Дым Отечества.

Глава 1

Старушка на локте встревоженно приподнялась с постели, вглядываясь в дверь. Я, спавший очень чутко, тоже зашевелился и с трудом открыл глаза, чтобы посмотреть, что случилось. Маме было уже девяносто лет и у неё могло и давление подскочить, и склероз мог зашуметь в голове. Да мало ли чего, просто могло стать плохо старому человеку. Последние годы она жила больше со мной чем с сестрой, и я уже научился быть всегда начеку.

Старушка оглянулась на меня, не увидев ничего ожидаемого у дверей.

-Слышишь? Стучат, надо идти на работу!

Опять ей снится работа, в который раз за эти годы она так подскакивает, потом встаёт и начинает одеваться. В этот раз мне понятно, что происходит, но я всё равно не могу её остановить и успокоить. Без слухового аппарата она практически глухая и не может услышать моих слов. То, что она не может слышать и стук в дверь, она уже временами не понимает. Склероз и давление ведут своё безжалостное наступление на человеческий разум и мне временами приходится тяжело.

Это очень меня расстраивает, но в тоже время имеет и ряд плюсов. Она перестала спрашивать, почему ей не выплатили деньги на день победы, как труженику тыла. Этот случай конечно огорчителен, но он уже не так критичен, как это было бы в Луганской республике. Ведь теперь, после получения гражданства и переезда на Родину, ей назначили пенсию, на которую уже можно было пытаться прожить.

На несчастном, объятом войной Донбассе, выплачивали ежемесячные суммы в несколько раз меньше, но там и это было спасением. В самый острый период военных действий, летом четырнадцатого, почти год пенсионеры не получали совсем ничего. Кто перебивался подаянием, некоторые ходили обедать раз в сутки в церковь. Многие исхудали очень сильно, а некоторые не выдержали лишений и из-за блокады отошли в мир иной, в своих квартирках, не имея родственников, которые могли бы помочь. Страшная вещь война, время, когда к людям возвращается эпоха варварства и очень трудно в таких условиях остаться человеком.

Мама ветеран труда, работала всю свою жизнь с тех пор как стала подростком в начале сороковых прошлого века. На её детство пришлась Великая Отечественная война. Отец с братьями ушёл воевать и в деревне остались почти одни бабы с детьми. На их плечи лёг тяжёлый крестьянский труд. Фронту и стране остро был необходим хлеб, мясо, молоко и маленькая Лида с двенадцати лет ездила на конных сеялках, боронила пашню, жала серпом рожь и пшеницу.

Поразил меня в самое сердце эпизод её трудовой эпопеи, между делом рассказанный мамой. Я не всё понимаю в технологии переработки молока, но видимо молоко на переработку или на отправку дальше в город, принимали только свежее. Поэтому маленькая Лида возила бидоны молока в телеге из своей деревни в соседнюю, на пункт приёма их сельской продукции. Но поскольку урожай вечерней дойки поспевал уже затемно, то и возить приходилось практически ночью, через лес. А леса в тех краях таёжные, полно зверья, да и дезертиры, прятавшиеся от войны в чащобе пошаливали.

Я бывал в тех местах и скажу я вам, что и днём в яркий солнечный день там бывает не по себе, в этих безлюдных лесных массивах, на песчаных просёлочных дорогах. А дорога представляет собой две колеи в густой траве и мхах среди великанов сосен и елей. Мама потом удивлялась что ей разрешали одной ездить ночью по лесу. Но тогда маленькая девочка бесстрашно пускалась в такие путешествия.

Единственный случай, когда она пережила не самые приятные минуты, произошёл в так называемую «оводницу". Это такой период лета, когда овода становятся многочисленными и как тучи комаров преследуют путника. Кто не знает, что такое овод, расскажу. Это громадная муха, которая кусается как пиранья. Я, когда иду через лес в такой сезон, непрерывно обмахиваюсь веткой с листьями, потому что стоит на минуту опустить руки и хоть беги от злобных тварей.

Так вот, овода заели лошадь, запряжённую в телегу, и та ринулась ночью в кусты, чтобы согнать с морды злобных насекомых, выедавших глаза. Упряжь слетела с лошадёнки и маленькая Лида среди ночи еле управилась со взбешённым животным. Едва сумела в темноте опять запрячь тягловую скотину и это среди жуткого ночного леса!

Это сейчас просто всё выглядит, а когда ваша лошадь вдруг шарахается среди ночи в лес, очень даже просто потерять самообладание даже взрослому вооружённому мужику. Ведь лошадь могла учуять волков или медведя. Это уже потом всё разложишь по полочкам, дома, когда захлопнешь за собой дверь и оставишь мрачную темноту за спиной. Тогда всё сопоставишь и поймёшь в чём было дело, облегчённо вздохнёшь и поблагодаришь господа за спасение, а в такой острый момент у человека сердце останавливается от ужаса.

Электричества в деревне не было, керосиновые лампы и керогазы были роскошью, многие жили при свете лучины. Первый трактор, приехавший на поля, был дивом дивным, одевались очень бедно. В семье мамы умерли две грудные девочки и мальчик дошкольник Арсен, за детьми присматривать было некому, родители от зари до зари были на работе. Мама помнит, как отец сколотил во дворе гробик, положил туда сестрёнку и под мышкой понёс на кладбище.

Над их головами иногда пролетали самолёты с крестами на крыльях, и деревенский тракторист однажды едва спасся, забравшись под трактор от надумавшего угостить его свинцовой очередью немецкого лётчика. Вологодская область рядом с Ленинградской и фронт был не так уж и далеко, но слава богу так немца сюда и не пустили отец с братьями.

Отец мамы так и остался навсегда в Ленинграде на Пискарёвском кладбище, старший лейтенант Василий Васильевич погиб в тысяча девятьсот сорок четвёртом году при прорыве блокады, смертельно сжимавшей в стальном и огненном кольце несгибаемый город. Осталась моя бабушка вдовой с тремя детьми.

Когда я бываю в подмосковном городе Пушкино, то всегда иду к мемориалу погибшим в войне. Там я подолгу стою у памятника вдове с маленькими детьми, бронзовая скульптура, одиноко стоящая среди гранитных плит с тысячами фамилий горожан, не вернувшихся с войны. Нет для меня более пронзительного памятника.

Трудная досталась доля сиротам, но слава богу с войны вернулся Кирилл Васильевич, брат деда. Я до сих пор помню его китель с золотыми офицерскими погонами и увешанный орденами и медалями. Он рассказал о случайной и очень трогательной встрече со вскоре погибшим братом Василием Васильевичем на фронте, и тот попросил его позаботиться о его детях, если он не вернётся.

Весельчак и балагур, виртуозно игравший на трофейном аккордеоне, дядя Киря был для меня воплощением Василия Тёркина и он стал ангелом хранителем моей мамы, её сестры Анны и брата Ивана. Помог ей вырваться из деревни и поступить в ткацкое училище.

Вернулся с войны и брат бабушки Ефим, но странная судьба ему выпала. Нагадала ему цыганка что сгорит он огне, но он только скептически хмыкал, когда рассказывал кому-либо об этом пророчестве.

-Что я, войну прошёл, а из огня не выскочу, что ли?

Но вскоре после окончания войны вышло всё именно так как накаркала черноглазая вещунья. По делам фронтовик поехал на железнодорожную станцию, а там заночевал на втором этаже деревянного здания. С друзьями они выпили крепко и уснули, но на их беду на первом этаже здания находилась артель и там шли какие-то огневые производственные процессы. Гуталин как будто варили, что ли?

Произошёл пожар и бравый боец из огня выскочить просто не смог, судьба которая столько лет миловала его на фронте беспощадно настигла его в мирное время.

Уже в семидесятых Кирилл Васильевич с Николаем Васильевичем по обычаю приехал навсегда попрощаться с племянницей. Я помню двух братьев, больших мужчин, уже почти глубоких, но ещё матёрых, старика в чёрных костюмах, с торжественной грустью в движениях. Для меня, мальчишки, это было очень символическое, сакральное действо, я был очень впечатлён. Такого чувства я ещё никогда не испытывал и описать его и сейчас не смогу.

Все по разному воспринимают кризис позднего возраста, когда человек начинает ощущать, что приближается к грани, когда сам сольётся навечно с сонмом великих м забытых предков. Некоторые как у Пушкина, "он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог", а некоторые начинают жить взахлёб, по пословице, "не велел господь тужить, велел приплясывать да жить". Очень иногда выручает нехитрая заповедь, "пей тут, там не дадут"

При Сталине, крестьяне не имели паспортов и даже справку для поступления в учебное заведение было не просто получить. Налоги на деревню были жёсткие, всё сильно напоминало крепостное право. Только Маленков, ненадолго возглавивший СССР после Сталина, ослабил пресс на тружеников сохи, а так ходили по селениям сборщики налогов и не имели права реквизировать, в счёт недоимки у семьи, только последнюю корову, избу, стол и лавки. Маленков был у руля недолго, но даже в конце восьмидесятых я слышал про него частушки. «А товарищ Берия вышел из доверия, и товарищ Маленков надавал ему пинков».

Грань между городом и деревней была всё ещё острой. Отец, уроженец Вологды, рассказывал, что в пригородной деревне, его подростка, местные мальчишки задирали немудрёной рифмой.

-Городовская вошь, куда ползёшь?

Мама выучилась на ткачиху, её сестра Анна на работника торговли, брат Иван уехал в Мурманск ходить в море на рыболовецких судах. Тётя Аня в сфере услуг попала на недостачу и опять её спас Кирилл Васильевич, впоследствии она работала уже бухгалтером.

А маму с выпускницами училища отправили в недавно освобождённую от немцев Белоруссию, в разрушенную до основания Оршу, где во всём городе уцелела практически только одна ткацкая фабрика. В ту пору была драконовская дисциплина и боялись даже на работу опоздать, а роскошной едой был хлеб с огурцами. Леса вокруг города были истыканы пулями и пятеро молодых слесарей, во время отдыха на речке, подорвались на мине, которую пытались самостоятельно обезвредить.

Времена были голодные, была популярна присказка. Хлеба белого не ем, чёрного не кушаю, привязала к попе радио, хожу да слушаю.

Продукты и после войны в сорок пятом году получали по карточкам, жили впроголодь. Отец купил как-то целую буханку, когда отменили ограничения, засунул за отворот шинели и запускал туда руку, пока шёл домой, отщипывал понемногу. Он сам себе не поверил, когда засунув руку в очередной раз, не обнаружил там заветного брусочка хлеба. Он съел весь хлеб и даже не заметил.

Во время Великой Отечественной войны отец подростком точил мины на заводе, на немецком станке, а когда достиг призывного возраста служил в погранвойсках, в Германии, уже после войны. Особист в части пытался его завербовать, но отец не стал стучать на товарищей. За время службы довелось ему задерживать на границе нашего офицера, который жил с немкой и попытался ночью по просёлочным дорогам на мотоцикле с коляской уехать в ФРГ. Всякое бывало.

Служить в Германии было крайне неспокойно, однажды была вырезана ночью целая рота. Часового, стоявшего на посту у казармы, сманила немка, для любовных утех. А когда он вернулся на пост, то его никто не пришёл сменить до самого утра и только тогда он обнаружил совершившуюся трагедию. О судьбе часового отец не упомянул, но вряд ли она была радужной.

Немцы, ограбившие всю Европу, жили богато и очень обеспечено и часть их достатка перекочёвывала к нашим бойцам разными путями. Ходили байки как один офицер послал домой посылку с мылом, а сопроводительное письмо опоздало и пришло только тогда, когда голодная семья уже продала на базаре всё присланное, ради покупки хлеба. Оказалось, что отец семейства, нёсший нелёгкую службу в чужой стране, спрятал в брусках с мылом ценные безделушки и возможно наручные часы, бывшие в то время большим дефицитом в СССР. Но семье его попользоваться тем добром не получилось.

Я сам помню в детстве большие мешки с сухарями, которые запасали родители на чёрный день, а ведь были уже шестидесятые годы. Мешки с запасами в один прекрасный день как-то исчезли, а когда я, школьник младших классов, обеспокоенно поинтересовался куда они делись, то оказалось, что провизия пригодилась соседям, занимавшимся свиноводством. Отец беспечно сообщил мне об этом, уверовав что чёрный день не наступит.

И точно, лет двадцать мы жили в достатке, голод опять начал нас терзать лишь в девяностых при Кучме. Одна женщина с детьми сбросилась с балкона от голода. Старики собирали и сдавали пустые бутылки, стояли с протянутой рукой. Население набрало огородов и с отчаянием сражалось с колорадским жуком, безуспешно пытаясь получить урожай картофеля в наших засушливых степях. Шутили, что посадил десять вёдер картошки, а выкопал двенадцать, откуда взялось два лишних ведра, непонятно.

Завидовали областям с хорошими урожаями, где бог посылал регулярные дождики, там с ведра могло и двадцать прирости. Ловили воров, пытавшихся украсть урожай и сурово с ними поступали. Так эти огороды и превратились из полей, опять в травянистую степь. Земли плодородные , но без полива труд на них нерентабелен.

Народ стал разъезжаться из родного края на заработки в разные стороны, так как на уцелевших госпредприятиях зарплату платить практически перестали, получать же за труд пресловутым бартером было невыносимо. Так многие люди становились гастарбайтерами в родной стране и местные охранители порядка не стеснялись их отлавливать с той же целью, что и гайцы автомобилистов.

Родители, не подозревая о бурной судьбе всесоюзной кочегарки, переехали в Донбасс в пятидесятых, поднимали пострадавший от войны регион. В этом же городе жил ещё один выживший брат деда, Николай Васильевич и первое время наша семья, ещё без меня, жила в частном доме, где снимали комнату у доброй тёти Моти. Добрые отношения с ней мы ещё долго поддерживали, я помню как мы приходили в гости к доброй женщине. Теперь этой улицы нет, на месте частных домов поднялись типовые панельные пятиэтажки.

Вскоре отцу шахтёру дали квартирку, маленькую, но двухкомнатную, теперь по площади однокомнатные больше бывают. Жили небогато, не все шахтёры хорошо зарабатывали. На участках с хорошими заработками работали бригады, состоящие из своих, кум, сват, брат. Но в магазинах было полно товаров, снабжение почти московское. Я помню как отец, когда ехал в отпуск в Россию, покупал целый копчёный окорок, вёз родне в подарок.

Я помню дружные застолья по поводу праздников, когда взрослые пели песни и плясали, кроша пол сапогами с подковами. Запомнился раздольный и задушевный «Хазбулат удалой». Тогда не было ни радиол, ни магнитофонов. Когда в нашем доме, в семье товарища по детским играм появился первый в нашем доме телевизор, то вся ребятня двора бегала туда на просмотр мультфильмов.

Там я и вырос под ярким солнцем в донецких степях, раскинувшихся на живописном кряже, спасибо Леониду Ильичу Брежневу за наше счастливое детство. Чехов, бывавший в наших краях, назвал Донбасс донецкой Швейцарией.

Наша мальчишеская стайка шастала украдкой по окрестным садам, воруя абрикосы и черешню, вишни.Я был уверен что фрукты есть только летом. И когда соседский мальчишка по фамилии Квач, среди снежной зимы, стал на улице аппетитно хрустеть свежим яблоком, я выпросил у него одно и до сих пор помню вкус того яблока и того мальчишку.

Бегали на окрестные ставки, искусственные водоёмы и часами не вылезали из холодной воды, гоняясь друг за другом в немудрёной игре, плавали на брёвнах и плотах. С синими губами, стуча зубами и дрожа от холода, отогревались на тёплом берегу, под щедрым южным солнцем.

Народ живущий пусть и в небольших, но горах, очень харизматичный, имеющий вольный горский характер. Этому способствовало и то, что сюда на рудники, присылали отбывать заключение отчаянных людей.

Война, обрушившаяся на наш край в лихое безвременье двадцать первого века, привела народ и до этого живший небогато, в состояние крайней нужды.

Ещё за двадцать лет до начала войны четырнадцатого года, мой отец предсказал такие события, после просмотра одной очень патриотичной телепередачи. Я тогда только поусмехался, ну какая может быть война у нас в двадцать первом веке?

Отец при этом недобро улыбался и сообщал, что в армии отлично стрелял не только из пулемёта, но ему доверяли пристреливать и трофейные пистолеты. Но до военных действий он не дожил, как и не дожил до неё батюшка ясновидец, из храма казачьего посёлка имени атамана Платова. Предрёк старец беду тоже задолго до страшных событий, ещё в мирное время, говорил, что очень близко подойдёт к нашему городу большая угроза, но в город не войдёт. Так и получилось, много вокруг города маневрировало войск и стычки были, но город был только эпизодически обстрелян. От обстрелов погибло несколько горожан, снаряды упали на рынок и попали в частный дом, самолёты угрожающе пролетали над замершим в тревоге шахтёрским городком.

Тогда, в мирное время, предсказания батюшки тоже воспринимались со скептицизмом, как до этого и слова Ванги, о том, что Курск окажется под водой. Не укладывались в голове вещие слова.

Донбасс обожгло огнём, гибли десятками и сотнями люди с обоих сторон, свистели над головами пули, сверлили воздух снаряды. Выжившие рассказывали о тех, кому не повезло, кто пропал без вести, о скорых судах военного времени, о лихих и решительных действиях новых властей. Гул танковых колонн стал привычен уху настороженного населения.

Люди предавались отчаянию и панике, толпы беженцев штурмовали пункты пропуска в Россию, жили в палаточных городках для беженцев, развёрнутых у границы. Кушали казённые харчи, сортировались и записывались на миграцию по всей огромной стране. Вывозили из охваченного войной края на носилках даже своих неходячих и больных родственников, такое в этих местах происходило только при наступлении немцев в сорок первом году. На той стороне слышались звуки обстрелов, гул боевых самолётов, что отбивало желание у бежавших возвращаться в бушующий Донбасс. Пункты пропуска на этой стороне долго были обложены мешками с песком, а донбасский «должанский» был полуразрушен и посечен осколками.

Лидия Васильевна, избежавшая оккупации в годы войны с Германией, хлебнула на старости лет судьбы беженки. Пожила она у меня год и опять уехала на блокадный со всех сторон Донбасс, там и климат привычный, который на старости лет менять нельзя, да и нет штрафов по семь тысяч, если вдруг прозеваешь продлить временную регистрацию. С огромным трудом тогда собрали кучу документов и медицинских обследований для оформления «разрешения на временное проживание», но все старания пропали зря.

Поездки же в непризнанную республику тоже стали намного труднее, ведь нет до сих пор прямого железнодорожного сообщения с Луганском, как нет и самого признанияНет возможности официально послать туда денежный перевод, в банкоматах призрачной республики принимаются только карточки Луганского банка и нет нормального почтового сообщения. Несчастное население задыхается, отрезанное от всего мира, люди устали от такого положения, от этого ужаса без конца.

Полные поезда переселенцев уходили и в Киев, но не все конечно уезжали. Кто-то брался за оружие, чтобы защитить свой дом от тех, кто пришёл сюда с войной и неважно с какой целью, кто-то мрачно решал перебыть рвущие душу события в родной стороне, чтобы не случилось. А случалось с людьми и страшное, и всякое, люди погружались почти в анархию безвременья и безвластия, некоторые взлетали в своей карьере и вершили судьбы других, но недолго.

Кружил голову вакуум пропавшей государственности и неопределённости, многими людьми овладевали революционные порывы и очень сильные эмоции, они строили новый мир. Активные люди, решительно разделившиеся на своих и чужих, занимали свои места по разные стороны баррикад и ведомые древними жестокими мотивами, щурясь ловили вновь определившегося противника в прорезь прицела. Разделяй и властвуй, этот принцип отлично сработал на постсоветском пространстве.

Шли малопонятные процессы на территории, оказавшейся вдруг диким полем и ставшем местом сражений, жизнь человека порой становилась очень быстротечной и стала стоить очень мало. Вместо многих людей остались лишь портреты на памятниках, бигбордах, а у некоторых не было даже и нормальной могилы. В братских захоронениях, поспешно погребённые в страшное время, лежали неопознанные люди.

В домах и сердцах людей поселилось горе и бедность. Неопределённость на многие годы повисла над головами людей, дамокловым мечом. За Донецком, Дебальцевом и за Луганском искрил фронт, на котором продолжали погибать молодые парни, которым глобальное противостояние нашло кровавую работу.

Современное оружие, при желании, могло накрыть огневым налётом любой город, не только прифронтовой и люди жили в постоянном напряжении, ожидая внезапно обрушивавшуюся с неба гибель.

Подозрительность и нервозность грыжей ощутимо висит в воздухе и в любой момент можно ждать разряда в расслоившемся народе некогда единой страны, повторения жутких и смертоносных столкновений. Страшное дело гражданская война, когда не знаешь кто теперь твой сосед или даже родственник, что можно сказать, а где надо держать язык за зубами.

Для многих стало выходом из тягостного положения получение российского гражданства, у паспортных столов собрались толпы, образовались очереди на многие месяцы вперёд. Записаться удалось лишь под номером больше тысячи. Но слава богу мир не без добрых людей, и начальник паспортного стола вошёл в положение девяностолетней старушки со статусом труженика тыла. Приняли участие в её судьбе и руководители силовых ведомств и учреждений и после целого жаркого и солнечного лета, занятого хлопотами и томлением в очередях, мы наконец сумели сдать документы на получение российского документа.

Сразу уехали ко мне, на место нового постоянного места жительства. Необходимо было переехать летом, пока комфортные метеоусловия. Пока стабильная и почти одинаковая погода стоит в обоих местностях, не дай бог пересечь в дороге границу между погодными циклонами. Тогда неминуем гипертонический криз, который и в домашних условиях является колоссальным испытанием, а в дороге это грозит суровыми последствиями.

«Ломать дорогу» дело не простое в таком возрасте. До Ростова доехали автобусом, перешли площадь, разделявшую автовокзал и железнодорожный, стали ждать наш поезд. Тут маму накрыла погодная аномалия. В Донбассе было облачно и напрашивался дождик, а в Ростове ярко загорелось солнце и лето опять взяло свои права. Мама перестала понимать куда мы едем, стала рваться в любой поезд, а когда наконец пришёл наш, мне стоило многих усилий уговорить её пройти на посадку.

Я, замороченный поездкой, не смог правильно сориентироваться в лекарственной терапии, это сейчас я понимаю, что надо было регулярно пить кавинтон или мексидол, а тогда я был почти в отчаянии. Я не знал, что делать, но слава богу, мы доехали успешно.

Всё срасталось удачно, в местном ОВИРе нам пошли навстречу и в вышестоящих инстанциях откликнулись, и мы в порядке исключения смогли получить паспорт не в Ростовской области, как было строго определено регламентом, а по месту жительства. Боги и люди были к нам благосклонны. Хлопоты не в счёт.

После обращения в пенсионный фонд, не без заковык, но удалось оформить сначала минимальную пенсию по возрасту, а после того как прибыло пенсионное дело из Луганска, оформили и страховую. Вполне сносную по нашим временам, особенно по сравнению с луганской пенсией, меньшей в три раза.

Лишь в соцзащите нас ждал неприятный сюрприз, оказывается надо было подтвердить наш статус труженика тыла и вернее всего, для этого, надо было бы иметь медаль за труд в военные годы. Чего у многих, как и у нас, не было. Отец Мамы, погибший в войну, Василий Васильевич покоится на Пискарёвском без всяких наград Родины, как и миллионы сложивших головы за свой народ. Что же так высоко планку-то подняли для выживших и заслуженных стариков, сирот войны?

Статус, полученный при Союзе и устоявший в Украине, не выдержал испытания в родном краю. Судебную тяжбу, как нам рекомендуют, в таком возрасте нам не выдержать, обойдётся себе дороже.

Везде, куда мы не обращались, мы получили отказ. Обратились по электронке и на самый верх, но нас переслали опять по инстанциям. Получалось по логике чиновников, что не могла маленькая Лида трудиться в колхозе, ведь по положению тридцать какого-то года, несовершеннолетних на работу физически не могли брать.

Руки опускаются от такого цинизма, ну что же, у хлеба не без крох. Большой оркестр взял в конце торжественной кантаты фальшивую ноту. Будем надеяться, что это наследие тёмных времён, когда заморские советники сидели едва ли не в Кремле и диктовали как нам жить. Уже подрихтовали свёрстанный по чужим лекалам основной закон и Гаага нам больше не указ, может быть и тут нас отпустит железная рука «партнёров». Тогда может быть и похождения известных футболистов на всенародном челобитии перестанут обсуждаться, найдутся более актуальные темы.