлом туристические маршруты местами оказываются непроходимыми просто из-за того, что проходы перегорожены (законно или нет) заборами. Опытный гид нужен хотя бы для того, чтобы показать группе гарантированно проходимый маршрут, либо чтобы заранее договориться с владельцем забора (возможно, некоторые турфирмы оказываются заинтересованы в этих препятствиях, которые дают им монополию на проход, но это совсем другая тема).

Но что любопытно, в последнее время за деньги продаются и более сложные и опасные путешествия. Недавно я увидела рекламу коммерческих горных походов 2,3 и даже 4 (!) категории сложности. Это удивило меня по двум причинам. Во-первых, людей, способных преодолеть сложный маршрут, по определению гораздо меньше, чем потенциальных участников «единичек». Неужели же эти герои не могут вписаться в некоммерческий поход? Впрочем, сразу подоспел ответ - а почему бы и нет? Из-за повышения комфортности снаряжения спрос вырос, и некоммерческих походов действительно на всех не хватает. Но возникает другой вопрос: как такая специфическая практика, как совместное прохождение сложного и опасного маршрута, может в принципе продаваться за деньги? Дело в том, что обязательными компонентами горного похода 3-4 к.с. являются такие вещи, как дружеские взаимно-доверительные отношения в команде, готовность рискнуть собой ради другого и т.п. Возможно, я что-то не так понимаю, что мне кажется, что предварительный сбор с каждого участника в пользу организатора по 25 тыс. р. (помимо всех прочих накладных расходов) подобным братским отношениям в группе заведомо не способствует. Во всяком случае, применительно к руководителю. Как участники могут рисковать собой ради него, если ему за риск как бы уже «уплочено»? Но, повторяю, что я могу и ошибаться. Современные «тройки» и даже «четверки» - отнюдь не такие тяжелые, как аналогичные категории 50 лет назад. Все маршруты десять раз разведаны и истоптаны. Высокотехнологичное снаряжение облегчает жизнь и тем самым уменьшает потребность в перечисленных выше «лирических» компонентах: дружеская близость, взаимовыручка, готовность к самопожертвованию. Вполне вероятно, что нынче и в сложных походах могут практиковаться отстраненные взаимоотношения типа «продавец-клиент». А значит, в будущем могут появиться и коммерческие «шестерки», т.е. продажа упакованного риска «высшего класса». В конце концов, на Западе турпоходы и горные восхождения давно организовываются именно на коммерческих принципах. Иное - скорее исключение. Наша походная лирика – наследие традиций советского туризма. И как бы не хотелось мне заявить, что они живы несмотря ни на что - увы, это не соответствует действительности. И не только оттого, что все вокруг пропитались тлетворным духом капитализма. Прежде всего, по вполне объективной причине: места для привычного формата подвига действительно становится все меньше, и возросшее число желающих приходится фильтровать с помощью имущественного ценза.

Вернемся к вышесказанному. В человеческой культуре исторически сложилось несколько, так сказать, «архетипов» подвигов. Один из них, наиболее приятный в использовании, связан с путешествием-в-неизведанное. Появившийся во времена Великих географических открытий, к рубежу XIX-XX вв. он уже вполне оформился как развлекательный жанр для состоятельных европейцев и даже европеек. Вместе с тем, в те времена он еще по-честному соответствовал критериям подвига: неизведанных и действительно опасных мест на земном шаре хватало. Однако население в ХХ веке росло уже в геометрической прогрессии. Сегодня число мест для подвига традиционного формата стремительно сокращается, в то время как количество людей, способных оплатить путешествие в самые удаленные уголки планеты, наоборот, растет. Надеяться на одиночество могут лишь те путешественники, которые решились посетить охваченные войной территории: Сирию, Афганистан, неблагополучные страны Африки. Или, например, Чечню и Ингушетию в 90-е – начало 2000-х. Такие искатели приключений всегда есть: своим выбором они невольно показывают, что для полноценного подвига нужно искать новые варианты. Старый стандарт, когда основным «врагом», который нужно героически преодолеть, была сама природная стихия, больше не работает. Вертолет позволяет забросить туристов в любую точку планеты и потом их оттуда забрать. Все дело – в деньгах. Ценность одиночества на лоне природы наглядно демонстрирует такой жанр, как волонтерство в заповедниках: причем нередко (а в США – почти обязательно) волонтеры готовы еще и вносить в проект оргвзнос. Штатные сотрудники заповедников в РФ (если не имеют ученых степеней) получают смешную зарплату в 1 МРОТ, и все равно свободных вакансий очень мало. Получается, люди готовы платить за возможность искусственно воспроизвести старый формат приключения, который рифмуется с преодолением/пребыванием на неизведанной безлюдной территории. Формат, который в действительности давно стал музейным экспонатом. Однако человеческая традиция инертна. Раз подвиг традиционно связан с территориально-преодоленческим мотивом, то вынь и положь нам именно его.

В жизни всегда есть место подвигу, сказал классик. А что делать, если в действительности его не осталось? Если территориальный ресурс планеты истощается, если длительные путешествия обесцениваются самолетами и джипами, и люди спешно сдирают покров тайны со всех труднодоступных уголков? Ответ один – ищущим подвига (а не просто оздоровительной прогулки на природной территории; этот полезный жанр, разумеется, никто отменять не предлагает) следует искать его не в мифических просторах, а внутри урбанистического пространства. И он там есть! И риски будут посерьезнее, чем гипотетический шанс не вернуться с дорогущего гималайского восхождения. Например, выбрать на улице трех кавказских «борцух-братух» (которые обычно ходят по трое) и, подойдя к ним, громко предложить им убираться назад на Кавказ. Это будет акция достаточно бессмысленная, грубоватая, но гарантированно очень рисковая, а потому – соответствующая всем требованиям к подвигу. Не только националисты, но даже либералы испытают уважение к груде окровавленного мяса, которое от вас останется. Потому что это будет красивая и поэтическая гибель за идею, пусть и спорную. А если серьезно – конечно, место для подвига есть всегда и везде. Оно не маркировано узнаваемыми атрибутами вроде рюкзака и ледоруба. Оно вообще может быть не эстетично в том смысле, что эстетика нового, «бытового» подвига еще не сложилась. Да, прошу не путать подвиг с безобидным винтиловом в автозаки на митингах: там, где люди рискуют максимум 30 сутками ареста, эстетика как раз сложилась и зацементировалась. Но подвиг – это по определению то, что способен сделать лишь один из нескольких тысяч. То, на что не распространяется мода. То, что пока не воспроизводимо конвейерным методом. То, что даже самые ярые оппозиционеры, сочтут благородным безумием, а кто-то обязательно осудит за радикализм. Потребностей в таких подвигах – множество, они на каждом шагу. Пьяные жлобы-шашлычники с автомобилями, музыкой и мусором. Обезумевшие от безнаказанности подростки. Организованные группы мигрантов на рынках. Богатые берегозахватчики с ружьями и собаками. Эстетики священного джихада против будничного, «рутинного» врага пока не сложилось, хотя скрытый спрос – огромен. У алчущих подвига есть возможность стать первопроходцами.

Смерть в пакете удовольствий

О снижении стоимости некоторых видов героизма

Романтико-рисковые развлечения – такие, как экстремальный альпинизм, сложные путешествия в неизведанные уголки – давно перешли из области исключительно-недосягаемого в область просто престижного и дорогого. Хоть и за большие деньги, но их можно купить. Это, с одной стороны, облегчает доступ желающих (были бы деньги), но значительно обедняет общественную значимость этого «героизма богатых».

Недавно я увидела в сети примечательный пост. Автор, рассказывая о гибели своих знакомых альпинистов, сокрушался по поводу того, что интернет-общественность недостаточно скорбит по этому факту. Сравнивая «объем» скорби по погибшим в авиакатастрофе и по альпинистам, он заключил, что интернет-сообщество неоправданно отдает огромную часть своих сочувственных эмоций неизвестным людям, в то время как героям-альпинистам не достается даже малой толики. Хотя упомянутые альпинисты были для интернет-публики тоже абсолютно незнакомыми людьми, автор был уверен, что именно их смерть достойна общественных эмоций.

Ему возражали, что погибшие в ДТП, авиа- и прочих техногенных катастрофах не шли на сознательный риск, в отличие от альпинистов. Поэтому справедливо, что публика больше сочувствует невинным жертвам, нежели тем, чья «виновность» в собственной смерти (если так можно выразиться) все-таки чуть-чуть отлична от нуля. Скажем так: романтическая гибель в горах заложена в «пакет удовольствий» (причем весьма недешевый) горновосхождения, который альпинисты охотно приобретают. Но автора было не переубедить. Почему же он был уверен, что погибшие альпинисты по определению имеют право на народную скорбь?

Причина, на наш взгляд, в инерции старого, еще советского образа альпиниста и вообще героя-путешественника. Он и для своего времени был сильно мифологизирован (благодаря песням Высоцкого и кинофильмам комсомольско-геологической тематики). И, тем не менее, социальные основания у образа отважного парня-бессеребренника, который всем «звездам с небес», хватаемым внизу теми, кто рожден лишь ползать, предпочитает «красоты и чудеса» горных просторов – эти основания были. Массовый туризм в СССР организовывался частично за профсоюзные средства. Альпклубы при ВУЗах нередко оплачивали участникам походов даже авиаперелеты; да и за свой счет билеты были относительно недороги. Единственный выбор, который требовался от рекрута, это выбор между «земной» карьерой и тяжелыми тренировками, отнимавшими много времени и зачастую эту карьеру перечеркивающими. Так, в середине 70-х мой папа решил оставить занятия альпинизмом, хотя достиг в нем больших успехов: причина – нехватка времени для семьи. И, хотя я не согласна с таким категоричным решением, сама постановка вопроса показывает, что выбор в пользу спорта был очень ответственным.

Но именно на этом и базировалось уважение к образу альпиниста\путешественника: это люди, которые сознательно выбрали тот путь, от которого (пусть с грустью в сердце) отказались многие другие. Оно сродни легкой зависти к выбору бродячих музыкантов и нищих художников, которая нет-нет да посетит благополучного обывателя. Таким образом, важное условие для романтизации альпиниста – посылка, что большинство населения его не понимает. Без этого блеск сразу тускнеет: ведь если бы все население Советского Союза предпочитало карьере и прочим радостям возможность положить жизнь ради покорения пика Коммунизма, то какая доблесть в том, что ты один из миллионов алчущих?

Ныне ситуация в корне изменилась. Престиж рисковых путешествий очевиден даже для обывателя, пусть он сам и предпочтет что-нибудь поспокойнее. Сегодня все знают, что горы – это дорого, дорого, и еще раз дорого. Ну а почему состоятельные люди едут не на Мальдивы, а в Гималаи – так ведь у богатых свои причуды. Но это причуды, достойные понимания, как достойны понимания с точки зрения простого человека любые желания богача. И публику не обмануть останками образа а ля герои Высоцкого. Все знают, что таких больше нет. Человек, способный оплатить восхождение на гору в Непале, в обыденной жизни встречается нам разве что за стеклом дорогой иномарки, если вообще встречается: настолько разные пути у наших с ним социальных страт. Если раньше человек выбирал либо земную карьеру, либо романтику дальних странствий, то теперь второе невозможно без первого.

В культуре закреплено восхищение человеком, отказавшегося от стандартных социальных благ ради романтической идеи. А если он не от чего не отказался, если он успешно «совместил», то за что ж его уважать сверх меры? Нет, состоятельных людей, безусловно, отчасти уважают за их деньги, но никому не придет в голову скорбеть о смерти миллионера, даже если эта смерть добыта им в рамках дорогой рискованной причуды. Какие чувства должен вызывать человек, который достиг вершины социальной лестницы? Вершины, на которой можно позволить себе любые чудачества? Самое сильное чувство, которое при этом возможно – зависть жадины. Но не больше.

Однако в том-то и штука, что покупатели пакета удовольствий под названием «герой-романтик» ждут от него гораздо большего. И прежде всего – сильного отклика в душе сограждан: эдакие они сумасшедшие, безбашенные, но все же молодцы – не зря жили! Особенно, если погибли. Будущая всенародная скорбь тоже входит в обещанный пакет. Но вот только обыватели никак не могут понять, почему они должны скорбеть. Особенно, увидев чудовищную очередь на «покорение» Эвереста, вкупе с ценником за это мероприятие. Хотите помереть за большие деньги – как хотите, дело хозяйское, скажет обыватель, равнодушно листая ленту новостей, - а я-то тут причем? Отсюда – диссонанс между ожиданиями и реальностью, которые хорошо проиллюстрировал пост, приведенный в начале.

Еще одно наблюдение. Должно быть, вам часто попадались в сети восторженно-наивные посты туристов-неофитов, содержательно сводящиеся к следующему: «Наши папы и мамы просто в ужасе! Ведь все кругом предпочитают комфортный пляжный отдых, и только мы, суровые герои, наперекор общему непониманию идем в полный опасностей горный поход». Гордость от ощущения своей инаковости, при обязательном условии яркой эмоциональной оценки (воображаемой) со стороны публики – важные компоненты саморефлексии авторов. У неофитов-девушек есть дополнительный сюжет: они гордятся тем, что отказались от гламурного женского гардероба в пользу суровой туристской простоты. Нередко мне приходилось слышать гордые заявления девушек, что у них-де в шкафу вообще нет платьев и юбок, они их терпеть не могут и т.д. Самоупоение подобной «мускулинностью» требует нереального допущения о том, будто весь мир погряз в традиционных ценностях и до сих пор с ужасом взирает на юных бунтарок в штанах. Аналогично в предыдущем примере требуется верить в существование толп россиян, которые консервативно погрязли в Мальдивах и Сейшелах, и потому шокированы столь необычным выбором юных экстремалов.

Как видно, инерция советской героики захватывает даже молодых людей, которые росли, казалось бы, в более прагматичное время. Заплатив большие деньги за свои экстрим-туры, спуски на сноубордах, восхождения и т.д., они в глубине души верят, что вместе с указанной в контракте услугой приобретается еще и дополнительный бонус в виде всенародного внимания. И испытывают разочарование, если бонус не выплачивается.

Эксперимент "Изоляция". 2020 год

Карантин невольно сделал жителей больших городов участниками любопытного социального эксперимента. И, хотя результаты этого эксперимента были предсказуемы, почувствовать их на собственной, извиняюсь, шкуре – это совсем не то, что в теории.

Честно скажу, я в большей степени смотрю на этот эксперимент со стороны: я живу и работаю в заповеднике, в глубокой провинции, в окружении леса. Слово «изоляция» сюда не дошло, омерзительных масок не носит никто, и даже сельскую школу, слава богу, удалось сохранить в очном режиме, благо что в ней меньше 12 человек. В отличие от знакомых из больших городов, которые оказались заперты в бетонных коробках, мы с коллегами регулярно совершаем вылазки в лес, а детей наших и вовсе не затащить в дом, чтобы заставить сделать уроки. Вобщем, нам крупно повезло.

При этом мне, возможно, со стороны проще систематизировать ощущения «испытуемых», которые сидят прямо под колпаком у экспериментатора. Каковы же они, эти ощущения? В первую очередь обращает на себя внимание общее снижение энергетического тонуса общества. Вопреки оптимистичным предположениям, что-де схлопывание офф-лайна сделает жизнь он-лайн насыщенней и богаче, этого не происходит. Оказывается (к счастью), мы с вами – все-таки хомо реальный, а не виртуальный, и это, забегая вперед – один из важных результатов эксперимента.

Многие из нас мечтали работать, не выходя из дома. Но на деле оказалось, что наслаждение от такой изоляции может восприниматься лишь по контрасту с не-изолированностью других. То есть для успеха «удаленки» нужно, чтобы большинство остальных продолжали жить и работать офф-лайн. Это аналогично тому, что удовольствие от теплого помещения воспринимается как чувство защищенности от холода вокруг. И дело не только в том, что в экономике все взаимосвязано, и при сворачивании офф-лайнового сектора спрос на «удаленку» тоже сворачивается. Дело еще и в количестве человеческой энергии, разлитой вокруг и так или иначе воспринимаемой всеми.

Оказывается, ее количество напрямую зависит от интенсивности реальной жизни. Есть движение – есть энергия. Запертые в своих коробочках тельца, сидящие за компьютерами, ее произвести не могут. Они могут ее лишь потреблять. Это – хороший ответ фильму «Матрица» и тому подобным антиутопическим концепциям, утверждавшим, что лишить человека реальности – это пара пустяков, он ничего и не заметит. К счастью, оказалось, что это совсем не так.

Испытуемые (даже те, кто не потерял работу и пытается что-то делать удаленно) наперебой жалуются, что ощущают пустоту, тоску и энергетический спад. Ни просмотр кино, ни общение в интернете эту пустоту не компенсирует. Многие откровенно ощущают себя лишними.

В этом месте могли бы радостно завопить критики консьюмеризма: мол, смотрите, вот вам и доказательство, что половина нашей раздувшейся экономики вовсе не нужна, раз люди могут спокойно прожить на минимальном уровне потребления (еда+лекарства). Не нужны магазины одежды, не нужна сфера услуг, не нужны развлечения и всевозможные избыточные товары, которыми были нашпигованы закрытые ныне торговые центры. Но это лишнее потребление составляло львиную долю экзистенции множества людей, давая им смысл жизни. Утрата возможности потратить свое время на совершение ненужных покупок и развлечений всерьез ставит вопрос о том, а зачем тогда этим людям жить? Высоких целей на всех не хватит, тем более что государство и из дома-то тебя не выпускает. Довольно многим в таких условиях остается лишь есть, испражнятся и сидеть перед телевизором/компьютером. То есть вести растительную жизнь пенсионера.

В фильме «Матрица» смысл подобного существования был хотя бы в том, чтобы отдавать свою мыслительную энергию на создание некой виртуальной реальности. Но наши технологии до такого еще не дошли. Поэтому, думаю, эпидемии психологических кризисов нам не избежать. В довесок к экономическому.

Я действительно не знаю, зачем власти приняли спорное решение о карантине, выбрав полное схлопывание экономики в качестве спасения от небольшого (в масштабах страны) увеличения смертности. Но кое-чего они при принятии этого решения точно не учли. А именно – что даже самым невзыскательным диванным обывателям пособия на еду и телевизора будет мало. Им, оказывается, тоже нужен смысл жизни!

Возможно, им было бы достаточно уверенности в том, что, пока ты сидишь перед телевизором/компьютером, вся страна ходит на работу и живет нормальной жизнью. Ведь теле- и интернет-затворники кормятся энергией реала. А вот мысль о том, что миллионы людей, как и ты, обратились в коконы бабочек и не выходят из своих квартир, повергает в уныние на уровне популяции. Для людей такая жизнь биологически неестественна (да и банально вредна для здоровья).

Для ощущения счастья людям нужна свобода передвижения. Даже не передвижения, а выбора – передвигаться или нет. Пусть даже свободный человек выберет безвылазное сидение за компьютером. Но - сам. Свобода уходит на второй план лишь в случае настоящего, острого страха за свою жизнь (война, химическое заражение, эпидемия чумы в стиле средневековья и т.д.). Но как бы не силились масс-медиа и социальные сети в части нагнетания ужаса, ощущение, что он избыточен, не проходит. Вопрос, не является ли увеличение заболеваемости/смертности лишь превратностями статистики, по-прежнему не закрыт.

Еще пара наблюдений за испытуемыми. В отличие от той же эпохи средневековья, наша нынешняя жизнь не отточена под затворничество. Средневековых крестьян изоляцией было не удивить. Их жизнь и так редко выходила за пределы круга поле – церковь – лавка – дом. Но под этот режим существовали специальные социальные институты. Например, брачный сговор. Так как люди мало общались и найти себе пару для брака было сложно, то подбором партнеров занимались родители или старшие родственники. Наличие/отсутствие взаимной любви при этом учитывалось далеко не всегда.

В отличие от средневекового крестьянства, в среде современных городских менеджеров создание семьи не является необходимым условием выживания. Во всяком случае, без любви, или хотя бы ее подобия, сегодня в брак вступают редко. Поэтому те, кого бог не одарил счастьем взаимного чувства, до последнего времени могли позволить себе прозябать в одиночестве. Отсутствие близких при этом компенсировалось иными социальными связями. Однако внезапная изоляция показала, что, оказывается, семью надо было заводить любой ценой, не особенно разбирая, любишь ты ее/его или нет. Одиноким при карантине тяжело вдвойне. А сейчас, когда контакты между людьми свелись к минимуму, познакомиться/сойтись и думать нечего. И пресловутая виртуализация мира, которой пугали и на которую надеялись, опять-таки не помогает. Далеко не у всех получается влюбиться через интернет.

Если государство запирает людей в домах, запрещает работать и лишает свободы передвижения, то к средневековому формату должны свестись и личные отношения. Но так как заранее такого сценария прогнозировать было невозможно, люди растерянно озираются по сторонам и недоумевают, отчего же им так плохо. Ведь в телевизоре им сообщают о прелестях удаленной работы! А также о тихих радостях общения с близкими. Вот только одна незадача – где же эти близкие?

В итоге, по моим наблюдениям, принявший решение о карантине президент за истекший месяц потерял гораздо больше своих сторонников, чем если бы его не вводил. Причем недовольство пришло совсем не оттуда, откуда его ждали. Ладно бы, если бы народ жаловался только на невозможность вылечить зубы и подстричься. Однако проблему потери смысла жизни, которая отмечается у многих участников эксперимента вне зависимости от их культурного уровня, одним пособием по безработице не решить.

Эксперимент "Самосокращение". 2021 год

Должно быть, моя позиция по поводу карантинных мер напоминает теорию заговора. Так и есть, но, пользуясь крылатой фразой Пелевина, это заговор, в котором участвует все население. Вся популяция, транслируя свои глубинные потребности через мысли индивида (которые кажутся ему продуманными и оригинальными), меняет его поведение с целью наилучшего (с ее точки зрения) приспособления к меняющимся условиям среды.

Вот только вовсе не обязательно, что потребности популяции будут соответствовать в итоге желаниям индивида. Особенно, например, если для ее блага ему потребуется свернуть всякую активность и превратиться в куколку насекомого.

Изоляция, сведение к минимуму социальных контактов и прочие самоограничения могут вызвать понимание лишь при условии, что это временная мера. Мол, надо только поднапрячься, перетерпеть малость, зато потом в награду нам достанется спокойная жизнь «как раньше». Однако теперь, похоже, никто уже не скрывает, что «как раньше» не будет больше никогда. И что временная мера превратится в постоянную норму жизни ради выживания (?) человечества.

При этом человечеству советуют не особенно расстраиваться. Мол, так давно живет весь цивилизованный… да хотя бы Китай. Посмотрите – там уже много лет все ходят в масках на улицах, и ничего, живут! (Наверное скоро демонстрация нижней части лица там вообще будет табуирована; эстетика паранджи станет повсеместной для обоих полов). А еще китайцы стараются побольше переводить общение в онлайн и поменьше размножаться. Зато – самая бурная экономика мира! Нас утешают, что новый вирус будет двигаться волнами: мол, в жаркий сезон будет передышка. А потом, начиная с осени, снова ждите карантина, тюремного заточения в подъездах, запрета собраний и т.д.. А что делать? Привыкайте.

Однако подобная перспектива лишает карантинные меры всякого смысла. Одно дело – выживание ради будущей жизни. И совсем другое – выживание ради будущего выживания. Стресс и изоляция ради новых бесконечных волн стресса и изоляции. Нет, вполне возможно, кому-то импонирует сам процесс игры в карантин. В самом деле, бывают же люди, патологически увлеченные «правильным» питанием и всякими оздоровительными практиками. Перманентное, до конца жизни, уберегание себя от вездесущего короновируса им, возможно, придется даже и по вкусу.

Но большинство людей все-таки не таковы. Мысль о том, что мы (а стало быть, отныне и будущие поколения) рождаемся на свет лишь за тем, чтобы провести век в минимальном отрыве от жилой коробочки перед экраном компьютера, не может не повергнуть в депрессию. Сразу перед глазами начинают мелькать картины из футуристических антиутопий типа «Матрицы». Человек – существо социальное, и образы, связанные с общением, являются важной компонентой наших представлений о счастье. В конце концов, даже любовные отношения между мужчинами и женщинами пока по большей части завязываются через очные знакомства, чтобы там не говорили, что-де и эту сферу можно запрятать в онлайн. Во всяком случае, сокращение в этом году числа заключенных браков может свидетельствовать не только о том, что молодожены не хотели довольствоваться скромным торжеством и ждали возможности провести многолюдную свадьбу (хотя и этот фактор, конечно, тоже имеет место), но и сложностью завязать/продолжить знакомства в новых условиях. Таким образом, плоды изоляционных мер – уже налицо.

Нас слишком много

Но вернемся к тому, с чего начали. А именно к тому, что подобное сворачивание общения и социальных связей вполне может укладываться в биологический «заказ» человечества как рода, направленный на сокращение его численности. Скажем так: популяция на уровне дарованного ей надличностного чутья понимает, что людей расплодилось слишком много, и нужно уменьшить антропогенную нагрузку на планету. В этом смысле требование сократить общение и передвижение решает проблему как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе. В краткосрочной – потому что уменьшается нагрузка на природные территории, дороги и транспортные средства; в связи с уменьшением числа движущихся машин и работающих производств сокращаются выбросы парниковых газов; благодаря снижению потребления уменьшается расход природных ресурсов в целом.

Ну а в долгосрочной перспективе ограничение контактов должно привести (по мысли человеческого рода) к сокращению рождаемости. Не говоря уж о том, что сама боязнь наращивать потенциально опасную концентрацию людей, транслированная на уровень индивида, приводит к отказу от размножения.

Заметим: то, что указанные надличностные регуляционные механизмы существуют и работают, не говорит о том, что они не совершают ошибок. Еще как совершают, ведь совершают же их аналогичные сверхсубъекты типа муравейников и пчелиных роев. Так, с одной стороны самоизоляция потребителей сокращает потребление, а с другой – обязательное использование средств защиты приводит к шквальному увеличению производства одноразовых медицинских масок, перчаток и т.п. инвентаря, а соответственно – к росту свалок. Производство вроде бы устойчиво сокращается (повсеместное снижение экономических показателей – тому доказательство), однако публику на все уровнях, включая государственный, призывают ни в коем случае не сворачивать потребление онлайн. Оно понятно, так как в противном случае цивилизацию и вовсе ждет экономический коллапс. Однако перевод торговли в онлайн-режим с доставкой на дом еще больше увеличивает количество одноразовой упаковки и, соответственно, объемы отходов.

Столь же неудачным выходит и расчет на уменьшение размножения. Он срабатывает только в тех популяциях, где естественный прирост и так был нулевым, если не отрицательным – среди белого населения Европы и, отчасти - США. То есть среди тех, кто давно привык вступать в любовные взаимоотношения безо всякого деторождения, откладывая оное до критических пределов и ограничиваясь 1-2 отпрысками. Именно эта публика склонна пристально следить за своим здоровьем, и она же отличается законопослушанием. Чего нельзя сказать о другой, большей части человечества – жителях стран т.н. 2-го, 3-го и 4-го миров, которые активно размножаются и плевать хотели на карантинные ограничения (если, конечно, за это прямо не штрафуют).

Таким образом, усилия человеческого рода по самосокращению если достигнут цели, то только в той его части, которая и без того сама прекрасно самосокращается. Именно на нее и ляжет основная нагрузка по переживанию стресса, связанного с пандемическими страхами и карантинными мерами. Именно она возьмет на себя груз ответственности за спасение планеты от страшного вируса, и в итоге вымрет – не от него, а просто так, сама по себе. Впрочем, в ускоренном, благодаря карантинному стрессу, режиме.

Вопрос – насколько это будет оправданно. Конечно, я не специалист, чтобы убеждать других, что и масштабы эпидемии, и эффективность мер по борьбе с ней сильно завышены. В любом случае, добровольно и на неопределенный срок лишить себя того, что обычно отнимает суд в наказание на серьезные преступления – свободы общения, свободы контактов, свободы перемещения – не означает ли это сведение на нет ожидаемого эффекта?

Прекрасный новый масочный мир

Но на то и желание популяции, что актантами, приводящими его в действие, является все общество. Во всяком случае, большая его часть. Именно общество, а не только репрессивный государственный аппарат, борется с еретиками, отрицающим разумность карантинных мер и не желающими носить маски. Злобные старушки (и не только старушки), которые вопреки тезису о замкнутости жителей мегаполисов начинают громко отчитывать несчастных, осмелившихся приблизиться к ним без масок – это классический пример воли рода человеческого, воплощенной в индивиде. Что представляет собой индивид, который вдруг перестал быть собой и стал выразителем тотальной идеи, наверное, с удивлением узнали многие, когда их нормальные прежде знакомые стали вдруг поучительно фотографироваться на аватарки в масках и упрекать своих френдов за недостаточное рвение в борьбе со злом. Сопротивляться идеологическому прессингу государства трудно, но сопротивляться прессингу общества – почти невозможно. Особенно, если инакомыслящий позиционируется не просто идейным врагом, а прямо-таки физическим убийцей своих ближних. Тому, кто не желает носить маски, теперь вменяется личная ответственность за страдания и гибель сотен несчастных, которые уже умерли/умрут по его вине. Во всяком случае, именно так представляют дело транспортные истерички (обоих полов), которых в последнее время развелось немало, ведь теперь их истерики освящены всеобщим одобрением.

«Не приближайтесь ко мне!»; «Оденьте маску!»; «Если вы такой безответственный, то умирайте в одиночестве, не выходите к людям» - подобных сентенций, должно быть, немало выслушали те, кто не хочет задыхаться в намордниках. Но давайте посмотрим, что в пределе означают эти требования. Они предполагают, что каждое человеческое существо является потенциальной угрозой для любого другого существа. И что вообще было бы лучше, если бы вас (и вас, и вот вас, и вообще вас всех) вовсе не существовало, а чтобы существовал(а) (на скамейке, в скверике, в автобусе, в магазине) только я один(одна). С этой точки зрения каждое новое тело, желающее разделить со мной пространство, является лишним и ненужным. Но эдак лишними оказываются все. Вывод, который отсюда следует – нас слишком много, и хорошо бы как-нибудь проредить эту толпу, чтобы мне (уж я-то, конечно, не лишний!) было безопаснее. Так как речь идет о персонифицированной воле рода, то она и не обязана быть слишком логичной. Даже, как мы заметили ранее, она может быть весьма противоречива и в конечно итоге наносить вред тому, кто ее персонифицирует. Например, те же старушки, панически боящиеся заразиться и атакующие молодых безмасочных еретиков, забывают, что эти еретики – вобщем-то, их кормильцы. Ведь без ВВП, производимого дееспособным населением, старушки не смогли бы обменять выдаваемые им в качестве пенсии бумажки на настоящую еду. Возможно, испорченное в транспорте настроение и не повлияет на вклад еретиков в ВВП, однако считать их своими потенциальными убийцами со стороны старушек уж точно будет преувеличением.

Даже если мы ошибаемся и новых волн вируса больше не будет, сам «карантинный этикет», хоть и в мягкой форме, скорее всего, останется. Тем более что практика показала – народ привык и почти не сопротивляется. Под эгидой «Ведь есть же и другие вирусы!» людям и впредь будут рекомендовать по возможности избегать друг друга.

Объективно мы действительно не так сильно нуждаемся в тесных социальных контактах, чем сто лет назад. Выжить и прокормиться можно и без них. Общение является, так сказать, приятным бонусом. Но теперь получается, что это еще и недопустимая роскошь. Не знаю, как вам, а мне не хотелось бы жить в масочном мире, где каждый индивид считается, прежде всего, определенной степенью угрозы. Если всю жизнь предстоит бояться заразиться – то лучше и вообще не начинать жить. Этого, видимо, популяция от нас и хочет, сочтя, что пределы роста человечества достигнуты и проект пора сворачивать. Вопрос, чего хотим мы.

Вещебоязнь как путь к нирване

Сегодня абсолютное большинство населения России живет в городах. В связи с этим оседлое сельское население (не путать с дачниками) воспринимается как экзотика; вследствие своей малоизученности оно окружается всевозможными мифами, как уничижительными, так и восторженными.

В зависимости от своего культурного уровня и душевных качеств горожане относятся к мифическим селянам либо с презрением, либо с жалостью, либо с восхищением – но тем восхищением, которым романтичные белые люди награждали наиболее благородных и живописных дикарей. То есть им в лучшем случае предписывается быть трогательными простецами, чуждыми греховной интернет-культуры и персонифицирующим собой какие-нибудь исконно-посконные ценности. Скажем сразу, некоторые из встреченных мною селян улавливают этот городской «заказ» на традиционность и могут, случается, даже специально козырнуть превосходством своей простоты перед городской сложностью. Но при этом они как никогда являют собой часть городской (точнее, нашей единой) культуры, потому что умиление сельской простотой – чисто городская черта.

Но в целом интернет уравнял всех. Хоть в деревне он куда хуже, чем в городе, но однако же достаточен для того, чтобы полностью перемешать лексический и фразеологический запас селян и горожан. Одни и те же мемы, словечки, шутки, интернет-поговорки и идеологическая повестка дня могут быть свойственны офисному работнику в Санкт-Петербурге и жителю деревни в Тверской области. Комичные бабушки, говорящие нарочито «по-деревенски», встречаются только в дешевых сериалах. В нашей деревне бабушки, например, предпочитают тонкий английский юмор. Особенно заметно будет культурное единство, если ваш сельский собеседник в свое время получал образование в городе. Таки да, а потом он вернулся назад в деревню! И такие люди тоже бывают. Вопреки еще одному городскому мифу, далеко не все селяне, сумевшие чудом вырваться из своего «унылого болота», стремятся во что бы то ни стало закрепиться где-нибудь в цивилизации. Многие возвращаются домой. Причем делают они это вовсе не ради спасения пресловутых традиционных ценностей или ради «выхода из зоны комфорта», о котором они прочитали в интернете, а потому, что им нравится здесь жить. Вот просто нравится, без лишнего пафоса.

В свою очередь, человек, который не стремится уехать из деревни, вовсе не обязательно является ленивым спивающимся неудачником (или, как минимум, невинным мучеником). Сельский быт хоть и утомителен, но это не тот кромешный ад, которым он видится из города. К нему можно привыкнуть. А если у человека есть важные причины жить именно здесь – то можно и вовсе не замечать. Иногда в сельской местности даже попадаются рабочие места, которые можно занять; маленькие зарплаты, на которые при соразмерных потребностях можно прожить. Повторюсь: от культуры деревня вовсе не отлучена, было бы желание: здесь есть книги и даже мало-мальский интернет. В отличие от снобистского пренебрежения, с которым принято говорить об интернете в городах, в деревне его очень уважают. Моя начальница, например, любит писать это слово с большой буквы, и это не только дань традиции. Интернет в деревне не развлекает, а спасает и кормит.

Чего здесь действительно нет, так это избытка (людей, предметов, информации и возможностей), которое заставляет жителя мегаполиса поминутно делать выбор между множеством альтернатив. Но это благо весьма специфично, а для некоторых специфичных людей – и вовсе непереносимо. Однако горожане привыкли к нему, как к постоянному шумовому фону, и искренне сочувствуют тем, кто этого лишен.

Мне регулярно приходится сталкиваться с мифологическими представлениями о деревне. По долгу службы я выступаю одним из тех живописных дикарей, к которым туристы приезжают посочувствовать\снисходительно хмыкнуть\восхититься. Я живу и работаю экскурсоводом в одном из государственных заповедников. Как и положено заповеднику (и к счастью для него) он расположен в классической сельской глуши с ужасными подъездными путями, поэтому вдобавок к экспонатам живой природы туристы волей-неволей получают экскурсию по сельскому «аутентику». (Сразу добавлю для коллег-природоохранников: мы водим экскурсии не в заповедном ядре, куда доступ людей, понятно, запрещен, а по так называемой охранной зоне; там есть дороги общего пользования, две живые деревни и несколько десятков вымерших). Наши микрозарплаты, печные избушки с удобствами на улице, маршрутка в райцентр два раза в неделю и сельская школа на 10 учеников в 20 километрах от дома одновременно ужасают и умиляют приезжих.

Я страсть как не люблю банальности, поэтому по возможности сразу стараюсь помешать трактовке себя и соседей в рамках матрицы «простые и бесхитростные хранители сельских устоев». Прежде всего, подбрасываю шаблоноломные ремарки вроде того, что у нас тут доктора наук пасут коров, что вон тот коренной житель с лопатой увлекается ориенталистскими оздоровительными практиками, а этот вот по вечерам играет на флейте (все – чистая правда). На вопрос, «а как же вы тут живете?», честно и обстоятельно объясняю, что, хотя сельский быт действительно занимает гораздо больше времени, чем городской, он не требует участия головы и многие операции можно делать на автомате (например, руки таскают дрова, а голова сочиняет тексты). А так как у нас отсутствуют временные затраты на многие совершенно избыточные городские задачи (вот тот же самый мучительный выбор между множеством альтернатив), то свободного времени в сумме остается гораздо больше, чем в городе. Вот я, например, здесь нахожу гораздо больше времени для творчества, чем ранее. Что касается зарплат, то отсутствие городских соблазнов опять-таки позволяет сэкономить гораздо больше, чем в городе при доходах существенно больших.

«Нет, значит, это у вас такое призвание!» - не унимается мифотворческий восторг моих собеседников, которые непременно хотят видеть в нас страдальцев, приносящих страшную жертву во имя высокой идеи охраны природы\традиций. Тогда я решаю покончить с ложными матрицами раз и навсегда. Эти люди имеют право знать правду, даже если они этого не хотят!

«На самом деле бытовые сложности – это нормальная и совсем необременительная плата за право и возможность жить здесь, - говорю я. – Не дай бог, чтобы тут начали платить хорошие зарплаты и провели газ с канализацией. Количество желающих жить здесь сразу возросло бы в разы. Тогда здешние вакансии стали бы распределяться по блату, их заняли бы племянницы прокуроров и зятья министров. Представьте себе – жить в раю, без людей, да еще и со всеми удобствами! Тогда у таких маргинальных социофобов, как я, и близко не будет шансов спастись. На мое счастье, большинство людей пока что считают, что здесь страшно тяжело. Ну вот как вы».

Вообще-то, говоря все это, я иду вразрез с собственной выгодой. А вдруг мне поверят, и устремятся толпой сюда, в мое спасительное уединение? Вместе с джипами, орущими магнитолами, мусором, заборами, захватами берегов и уличным хамством? Но я утешаюсь тем, что мифы очень живучи, а привычки – и подавно. Разрушаются они только в порядке самосохранения перед лицом действительно серьезных проблем – типа настоящей, а не кокетливой, социофобии. Когда ты действительно не можешь выйти на улицу, чтобы дойти до магазина. Но об этом чуть позже. Многих останавливает долг перед детьми: если в младших классах недостатки сельской школы возможно компенсировать домашним образованием, то в старшей – уже нет. По этой причине моя жизнь здесь – тоже лишь временная психотерапия, рано или поздно придется уехать.

«И все это – ради того, чтобы охранять природу?» - продолжают экскурсанты.

Отчасти это правда; конечно, мне очень важно осознавать сопричастность этому благородному делу. Потребность в смысле жизни у меня очень высока. Без ясности в этом вопросе у меня усугубляется уныние, начинаются лихорадочные поиски эрзацев, симулякров и т.п.. Поэтому, конечно, я стремилась не просто спрятаться в лесу, но присоединиться к небольшой (!), размазанной по обширной территории группе, которая употребляет свою маленькую человеческую жизнь ни на что иное, как на природоохранную деятельность. Поэтому государственный заповедник – это, конечно, идеальное место. Но, с другой стороны, я прекрасно осознаю, что мой прежний вклад в охрану природы (в окрестностях мегаполиса) был гораздо весомей. Там я была на переднем крае войны: там были сотни тысяч врагов, желавших превратить природу в товар, там были горы мусора и погонные километры незаконных заборов на берегах. Здесь я – в глубоком тылу, залечиваю душевные раны в госпитале. Врагов у природы здесь несоизмеримо меньше, за неимением людей. Меньше 30 тысяч населения в районе, из них 19 – в райцентре. Немногочисленные отряды нарушителей, которые добираются до нас, успешно побеждает отдел охраны нашего заповедника. Здесь я нужна гораздо меньше, чем там. Но, увы, мне стало ясно, что боец в моем лице утратил боеспособность; может, временно, а может – навсегда. Это как если бы солдат потерял руку или ногу: вроде бы он и понимает, что нужно сражаться дальше, но – не может.

Поэтому, ответив так, как от меня ждут, я добавляю:

«Кроме того, я просто физически – без шуток – не могла больше жить в большом городе. Ну, если хотите, у меня определенные проблемы с головой… Поэтому, как только обстоятельства позволили – дочь вышла замуж и необходимость в моем присутствии рядом отпала, я нашла вакансию в лесу и уехала с сыном».

Мои собеседники вежливо кивают: да-да, мегаполис, да, ужасный шум, ужасная суета, им тоже порой так хочется вырваться оттуда… Но как мне объяснить им, что слова «не могла больше» - это не художественное преувеличение? В какой-то момент я поняла, что просто выйти и пройти по улице из точки А в точку Б становится для меня не то что непосильной, но очень трудной задачей, связанной с тяжелой борьбой с самим собой. Трудно объяснить психопатические ощущения людям, которые их не испытывают, но я попробую. Там, где высока концентрация людей (а в мегаполисе это повсеместно), я ощущала, что все они – мои враги и все ненавидят меня; что всем им несложно быстро самоорганизоваться, чтобы устроить мне любое ужасное унижение. Причем унижение это будет заслуженным, потому что я первая искренне ненавижу их всех. В этом смысле я понимаю и уважаю их реакцию на меня. А за что же я их ненавижу? А за то, что они создают беспорядок, что их так много, что они производят мусор, что они его разбрасывают, и что я ничего не могу с этим поделать, даже если каждый день буду проводить волонтерские уборки. А еще они ездят на страшных смердящих автомобилях с орущими магнитолами, они захватывают берега, они страшно кричат матерные угрозы, у них довольные жизнью высокомерные лица. Они ничего не боятся, а я их боюсь. Мне некому пожаловаться, не у кого попросить защиты, потому что я понимаю: я - виновна. Да-да, во всем виновата именно я, а все они – правы. Потому что я - лишняя, я преступно занимаю место. Собственно, в этом гигантском человеческом муравейнике все лишние; каждый является очередным лишним телом, претендующим на драгоценный территориальный ресурс. Но достоинство этих величественных в своем самодовольстве победителей – в том, что они этого не замечают. Быть бессмысленным, ненужным и даже вредным, и при этом искренне считать себя важным и значимым – такая иллюзия говорит об избранности. Стало быть, все они избраны не знать правды и потому имеют право наслаждаться жизнью. А я – наоборот, обречена знать правду. Иллюзия меня не избрала. Значит, я справедливо расплачиваюсь. Я искренне не понимаю, по какому праву я могу здесь существовать, двигаться вот по этой улице, занимать место, которое вытесняет объем моего тела, становиться препятствием на пути других, избранных. Никакие разумные объяснения не кажутся мне удовлетворительными. Единственный ответ – ни по какому праву. Чтобы успокоиться, я должна убраться и не мешать.

Вещебоязнь

В истории моей болезни есть один положительный момент. Дело в том, что она замечательно корреспондирует с природоохранной добродетелью самосокращения, и это меня немного утешает. Сейчас поясню. Еще много лет назад, когда я еще не так боялась двуногих конкурентов по планете, и даже верила, что мое существование может быть оправдано, я стала избегать приобретать одежду и вообще любые вещи, кроме самых необходимых. Идею покупки новых предметов я оставила еще в молодости: тренд к сокращению потребления органично вошел в меня, как нож в масло, потому что не требовал от меня никаких усилий. Но с некоторых пор мне стало казаться абсурдом не только умножать вещи в масштабе планеты, стимулируя их производство, но увеличивать их количество (пусть подержанных, из сэконд-хэнда) в зоне моей жалкой тушки. Если она сама не нужна, то какой смысл может иметь обматывание ее в красивые тряпки? Кроме как задачи спасти от холода и презрительных взглядов окружающих, смысла в одежде нет. В моем случае осознание этого стало таким острым, что я испытывала тяжкую тоску при мысли, что мне нужно сделать усилие, отправиться в какой-то магазин, и потратить время на поиск/выбор/покупку. К вещебоязни прибавлялась, разумеется, уже описанная человекобоязнь: ведь при любом социальном действии мне нужно взаимодействовать со страшными чужими людьми (каковыми являются все за пределами моей комнаты). Но не только это. Человеку, регулярно размышляющему на тему своей бессмысленности, кажется тяжким трудом умножение любых атрибутов своего существования: усилий, времени на обслуживание своего тела, предметов, социальных актов. Даже общение с малознакомыми людьми стало настоящей тяжелой работой, к которой приходилось себя принуждать.

Самыми неприятными периодами года для меня стали преддверия больших ритуальных праздников, вроде Нового года или 8 марта, потому что в это время мне было не избежать тяжкой повинности совершать усилия по поиску/обретению подарков для родных. Я начинала бояться и тосковать задолго до начала этого боевого марафона. Я сладко мечтала о каком-нибудь волшебном интернет-сайте, где бы все подарки можно было бы за полчаса купить посредством нескольких кликов мышью. Но вот досада: из-за страшной боязни всего нового, которое является одним из проявлений социофобии, я страшилась сделать усилие для овладения этой наверняка очень простой технологией.

Окружающие считали меня страшно ленивой, потому что элементарная поездка в центр города была для меня экстремальным событием, для которого нужно было долго собираться с духом. Между тем движение в лесу под рюкзаком совершенно не утомляло меня: ведь там не было ни, избытка людей, ни антропогенных предметов. Правда, чтобы попасть из мегаполиса в лес, нужно было сперва потратить три часа в ужасающей сверхконцентрации и того, и другого. Поэтому даже эвакуация за город на выходные отравлялась отвратительным предвкушением шестичасовой (туда и обратно) борьбы с собой и со страхом. Длительные походы позволяли немного отдохнуть, но они, увы, случались не каждый день: нужно ведь было еще заработать на них деньги.

Вы вправе диагностировать у меня упадок культуры, потому что я искренне не люблю музеи, театры, историческую архитектуру и прочие прелести урбанистической эстетики. Ненавидите ли вы театр так, как ненавижу его я? Вряд ли. Потратить пять часов социальных мучений на дорогу в театр/пребывание в нем ради наблюдения за кем-то на сцене? Самое смешное, что потом я должна еще и испытать чувство вины за то, что мне не хочется им аплодировать, а мне никогда не хочется. Зато в деревне, во время еженедельных поездок за продуктами в райцентр, я стала увлеченным киноманом (правда, исключительно в жанрах провинциального проката – то есть голливудских блокбастеров). Потому что здесь на сеансы ходят не более 10 человек: концентрация, посильная для моего душевного здоровья.

Извините, что об одиночестве

Да, эта тема – наипошлейшее из всего, что можно придумать. Жаловаться на одиночество нелепо, потому что человек по определению одинок. Его производят на свет для будущего одиночества, и не спрашивают, хочет ли он этого. Что поделаешь: всем матерям нужен эрзац смысла жизни, который дают дети; он нужен и мне. Я ведь тоже не спрашивала своих детей до их рождения, хотят ли они в будущем ввергаться в бесконечный кризис среднего возраста, который начинается с 30-40 лет и больше уже не заканчивается. Мужчинам переносить его проще (так мне кажется, но, может, я ошибаюсь?) и я нередко тешу себя грезами о перевоплощении в мужское тело, пусть и самое заурядное и вовсе не молодое, как, впрочем, и мое. Но женщины среднего возраста и старше объективно не нужны обществу! В этом нет никакой драмы, это биология: они действительно уже выполнили свое природное предназначение, и существуют лишь потому, что им некуда деваться, а медицинские успехи ХХ веки продлили их ненужную жизнь до пределов абсурда. Опять-таки, не подумайте чего: я очень люблю своих детей, и они любят меня, но вместе с тем они прекрасно без меня обойдутся. И весь мир тоже обойдется. Как и без каждого из нас.

Так вот, в деревне одиночество переживается несказанно легче, чем в городе. Есть даже мнение, что современный человек страдает не от одиночества в прежнем смысле слова (то есть объективного отсутствия двуногих собратьев, что в наше время можно вкусить разве что в одиночном тюремном заключении), а конкретно от городского одиночества. Это новое понятие, связанное с ощущением контраста между изобилием людей вокруг и количеством их внимания непосредственно к нашей персоне. То есть человек видит каждый день огромную толпу и спрашивает себя: их так много, почему же мне не достается хотя бы сотой доли в качестве друзей? На самом деле реальный уровень его общения вполне может находиться в пределах психологической нормы. Но количество соседей по мегаполису нереалистично повышает стандарт социальной востребованности. Кажется, что у каждого из встреченных в транспорте людей – огромный круг общения, что все эти нарядные, довольные жизнью мужчины и женщины купаются в дружбе и любви, и только ты один отлучен от праздника жизни. При этом никакого праздника нет, а есть лишь мои неоправданные ожидания.

В нашей деревне населением 150 человек контраста между количеством людей и количеством общения обычно не наблюдается, поэтому и такого чувства одиночества, как в городе, быть не может. Более того: когда я сюда приехала, интенсивность моего общения выросла. По пути на работу и с работы нужно со всеми поздороваться; да и чисто хозяйственные заботы заставляют общаться – в таком маленьком коллективе все друг от друга зависят. Тут, как правило, стоит другая проблема: не «переобщаться», то есть защитить свое внутреннее пространство в условиях, когда все друг друга знают и каждый двор на виду. На этот счет существует деревенский этикет, не позволяющий, например, без приглашения заходить в дом или во двор к соседу: требуется сперва позвонить, благо что мобильные телефоны есть у всех. Это к слову о еще одном городском мифе, что деревня – это где «все друг к другу ходят в гости, где нет зависти и злости». Перечисленные негативные эмоции в деревне представлены в стандартных пропорциях, а вот частную жизнь здесь уважают больше, чем в переполненном людьми городе. В любом случае, проблема одиночества здесь стоит не очень остро.

Кроме того, деревня здорово помогает справиться со специфической женской тоской, обусловленной старением. Женское сознание, если можно так выразиться, более «телесно», чем мужское. Самореализация женщины, как бы то ни было, сильно зависит от мужского спроса на нее (хотя бы потому, что является условием материнства), поэтому ощущать свой привлекательный «товарный вид» для нее очень важно. Конечно, неверно думать, что мужчины умеют осознавать себя как душу, отдельную от дела; но у женщин переживание своего тела глубже и острее. Причем именно идеализированного тела. Женщина, мысля себя, непременно должна представлять красивое и молодое тело; это – важный компонент смысла жизни. Когда контраст между представлением и реальностью становится слишком очевиден, наступает кризис, выражающийся в том, что женщине бывает мучительно тяжело смотреть на себя в зеркало. Но ведь зеркало – это не только предмет, висящий на стенке; это еще и глаза окружающих. От которых, как мы знаем, не спрятаться. И они-то знают, что нам нечего больше осознавать. Что нас, как женщин, больше нет (а кто мы тогда?). Ну а если представить, что нет зеркал? Вот почти что никаких? Можно ли считать себя красивой или уродливой, молодой девушкой или морщинистой старухой, если тебя почти никто не видит? Пожалуй, правильно будет сказать, что в этом случае у тебя вообще нет внешности. В деревне удается то, что невозможно в мегаполисе: немножко отдалиться от своего тела.

Мнимогиперответственность

Могу также сказать, что уединение помогло мне отчасти справиться с неподъемным чувством ответственности за все и вся (мнимым, как и многое другое), которым нередко заболевают экоактивисты. Кидаясь от одной нерешенной проблемы к другой, которые частенько стремятся свалить на них инфантильные знакомые, экоактивисты быстро перегорают от бессмысленности своей деятельности. Поясню. Желание найти кого-то, на кого можно переложить чувство ответственности за спасение очередного захватываемого озера/леса, вообще очень свойственно нашим согражданам. Найти телефон какого-нибудь «общественника», позвонить и битый час жаловаться, требуя, чтобы этот несчастный немедленно все бросил и бежал делать то, что самому тебе лень – излюбленное занятие тех, кто хочет за недорого почувствовать себя хорошим человеком. Я по первым ноткам голоса узнаю господ, которые, повесив трубку, удовлетворенно подумают: «Как хорошо, что мне, в отличие от других, не все равно!» О том, что они преспокойно могут (и должны) сделать самостоятельно все то, что почему-то просят от меня, им в голову не приходит. Они почему-то полагают, что есть такая общественная должность – активист, и ее исполнитель почему-то находится в непрерывном услужении у всего человечества. Если ты пытаешься объяснить им, что устал, что у тебя тоже есть работа и дети, что не худо было бы хотя бы провести протестную кампанию сообща – многие искренне обижаются. Как так? – не раз слышала я. – Ведь вы же создали сайт, ведь я же нашла ваш телефон в сети. Почему же вы после этого не помогаете мне? Размышляя, я приходила к выводу, что люди, готовые эмоционально откликаться на жалобы незнакомых голосов в телефоне, настолько нетипичны, что окружающие инстинктивно воспринимают такое поведение как слабость. И «отрываются» по полной. Тем более что их только что обидели злые типичные захватчики, так что надо на ком-то сорвать злость. Вы не поверите, но многие просители в конце разговора мне даже грубили.

Но еще до того, как ты понимаешь, что что-то здесь не так, что не следует вскакивать и отрабатывать боль каждого обиженного, привычка проникаться их плачами ярославен успевает глубоко в тебя врасти. И вот ты уже сам готов принимать на себя ответственность за все природоохранные проблемы современности, и верить в то, что их нерешенность – твоя личная вина. Отчего так? Должно быть, оттого, что другого смысла в твоей жизни все равно нет, и ты это знаешь. Даже мнимая потребность в тебе телефонных/сетевых жалобщиков – это лучше, чем вовсе никакой. И ты осознанно выбираешь дорогой хлопотный эрзац. Пока ты способен его тянуть. Понятно, что это звучит очень глупо: человек, которому тяжело общаться, но одновременно он страдает от своей невостребованности. Но что делать – так бывает.

Не подумайте чего: я искренне считаю, что борьба за сохранение благоприятной для человека окружающей среды (то есть за наличие не только чистых лесов и озер, но и их доступности) – самая, наверное, важная задача на сегодняшний день. Но я бесплодна в ней. Если мне что-то когда-то удавалось, то это было чистым везением. Настоящих успехов на общественном природоохранном поприще может достигнуть только целостный, эмоционально здоровый человек, который живет полной жизнью, а не оболочкой. Я же превратилась в одномерную функцию, единственная задача которой – отозваться на природоохранную проблему и попытаться ее решить. Вещь неплохая, но я хорошо знаю, что, если завтра меня не станет, десятки жалобщиков тут же забудут о моем существовании и отправятся искать других мнимоответственных. Оттого-то я не получала глубокого морального удовлетворения от своей работы, а просто молча тянула лямку, как бурлак: вот еще немножечко, вот только до того камня… И сбросить ее нельзя, потому что иначе меня не станет: я вся превратилась в лямку.

В итоге единственным решением для меня стало трусливое бегство. Разумеется, я продолжаю природоохранную работу (чтобы объяснить себе, зачем я живу на свете), но, благо, большинство жалобщиков жалеют денег, чтобы долго разговаривать со мной по межгороду. А когда я объясняю, что из интернета у меня в деревне загружается только «Вконтакте», да и там вложенные файлы не открываются, то желающих перекладывать свою ответственность становится еще меньше, потому что люди ленятся переписывать содержание документов в тело письма… Так мне удается отфильтровать круг самых достойных просителей, которым не жалко и не лень. Тоже, вобщем-то, неплохой результат.

Резюме: я спряталась здесь, чтобы вылечить симптомы душевного заболевания. Именно симптомы: стоит вернуться в средоточие людских толп, как они вернуться с новой силой. К тому же, с годами такие болезни имеют обыкновение прогрессировать. Однако, если вы заметили в истории моих недугов какое-то сходство с собой, то примите мой рассказ за дружеский совет.

Агрессивная благотворительность

или Монетизация чувства вины

В благотворительных рекламных постах о сборе денег на лечение детей никогда не бывает возможности комментирования. Думаю, это не случайно. Если бы она была, лента комментариев наполнилась бы страждущими воплями совсем неожиданного свойства.

На мой взгляд, там было бы что-то вроде:

«Пожалуйста, перестаньте, я больше не могу… Я ведь уже переводил вчера на лечение Ариши, позавчера – Гоши, а три дня назад – Арсюши! Я думал, что этим я уже купил себе право спокойно посидеть во «Вконтакте» хотя бы пару дней, не мучаясь чувством вины за то, что я такая сволочь и не заплатил еще на Машу, Ваню, Соню и т.д.. Но оказывается, это не так! Сколько бы я не платил, вы жестоко ставите мне в ленту очередную страдающую безволосую головку, которая говорит… Нет, она не говорит, но в моих ушах все равно звучит «ты заплатил недостаточно, помучайся-ка еще». Но поймите, у меня нет столько денег! Нет, я конечно понимаю, что в сравнении с этой страдающей головкой я – богач, и потому вообще не имею права роптать, но все-таки… нельзя ли требовать денег немножечко пореже? По крайней мере, не во всех соцсетях, почтовых программах и новостных сайтах сразу? Я знаю, что я бесконечно виновен хотя бы тем, что не испытываю к этим лысым онкобольным абсолютно никакого сострадания, и перевожу деньги только ради покупки индульгенции за нечистую совесть, но ведь и у индульгенции должна быть фиксированная цена! Однако, когда только что совершенная сделка тут же обнуляется, потому что в ответ на СМС-ку о переводе денег Мишутке я немедленно получаю ответ с воззванием перевести денег теперь уже Пашутке, потому что он умирает, потому что его мать «молит о помощи», потому что я, вот именно я, по ее мнению, «не имею права пройти мимо», то у меня земля уходит из-под ног, потому что… потому что… я не могу усострадать всем сразу!»

Мне возразят, что подобные жалобы характерны для озлобленного неврастеника, чье мнение вообще можно не учитывать. Не говоря уж о том, что каждая просьба о помощи индивидуальна, что страдающие матери не виноваты, что их так много и бесконечные заголовки типа «срочный сбор» заполонили собой весь интернет и т.д.. Это, безусловно, правда. Однако (начну со второго возражения), источниками благотворительных постов является не такое уж большое число фондов, и уж они-то хорошо понимают, что «бомбят» своими выразительными постами одних и тех же пользователей. То есть как раз тех, кто привык испытывать чувство вины перед изображением больного ребенка. Таргетинговый метод предполагает отслеживание тех, кто часто открывает и читает эти тексты, а еще лучше – проходит по ссылкам на платежную платформу. Именно им боты вслед за очередным переводом («в благодарность») закидывают еще пачку подобных объявлений. Соответственно, вышеприведенный неврастеник заведомо не имеет никакой возможности хотя бы временно «откупиться» от настойчиво протягиваемых к нему детских ручонок. Напротив, сам факт «откупки» привлекает новых просителей. Лишь тот, кому абсолютно все равно, может надеяться почти не видеть просительных постов. Таким образом, получается, что фонды заинтересованы именно в неврастениках. Почему? Потому что именно они, искренне ненавидя шквал страдальцев, суммарно заплатят им больше, чем спокойно-рассудительные пользователи, испытывающие сострадание строго порционно.

Иными словами, описанный нами вымышленный персонаж, будучи существом недобрым, трусливым и перманентно кающимся грешником а ля герои Достоевского, при всей своей мерзости является основной надеждой больных детей и их родителей. Однако за это он не получает никакой «обратной лояльности». Наоборот, чтобы сохранить его, благотворительные промоутеры вынуждены и дальше эксплуатировать его «худшие» качества – то есть бесконечно бередить его чувство вины и желание от нее откупиться. А сделать это можно, лишь усиливая выразительность, вплоть до агрессивности, своих постов. Потому что, как ни крути, любые чувства со временем притупляются. Существуя в окружении бесконечных детских лиц с просьбами о помощи, мы привыкаем к стандартной подаче материала, и сердце наше сжимается все реже. Отсюда – новые методы привлечения внимания. Так, если прежде дети фотографировались с безучастными лицами, то теперь они довольно часто изображаются с молитвенно сложенными ручками. Используются укоряюще-обвиняющие формулировки типа «Вы не можете просто сделать вид, что не видели этого!!!», «Как вы сможете жить дальше, если просто пройдете мимо?», «Я не прошу – я кричу о помощи!» и т.д.. На телефон, с которого была отправлена благотворительная СМС, будут приходить просьбы помочь другим детям, либо повторные просьбы о сборе на того же ребенка. Непосредственно после СМС с переводом тут же приходит ответ, где вас попросят еще и «рассказать о ребенке родным и знакомым». В таком подходе много наивного простодушия: предполагается, что адресат послания впервые в жизни столкнулся с благотворительным сбором, и вот прямо сейчас со страстью неофита ринется надоедать родным и знакомым. На самом деле те, кто дошел до стадии благотворительных СМС, уже давно «в обойме», и уж фондам ли это не знать. Все просящие дети давно слились для него в одну собирательную голую головку и, как минимум, совершенно непонятно, о каком из детей рассказывать родным и знакомым – точнее, кто именно из десятков лиц достоин этого больше. «Марфуша так хочет жить». Но ведь и «Милана так хочет жить». И Артюша «хочет быть, как все дети». Как выбрать из них того, ради которого следует забыть об остальных и посвятить все свои мысли только ему одному, постить его на своей стене, рассказывать родным и знакомым и т.д.? Да никак.

Разумеется, можно сурово осудить нашего героя за то, что он «очерствел сердцем», «перестал живо откликаться на чужую боль», «превратил благотворительность в бездушный конвейер» (хотя, вообще-то, это сделал не он, просто иначе невозможно) и т.п.. И это будет чистой правдой, с тем лишь «но», что это очерствение и конвейерная благотворительность приносит фондам и их подопечным больше взносов, чем разовые, но искренние всплески жалости у еще неиспорченных душ. Почему? Потому что горячо и искренне сострадать каждому из тысяч больных невозможно. Наш герой либо быстро переходит в «конвейерную» стадию, просто постановив выплачивать фондам определенную еженедельную «дань», либо перестает реагировать на них вообще, инстинктивно оберегая свои нервы.

Проблема еще и в том, что какова бы не была мотивация жертвователя – прагматика ли (откуп от чувства вины) или пароксизм искреннего сочувствия, большинство из них понимают, что по большому счету пожертвования бессмысленны. Подчеркиваем – именно по большому счету. Кого-то из детей купленное за 1, 2 или 3 миллиона лекарство и впрямь сможет вылечить окончательно и бесповоротно. Но это - большая редкость. Тяжелые онкологические, а тем более генетические заболевания на то и таковы, что даже самые дорогие медицинские технологии способны в лучшем случае затормозить их течение (поглощая при этом космические суммы денег). Более того, чем больше пожертвований, тем больше страждущих появится на следующем этапе, потому что – как ни цинично это звучит – тем, кто благодаря пожертвованиям не умер сегодня, понадобится новый курс лечения завтра. Таким образом, вкладывание денег в лечение безнадежно больных статистически лишь увеличивает их число. Людям несведущим, но эмоциональным это кажется верным признаком «ухудшения экологии» и «геноцида нации». Но на самом деле все в точности наоборот. Стало больше не больных, а именно живых больных детей. Тех, которые требуют лечения и протягивают к вам свои ручки. Тридцать лет назад таких даже не пытались лечить, и они быстро умирали, не испортив статистику. Означает ли это, что жертвовать на лечение не нужно? Напротив, очень даже нужно, но следует понимать, что этим мы не спасаем ребенка, а помогаем его матери почувствовать, что она не одна в своем горе. Что тоже, безусловно, неплохая цель.

Сделаем важную ремарку, позабытую вначале: в этой статье принципиально не обсуждаются случаи мошенничества, фейковых сборов и т.п.. Предпочитаем считать, что их доля в общей массе невелика. Вполне возможно, что раньше, когда сам жанр был относительной новинкой, обманы такого рода имели смысл. Но теперь аудитория откровенно устала, и даже искреннему страдальцу трудно найти путь к сердцу потенциального жертвователя. Так что, полагаем, мошенничать стало нерентабельно.

(NB: Впрочем, от себя я бы все-таки посоветовала родителям больных детей не снимать их в декорациях дорогих квартир с элитной мебелью (несколько раз видела такое, и весьма удивилась самоуверенной наивности представителей миддл-класса). Нарочито стилизовать бедность, конечно, не стоит (правда все равно проскочит в мелочах, о которых вы даже не подозреваете), но состоятельным просителям следует помнить, что большинство сердец, которые вам нужно разбередить, принадлежат к социальной страте гораздо ниже вашей. И они немного удивятся, почему для спасения своего ребенка вы предпочитаете жертвовать их комфортом, а не своим. Тем не менее, даже в описанных случаях дети обычно действительно нуждаются в лечении; просто их родители настолько привыкли к комфортной жизни, что вариант продать ради курса химиотерапии квартиру, дачу, машину и переехать впятером в комнату в общежитии даже не приходит им в голову. Но, подчеркиваем, это редкие случаи).

Убеждение в том, что «да половина всех этих сборов – вранье» - тоже один из вариантов борьбы с чувством вины. Но подходит он только тем счастливым натурам, которые не ведают сомнений. Наш вымышленный невротик, увы, похвастаться этим не может. Он хорошо знает, что так задешево ему от угрызений совести не избавиться, и потому предпочитает честно платить. Он-то знает (в отличие от искренне сочувствующих), что никого не спасает, а помогает (точнее, пытается помочь) только себе одному. Но вот беда: правил у игры нет, и непонятно, сколько пожертвований нужно сделать, чтобы внутренний голос перестал называть его бездушной тварью. Нет, что за чушь. Он же знает, что это невозможно. Есть люди, которые по определению являются «неравнодушными к страданиям детей», «тонко чувствующими чужую беду» и т.п., и с удовлетворением это осознают. Им не нужно это доказывать себе, не нужно регулярно переводить куда-то деньги. А он, сколько бы не платил, все равно будет тварью, потому что не испытывает к больным Арсюшам, Машам и Катюшам никакого сочувствия.

Безусловно, он заслуживает самого сурового порицания. Но вот беда – если таких, как он, не станет, то Арсюши и Катюши гарантированно недополучат денег. Выходит, им необходимо, чтобы он существовал. А еще нужно культивировать в нем уверенность, что он вечно виноватая бездушная тварь, чтобы он платил, платил и платил, и за счет этого расцветало Добро.

Собака как символ ура-демократичности

В этой статье мне хотелось бы проанализировать любопытный культурный тренд: правам домашних животных (в особенности собак) в общественном и медиа-дискурсе уделяется гораздо больше внимания, нежели правам людей, пострадавших от тех же собак. В предельных случаях оказывается, что четвероногие имеют больше прав, чем люди. Во всяком случае, они могут угрожать безопасности двуногих практически безнаказанно. Поскольку эта довольно-таки абсурдная ситуация не оспаривается большинством, то можно предположить, что речь идет о частном проявлении глубоко укоренившегося общественного мифа, связанного с 1)безусловной защитой прав любых меньшинств (даже в ущерб собственным), 2)безусловной ассоциации любых репрессивных мер с т.н. "фашизмом".

Собака как культурный тренд

Начинать полагается с предельно конкретного инфоповода, поэтому сообщаю: В городе Выборге Ленинградской области суд взыскал целый десять тысяч рублей в пользу 8-летнего ребенка, покусанного домашней охотничьей собакой.

Так как ни уголовной, ни серьезной административной ответственности за нападение домашней собаки на человека в нашей стране не предусмотрено (максимальные штрафы в Северо-Западном регионе - до 5 тысяч в СПб и до 1 тысячи в Ленинградской области), то единственный способ наказать безответственного собачника – это гражданский иск в суд. (Если, конечно, вам удалось выяснить, где живет владелец напавшей на вас собаки – что не так просто, как кажется).

Родители требовали с хозяина охотничьей собаки 100 тысяч. Но самый гуманный суд в мире решил, что достаточно и 10. На данный момент это самое «серьезное» наказание за безответственность собаковода за последние пять-шесть лет, имевшее место в Петербурге и области. Большинство нападений вообще не фиксируются просто потому, что полиция не успевает\не приезжает по вызову на место происшествия. Работа по профилактике нарушений не ведется. В Петербурге есть возможность «озолотить» бюджет штрафами за выгул крупных собак без поводка. Ибо без поводка бегает каждый второй «четвероногий друг». Но профильное управление Комитета по правопорядку и законности, которому в сентябре прошлого года передали борьбу с «собачьими нарушениями», за два месяца с ноября по январь оштрафовало только 3 (!) нарушителей на весь город (по статистике, в городе обитает 250-300 тысяч собак). А до этого полтора года ответственных не было вообще, потому что у полиции право составлять протоколы в отношении собаководов отобрали еще в середине 2013 года. Несколько особо вопиющих случаев, связанных с серьезными телесными повреждениями и даже гибелью людей (В Ленинградской и Московской областях), по которым, вопреки обыкновению, были все-таки возбуждены безобидные уголовные дела (например, «причинение смерти по неосторожности», как в Подмосковье), так и не закончились реальными сроками. Причинять смерти по неосторожности с помощью четвероногого друга можно почти безнаказанно.

Казалось бы, в чем проблема? Вносим в Уголовный Кодекс соответствующую поправку (тем более что законодательстве европейских стран и США уголовная ответственность за нападение домашней собаки действует) и начинаем чувствовать себя более-менее спокойно. Нет, конечно, мы не сильно обольщаемся, что гипотетический страх 6-ти месячного заключения за нападение собаки на человека (как в США, например), чрезмерно напугает отечественного собаковода. Но все-таки хоть какое-то наказание и полное его отсутствие – это разные вещи, согласитесь. С кулаками на человека у нас лезут гораздо реже (ибо есть статья УК «хулиганство»), нежели молча наблюдают, как то же самое делает их собака. Желающие усмотреть в моем предложении «ужесточение режима» могут утешиться тем, что применить эту норму УК будет также сложно, как и банально оштрафовать собаковода. Значит, работать она будет только в тех самых вопиющих случаях. Чего, собственно, и следует добиться.

Четвероногий всегда прав

Так чего же проще? И вот тут я перехожу к главной теме моего повествования. Любые попытки хотя бы заикнуться об усилении ответственности собаководов, а уж тем паче – о ее усилении, встречаются в штыки на всех уровнях – от власти до самой что ни на есть прогрессивной общественности. В интернете за подобные предложения меня уже не раз называли живодером и даже другом догхантеров (хотя я вживую ни одного из них даже не видела), обвиняли в пропаганде ненависти и т.д. Возмущение зоозащитников вызывала даже сама попытка указать, что собаководы и собаки в чем-то иногда бывают неправы. Иными словами, собачьи нарушения стали табуированной темой.

Совсем иной прием и в СМИ, и во власти, и в обществе получает тема «страдающих собак». Парламентарии Петербурга в конце прошлого года предложили организовать горячую линию для собаководов (чтобы сообщать о нарушениях против их питомцев) и внесли предложение ужесточить ответственность за жестокое обращение с собаками (про аналогичное в защиту людей – не слова). Недавно Министерство сельского хозяйства выступило категорически против умерщвления безнадзорных собак. Вероятнее всего, эта идея будет закреплена в законе «Об ответственном обращении с животными», который сейчас готовится ко второму чтению в Госдуме и отзыв на который представил Минсельхоз. Предполагается животных ловить, стерилизовать и выпускать обратно. Интересно, что очередной раунд рассмотрения закона (его не могут принять с 2011 года) состоялся на волне негодования в связи с гибелью 9-ти летнего мальчика из Читы Кирилла Клепикова. В марте его насмерть растерзала стая бездомных собак. Возмущенная общественность ожидала, как минимум, грозных слов в адрес собак (тем более что один из самых официозных (!) парламентариев Иосиф Кобзон после этого случая призвал бездомных собак уничтожать). Но вместо этого получила плевок в лицо. На уровне правительства решено возвращать опасных животных туда, где они уже кого-то укусили или могут укусить.

На этом месте я попадаю в логический ступор. Почему властьимущие и властьнеимущие так старательно, наперекор всему здравому смыслу, защищают животных, которые теоретически могут повредить и им самим? Ну хорошо, предположим, члены правительства пешком не ходят, им все равно. Но если им все равно, то почему они выбрали именно этот тренд – собакозащиты?

Тем более поразительно обстоит дело с теми, кто в дорогих авто не ездит и в огороженных поместьях не обитает. С теми, кто сам теоретически может стать жертвой собак – хоть бездомных, хоть домашних. Так вот, именно эти люди в «собачьем вопросе» ведут себя совершенно неадекватно и разуму, и моральным максимам. После убийства Кирилла Клепикова активисты из Читы поместили в интернете петицию с требованием уничтожать безнадзорных собак. Петиция за пару дней собрала несколько тысяч подписей. И тут же появилась другая петиция, тоже от читинцев. Ее авторы требовали остановить «жестокую бойню» животных, последовавшую как реакция на убийство мальчика. И она собрала в пять раз больше подписей! А ведь подписанты «собаколюбивого» обращения так же, как родители Кирилла, ежедневно рискуют отдать своих детей на растерзание очередной бродячей стае. Что же заставляет их предпочесть неприкосновенность четвероногих безопасности своих близких? Явно их никто не принуждал; и вряд ли все они принадлежат к богатому классу.

Еще один пример «выключения логики» и принципа справедливости в вопросе о собаках. Недавно мне довелось поучаствовать в конференции экологических активистов Северо-Запада в Петрозаводске. Без сомнения, там собрались представители наиболее активной и думающей части общества. Среди экологов оказались и зоозащитники (на мой взгляд, объединение этих двух жанров методологически неверно, особенно в части защитников собак и кошек, которые к дикой природе вообще не имеют отношения. Ну да ничего не поделаешь). Зоозащитники внесли в итоговую резолюцию конференции требование ужесточить наказание за жестокое обращение с собаками. Я, опираясь на вышеприведенную фактуру, попросила хотя бы из соображений симметрии потребовать аналогичного усиления ответственности и для собаководов. Зоозащитники в целом согласились, что проблема существует, но … внести это противное их сердцу замечание наотрез отказались. Поскольку их было много, то их голоса победили и зоораздел получился «односторонним». Если даже эта, честнейшая часть людей, способна столь авторитарно подавлять неудобное им мнение, то что говорить об остальных?

Так что же заставляет общество столь нелогично и несправедливо ставить права четвероногих выше прав людей? Про собаководов, которые отказываются одевать поводки своим питомцам, я не говорю – в их случае это просто банальный эгоизм, усиленный безнаказанностью за счет все того же собаколюбия общественности. Но приведенные примеры демонстрируют, что многие люди готовы вставать на сторону «собак вообще» при любом их конфликте с «людьми вообще», даже если при этом конфликте пострадали невинные люди. То есть немалая часть публики по умолчанию всегда и везде встает на сторону другого биологического вида в ущерб собственному. С точки зрения биологии это поведение абсурдно и саморазрушительно.

Символ ура-демократичности

Дерзну предложить ответ. Полагаю, что противоестественный выбор в пользу другого вида в ущерб своему сродни поддержке любых меньшинств, и имеет аналогичную эволюцию – от здоровой жалости к несчастным и угнетенным до – по прошествии времени - боязни «изменить своим принципам». Помните, как лет пятнадцать тому назад мы сочувствовали бедным бесправным мигрантам, которые регулярно становились жертвами милицейского произвола? Сегодня азиатских и кавказских мигрантов на улицах городской периферии едва ли не больше, чем русских. Полицейские сводки пестрят сообщениями о преступлениях, совершенных гостями из южных республик. Да и бытовое поведение гастарбайтеров изменилось: почувствовав, по мере увеличения своего количества, свою силу, они стали в целом вести себя самоуверенно и порой даже дерзко. Но тем из нас, кто активно сочувствовал мигрантам 15 лет назад, сегодня неудобно отказаться от своей позиции. Это означало бы расписаться в глупости и недальновидности. А для кого-то это означает и более глубокие экзистенциальные потери вроде прощания с самоидентификацией гуманиста-демократа. Именно поэтому публика предпочитает не замечать изменившуюся реальность.

Давно ли мы сочувствовали (ну, хотя бы в душе) правам сексуальных меньшинств? Когда они находились в статусе гонимых, это было так естественно… Разве мы могли ожидать, что, укрепившись в том числе и с нашей помощью, они начнут требовать своему сообществу теперь уже исключительных прав (например, права привлечь нас к уголовной ответственности за слово «пидорас»). Ну а искренние защитники несчастных негров в США – разве могли они предположить, что равноправные чернокожие бездельники через несколько десятилетий будут поджигать их собственные машины с требованиями еще больших социальных подачек? Да что там далеко ходить – знали ли мы, какой отвратительный нарост возникнет на месте оплакиваемой нами в 80-х годах русской православной церкви. Получив, благодаря нашему безграничному сочувствию карт-бланш на любые действия, РПЦ превратилась в огромную рейдерскую структуру с силовой государственной поддержкой. Примеры «неблагодарности» всевозможных угнетаемых групп и структур (необязательно меньшинств) можно приводить до бесконечности. Слабость всегда ошибочно ассоциируется с добротой.

Признать, что переусердствовал в защите слабых, гуманист опасается еще и потому, что эдак можно ненароком и с противоположным лагерем проассоциироваться. Ведь пакет идей об ужесточении законодательства (против собак ли, или мигрантов, или гомосексуалистов etc) – это как бы прерогатива сторонников «сильной руки», всяких силовиков-державников. Поэтому персонаж, идентифицирующий себя в либеральном тренде, лучше помрет, чем признает, что ему давно хочется, чтобы кто-нибудь обуздал обнаглевших кавказцев или ограничил свободу собачек. Вообще в идее по ограничению чьей-либо свободы либерал сразу узрит призрак фашизма и скорее согласиться продолжать мучиться, чем позволить «выпустить коричневую гидру на волю». Хотя примеры перезагрузки системы стереотипов тоже есть. Так, на рубеже 80-х и 90-х безусловной ценностью была свобода предпринимательства, в то том числе – строительного. Сегодня же в конфликте любых застройщиков и общественности абсолютное большинство симпатий любых общественных сил (кроме совсем уж проправительственных) оказывается на стороне жителей. Теперь они – «слабые», которых надо защищать (в существующих правовых условиях это действительно так). Но по всем остальным объектам «жаления» перезагрузки мозга пока не произошло. Собачки по-прежнему проходят в разряду слабых и угнетенных, нуждающихся в защите своих прав. Соответственно, позиция собаколюба символизирует личность либерально-демократическую. Позиция, наоборот, сторонника прав людей против прав собак сразу ассоциируется с фашизмом. Заметьте – в деле поддержки «слабеньких» не срабатывает даже такая безотказная демократическая ценность, как права человека. Что лишний раз показывает, насколько чаще мы оперируем не вещами, а их символами.

Что касается еще одного заданного выше вопроса, а именно, почему собоколюбивый тренд поддерживают властьимущие и близкие к ним, то ответ, полагаю, таков. Как уже было замечено, сильные мира сего надежно защищены от безнаказанности собак и собаководов корпусами своих авто и заборами своих дач. То есть их выбор свободен от личной заинтересованности, он лежит чисто в сфере «искусства». И вот по этой-то причине депутаты, чиновники, гламурные певички и тому подобная публика выбирает права собак, потому что желает подыграть электоральному большинству. Ибо – это важно – это почти единственная тема, где представители господствующего класса могут выставить себя чуть ли не правозащитниками, радетелями слабых и угнетенных. Поэтому, как не парадоксально, но в собачьем вопросе власть оказывается «демократичней» общества «Мемориал». Правда, именно в этом вопросе демократичность является контрпродуктивной и вредной.

Вопрос «Сколько же людей должны загрызть собаки, чтобы сторонники правозащитного тренда перестали считать их несчастненькими и слабенькими», хотя и является риторическим, все-таки сам по себе предполагает надежду. Судя по примеру с застройщиками, такой количественный порог все-таки есть. А значит, мы рано или поздно его достигнем.

Гопник в образе

Какой гопник вам милее – банальный, рожденный на окраине Петербурга от пьющего русского отца и курящей русской матери, или гопник с налетом восточной экзотики, окутанный романтическим флером патриархального кодекса мужской чести, воспитанный вместе с многочисленными братьями и сестрами посреди чистого воздуха горных пастбищ Кавказа некурящей матерью и даже не очень пьющим отцом? Погодите перебивать, я знаю, что это просто красивый миф. Но все-таки ответьте: первый или второй?

Большинство, не задумываясь, ответят: оба гопника одинаково отвратительны, если они гопники. Ответ политкорректный, но… неправильный. Я убеждена, что мифический бэк-сайд кавказского хулигана в глубине загадочной русской души обеспечивает ему хоть небольшую, но индульгенцию. И чуть ниже я собираюсь вам это доказать. Но националист-то, наверное, из принципа выберет русского мерзавца! – снова возразите вы. А вот и нет. Именно националист-традиционалист в первую очередь и обнаружит в себе (возможно, нехотя) легкую и неуловимую симпатию к кавказцу. Ну, положим, это будет не симпатия, а уважение к более достойному врагу, врагу интересному и ценному, которого даже ненавидеть приятно. Но все-таки – почему? Потому что все те качества, которые он (ошибочно!) приписывает кавказцам, он хотел бы видеть у русских. Уважение к традициям, почтение к старшим, верность своеобразному воинскому кодексу, здоровая многодетная семья, культ мужественности и силы… Дальше всплывают уже совсем сказочные картинки типа скромной матери в платочке с кувшином на плече, отца – сурового, но справедливого джигита в папахе, блеяние стад на горном склоне, неказистые мазанки дагестанского аула и т.п.. Это так не похоже на вульгарных матерей русских гопников, на их отцов, давно покинувших семьи, на их пустые до звона души, что сердце и националиста, и либерала невольно тянется к более эстетичному злу с кавказских гор. Вот даже за спиной у негодяев, избивших ногами парня в московском метро, возникает отец одного из них. Отец, как это трогательно… («Представляете, у них там есть отцы!») Невольное восхищение «нравами горцев» проскальзывает даже в статьях искушенных политологов. Они искренне сообщают нам о большей сплоченности, в сравнении со славянами, представителей иноэтнических диаспор, о крепости и патриархальности их семей, о культе силы и здоровья. Читая все это и глядя на тривиальных русских хулиганов, мы начинаем если не оправдывать, но, по крайней мере, «понимать» кавказцев. Ну, например, вот почему они ведут себя вызывающе и норовят избивать непременно все вместе одного? Это ж понятно – у них там священный культ силы, которого у нас нет. Завидовать надо! Обижают слабых? Ну да, обижают. Зато уважают сильных. Это, знаете ли, закон природы, от которой мы так безнадежно оторвались! Их руководство плюет на демократические ценности? Разумеется, плюет. Зато оно охраняет такие прикольные и колоритные национальные традиции, что даже жалко ворошить эту резервацию. Пусть и дальше прыгают там со своими ножами и хиджабами, а мы посмотрим. В телевизоре, разумеется.

Иными словами - даже те из нас, кто считает Кавказ своим врагом, в глубине души романтизирует его. И испытывают чувство унижения оттого, что русские не могут похвастаться такой упоительной традиционностью/единением/устоями. Разумеется, я не хочу впадать в пошлость и доказывать, что на Кавказе тоже есть пьянство, наркомания, разгульные женщины и т.д. (как и везде). Эти негативные крайности не сумеют поколебать романтической сказки, потому что особенности сказки – это как раз биполярный мир с резким делением на черное и белое. Сказку может разрушить лишь проникновение серого цвета. Среднее, скучное, неколоритное, предсказуемое, рутинное, что живет в декорациях одинаковых городов, ездит в автобусах со смартфонами в руках и вяло обсуждает в соцсетях свои права – вот чего мы так стыдимся в себе. Чувствуя свою вину за то, что растерял романтику, городской обыватель с готовностью видит ее в представителях иноэтнических диаспор. И за это многое им прощает. Но что, если градус этноромантики сильно преувеличен?

Как известно, так называемые традиционные устои являются способом адаптации населения к тяжелым условиям жизни. Патриархальный быт, коллективизм, многодетность, воинские доблести, религиозность, иерархическое социальное устройство (производными от которого являются кумовство и коррупция) – все это помогает людям в Средней Азии и на Кавказе выжить в обстоятельствах нехватки ресурсов. Понятно, что традиция инертна, и потому даже в относительно сытых местах типа Дубаи можно встретить приверженцев традиционной эстетики с хиджабами и множеством детей. Кстати, о хиджабах. Истовая религиозность мусульманских регионов – еще один любимый миф российского обывателя, который сам страдает от недостатка веры и которому приятно знать, что у кого-то где-то она есть. Причем набожность кавказцев в наших сказочный представлениях тесно соседствует с образами горных сел; но на самом деле тамошняя сельская глубинка менее религиозна, чем города. Фанатичный ислам – такой же бунтующий ответ на городскую распущенность, что и фанатичное православие, и является чисто городским изобретением. В Махачкале и Дербенте женщины в хиджабах и их бородатые мужья удивительно соседствуют с весьма вольно одетыми людьми обоих полов. В селах вольностей меньше – и соответственно, незачем поднимать реакционный бунт.

Так или иначе, повышение уровня жизни и урбанизация постепенно разъедают традицию, как ржавчина – металл. Так, в Дагестане население все больше стягивается в города. Горные аулы пустеют, и с ними умирают многочисленные местные языки – основа культурного разнообразия. Языком межнационального общения многочисленных местных этносов становится русский, и он уничтожает культурную самобытность. Дагестанский русскоязычный рэп имеет так же мало специфических этнокультурных черт, как и сэлфи, которые местные красавицы с накладными ресницами и ботоксными губами (да-да, этот кошмар есть и там!) выкладывают в свои инстаграммы. Махачкала застраивается типовыми коробками-человейниками, дороги усеяны мусором – короче, все как везде. Не лучше и не хуже. Романтический кавказский миф, одновременно умиляющий и пугающий, держится только благодаря относительной нераскрученности Дагестана как туристического направления. Но ковидные годы уже начали ломать лед. В «страну гор» устремились туристы, и ломка самобытности теперь пойдет быстрее, потому что ничто так не разрушает традиции, как коммерческий спрос на них.

Осмелюсь предположить, что про горские «устои» гораздо чаще вспоминают дагестанцы, оказавшиеся в российских городах, нежели те, что живут у себя дома. Оно и понятно: в чуждой среде это - культурный код, необходимый для самоидентичности и чувства локтя с земляками. То, что в Дагестане было бессмысленной и неоформленной субстанцией, в столичном метро приобретает четкие очертания. И вот уже заурядный кавказский гопник вдруг представляется себе эдаким Мцыри, чья психика деформировалась-де в результате долгого пребывания в романтично-диких условиях. А потому его нужно оберегать, как экзотическое краснокнижное животное. Право, нельзя же сердиться на льва, если он кого-то растерзал? Это свойство его природы, прекрасной и величественно-жестокой. Офисные мыши должны, вобщем-то, радоваться возможности приобщиться к аттракциону первозданной силы. Даже завидовать должны! Ставшие популярными выступления в этом жанре в московском метро – своеобразный экспортный товар под названием «настоящий горец». https://iz.ru/1232493/svetlana-kazantceva/dostali-iz-pod-zemli-kak-nakazhut-uchastnikov-draki-v-moskovskom-metro В этом материале собраны наиболее яркие эпизоды последних месяцев - https://www.gazeta.ru/social/2021/12/09/14296753.shtml?updated . Мерзкое исполнение соответствует невысокому культурному уровню исполнителей. Но примечательно, что банальному, тупому, пьющему уголовнику - Магамаали Ханмагомедов во время избиения Романа Ковалева не заметил, что у него приспустились штаны, обнажив совсем негероические жирные ягодицы - тоже приятно было набросить на себя романтический плащ (бурку) истинного джигита, который жесток не просто так, а на серьезной идейной платформе. Потому-то он смеялся впоследствии перед телекамерами. Того требовали законы жанра: проспавшись, он вспомнил, что настоящий воин в плену у ничтожеств должен выказывать им презрение. Предсказуемая реакция высокопоставленных земляков, сводившаяся к тому, что эти недостойные отщепенцы «опозорили Кавказ», тоже в корне неверна, так как опять постулирует заблуждение, что где-то существует некий сказочный Кавказ, который можно опозорить. Но в том и суть, что они ничего особенного не позорили. Сказки нет, а есть людской муравейник, погрязший в рутине и скуке, и его представители пытаются развлечься в той мере, в какой им позволяет это делать беспомощная правоохранительная система. И самое сокрушительное, чем мы можем ответить на массовые выходки этих гопников – осознать, что за словом «кавказ» не стоит ничего, кроме контуров на карте.

Интерьер как мечта об идеальном себе

Дорогой интерьер, созданный по дизайн-проекту, воплощает скорее мечты хозяина о своей идеальной жизни, нежели актуальное бытие

Иначе быть не может. Представьте себе человека, который тратит массу усилий, чтобы приобрести себе высокий социальный статус, дорогую квартиру и тот же дизайнерский интерьер. Этот человек обычно приходит домой только на ночь, чтобы рано утром снова нырнуть в суету зарабатывания денег. Но, теряя год за годом в этом сомнительном занятии, он тешит себя мечтой, что вот-вот сумасшедший марафон закончится и он, наконец, сможет в спокойной обстановке насладиться плодами своих усилий. А именно, что он будет часами вальяжно сидеть в мягком кресле с пледом перед камином, будет любоваться долгим закатом сквозь прозрачные шторы в спальне, будет валяться с книжкой на ковре, он будет принимать гостей в восточном стиле столовой с диванами и подушками… и.т.п. Но годы идут, а остановиться (решив про себя, что уже добился всего, чего хотел), у нашего героя все никак не получается. Почему это происходит, мы здесь обсуждать не будем. Психологи говорят, что, во-первых, здесь работает страх остановки (персонажу кажется, что, остановившись, он покатится назад), во-вторых, возникает что-то вроде привычки к суматошному образу жизни, а в-третьих, начинается ложный рост потребностей и стандартов (текущее богатство кажется недостаточным и персонаж все время приподнимает статусную планку, которую хочет достичь).

Так или иначе, но многие хозяева дизайнерских интерьеров в полной мере не живут, а лишь мечтают пожить в собственных квартирах, куда они приходят лишь переночевать. Их интерьеры выражают не их собственную личность, а личность воображаемую. Ту, которой они хотели бы стать после того, как поется в песне, «когда наконец расквитаюсь с делами». Эмоции, которые передают эти интерьеры – наслаждение жизнью, покой, умиротворенность, сентиментализм и т.п. – это эмоции, которые владелец хотел бы научиться испытывать (после того, как заработает все, что можно).

Вот примеры наиболее популярных «эмоций нашей мечты», которую хозяева интерьеров заготавливают себе «до лучших дней» с помощью дизайнеров, мебели и текстиля. Встретив такой интерьер, вы можете быть на 100% уверены, что образ жизни его хозяина являет собой нечто прямо противоположное.

Романтическая невинность

Основной цвет – белый или топленое молоко, возможны вкрапления голубого, розового или нежно-желтого. Также возможны локальные акценты – синий или красный. Главным смысловым ядром такого интерьера является романтическая (желательно – кованая) кровать с убранством, напоминающим подвенечный наряд. Нежное постельное белье с кружевом, покрывало с оборками до пола, но самое главное – очаровательный тюлевый полог, похожий на фату («спальня невесты»). На окнах – полупрозрачные тюлевые шторы на петлях, собранные с помощью прихватов-бантиков. Уместны украшения штор в виде ярких розочек или лент. На прикроватном столике, помимо необходимого букетика живых цветов, должна стоять настольная лампа с текстильным абажуром-«юбочкой», также украшенная бутоньеркой – только это уже засушенные цветы (намек на романтический подарок). Возможно развитие темы в виде туалетного столика, покрытого вязаной кружевной салфеткой (намек на хэнд-мэйд-творчество хозяйки) или кованой люстры со свечками. Основной интерьерный сюжет может быть решен в более гламурном или, наоборот, минималистичном ключе (например, только черная ковка+белый тюль). Главное – интерьер должен быть до отказа напоен романтическими грезами. Легкость бытия (вплоть до трогательного легкомыслия), сладкие мечты о будущем безбрежном счастье и никаких забот. Очевидно, что персонаж с подобным внутренним содержанием вряд ли смог бы заработать на подобную романтическую спаленку. Поэтому можно не сомневаться, что ее хозяйка – это начисто лишенная легкомыслия дама средних лет, у которой нет времени не то что на мечты, а даже на сладкую негу в своей белоснежной кровати. Ни говоря уж о вязании кружевных салфеток. Вероятнее всего, она даже ни разу не видела своей белой комнаты при дневном свете. Эта комната – заботливо оберегаемая территория воспоминаний о временах, когда юношеские грезы были, а возможности воплотить их в интерьере – не было.

Богема

Все в этом интерьере прямо-таки вопит о нестандартном мышлении хозяина. Тут вам и авангардные кресла а-ля Баухаус 30-х годов с обивкой из шкур, и обязательный винтажный диван (добытый, не иначе, на каком-нибудь романтическом чердаке) с «потертой» позолотой на львиных лапках и художественно потрепанной шелковой обивкой. «Самодельный» торшер из обрезков ткани в углу, восточные ковры под ногами, концептуальные фото на стенах, кальян на полу. Столиками служат стопки «умных» книг и художественных альбомов; на них водружены всевозможные стильные вазочки и этнические безделушки. Дизайнер честно постарался вместить в интерьер все атрибуты «свободы от стереотипов» (которые, как известно, более чем стереотипны). Вобщем, хозяин явно желал предстать своем интерьерном портрете свободной творческой личностью, которой (нужное подчеркнуть) чужды стандарты современной офисной цивилизации, которая занимается творчеством одновременно во всех областях, которая беспрестанно путешествует по разным экзотическим краям, живет по собственному распорядку, постоянно переживает бурные любовные приключения и т.п. Надо ли говорить, что в современной действительности персонаж, ведущий подобный образ жизни, в принципе не способен заработать на дорогое дизайнерское жилье (за исключением особо талантливых единиц, на которых равняться нельзя)? Чтобы оплатить «стильный оригинальный интерьер», нашему герою нужно вести унылую и совсем неоригинальную жизнь: ранний подъем, поездка на работу в мучительных пробках, совещания, звонки, «растаможки», «обналички», «платежки» и т.п. (нужно подчеркнуть), после чего – стояние в пробке по пути домой, ужин, посещение соцсети и сон. Мышление такого человека волей-неволей становится параллельно-перпендикулярным и однообразным (несмотря на ощущение, что он донельзя загружен и задерган). У него нет времени на авангардные интерьерные фантазии, но прежде всего – нет почвы для выращивания этих фантазий. Последнюю серьезную книгу он прочитал десять лет назад, о моде на восточные подушки узнал из интерьерных каталогов, о современной художественной фотографии – от своего дизайнера. Вместе с тем, он хотел бы быть другим, иначе видеть мир и, может быть, вновь (если когда-то это умел) научиться со страстью отдаваться новым увлечениям. Поэтому он заказал мастеру свой воображаемый портрет. По вечерам или в выходные, сидя в окружении не им собранных «экстравагантных коллекций» и укрываясь пледом, не им «найденным в маленькой лавочке на марокканском базаре», он пытается примерить лакомый образ на себя. Иногда ему даже удается обмануть других. Так, принимая у себя новую мимолетную знакомую, он с самым непринужденным видом рассядется по-турецки на восточном ковре и предложит своей гостье сделать то же самое (хотя в одиночестве никогда так не делает). На восхищенную похвалу по поводу своих авангардных штор он трепетно сообщит, что два года искал такие и что они идеально соответствуют его внутреннему состоянию; винтажный диван объявит дедушкиным наследством, которое он нежно хранит, а по поводу медвежьей шкуры на полу соврет, что купил его у нанайского охотника во время своей очередной поездки за вдохновением.

Сад наслаждений

Перед камином лежит яркий, необычной формы и невероятно мягкий ковер; тут же в художественном беспорядке разбросаны подушки, по-разному намекающие на утонченный гедонизм хозяина: есть - в форме сердечек, есть - круглые меховые, есть - валики из парчи. Дополняет томное настроение армия свечек, которые в голливудских фильмах служат фоном для романтических сцен. Но здесь все свечи почему-то сохраняют магазинную девственность: их явно никто никогда не зажигал.

Диванная группа заявляет о том, что на ней принято не сидеть, а полулежать, а то и вовсе развалиться: диван угловой или п-образной формы, с глубоким сидением, пушистой обивкой и, понятное дело, грудой подушек (хаотически разложенных, что должно свидетельствовать о разметавшем их порыве страсти). Писк утонченного наслаждения – жанр чилаута: это зона гостиной, отгороженная, например, портьерами из органзы, за которыми таинственно мерцают приглушенные светильники. Пол чилаута застлан ковром или декоративными матрацами, по периметру идет мягкая обитая панель под спины сидящих. Разумеется, подушки. «Лежачий» характер интерьера невнятно подразумевает, что здесь практикуют какое-то утонченное удовольствие (иначе зачем было прятаться за портьерами). Чтобы усилить это ощущение, в угол композиции обычно втыкают декоративный кальян. Чувственность логично продолжается и в спальне. Здесь главенствующую роль играет, разумеется, кровать (да что там кровать – Ложе!). Обычно она представляет собой многоэтажную текстильную композицию из множества наименований предметов и сортов ткани. Во-первых, это многочисленные ярусы подушек, спускающиеся, как сидения в кинотеатре, от больших «рабочих» до крошечных декоративных. Далее - несколько слоев покрывал: нижнее – атласное, верхнее – меховое, плюс плед, который по правилам постельной сервировки укладывается в ногах кровати. И конечно, полог – полупрозрачный шифоновый, кружевной, из органзы, либо бархатный с тяжелыми «королевскими» складками. Обычно все это великолепие пребывает в состоянии парадной расстановки, подобно фигурам на шахматной доске. (Предполагается, что ночью порядок взрывается, и кровать становится ареной неземных страстей).

Стоит ли уточнять, что уровень чувственности, на которую рассчитан этот интерьер, не свойственен даже восемнадцатилетним бездельникам, а уж тем более – сорокалетним (плюс-минус пять), обремененным трудами, заботами и пошатнувшимся здоровьем обывателям? Но вьют подобные «гнездышки» отнюдь не юноши, которые еще не научились на такое зарабатывать, а супруги уставших от жизни бизнесменов. Их мужья по вечерам с утомленной гримасой сгребают на пол пестрое подушечное воинство, чтобы зарыться головой в одну-единственную подушку и укрыться обычным теплым одеялом. Для сладкого сна больше и не нужно. Роскошный полог задернут только днем, в парадном построении; ночью он неудобен, не нужен и поэтому заткнут за спинку кровати. Ведь ни москитов, этих маленьких друзей страстных южных ночей, ни посторонних глаз в спальне не наблюдается. Чилауты используются лишь как аттракционы для приема гостей. В повседневной жизни они нефункциональны: книжку удобней почитать в кресле, а полежать – в кровати. И ряды свечей, которые приготовлены для обещанных голливудом пафосных интимных сцен, так и простаивают годами без употребления, с новенькими фитилями. Хозяйка хотела бы примерить на себя «мироощущение» героинь среднесортных киномелодрам – в смысле, «жить только чувствами», "быть с утра до вечера готовой окунуться в любовный омут" и т.п. И дело даже не в том, что супруг ее амбиций не разделяет. И даже не в том, что и ее собственная чувственность давно потухла от столкновения с бытовой прагматикой.

Похоже, это закон: чем больше сил тратят на декорации чувства, тем больше оно ускользает. Возможно только одно из двух – или романтический взгляд на мир, или дорогой романтический интерьер. Вместе они не живут. Творчество скорее будет обитать в скучной консервативной обстановке, нежели в условиях искусственно созданного «творческого беспорядка». Подлинная страсть тоже вряд ли вспыхнет в «чувственном» интерьере – может, из инстинкта противоречия, а может, по естественным причинам: пока хозяева зарабатывали деньги на интерьер, они уничтожили свою чувственность. Словом, прикладывая слишком много усилий для «выражения своей индивидуальности», мы рискуем убить всякую индивидуальность. И может статься, что интерьер у нас будет, а того, что он вроде бы «воплощает» - уже нет.

Симулятивный авторитаризм

Куда приятнее думать, что у нас царит страшный путинский авторитаризм и «полицейское государство», нежели то, что есть на самом деле – криминальная анархия. С авторитарной диктатурой приятнее бороться и от нее приятнее страдать – в силу десятилетиями сложившейся практики. Гипотеза авторитаризма позволяет объяснить все на свете проблемы, обвинив в них одну понятную персону и сняв ответственность с себя. Почему в стране захватываются берега и леса? Ну, конечно же, потому, что проклятый Путин развел коррупцию. Эта гипотеза невероятно облегчает совесть, которая подчас упрекает за бездействие. Ибо ну разве можно тягаться со всесильным Путиным и его полицейским государством? Это же абсурд!

Однако само массовое распространение коррупции и тотальное игнорирование законов большинством населения противоречит авторитарной гипотезе. Украсть берег, лес, водоем, поставить где угодно забор или коттедж у нас может каждый второй желающий – были бы средства на стройматериалы и найм гастарбайтеров. Для этого не нужно быть обязательно влиятельным чиновником (хотя последние, конечно, широко представлены среди нарушителей). Думать, что берего- и лесозахваты осуществляются «за взятки» – слишком лестно для нашей политической системы. Нет, кто-то, конечно, взятки дает (чтобы, например, легализовать захват документами и легко перепродать краденое имущество), но в целом это не требуется. Зачем платить деньги представителям системы, если у них все равно нет силовых ресурсов ни наказать за нарушение, ни отнять награбленное? Шантажировать нечем. Чиновникам в этом случае легче сохранить хорошую мину при плохой игре и не спорить, что все они погрязли в коррупции. Но печальная правда состоит в том, что серьезные нарушения подчас совершаются совершенно «бесплатно». Просто ни у одного контрольного, надзорного и даже силового ведомства (как минимум, на уровне региона) нет возможности снести «внахалку» построенный дом, вернуть украденное озеро или посадить предпринимателя, незаконно вырубающего лес. Признаться в том, что ты бессилен и труслив, что ситуацию никто не контролирует, что только привычка и инерция спасает нас от полного хаоса – это страшно и опасно. Поэтому что сторонникам, что противникам Путина психологически проще признать существование мифической авторитарной власти, нежели сознаться, что все гораздо хуже – не то что авторитарной, но и самой власти нет. Что глава государства также бессилен, как и все его подчиненные и что единственная его задача – персонифицировать для всех спасительную игрушечную страшилку, отвлекающую внимание от настоящего ужаса.

Ну а как же страшные полицейские в шлемах, что тащат несчастных митингующих в автозаки, спросите вы? А блогеры, попадающие в тюрьму за одну лишь фразу в социальной сети? Это ли не признаки жесткой диктатуры? Да, это именно признаки, симулирующие диктатуру, но далеко не она сама. Уточняю: это не умаляет индивидуальных страданий тех, кто «попался под руку». Но репрессии не тотальны. На одного блогера, привлеченного к ответственности за два лишних слова, приходится 99 блогеров и просто пользователей интернета, которые ежедневно осыпают власть площадной бранью и пока еще никуда не сели. У системы не то что нет сил пересажать всех, но нет и такой необходимости. Мотивы, по которым из общего пространства выхватывается та или иная жертва, обычно довольно прозаические: просто молодому следователю хочется по дешевке продвинуться по службе. Страдания сотен, и даже гибель нескольких несчастных произошли не от руки некоего централизованного аппарата подавления, а от руки вполне конкретных представителей одной из мелкоячеистых неофеодальных группировок. Называть их «полиция», «армия», «прокурорские», «путинские», «кадыровские» и т.д. слишком упрощенно, потому что даже у начальника местного отдела полиции может быть собственная «политическая субъектность», с которой вынуждено считаться более высокое начальство. Разница между сталинским террором и «путинским» - отнюдь не количественная, как предпочитают считать либералы-романтики, а качественная.

Предположим, условные «силовики» способны несколько раз в год собрать все свои ресурсы и устроить стилизацию латиноамериканской диктатуры на Марсовом поле. Но почему после этого они не могут построиться в отряды и поехать в Ленинрадскую область освобождать берега и леса от заборов? Потому что за заборами сидят слишком влиятельные люди? Поверьте экоактивисту, знакомому с проблемой на практике: это не так. Большая половина наглых землезахватчиков и нарушителей – вполне обычные люди. Сами масштабы земельной анархии должны подсказать разумному человеку, что такого количества «элиты» в природе быть не может. Просто сил у так называемых силовых структур хватает только на демонстративные, либо на строго избирательные действия.

Анархией в сфере землепользования давно обеспокоена и та самая «элита» (поверьте, с жалобами на берегозахваты к участникам движения «Против захвата озер» уже давно обращается не только бедная интеллигенция). Но она совершенно бессильна что-либо изменить. Многим запомнилось недавнее недовольство губернатора Александра Дрозденко по поводу захвата берега на озере Большое Симагинское http://47news.ru/articles/125042/. При том что сам он, как известно, грешен тем же самым грехом: элитный поселок «Медное озеро», где он проживает и прописан, огородил примерно 850м береговой полосы одноименного водоема http://novayagazeta.spb.ru/articles/9861/. Причем произошло это вовсе не вопреки его воле: председателем ТСЖ поселка долгое время была его супруга Ирина, и под ее руководством даже произошла неправомерная приватизация территорий общего пользования, в том числе береговой полосы (протокол собрания собственников по этому поводу имеется в редакции). Так что же получается, Дрозденко осудил захватчиков Большого Симагинского исключительно с целью пиара? Мы уверены, что нет. Бесконтрольное расползание рейдерства по территории Ленинградской области его искренне огорчает. Потому что в пределе это может привести к тому, что кроме огороженного берега «Медного озера», у него больше ничего не будет – все разберут другие акулы. Как и все они, губернатор безусловно хотел бы, чтобы огораживание берега было привилегией лишь его одного, этаким исключительным случаем. Ну, в крайнем случае – ближайшего окружения. Но это невозможно логически, потому что его власть тоже не авторитарна. Чтобы сохранить ее, губернатор должен опираться\делить привилегии с акулами поменьше. Те поступают точно также. В итоге получается, что любой берег может захватить любой мелкий наглец. И никто, даже губернатор, не сможет этому помешать! Конечно, это его огорчает.

Тот эпический бандитизм, что имел место последние несколько лет на территории оборонных лесов в Ново-Токсово, также был бы немыслим при сильной авторитарной власти. Некто Сергей Атаманчук, председатель местного МЧСовского садоводства «Защита», несколько лет подряд незаконно вырубал лес, строил дороги и продавал не принадлежащие ему участки по садовым книжкам, то есть без свидетельств о собственности http://novayagazeta.spb.ru/articles/10829/. Лесничие Морозовского военного лесничества методично составляли акты о лесонарушениях и отправляли их наверх, в Департамент имущественных отношений Минобороны, где они и ложились под сукно. Чиновники, прокуроры и полицейские перекидывали жалобы на Атаманчука друг другу по кругу. Доселе никто не осмеливался остановить его бульдозеры, строителей и охранников. Когда поднять выпавшее из ослабевших рук государства знамя контроля попытались было местные жители – и дерзнули сами остановить технику Атаманчука – экскаваторщик ударил активиста Дениса Гончарова ковшом. И никаких правовых последствий это для таджикского рабочего не имело: он по-прежнему работает в «Защите». Правда, недавно блеснула надежда: в конце сентября Росприроднадзор с помощью бойцов СОБРа остановил работы и арестовал технику Но ни Атаманчук, ни его рабочие не задержаны, уголовное дело не возбуждено.

Чтобы не сойти с ума и хоть как-то объяснить себе происходящее, наблюдатели привыкли говорить: «за ним стоят большие люди из Москвы». Но ведь за каждым землезахватчиком в Ленинградской области не могут стоять большие люди из Москвы. А отличаются они от Атаманчука только размахом.

Мы уже не раз писали об анархии в сфере оформления земельных участков http://novayagazeta.spb.ru/articles/11112 http://novayagazeta.spb.ru/articles/10903/. Право распоряжаться частной и государственной землей принадлежит отнюдь не ее владельцам, а безвестным мальчикам и девочкам – кадастровым инженерам, которые за умеренное вознаграждение нарисуют вам земельный участок где угодно. Хоть на Красной площади в Москве. Таким образом уже были нарисованы более сотни гектар якобы частных земель во Всеволожском районе (Кудрово, Янино, Всеволожск), десятки Га в Выборгском и Приозерском районах http://bellona.ru/2017/04/13/lo-kadastr/. Иногда фиктивный участок накладывался на чужой частный же надел, и хозяевам приходилось с большим трудом отбиваться от рейдеров. А муниципалитету нередко приходится платить бюджетные деньги за освобождение от захватчиков, которые вдруг оказались собственниками участка, запланированного под социальное строительство http://novayagazeta.spb.ru/articles/10966/. И хотя директор областной Кадастровой палаты Олег Михеев арестован, кадастровые мальчики не прекращают своей деструктивной деятельности. Лишь немногие фиктивные участки аннулированы. Деятельность кадастровых инженеров поднадзорна лишь саморегулируемым организациям (СРО), в которых они состоят. Недавно на одного из самых упоминаемых кадастровых рисовальщиков – инженера Дениса Серого – в его СРО поступили сразу три жалобы, причем одна из Росреестра. В начале октября из руководства СРО сообщили, что никаких нарушений в работе Серого не нашли.

Скажите, у этих мальчиков тоже есть свои «большие люди из Москвы»? А также у всех автомобилистов, которые за последние годы насмерть сбили пешеходов и не понесли за это наказания? И вообще у всех мелких и крупных нарушителей? Не спорим, случайно среди них действительно может затесаться сбивший пенсионерку сын какого-нибудь Сергея Иванова и тогда его безнаказанность пройдет по другой статье. Но основная статья для всех – это полное бессилие и безволие власти, ресурсов которой хватает только на декоративное изображение грубой силы. По отношению, как правило, к самым слабым и безобидным – блогерам и манифестантам. Ну еще иногда для виду «закрывают» Навального. А вот слабо напасть на захватчиков реки Бурной?

Рассказать вам, как должны выглядеть перечисленные проблемы под сенью истинного авторитаризма? Примерно так: захваты берегов и лесов существуют, но это достаточно редкое явление, потому что подобная привилегия достается только представителям самого ближнего круга власти. Любые попытки мелких выскочек брать с них пример очень жестко пресекаются, и поэтому почти не предпринимаются. То есть – как в Советском Союзе или современной Белоруси. Безнаказанность при ДТП или совершении других преступлений также возможна, но лишь в отношении действительно немногих избранных. Зато, что касается демонстрации инакомыслия, то расправа с ним тотальная и действительно очень жесткая. Впрочем, мы не ставим вопрос, что лучше – жесткий авторитаризм или анархия. Речь идет лишь выработке оптимальной стратегии борьбы. В частности, при анархической природе проблем самоорганизация для прямого практического действия гораздо эффективнее, чем демонстративная оппозиционность на митингах. То есть, собраться большой группой и организованно снести незаконный забор полезнее, чем ритуально выкрикивать «Путин – вор» перед шеренгой полицейских. За это могут ритуально же посадить в изолятор, могут – не посадить, но в любом случае Путину эти действия не повредят.

Педо-истерия и педо-диктатура

По результатам мониторинга открытых судебных источников, проведенных группой "Закон един для всех", на 2021-22 гг. пришелся нереальный всплеск преступлений по т.н. педофильским статьям - "действиям сексуального характера в отношении несовершеннолетних". На 2023 год статистики еще нет, так как год не закончен. Но, судя по всему, тенденция продолжится. Так, в 2010 году было зафиксировано 9,5 тысяч таких преступлений, а в 2021 году - уже 16,8 тысяч. Но самый большой прирост был за два года 2020 и 2022: число таких преступлений выросло в ПОЛТОРА раза! https://stat.апи-пресс.рф/stats/ug/t/14/s/17

Что это значит? Что педофилов в стране за два года стало в полтора раза больше? Смеем утверждать, что нет. Просто за это время успело измениться законодательство, и теперь "педофильский" состав позволяет привлечь (и посадить на 12-20 лет!) любого, кто просто безо всякой задней мысли прикоснулся к чужому ребенку - например, взял его за руку, чтобы перевести через дорогу, или помешать ему кинуть камень в окно. Речь идет о злополучной ст. 132 УК, ч.1 и ч.4. https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_10699.. "Мужеложство, лесбиянство или иные действия сексуального характера с применением насилия или с угрозой его применения (...) либо с использованием беспомощного состояния потерпевшего, совершенные в отношении лица, не достигшего четырнадцатилетнего возраста, наказываются лишением свободы на срок от двенадцати до двадцати лет".

По мнению правоведа Наталии Евдокимовой (ответственный секретарь правозащитного Совета СПб, член СПЧ при Президенте РФ, который он разогнал, советник петербургского омбудсмена Светланы Агапитовой), статья 132 УК является коррупциогенной, так как содержит фразу "иные насильственные действия сексуального характера". Текст статьи не содержит перечня этих "иных действий", что позволяет правоприменителю - следователям Следственного комитета РФ - придумывать все, что душе угодно. Так, петербуржец Макс Малышев уже полтора года находится в СИЗО лишь за то, что был в бане голым при детях. Таки да, данное поведение было квалифицировано следователем как "действие сексуального характера в отношении несовершеннолетних". Как член нудистского сообщества, он последние 30 лет регулярно представал в обнаженном виде на нудистском пляже в Сестрорецке. На этот пляж ходили семьи нудистов с детьми, и дети, разумеется, всех и вся видели. Таким образом, теперь виновными оказываются абсолютно все взрослые посетители нудистских пляжей. Их всех можно закрыть минимум на 12 лет. Понятно, что закрывать всех - технически неудобно, поэтому закон действует избирательно. Макс и его товарищ попались потому, что были в бане вместе с другим нудистским семейством, мать которого позже обвинили в использовании своих несовершеннолетних дочерей как веб-кам моделей. Очевидно, чтобы усилить позицию следствия, решили расширить круг виновных, образовав вокруг дочерей горе-мамаши целый заговор развратников. Разумеется, Макс и его товарищ вины своей не признали. С тех пор он находится в СИЗО, а точнее - в тюремной больнице. Ибо у него ДЦП и диабет, он инвалид с детства. Из-за неправильного лечения его сделали инсулинозависимым, хотя ранее инсулин ему не требовался. Прокурор предписал провести медицинское освидетельствование, но в СИЗО это проигнорировали.

Ева Меркачева, также член экс-СПЧ, тоже считает ст.132 коррупционной. В беседе с активистами она привела случай, когда две тетки разругались, и она показала другой голую ж...пу. Это, к несчастью, видели дети, и женщина получила... 9 лет. Самое страшное - это даже не идиотская формулировка статьи УК, и даже не вольные трактовки следователей. Самое страшное - это судебная практика. А она такова, что слова малолетних "потерпевших" в суде сомнению не подвергаются. То есть любая малолетка может по глупости, из мести или по просьбе дяденьки-следователя оговорить любого человека. Причем не только взрослого, но и другого ребенка, постарше. Недавно прогремела история 14-летнего мальчика Данилы Красного из Волгодонска https://vk.com/wall-150709625_13769325?w=wall-1507096.. 20 сентября суд приговорил его к 6 годам колонии для несовершеннолетних: 6-ти летняя девочка заявила, что он якобы трогал ее за половые органы. Не было ни одного прямого доказательства вины мальчика, не было установлено ни даты, ни времени преступления, не было ни одного свидетеля - ничего, кроме слов шестилетней девочки. Данил дважды прошел полиграф и психолого-психиатрическую экспертизу. Однако прокурор с чувством воскликнул: "Разве ребенок может врать?" - и суд назначил Даниле срок. Ответим от себя: еще как может! Это знает любой, кто знаком с детьми не по сладким фильмам и рекламным роликам, а по жизни. Кто, например, имеет своих детей. Хороший, хоть и давний пример: история музыканта-филантропа Майкла Джексона. Он приглашал на свое ранчо "Неверланд" детей, больных тяжелыми заболеваниями, и развлекал их - лошадки, карусели, угощения и проч. Одному из семейств, осыпанных джексоновыми дарами, этого показалось мало, и они решили получить с него еще пару миллиончиков, а заодно и всенародную славу. Их больной раком сын по просьбе родителей наврал следователям, будто Майкл домогался его. Был долгий мучительный суд, в результате которого Джексона оправдали. Уже после смерти музыканта семейство созналось, что выдумало все обвинения. Увы, ребенок не только умеет врать, но может быть даже искренне уверен, что этим враньем он помогает папе и маме...

Дела о педофилии слушаются обычно в закрытом режиме, присяжных нет. Недавно 13 лет строгого режима получил учитель из Ростова-на-Дону за то, что во время урока страховал учениц в "мостике". Девочка заявила, что он залез ей под трусики. Как это можно было сделать на виду у целого класса (никто ничего не заметил) - загадка. Но мамаша девочки оказалась со связями - пенсионер МВД. И спустя месяц дочка другой женщины, подружки первой, которая учится в этом же классе, "вспомнила", что этот же учитель проделал то же самое с ней наедине. Тут уже и вовсе никаких доказательств не потребовалось, и физрук уехал в колонию.

Истерия нарастает. И вот уже главная думская педо-воительница, депутат от "ЕдРа" Яна Лантратова просит у главы Следственного комитета Александра Бастрыкина ввести для осужденных педофилов уже после отбывания ими наказания пожизненного крепостного права. Читаем: "Для усиления административного контроля я предложила главе Следственного комитета Александру Бастрыкину внести изменения в ст. 53 УК РФ с целью установления для осужденных за педофилию лиц в качестве обязательного и безальтернативного дополнительного наказания правового режима пожизненного ограничения свободы. В рамках такого режима для них будет действовать запрет на оставление места постоянного проживания (пребывания) в определенное время суток, на посещение мест массового скопления детей, на выезд за пределы территории муниципального образования. Также предлагаю запретить посещение мест проведения массовых и иных мероприятий, изменение места жительства или пребывания, места работы, учебы без согласия надзорного органа. Кроме того, с целью наиболее эффективного контроля за соблюдением ограничения свободы надо ввести для всех лиц, ранее осужденных за педофилию, электронные браслеты с системой отслеживания местоположения его носителя".

Вопрос - зачем государству это нужно? Педофилия - по определению, штучное преступление. Педофилы существуют, но их процент очень мал. Зачем объявлять его массовым? Зачем запугивать тысячи людей возможностью тюрьмы за то, что погладил чужого ребенка по голове? Собственно, в вопросе уже содержится ответ: именно, чтобы запугивать. Дамоклов меч в виде потенциального срока за несуществующее преступление, висящий над каждым, сделает его более лояльным к властям. Всех, конечно, не посадят, но удобную ловушку могут использовать для сведения счетов с избранными неугодными. Тот же Макс Малышев, кстати, был еще и природоохранным активистом. Стряпанье дел по вымышленной фабуле удобно непосредственным исполнителям в СК: они по дешевке могут создать себе хороший послужной список, заработать премии и повышения. Не стоит исключать и инстинктивное желание системы переключить общество на страшного внутреннего врага, тогда как победить врага внешнего не получилось. Интересно, что государство явно противоречит себе самому: на телеэкранах гражданам рассказывают о жестоких перегибах ювенальной юстиции на западе, при том что у нас зашкаливает тот же самый культ прав детей, в ущерб правам взрослых.

Люди пытаются сопротивляться. 300 человек - родственников подозреваемых и осужденных по "половым" статьям УК 131-135 из разных регионов РФ, которые не признали свою вину - объединились в тг-группу "Закон един для всех" https://t.me/stop_c132. Есть также группа ВК "Стоп ст.132" https://vk.com/public218745593. Создала движение 2,5 года назад женщина из Якутии. Юрист группы Евгений Кандауров из Курска недавно обращался в комитет по законности Госдумы с просьбой внесения изменений в ст.132. Комитет одобрил предложение, но дальше дело не сдвинулось.

Предполагая, что сторонники строгих мер к педофилам обвинят меня в том, что я-де ничего не знаю об этих страшных существах, и потому лучше бы молчала, специально добавлю: в детстве я сама стала жертвой педофила. Ну как жертвой - незнакомый мужик, обманом проникнув ко мне в квартиру, когда я была там одна, просто уговорил меня, 7-ми летнюю девочку, потрогать его причиндалы. Он не убил, не ограбил и не принес мне ни малейшего вреда. Никакой психической травмы на всю оставшуюся жизнь я не ощущаю (хотя современная психиатрия, вполне возможно, квалифицировала бы иначе). У меня отличные дети, и кое-кто из них уже замужем). Разумеется, тот мужик был виноват и заслуживал какого-то наказания. Ну, может, года три колонии-поселения. Но не 12-20 лет, как карает за это нынешний УК, не пожизненного крепостного права, как просит депутат Лантратова, и не кастрации, как предлагают еще более отмороженные борцы с педофилией. Если бы его посадили на 12 лет, я была бы огорчена. Мне было бы его жалко. И мне кажется, что именно жалости и сочувствия не хватает сегодня идеологам педо-истерии.

#максмалышев #яналантратова #педофилия #ст132ук #данилакрасный #комитетпозаконностиГД #скрф #бастрыкин

Вот помрет Путин, и уж тогда...

Делать политические прогнозы – неблагодарное занятие. Но пока это единственное, что нам остается в ситуации полной беспомощности (возможно, выученной, возможно, ложной!). Так или иначе, пока мы не можем освободить из тюрем политзаключенных, и почти что смирились с тем, что давно не отваживаемся выйти куда-нибудь с плакатом. Да-да, вполне возможно, что король голый, и какое-нибудь одно смелое протестное действие обрушит систему, как карточный домик, но… мы его не делаем. И чтобы справиться со стыдом, мы отчаянно мечтаем, чтобы наша проблема решилась сама – простым и наиболее естественным способом. Тем более что эмпирические предпосылки для этого есть – тот, на кого мы возлагаем вину за все зло вокруг, включая нашу трусость, медленно, но верно входит в возраст кремлевского старца. (Мне возразят, что Трамп еще старше. Все верно, но президентский стаж у него меньше примерно в 6 раз, и смерть по этой причине не видится единственным способом от него избавиться – по крайней мере, пока).

А значит, когда-нибудь в обозримом будущем это случится. Необязательно сразу смерть (ВВП – образец здорового образа жизни, плюс усилия лучших медицинских светил). Возможно, для начала будет просто потеря дееспособности – но такая, которую уже трудно будет скрыть от народных масс. Когда ни дипфэйки, ни двойники (если они вообще существуют), ни «отложенные публикации» встреч с подчиненными уже не разубедят публику, что хватка руководящей длани слегка ослабла. Смерть, отставка «за старостию» или фактический уход в тень – все это поставит небывалый в нашей политической реальности (которая от начала до конца путинская) вопрос о преемнике. Мы не собираемся тыкать пальцем в небо и пытаться угадать фамилию того, кого в преддверии грядущей смены власти быстренько принарядят и выставят в качестве Путина-2, предложив уважать и бояться, как оригинала. В последнее время блогосфера зашушукалась, что в преемники готовят Кирилла Дмитриева - возможно, с подачи самих властей, которым хотелось бы, чтобы шушукались именно о нем. Кандидатура преемника может еще десять раз измениться в соответствии с капризами стареющего вождя, а единственный фактор, которым пользуются политологи для угадывания – легкое накачивание персонажа хоть какой-то субъектностью на фоне безликости остальных – вряд ли может считаться научным методом.

Нам важно ни кто, а что придет вслед за Путиным. То есть - что произойдет в стране сразу после завершения более чем четвертьвекового путинского правления? Грядут ли перемены? Или все останется, как есть?

Осмелимся прогнозировать – да, перемены непременно будут. В том числе – к лучшему (к худшему тоже возможны). Условный Дмитриев (Хинштейн, Володин etc) однозначно не сможет с первого дня начать править жестко по-путински: это будет выглядеть оскорблением как для сторонников оригинального Путина, и для его противников. И первые, и вторые будут видеть в нем «салагу», который еще не выслужил права подражать своему предшественнику. «Ок, мы согласны дрожать перед Путиным, но перед этим непонятным выскочкой – нет» - нормальный подход для феодализма, пусть даже умирающий лидер строго накажет во всем слушаться своего избранника. На наращивание кредита доверия (точнее, веры в то, что это всамделишный царь, а не подменный) может уйти от нескольких месяцев до года, в течение которого Путин-2 будет активно заниматься скупкой лояльности как можно большего числа социальных групп. Возможно, он захочет умаслить даже тех, на кого предшественник традиционно плевать хотел. «Я – как Путин, только лучше» - таким будет девиз его пиар-кампании, проводимой задним числом. Лучше в чем? – Да во всем. Для кого-то - более человечный, для кого-то - более жесткий и бескомпромиссный. На все вкусы.

Тем более, что преемник сразу окажется в условиях конкуренции. Когда близкое и дальнее окружение осознает, что Путина-1 действительно больше нет (неважно, физически или как политической фигуры), и что «оказывается, так можно было», субъектность наперебой начнут напяливать даже те, кто давно превратился в манекенов. А у нашего молодого недопутина еще не собрано достаточно силенок, чтобы расправиться с этими изменниками так, как сделал бы его политический отец. В этой ситуации даже либеральная оппозиция станет электоральным ресурсом, которым нельзя брезговать. И вот тут последует невероятный жест доброй воли – освобождение политзаключенных. Жест, который при минимуме издержек даст 100% политической прибыли.

Политзаключенные как выгодное вложение

При всей жесткости нынешних репрессий сравнивать их со сталинизмом некорректно. Причем дело не в количестве, а в качестве. Точнее, в их роли в народном хозяйстве. В 1930-40-х запугивание населения было эффективным, но все-таки побочным продуктом основной цели репрессий – экономической. Именно - обеспечения массовым рабским трудом множества больших и малых строек. Сегодня бесплатная рабсила в таких количествах не нужна (да и бесполезна), и репрессии себя экономически не окупают. Напротив, это довольно дорогостоящее занятие. На «пошив» каждого дела требуется дополнительная работа органов полиции, следствия, судов, ФСИН (где, как и в МВД, не хватает персонала). Да и материальное содержание заключенных выходит в копеечку: как бы то ни было, сейчас стандарты в этой системе повыше, чем при Сталине. По этой, в том числе, причине репрессии все еще остаются штучным явлением. 1500 сидящих в СИЗО и колониях по политическим статьям (по данным «ОВД-Инфо») на более чем стомиллионное население – это пока еще (!) символическая цифра. Но значение этого символа огромно. Эти 1500 человек символизируют российский авторитаризм, полицейский террор, возврат к сталинизму и прочие ужасы. То есть функция запугивания в данном случае первична. А если их внезапно освободить, то получится другой символ – надежды на демократические реформы, конца мрачной эпохи, явления государства с человеческим лицом и т.п. Горячая благодарность общественности и всплеск лояльности будут обеспечены – особенно, если сделать амнистию неожиданной. Еще вчера эта же общественность пряталась по углам, гадая, кого возьмут следующим – а сегодня преемник-гуманист спешит исправить ошибки (нет, пока что «некоторые перегибы на местах») предыдущей эпохи, великодушно прощая и сидящих, и недопосаженных. Будет эффект чуда. Конечно, со временем общественность пообвыкнется, и вместо благодарности начнет требовать новых демократических поблажек. Тут уж Путину-2 придется проявить твердость и показать, что государева милость была разовой, и следующая нескоро. (А кто не оценит, быстро загремит повторно. Ну-ка разбегайтесь живо по заграницам, пока я добрый). Однако это – уже следующий этап, в который мы даже не заглядываем.

Политзаключенных, как и военнопленных, иногда называют «обменным фондом». Но они еще и заложники, «валюта» для таких вот символических акций. Ни для того ли их так судорожно набирают, чтобы потом сбросить, как балласт с воздушного шара, и за счет этого высоко взлететь?

Логичный вопрос – почему бы эффектом амнистии не воспользоваться самому Путину, не дожидаясь своей смерти? Во-первых, ему это не нужно – экономика и рейтинги достаточно стабильны. Во-вторых, это невозможно, так как противоречит амплуа нашего героя. Путин может проявить великодушие, но в отношении считанных единиц. Освободить пару сотен, а тем более всех – значит выявить групповой признак их дел. Иными словами, показать, что людей мучили исключительно с символическими целями. На такое циничное признание вряд ли решится даже старый чекист. Ведь он, как известно, суров, но справедлив. Подать же освобождение политзаключенных как исправление допущенной ошибки невозможно вдвойне: Путин известен как гиперпоследовательный человек, который никогда, ни при каких условиях не признает даже явных провалов. Измена этому принципу повлечет за собой слишком большие репутационные потери. Прежде всего, среди сторонников. Ведь сознаться в несправедливости репрессий – значит, предать собственный многомиллионный электорат, который молчаливо их поддерживал, и тем самым сделать народ соучастником преступления. Поэтому, к сожалению, массовая акция доброй воли будет возможна лишь после завершения путинской эпохи. И нам, при нашей явной неспособности приблизить его политическими методами, остается лишь молиться, чтобы Путина не стало как можно скорее. А уж каким образом – это как судьбе будет угодно.

Государственный страх суицида

В пакете запретов на все нетрадиционное, появившихся за последние 10 лет, отдельным пунктом стоит криминализация «склонения к самоубийству» (ст.110.1 УК). Трактовка термина, как обычно, размытая. «Склонением» может считаться не только прямой призыв составить имяреку компанию в уходе из жизни или советы, как удобнее это сделать, но также романтизация и вообще любое «оправдание» суицида.

В этой связи вне закона может считаться, например, средневековый японский Кодекс Бусидо, где возможность совершить ритуальное самоубийство трактуется не просто как доблесть, но как особая привилегия самурайского сословия. Стоические рассуждения о праве каждого индивида принять решение о завершении свой жизни тоже при желании можно рассматривать как «оправдание».

В христианстве, как известно, отношение к суициду прямо противоположное. Даже если человек доведен до крайней черты (физически или душевно), самостоятельно наложить на себя руки - грех. Мы не хозяева своей земной жизни, она принадлежит Богу, поэтому отнять жизнь - хоть у другого, хоть у себя самого - однозначно преступление. Этой же логикой продиктован религиозный запрет аборта.

Но когда самоубийства и аборты запрещает не церковь, а государство, то оно вряд ли защищает имущественные права Бога. Оно защищает свои права. Ведь люди - главное имущество государства. Конечно, речь не о том, что оно опасается не досчитаться человекоимущества в случае волны суицидов. Как бы то ни было, самоубийство остается уделом немногих, и серьезной убылью населению не грозит.

Ценным имуществом является не просто население, а послушное население. Послушное и государебоязненное. Какой же главный страх, какой беспроигрышный аргумент позволяет государству держать на коротком поводке даже самых отчаянных вольнодумцев? Конечно, страх смерти. Можно плюнуть на карьеру, можно отказаться от достатка, можно даже смириться с потерей свободы. Но стоит намекнуть оппоненту на возможность потери самого дорогого и единственного - его жизни - как риторика обычно меняется. А что прикажете делать, если оппонент заражен опасным вирусом суицидальной романтики? Если он действительно не ценит свою жизнь и готов в любой момент с нею расстаться? Как государству объяснить этому персонажу необходимость подчинения? Совершенно верно - никак.

Ну а если персонаж мало что не ценит свою жизнь, так еще и успел склонить к этой опасной мысли других? Нет, это не значит, что в стране начнется эпидемия самоубийств. Те же самураи или стоики были вполне разумными людьми, и применяли «крайнюю меру» только в случае необходимости. А вот в части послушания в государстве разразится полная катастрофа. Если возникнет критическая масса ультрасвободных людей, которых больше нечем запугивать, то функционал государства как аппарата принуждения рискует уйти в прошлое. Хорошо это будет или плохо - неизвестно, но то, что куча народу в государственном аппарате потеряет работу - факт.

Поэтому человеческий страх смерти - это один из столпов, на которых держится государство и которые стремится всеми силами оберегать, используя и религиозные аргументы, и Уголовный кодекс. Это совершенно не значит, что государство будет ценить жизнь своих граждан. Оно может унижать их, лишать имущества, сажать в тюрьму и даже отправлять умирать на войне (!), но при этом учить бояться смерти.

Мы идем с моей товаркой Аней Б. из леса с лыжами, и в этот момент мы максимально далеки от идеи самоубийства. Однако это противоречие - человек не вправе желать покончить с собой по собственной воле, но обязан быть готов отдать жизнь за государство - нас живо занимает.

- В том-то и дело, что государство объявляет монополию на нашу жизнь, - говорит Аня. - Мы сами не вправе ею распоряжаться, а оно - вправе. Заявляя же свое право на суицид, человек посягает на этот фундаментальный принцип, что, конечно, не может понравиться государству.