Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма

От автора

Олег Кашин

ДОБЕЙТЕ ВЫЖИВШИХ

Истоки и смысл русского трампизма

Bibliografische Information der Deutschen Nationalbibliothek:

Die Deutsche Nationalbibliothek verzeichnet diese Publikation in der Deutschen Nationalbibliografie;

detaillierte bibliografische Daten sind im Internet über http://dnb.dnb.de abrufbar.

ISIA Media Verlag, Leipzig 2026

Обложка и иллюстрации: Александр Петриков

Верстка: ORDEN COMPANY Ltd

Alle Rechte vorbehalten

© Олег Кашин, 2026

© ISIA Media Verlag, 2026

Printed in Germany

ISBN 978-3-68959-798-6

Эта книга — мое личное поражение, персональное фиаско. Подзаголовок для нее, «От похорон Навального до конца войны», я придумал еще весной 2024 года, когда в ISIA Media вышел мой дневник первых двух военных лет — «Ничего хорошего.От начала войны до похорон Навального» в красной обложке, — и, в общем, оставалось только дождаться конца войны и сдавать книгу в печать. Сейчас, когда я вижу, что текстов, написанных с тех пор, скопилось уже не на одну книгу, пора признать, что мой оптимизм сыграл со мной злую шутку, то есть конца войны я как ждал, так и жду, но беречь тексты для томика, который заканчивался бы мирным хэппи-эндом, смысла уже нет. Ну или, если продолжать быть оптимистом — пришло время в формате «Дневника писателя» подвести промежуточный итог, вспомнив период между весной 2024 года и серединой 2025-го.

Русский трампизм — ну да, это шутка, тем более что саму идею «сделать Россию снова великой», кажется, навсегда дискредитировал Владимир Путин. Но если говорить о трампизме не как о MAGA-философии, а буквально как о трампоцентричной картине мира, в которой американский президент становится не просто точкой отсчета и финальной инстанцией по всем вопросам, но и единственным источником любых надежд, в том числе и на нашем русско-украинском воюющем пространстве — какие уж тут шутки. Честно говоря, я и сам не ожидал такого эффекта, который, видимо, заметен только при последовательном чтении записей этих полутора лет. Фиксируя российскую военную реальность, я не отдавал себе отчета, сколько в ней вдруг оказалось Трампа, Трамп повсюду — и как сокрушитель прежнего, явно изжившего себя мироустройства, и, между прочим, как душитель (привет, UCAID) нашей эмигрантской прессы, и как человек, который может заставить Путина переключиться с военных дел на редкоземельные металлы, ну и, разумеется, как тот игрок, которому мы обязаны самым любимым и при этом самым разочаровывающим политическим термином последнего сезона —договорнячок, о котором так или иначе мы думали и разговаривали непрерывно с того самого момента, когда Дональд Трамп вернулся в Белый дом.

Все надежды и иллюзии 2025 года в реальном времени — укачивающее, до тошноты, движение по синусоиде, вверх и вниз по американским горкам. Споры о «справедливом мире», который для многих как бы пацифистов оказался желательнее немедленного прекращения огня, сошли на нет, когда стало ясно, что немедленного прекращения и не будет. Слухи о чрезмерной лояльности Трампа Кремлю и неожиданные его жесты, этим слухам противоречащие. Какие-то переговоры в Джидде — я с неподдельным интересом читал собственный текст о них, потому что сейчас, в начале 2026 года, я вообще не помню, что там было, кто о чем договорился и к чему это привело. Наверное, ни к чему? Но иллюзии и ошибки, общие и персональные — это вообще-то тоже вполне легитимная характеристика времени, и, встречая у себя сказанные самым уверенным тоном слова о счастливой аппаратной судьбе курского губернатора Старовойта (которого из прифронтового региона отправили на повышение министром в Москву; кто знал, что через год он застрелится, оказавшись на грани ареста) или о следе российских спецслужб в покушении на навальниста Волкова (который вскоре сам назовет реальным заказчиком нападения антипутинского олигарха-эмигранта Невзлина), или о сомнительной достоверности американского прогноза о скором теракте в Москве (а через неделю случится «Крокус»), я отношусь и к ним как к документальным свидетельствам третьего и четвертого года войны, избавляться от которых было бы недопустимой фальсификацией. Суджа, квадроберы, рудник «Пионер», да даже и «Крокус» — вопреки максиме «забыто», которой исчерпывающе описывается вообще вся наша реальность, впечатления, связанные с ключевыми феноменами этих лет, отстоявшись, превращаются в ту память, которая заслуживает того, чтобы ее беречь.

И — нет уже того предынфарктного вайба, который объединил всех в первые месяцы войны. Голос, и мой тоже, стал спокойнее, хотя реальность осталась такой же или даже более безумной и страшной, чем была в 2022-м. Но то, что поначалу мы с удивлением называли рутинизацией, стало привычкой, кого-то, может быть, ввергающей в апатию, меня же заставляющей время от времени напоминать, раздражая некоторых читателей, что даже если военные сводки не привлекают прежнего нервного внимания, большое преступление Владимира Путина продолжается, и совсем не только военные эпизоды входят в его состав. Та рутина, которая уже не сбивает с ног, поглощает все новых и новых жертв. Эпизоды, которых никто уже не помнит — вы, например, прочтете в этой книге про ветерана СВО, вернувшегося с войны и изнасиловавшего женщину, выколовшего ей глаза, а рядом будет про раздачу другим ветеранам нательных крестиков с инициалами Владимира Путина в подарок от него, — я не хочу, чтобы это забывалось, и непосредственное насилие так и нужно рассматривать вперемешку с торжеством российской государственности, именно в этой войне достигшей своих предельных, окончательных форм. Брошенный на площади в Ачхой-Мартане труп убитого кадыровскими силовиками подростка, и местные школьники, которых строем водят смотреть на мертвое тело — оставаясь приверженцем представления о Чечне как об образцовом регионе России Путина, я хочу, чтобы и остальные не отделяли в своем сознании Чечню от остальной страны — мертвого подростка выставили на площади именно в России, это важно. Важно в том числе потому, что к четвертому году войны по многим причинам померк исходный образ сражающейся Украины, на сцену вышел новый герой — «ухилянт», предпочтающий риски нелегального пересечения границы участию в войне, мировая пресса стала замечать украинскую коррупцию и политические провалы руководства страны. Российским ответом на эти перемены стал феноменантивоенных слонов— лидеров общественного мнения, обнаруживающего правоту Путина за неправотой украинской стороны. Я надеюсь, моя книга поможет читателю избежать этой ловушки; историческая, политическая, моральная неправота Владимира Путина вообще никак не зависит от чьей-то еще неправоты, и то преступление, жертвами которого оказались многие из упомянутых в книге, а на самом деле — вообще все русские и, разумеется, все украинцы,

Хотя все в любом случае не зря. Тот разговор, который мы с вами ведем в эти годы — он и мне самому позволил справиться с переживаемым катаклизмом, и я надеюсь, не мне одному. Мы обязательно его продолжим. До конца войны — ну и дальше, как можно дольше.

Спасибо!

Олег Кашин, январь 2026, Лондон.

8 марта 2024

В 2004 году на российские экраны вышел фильм «Личный номер» в непривычном по тем временам (сейчас-то такого много снимают) жанре — боевик о подвигах ФСБ. Масштабные съемки, бюджет как у самых дорогих блокбастеров, ни одного известного актера и еще более загадочный режиссер, ранее работавший на телевидении. В основе сюжета — трагедия ДК на Дубровке, но трагедии-то как раз в фильме не было, заложники не погибали, штурм прошел безупречно, а постскриптумом — совместная операция российских и американских летчиков где-то на Ближнем Востоке, лагерь террористов в пустыне уничтожается слаженным ударом наших и американцев, но, к сожалению, самый главный террорист (араб, конечно, не чеченец) в последнюю минуту успевает бежать — в Грузию. О готовящемся ударе его предупредила американская разведка.

У современников не было сомнений, что сценарий картины писался под диктовку ФСБ (на это, в частности, указывали известные исследователи чекизма Солдатов и Бороган), но тем интереснее было смотреть — несовпадение с фактической сюжетной первоосновой давало зрителю представление о том, как с точки зрения Лубянки выглядит удачная контртеррористическая операция, а двусмысленный и про-, и антиамериканский финал вполне откровенно воспроизводил картину мира тогдашних российских силовиков, в головах которых нормально сочеталось и сотрудничество с американцами, и враждебность к ним. Годы спустя в интервью Такеру Карлсону Владимир Путин объяснит это противоречие — президент Буш искренне хотел бороться с терроризмом единым фронтом с Россией, но глубинные американские спецслужбисты втайне от президента помогали чеченским сепаратистам, и когда ему об этом сказал Путин, Буш пообещал надрать жопу (первое за 24 года слово «жопа», сказанное Путиным публично; в прошлых версиях той же истории была «задница») виновным, но, видимо, так и не надрал.

Эпоха Буша после 11 сентября — последний случай российско-американского союзничества, когда борьба с терроризмом на несколько лет определила отношения двух стран, оказавшись важнее всех реальных и мнимых противоречий. Путин первым позвонил Бушу после террористической атаки на Нью-Йорк, и дальше — российская помощь в афганской операции американцев, дозаправка натовских самолетов на базе в Ульяновске, согласованное с Москвой размещение американцев в Киргизии. Но даже в те безоблачные с внешнеполитической точки зрения годы такая антитеррористическая дружба выглядела чуть странно, и здесь уместно слово омоним, то есть буквально — слова, которые звучат одинаково, но имеют при этом разные значения. Россия и Америка начала нулевых были одинаково нетерпимы к терроризму, но сам терроризм, к которому они были нетерпимы, у каждого был свой.

Американцы выслеживали бен Ладена, искали и (второпях и не очень убедительно, но кого это тогда смущало) находили связь между «Аль Каидой» и «Талибаном», высаживались в афганских горах, убеждая себя и весь мир, что если сегодня победить талибов, то завтра на Западе больше не будет терактов. Россия же, сломав в девяностые зубы о чеченский сепаратизм, училась встраивать его в международный террористический контекст; находкой для нее оказался соратник Басаева Хаттаб — настоящий араб из Саудовской Аравии (хотя злые языки говорили, что он иорданский чеченец), ключевое звено воображаемой цепочки, которую легко было протянуть хоть на Ближний Восток, хоть куда. После штурма бесланской школы начальник североосетинского УФСБ Андреев отрапортует по телевизору — среди уничтоженных террористов — девять арабов и негр, и хотя потом «негр» окажется обгоревшим кавказцем, и арабов как арабов тоже никто не опознает, к осени 2004 года концепция «международного терроризма» на Кавказе станет для государства бесспорной, а по мере строительства кадыровского режима в Чечне выяснится, что чеченский народ еще с девяностых на самом деле вместе с Россией противостоял международному терроризму. История в любом случае захватывающая, но своя, российская — американец ее, вероятно, даже и не поймет.

Да и как-то не было уже к концу нулевых необходимости что-то объяснять, эйфория прошла у обеих сторон. У американцев — Гуантанамо, увязание в Афганистане, и еще в Ираке, антибушевский Голливуд с новыми штампами типа «ФБР поймало честного американца арабского происхождения и долго пытало», антитеррористического энтузиазма уже ноль. У нас — регулярные сводки с Северного Кавказа, все реже из Чечни, чаще — соседние республики, и всегда — террорист засел в какой-нибудь квартире, пришлось брать штурмом (хорошо, если только квартиру, бывало, что и всю пятиэтажку из танка обстреливали), террорист уничтожен, а что за террорист и террорист ли вообще — да кто разберет. В российском тылу, прежде всего в Москве, терактов стало меньше, но связано ли это с тем, как на Кавказе борются с «бандподпольем» — да тоже можно спорить. Все, что мы знаем об этом «бандподполье» — все со слов силовиков, которые в любом случае заинтересованная сторона. Когда начнется операция в Сирии, ее тоже будут продавать как «борьбу с терроризмом на дальних рубежах», но как будто сами в это не будут верить, более убедительным окажется даже циничное объяснение, что Сирия важна как полигон для обкатки нового российского оружия.

Менялась обстановка, отношения с Америкой ухудшались, но какие-то атавистические признаки бушевской эпохи, хоть и ушли на периферию, но никуда не делись. Как будто только для того и созданный «Национальный антитеррористический комитет» во главе с Николаем Патрушевым (потом — Александром Бортниковым) до самого начала двадцатых годов регулярно рапортовал о том, что американские коллеги вышли на след каких-то террористов, что-то планирующих в России, и предупредили об этом Москву. Были случаи, когда даже сам Владимир Путин благодарил ЦРУ за помощь, хотя вряд ли там могло быть что-то серьезное — карту России нашли в багажнике, что ли? И главное, что можно было понять из этих загадочных предупреждений — с терактами-то ясности никакой, но что Патрушеву все еще звонят американские коллеги, это признак того, что не так все плохо, до реального противостояния еще далеко.

Новое предупреждение американских спецслужб

11 марта 2024

«Если вы не будете заниматься политикой, политика займется вами», — неизвестного (гугл неуверенно выдает ссылку на Шарля де Монталамбера, а мы сделаем вид, что знаем, кто это) происхождения цитата, поводов вспомнить которую и согласиться с ней у ныне живущего поколения было предостаточно. Мобилизация, пандемия, пенсионная реформа, Болотная, теракты, дело Юкоса, дефолт 1998 года ну и так далее в глубь истории — в жизни каждого, наверное, был эпизод, когда вроде бы не интересуешься, а потом жизнь резко меняется, и ты такой — да, мол, надо было более внимательно следить за новостями.

Ну то есть как. «Надо было внимательнее следить за новостями», — вздыхает по дороге к Верхнему Ларсу 21 сентября 2022 года мужчина призывного возраста, а, скажем, одинокая женщина не вздыхает и никуда не едет. А четырьмя годами ранее за новостями, наоборот, та же женщина следила с замиранием сердца — ей на пенсию через год, а оказалось вдруг, что через шесть. А тот молодой мужчина, которому потом на Верхний Ларс — тот спокойно реагировал на реформу, потому что о пенсии не думает, да и не надеется ни на кого кроме себя. Да что пенсия — были же и более страшные вещи, хотя бы осень 1999 года, когда все обитатели московских панелек вдруг ощутили себя не просто уязвимыми, а обреченными — но только они; частный сектор даже в Подмосковье переживал те мрачные дни гораздо спокойнее.

Люблю вспоминать свое утро 8 августа 2008 года, когда новости о грузинской войне застали меня в зале ожидания челябинского аэропорта, и, глядя в подвешенный к потолку телевизор, я понимал, что с остальными в этом зале ожидания я нахожусь не на одной волне. Я внимательно следил за тогдашней политикой и был уверен, что война невозможна, поэтому новости меня потрясли. А все вокруг — наверное, не следили, поэтому и не удивлялись, ну да, война, а как же иначе. И кто из нас был более прав, и кому в этот момент было лучше? И что важно: какими бы разными мы ни были, ни от меня, ни от них в этот момент вообще ничего не зависело.

Такого, чтобы политическая новость в одночасье делила на до и после жизнь каждого, в нашей истории за тридцать три постсоветских года было ровно два раза. Первый — в 1991 году, крушение СССР со всеми вытекающими, второй — февраль 2022 года, война. Но даже в этих случаях, когда политическое событие оборачивается безусловным историческим катаклизмом, преувеличением было бы говорить, что случившееся коснулось действительно всех-всех-всех, и типичный современник, даже если вечером взволнованно смотрел телевизор, а потом долго не мог заснуть, наутро вставал и шел на работу, и даже прямые последствия политического ЧП (самое очевидное — собрался на работу, а работы-то больше и нет, завод закрылся или что-нибудь в этом роде) оказывались растянуты во времени, позволяя и преодолеть первичный шок, и как-то скорректировать жизненные планы, и, даже если ничего не получилось, переживать неудачу уже отдельно от «всех», по собственной программе.

Правильное описание? Как будто да, но есть в нем некоторый неприятный цинизм, основанный на том, что нет ничего по-настоящему важного, кроме совсем биологических обывательских нужд — чтоб была работа, на которую ходишь, и чтоб платили деньги, на которые можно было бы купить еду, и чтобы ходил общественный транспорт, на котором и на работу, и за едой. А это ведь такое сильное упрощение, обесценивающее все, что выходит за пределы базовых потребностей, хотя люди все живые, и у каждого есть представление о справедливости, о правильном общественном устройстве и о своем месте в нем, и интерес к политике будет вполне естественным вне зависимости от того, в какой мере она на самом деле касается жизни человека. К тому же исторические развилки, пройденные не так, как тебе этого хотелось, в любом случае дают пищу для сожалений, легко конвертируемых в том числе и в обывательское самоощущение, условно — останься Медведев президентом после 2012, мне бы сейчас жилось лучше. И тут напрашивается пример: вот живут два обывателя в те рокировочные времена, один следит за политическими делами, другой нет, и один нервничает, переживает, потом и на митинги начинает ходить, а другой живет как жил. Очень по-разному проживают кризисное время, но на выходе у обоих одно и то же — та же жизнь, в чем-то ухудшившаяся, в чем-то и улучшившаяся, но сам по себе интерес к политике на нее вообще никак не повлиял. А если так, то зачем интересоваться?

Ответ мы знаем, да. Есть ценности, есть представление о том, какой должна быть страна, есть вообще много того, что делает человека гражданином, и проживать неприятные времена, смело глядя им в лицо — это, в общем, буквально то, от чего зависит, как ты будешь вспоминать себя в этом времени, со стыдом или без. «Знал, в какую сторону не нужно смотреть», — ну, понятно. Наш опыт массовой политизированности восходит к перестроечным временам, и тот, кто сегодня нервно скроллит ленту в телеграме, приходится родным внуком

Тот, кто живет, игнорируя происходящие вокруг безобразия, кто не соотносит себя с окружающей реальностью и игнорирует чужую боль, которой вокруг все больше и которая вполне четко привязана к политическим событиям — тот, наверное, не заслуживает ни уважения, ни сочувствия, когда политика доберется и до него. Нормально, правильно, по-человечески — быть в курсе, сопереживать, болеть, понимать, где зло и где добро. Но и тот, кто сам целиком растворился в новостном потоке, кто вложил себя в него без остатка, кто буквально потерял себя, поставив все на в любом случае неочевидный (покажется счастливым, потом пожалеешь) политический сценарий — таким аддиктом ни восхищаться не нужно, ни брать с него пример. Сейчас спорят о «Полдне против Путина» и о Даванкове — нормальный спор, даже в какой-то мере интересный, но не более; тот, кто довел себя до такого состояния, что вопрос о российских президентских выборах кажется ему вопросом жизни и смерти, нуждается — да буквально в спасении. Старик, впереди еще много развилок, впереди еще много сложных политических ситуаций, побереги себя — если надорвешься сейчас, лучше никому не сделаешь. Пространство, в котором от тебя что-то зависит, в любом случае огромно, и не нужно пренебрегать им в пользу того, где от тебя не зависит ничего. На долгой дистанции выиграет не тот, кто поставил на правильный цвет, а тот, кому есть куда себя деть, если ставка не сыграла.

Здоровая политизированность — это когда ты можешь выключить свой транзисторный приемник хотя бы до завтра, а пока садись ужинать. Неправы те, кто считают, что в политике нет места добру и злу — конечно, есть. Но наряду с привычными и понятными формами зла («Путин»), есть и такая — когда человек начинает верить в то, что его счастье и благополучие каким-то образом привязаны к чьим-то политическим перспективам, и он растворяется в них, и потом уже не найдешь, где он — раньше бы искали на муниципальных выборах, теперь, видимо, на эмигрантских форумах, в любом случае там, откуда не возвращаются, и где нет ничего интересного. Не надо так. Мы послушаем трансляцию, а потом выключим приемник и ляжем спать. Утром проснемся и узнаем, чем все кончилось.

13 марта 2024

Весь казавшийся бесспорным опыт прежних войн — чеченской, афганской, и даже финской или испанской, — удалось обессмыслить и купировать самым, как теперь кажется, простым ходом — денежными выплатами. Поначалу антивоенная публика нехорошо посмеивалась над телевизионными сюжетами о «белой ладе», которую телевизионные циники показывали чуть ли не как равноценную замену погибшему сыну, но по мере рутинизации стало ясно, что смеяться, в общем, и не над чем — да, сделка жестокая, но ведь и жизнь сама по себе жестока, а любую сделку правильнее оценивать прежде всего с той точки зрения, насколько справедливы ее условия и как тщательно они соблюдаются; понятно, что и здесь есть к чему придраться, и многие жалобы становились публичными, но каждый раз либо эксцесс конкретной невыплаты преодолевался вручную, либо (как с нерасписанными женами, которых не признавали вдовами) обнаруживалась системная проблема и готовность государства ее решать. В любом случае главное открытие этой войны — если само пребывание на фронте и тем более гибель солдата государство готово оплачивать адекватными суммами, то значительная часть привычного антивоенного пафоса — цинковые гробы, безымянные могилы, плачущие матери и вдовы, да даже и «за что воюем», — обессмысливается и перестает быть определяющей чертой общественного настроения. Вместо второй волны мобилизации обошлись контрактной кампанией — оказалось, что если война предлагает заработок, которого с огромной вероятностью никогда не найдешь в мирной жизни, то желающих воевать найдется достаточно, и силой никого хватать не потребуется.

Путинские довоенные (иногда имеют в виду докрымские) годы имеют репутацию наивысшей точки обывательского благополучия в России, и давно стало штампом вот это «никогда в истории русские не жили так хорошо». Прошедшее время, наверное, здесь действительно уместно, но все-таки с оговорками — уровень жизни за последние десять лет, очевидно, снизился, но все же не до такой степени, чтобы тучным нулевым можно было бы всерьез противопоставлять тощие двадцатые — нет, двадцатые в целом такие же тучные, вся разница укладывается в погрешность, ну и на самом деле даже монетизация войны потому так и сыграла, что у нуждающихся в хорошо оплачиваемой работе людей отношения с деньгами и представление о том, как их тратить, сложились задолго до всякой войны — не было бы потребительского рая нулевых, не было бы и той легкости, с которой сегодня сами участники СВО и их родственники готовы обменивать жизни на деньги. Когда сейчас говорят, что если бы в СССР отправляемым в Афганистан военным платили так же, как теперь за Украину (по советским меркам — какие-нибудь тысячи, чтобы два месяца повоевал — и «волга»), то война не стала бы такой болезненной для общества, это звучит довольно сомнительно именно потому, что значение денег для человека в восьмидесятые было совсем другим, и абсолютной ценностью они не были хотя бы с той точки зрения, что внушительные сбережения были у очень многих, а что-нибудь купить на них — это совсем другая история, умение доставать (а обеспечить всех «афганцев» спецпропусками в какие-нибудь распределители — это все-таки по тем временам утопия). Если бы советская власть вела себя с солдатами, как путинская, это так же злило бы людей, как и «я вас туда не посылала» — ругались бы, подкупают, мол, ничего святого.

Собственно, это самое слабое место всех сравнений путинской России с СССР — деньги. Речь не о том, что общество было идеалистическим и бессребреническим — нет, позднесоветская жизнь при всей своей ущербности строилась на тех же потребительских, во многом буржуазных привычках, что и теперь, ролевая модель сорок лет назад — человек с машиной, дачей, дубленкой и хрусталем в серванте. В

Сейчас, когда государство ведет войну с нелояльной интеллигенцией именно на денежном фронте (запрет рекламы у иноагентов, системный срыв концертов нелояльных артистов в тех странах, докуда получается дотянуться, и т.п.), лейтмотивом в государственной риторике на этот счет проходит неосоветское «родина их кормила» — отменены рыночные законы в медиа и масскульте, возможность зарабатывать приравнена к выдаваемой государством привилегии, если не милости. Здесь — да, сравнение с советскими временами уместнее, тогдашняя интеллигенция тоже существовала в поле монополизма, и самые свободные голоса эпохи в диапазоне от Любимова и Тарковского до Трифонова и Окуджавы жили и работали в далеко не рыночной системе кормлений, и выход из нее был такой же, как теперь — внутренняя (как Цой в кочегарку или, если говорить о более ранних временах, как Бахтин в мордовский пединститут) или настоящая эмиграция (как Лимонов в отель «Уинслоу», но с перспективой печататься в «Ардисе» или работать на радио «Свобода»), а разница между эпохами — уже на нашем, человеческом конце провода; нынешним диссидентам ведь никто не мешает осесть в нью-йоркской ночлежке или уйти в кочегары, но, видимо, срабатывает тот же механизм, что и у воюющего пролетариата — потребительские привычки, сложившиеся в нулевые, заставляют бояться маргинализации, и экзистенциальный выбор совершается не между партсобранием и кочегаркой, а между «институтом развития интернета» и какими-нибудь грантовыми учреждениями за границей. В отеле «Уинслоу» живет одна только основательница «Астры» Анастасия Чумакова, но ее судьба (ночует в палатке где-то в Нью-Йорке) выглядит эксцентричным исключением, а не одним из признанных всеми сценариев возможной судьбы для диссидента. Палатка Чумаковой — это крайность, которая, в общем, и не нужна, если мы хотим проиллюстрировать тот разрыв между уехавшими и оставшимися, о котором многие говорили едва ли не с начала войны, но почему-то искали его признаки в сознании, а не в бытии.

То есть это важно, конечно — когда уехавший, наблюдая за плохими новостями, обобщает их, доказывая себе, что уехал правильно, а оставшийся старается воспринимать их как разрозненные неприятные эпизоды на общем приемлемом фоне. Этот спор будет долгим, наверное, неразрешимым, и он тоже имеет значение. Но бытие разделяет людей более четко, и здесь нет необходимости отделять иноагентскую интеллигенцию от «обычных людей» — нет никого, кто, уехав, сохранил бы свой прежний российский уровень жизни.

Какими бы успешными ни были попытки совместить нонконформизм или просто неприятие диктатуры с нормальной человеческой жизнью, нонконформистская нормальность всегда будет проигрывать конформистской. Даже самый успешный сотрудник иноагентского медиа будет беднее среднего государственного телевизионщика в Москве, и его съемная квартира никогда не сравняется с той собственной, которую он бросил, уезжая, и у детей будет затрапезная европейская школа «с мигрантами», в подметки не годящаяся той, которую недавно построили в рамках очередных «майских указов». В своем последнем послании Путин много чего наобещал подданным, понятно, что всего не выполнит — но что-то ведь будет, и даже это немногое будет восприниматься извне как недостижимое в твоем Берлине, Вильнюсе или Астане. И в такой ситуации какой аргумент будет убедительнее — что оставшийся в Москве твой знакомый ради своего уровня жизни (ради того, чтобы его «кормила родина») будет вынужден врать, лицемерить и соучаствовать, или же — что ему, оставшемуся, теперь достается не только заработанное им, но и незаработанное тобой? Когда благополучная жизнь проносится мимо тебя, стоящего на обочине — нет, видимо, более серьезного испытания для ценностей и взглядов, и тот, кто сейчас небрежно скажет, что для него-то сомнений нет — уверен ли он в себе через год, два, десять, или в какой-то момент окажется, что не так все страшно, и можно какими-то вещами пренебречь и пойти на компромисс? Абсолютной уверенности здесь быть не может, и испытывая нелояльных на прочность деньгами, государство выбрало лучшую тактику из возможных — кого-то уже затащило на выставку «Россия», кого-то еще затащит. В нынешнем иноагентском сообществе не может не быть тех, кто не пойдет сдаваться. Жестокая игра только начинается, и кто дойдет до финала, тот станет святым, но на каждого святого придется непредставимое пока множество тех, кто на самом деле слабее, чем сам о себе сейчас думает.

18 марта 2024

Представление Владимира Путина о жизненном успехе складывалось на наших глазах на протяжении многих лет. Сидящий на краешке президентского стула испуганный чиновник, которого нам показали 31 декабря 1999 года, постепенно превращался в большую историческую фигуру — но и в мужика, у которого жизнь удалась, и это переплетение исторического и человеческого и образовало со временем того Путина, которого все знают. Сосредоточить в своих руках сначала всю власть, а потом и все большие деньги, обеспечить себе бесконечное царствование, избавиться от всех реальных и мнимых политических угроз, и при этом — жить в свое удовольствие, развлекаться (все его приключения — полеты на истребителях, погружения на дно Байкала, стерхи, тигры и что там еще было — много ли в этом было предвыборного и пиаровского смысла, нет же, прежде всего собственное удовольствие), проводить время с кинозвездами тех времен, когда он смотрел фильмы на видеомагнитофоне (в газетах писали о его ухаживаниях за Шэрон Стоун), наслаждаться спортивными победами и праздниками, самому играть в хоккей; весь большой стиль эпохи на этом и был основан — сбывающиеся мечты обывателя семидесятых-восьмидесятых, помноженные на безграничные возможности абсолютной власти. Войти в историю великим человеком, но и для современников быть тем, кого уважают (наверное, и боятся, но вряд ли желание чьего-либо страха может быть первично). Все видели, что ему нравится, все видели, что доставляет ему удовольствие, ну и для чего ему нужна была власть, если не для этого? Как в анкете у Высоцкого — «Чтобы помнили, чтобы везде пускали». И это ведь

Посмотрите на Путина именно с этой стороны. Он ведь действительно растерял все, что было для него важным, и тот навязчивый образ победы и всеобщего единения — его же ему самому прежде всего подсовывают, не нам, это ему каждый день нужно какое-то обезболивающее, чтобы преодолеть невыносимость той главной жизненной неудачи, которая в итоге и оказалась самым значительным, что случилось с ним за все время. Жаль, что его не спрашивают, в какой год он бы хотел вернуться, но точная датировка, наверное, и не нужна, в какой угодно — хоть 2012, хоть 2007, а может, и вообще в девяносто какой-нибудь, докремлевский, когда казалось, что есть чего хотеть и есть куда стремиться. Что угодно будет лучше, чем его 2024-й, и каждый раз, когда ради него собирают то молодежный фестиваль, то выставку «Россия», то «митинг-концерт на Красной площади» — ну не считайте его идиотом, он прекрасно понимает, до какой степени это неравноценная замена тому, что у него было, и чего теперь не будет никогда. Ни саммитов, ни олимпиад, ни даже Шэрон Стоун — он ведь потому так и впился в Такера Карлсона, что в оглушительной пустоте теперешнего его существования по какому-то недоразумению оказался вдруг один человек из того мира, по которому он отчаянно скучает — ну и сколько они провели вместе, два часа, три, да хоть десять, но Такер ушел, а Путину так и жить среди нарисованных цифр, искусственного восторга кириенковских болванов, и фронтовых сводок — это уже навсегда, и даже если бы он обдумывал план побега, куда ему бежать, куда деваться?

Когда-то был почти консенсус, что Путин боится народного недовольства, потом над этим стали чаще смеяться — ну, понятно же, что на самом деле если и боится, то уж точно не фонариков в небо и не очередей, выстраивающихся то на кладбище, то на выборы. Допустим, бояться ему действительно нечего — но, может быть, он бы и хотел бояться, хотел бы, по крайней мере, знать, где та угроза, успешное противостояние которой позволит ему вырваться из собственного жизненного тупика; была бы такая угроза, он бы видел, где выход, а выхода-то никакого и нет. Есть власть, которой никак не распорядишься, есть деньги, которые не потратишь, и есть память о том, как все было раньше и как не будет больше никогда. Если бы нынешнее положение дел было не с чем сравнивать, наверное, было бы проще, но другая путинская Россия была, и она лучше той, что есть теперь, и сам Путин ее прекрасно помнит, и невозможность в нее вернуться — можно представить, до какой степени она для него тяжелее, чем для кого угодно. Вообще у всех, кроме него, есть и всегда будет возможность что-то изменить в своей жизни, и он один такой — тот, который намертво заперт в этом тупике. Единственной его победой было бы — да даже не взятие Киева, это уже, кажется, значения не имеет, нет, победой была бы сама возможность разговора с теми, кого он раньше (и с какого-то момента всегда издевательски) называл партнерами, какой-то торг — может быть, как тогда, перед войной, когда он что-то, видимо, не так понял, и захотел, чтобы НАТО ушло из Болгарии и Румынии, но ведь даже не в НАТО дело, а вот именно в том, чтобы «помнили и пускали» — чтобы никто не оспаривал саму его принадлежность к тем людям, с которыми надо что-то обсуждать, чтобы дела в мире наладились. Это тоже было частью его представления об успехе, и такого успеха ему не достигнуть никогда (даже если в Америке к власти вернется Трамп — тут имеет смысл вспомнить первое трамповское президентство, и просто покажите пальцем, где и как он шел навстречу Путину — может быть, под Дейр-эз-Зором?). От того, что ему могло нравиться, от того, ради чего он удерживал власть все эти годы, не осталось вообще ничего — и что впереди, вот хотя бы эти намеченные шесть лет? Кто сказал, что сам он видит, что там? Отказ от прежних привычек и суеверий — Навального назвал по имени, не пришел перед выборами на КВН, — тоже ведь можно интерпретировать так, что человек махнул на себя рукой, раньше цеплялся за то, что называл фартовостью, теперь стало все равно — понял.

На Поклонной горе выставили огромные светящиеся буквы — «Россия, Путин, Победа», — когда еще такое было? Хотят сделать ему приятное, но он поедет мимо, увидит и отвернется. Настоящих побед у него не будет уже никогда, и нет на свете большего неудачника, чем он, Владимир Путин.

20 марта 2024

Плохие новости, вызывая в первый момент гнев, ярость, отчаяние, оседают грустью, которая, наверное, однажды могла бы и пройти, если бы между плохими новостями проходило хотя бы сколько-нибудь времени — просто чтобы отдышаться. Два года все работает на эту грусть, она стала непрерывным фоном, естественным человеческим состоянием. Когда шутили про «Россию для грустных», это как будто подразумевало, что на самом деле всем слишком весело, а теперь уже и шутить нет повода — веселье ушло, и кажется, навсегда.

Пусть это и будет первым утешением. Грустить одному в окружении улыбающихся физиономий несравнимо ужаснее, чем когда грустят все вокруг; опыт коллективной грусти всегда мягче индивидуального опыта, и те вспышки вроде бы неуместной радости при встречах — ладно в бессмысленных политических очередях, но ведь даже и на кладбище! — они же как раз и объяснимы, грусть сама по себе подразумевает если не враждебность, то как минимум непонимание окружающих, и любое совпадение с ними, даже если им так же плохо, как и тебе, работает на преодоление грусти. Депрессивный фон информационных пузырей — такой ли он депрессивный на самом деле, если каждую минуту напоминает, что ты не один такой, кому сейчас грустно. Всеобщая грусть — преувеличение, конечно, всегда найдется и кто-то ликующий, но в наших условиях, когда контуры общественного раскола не меняются десятилетиями, радость давно и незыблемо несимпатичных людей тоже легко укладывается в общий фон, надежно растворяющий и смягчающий твою персональную грусть.

Да и грусть ли это на самом деле — как свет с тьмой или суша с морем, грусть возможна только как противоположность радости, а если радости нет,

Перейдя в хроническое состояние, грусть делается частью человеческого характера, но неверно считать, что она его портит — сама по себе она не субъектна, и все, что от нее происходит, будет результатом того, как сам человек ею пользуется. Удержать ее от перехода в озлобленность — в человеческих силах. Отстроиться от нее так, чтобы она защищала — вообще тоже, и сколько других, гораздо более неприятных чувств можно вытеснить с помощью грусти. Ею же можно и гордиться, исходя из, в общем, неопровергаемого допущения, что плохой человек (тот, которого лично ты считаешь плохим) на настоящую грусть не способен — и, значит, можно смотреть в его самодовольное лицо с понятным превосходством. Можно ли быть одновременно грустным и подлым, грустным и жестоким, грустным и наглым? Грустный человек — хороший человек. Даже с самой простой точки зрения, если есть чем грустить — значит, есть душа. А время показало, что она есть далеко не у всех, у многих вместо нее черт знает что. Наверное, с такими и не надо делиться грустью — они заслуживают улыбки, пусть и презрительной.

Грусть — ценность, грусть — ресурс, грусть — богатство, грусть — оружие. В переломанной системе координат мало что уцелело из незыблемого, а грусть — это именно оно. Наверное, раньше грустили реже, но грустили так же, и значит, грусть — то, что связывает нас с нормальностью, той, которая утрачена, и той, которая однажды вернется. Способность грустить — умение, навык, нуждающийся в постоянном совершенствовании, и если вас смущает, что предчувствие плохих новостей уже даже не назовешь дурным, просто предчувствие и все — сколько в этой перемене равнодушия, а сколько преодоления других, отступающих перед грустью навыков и рефлексов, от которых ведь действительно хорошо бы избавиться — от способности паниковать, способности бояться, от того же отчаяния, от всего по-настоящему депрессивного. Довольного, радостного человека несравнимо легче сломать, чем грустного (вспомните хотя бы героев «голой вечеринки»); грустный человек уверен в своей грусти, а значит, и в себе, и чем ему можно грозить — любая угроза окажется частным случаем грусти, которой и так хватает, и чем дольше он с ней живет, тем проще ему распоряжаться ею так, как ему лучше.

Кто веселится сегодня, тому еще предстоит плакать, кто свое отплакал — тот посмотрит на мир ясным взглядом, даже когда полетят ядерные бомбы (они же полетят когда-нибудь?). Грусть — сестра реализма, и нет места ни страху, ни ненависти там, где поселилась грусть. Острые чувства оставим другим, и когда им придется гневаться или беситься как-то еще — насколько глупым и примитивным будет их гнев в сравнении с той грустью, которой тот, тот загрустил раньше, уже научился и дорожить, и управлять. В шкале соответствия вкусам радость будет сладкой (и представьте человека, питающегося одними сладостями), горе — конечно, горьким, грусть традиционно кислая, но в должной дозировке она кислая как хлеб или как вино — то есть нечто совсем базовое и необходимое. Так к ней и надо относиться, не прятаться от нее и не бояться. Берегите грусть, она еще пригодится.

22 марта 2024

Прифронтовой (а на самом деле — уже почти и фронтовой) статус Белгорода и области пока еще производит впечатление, волнует, но такие вещи в наших условиях проходят быстро, уползают из центра внимания в фон, растворяются, теряются. Кадры с эвакуируемыми детьми еще могут растрогать или возмутить, но там ведь тоже прежде всего эффект новизны в сочетании с некоторой абсурдностью слишком радостных проводов, а когда будут отправлять десятую или пятую партию — наверное, уже и видео снимать не будут, зачем. Убитая украинским ударом старушка, выгуливавшая собачку в белгородском дворе, не пройдет защитные механизмы и потеряется; старушки, собачки — такие новости ведь и рассчитаны на эмоциональную реакцию, и разумный человек давно научился их отфильтровывать.

Разумный человек вообще многому научился, и бесспорное на старте сочувствие Украине, в общем, без труда преодолевало все уточняющие препятствия. Проще всего было с «обычными» военными, которые и профессию выбрали себе сами, зная, на что идут, и пришли с войной, и сами убивали, или, по крайней мере, были готовы убивать — ну понятно. Потом на сцену вышли заключенные, и здесь уже требовалось пусть и незначительное, но все же усилие — понимая, что среди осужденных российским судом далеко не каждый настоящий преступник, имея во многих случаях собственных сидящих или отсидевших знакомых, самому не зарекаясь от тюрьмы — научиться и на них смотреть как на не заслуживающую сочувствия биомассу, обобщать, ужасаться, и не жалеть, когда фсиновская статистика оборачивалась штабелями трупов в очередном видео (не убитого еще тогда) Пригожина. Дальше — мобилизованные, «мобики», «наши мальчики», самое, наверное, трудное, потому что это ведь беспрецедентная в наших краях история, никто не застрахован, и та холодная безжалостность, с которой государство тысячами выдергивало российских

Люди мирные, люди обычные — до какого-то момента даже не фоном, а чем-то таким почти воображаемым, каждый случай штучный, разовый и легко округляемый до нуля в сравнении с украинскими потерями. Приграничные области, периодические обстрелы и несколько раз рейды неофициальных формирований, даже и беспилотники в глубоком тылу — нечто глубоко незначительное в общем военном контексте. Российского обывателя из условного Шебекина (и скорее не из райцентра, а из какой-нибудь совсем незаметной деревни), в которого угодил украинский осколок, никак не назовешь самым характерным, определяющим лицом этой войны, а нехарактерными и неопределяющими разумнее пренебречь, и до какого-то момента это было проще простого.

Но теперь-то — когда несколько дней боев, и когда ежедневные обстрелы, и эвакуация, и сама война в Белгородской области — не эксцесс, а сама реальность, разумный человек жмется спиной к стенке, за которой уже отчетливо слышны голоса совсем бесспорных людоедов, у которых «а что случилось», и белгородцы голосовали за Путина, и большой областной город законная военная цель и что там еще положено говорить.

Это, наверное, совсем периферийный в общевоенном контексте вопрос, но его и не нужно ставить в общевоенном, система координат тут российская, внутренняя. Вот ты против войны и сочувствуешь Украине, но сочувствие обороняющему Харьков и сочувствие бомбящему Белгород — точно ли это одно и то же сочувствие? Даже допуская, что заслуженное возмездие нужно принимать со всем смирением — какова цена этому смирению, если свое «так нам и надо» ты формулируешь не в обстреливаемом Грайвороне, а на безопасном от него расстоянии, которое «так нам и надо» превращает в «так им и надо», где «они» — получается, какая-то уже другая, чужая часть российского общества, которую либо просто не жалко, либо «жалко, но». Это тот же разумный подход, который позволял не сочувствовать «нашим мальчикам» на прошлых стадиях, но здесь он переходит на другой уровень, становясь вопросом отношений внутри общества, и лояльность Украине во внутрироссийских координатах — обоснованно токсична. Привычный уже «спор о донатах» делается более предметным, и гражданская война, которая и при абстрактном разговоре казалась вполне корректным описанием содействия убийству соотечественников, становится более наглядной. Наверное, в пользу гражданской войны можно сделать и сознательный выбор — в конце концов, никто ведь не обязан любить соотечественников, можно и ненавидеть, но тут просто важно отдавать себе в этом отчет — что это гражданская война, и что перспективы примирения в ней крайне туманны, а путь к этому примирению ведет через сотни Белгородов и Грайворонов, и если тебе действительно это нужно — не чудовище ли ты?

Среди жертв нынешних боев — село Козинка Грайворонского района; российские войска, зачищая его от участников рейда, полностью его разрушили. Одно разрушенное село смотрится не очень впечатляюще в сравнении с украинскими городами, погибшими в этой войне, но все же Козинка в некотором смысле важна даже более, чем Бахмут. Разрушение этого села — такая декларация о том, что если потребуется, российское государство будет беспощадно и к своим — сейчас к домам, а на следующем витке и к людям, и об этом стоит помнить, чтобы разум не увел в сторону одобрения российских «ударов возмездия». Враг на войне — сама война, и то, что эту развязала российская сторона, не оправдывает вообще никого.

25 марта 2024

Ставя «Крокус сити холл» через запятую с Бесланом и «Норд-остом», нельзя не запнуться. Двадцатилетний зазор между эпизодами — дело серьезное, коллективный опыт распадается, кто-то еще не родился двадцать лет назад, кто-то наоборот, не дожил до наших дней, а кто дожил — едва ли многие из них (из нас) сохранили в неприкосновенности двадцатилетней давности привычки и реакции. С точки зрения истории терроризма и борьбы с ним все правильно, но терроризмоцентричность взгляда на историю — это все-таки странно, нет? Современники не ставили «Норд-ост» в один ряд с Буденновском (от которого до Дубровки — всего семь лет, как у нас сейчас с 2017 годом) и тем более с (совершенно забытыми) Кизляром и Первомайским. От Дубровки и Беслана гораздо ближе не до Буденновска и Кизляра, а до Видяева, и в коллективном опыте России нулевых два страшнейших теракта стоят рядом именно с гибелью «Курска», общих признаков больше, чем различий — растянутая во времени (а на самом деле — всем ясно, что отложенная и неизбежная) трагедия, растерянность и даже самоустранение государства и персонально первого лица и это особенное самоощущение общества, которое наедине с бедой.

И вот этого всего сейчас нет и не было с первых минут трагедии в «Крокусе». Не было растянутости во времени, взятия заложников и невыносимого ожидания развязки. Время, проведенное обществом наедине с бедой, исчислялось не днями, а практически минутами — государство не исчезало, оно штурмовало здание, тушило пожар, гналось за террористами, заставляло их есть ухо и пытало другими способами, мирило русских с таджиками, и даже Путин довольно оперативно по его меркам обратился к подданным и объявил траур. Не было и свойственного ранним, по сути доинтернетным нулевым, общенационального коллективного телезрительства — сегментированное общество потребляло новости и сопутствующие им эмоции каждый в своем уголке, каждый со своей скоростью и каждый со своим настроением. Тут ближайший пример — не Беслан, а «Зимняя вишня», очевидно, чему-то научившая государство — духоподъемные сюжеты (мальчик-гардеробщик, мужчина, который обезоружил террориста и т.п.) отлетали у него от зубов, ритуалы гражданской скорби (стихийные мемориалы в городах, акция «Журавли», свечи на рекламных экранах) выглядели как самый естественный рефлекс, а, скажем, в роли Тулеева, извиняющегося перед Путиным за побеспокоившую его трагедию, не было никого — тоже, видимо, научились.

Обязательное свойство каждого соприкосновения нашего общества с терроризмом — сомнения в официальной версии. Они зависят, конечно, от остроты несогласия с режимом, и понятно, какие взгляды нужны, чтобы обвинять в гибели заложников Дубровки и Беслана власти, а тем более считать, что дома в 1999 году взорвала ФСБ, но даже лояльный современник не сказать чтобы безоговорочно верил официальным цифрам количества погибших, рапортам о безупречном штурме и прочему, что говорилось тогда по телевизору. Теперь

У недовольных властью еще в те же бесланско-нордостовские нулевые сложилась своя система реакций — все помнят: кто-то пропустил террористов по дороге к месту, штурмовали не так, заложников плохо спасали и все такое. Сейчас, наверное, тоже хватает поводов для разных вопросов, да их и задают — к услугам желающих посомневаться есть полицейский фургон у входа в «Крокус», кинолог с собакой, один из террористов, несколькими днями ранее позировавший в «Крокусе» фотографу. Но это все теряет значение на фоне гораздо более сильного впечатления, производимого первыми в отечественной истории нескрываемыми публичными пытками самого садистского свойства. В сочетании с многочисленными и громкими голосами общественного одобрения — самый сильный, сравнимый с началом войны повод ужасаться, проклинать, радоваться, что уехал, или хотеть уехать. Такое не развидишь и не забудешь, с этим теперь жить. Точка, вероятно, невозврата, которая на самом деле что значит? Ничего кроме того, что стена между недовольными и всеми остальными станет выше и толще, шансы на гражданское примирение хоть когда-нибудь — наоборот, ниже. То есть давно сложившийся общественный раскол становится еще более непреодолимым, хотя и так уже можно было догадаться, что он непреодолим. Все дальнейшее будущее России связано с людьми, у которых украинская версия, и которые рады тому, что одному отрезали ухо, другому выбили глаз, а третьему к яйцам подключили провода под напряжением.

Собственно, все ожидания по поводу того, как государство воспользуется террористическим поводом для своих гайкозакручивательных планов — в общем, избыточны. Смертную казнь, если речь о ней, можно было вернуть и безо всякого «Крокуса», психологически все давно готовы. Какие-нибудь выборы отменить — да зачем, у них с выборами и так все в порядке. Что существеннее любого самого свирепого законопроекта — антитеррористический консенсус, на котором многое, если не все, держалось в России «дней путинских прекрасного начала», как спелое яблоко, снова упал в руки власти, и кто его теперь выпустит из рук. Есть понятная угроза, и есть очевидный (ну, с точки зрения лояльного оптимизма) рецепт борьбы с нею — максимально безжалостно, максимально наглядно, и не останавливаться. Этот консенсус легко конвертируется и в согласие с войной, и в одобрение любых репрессий, да во что угодно. Как говорится, смертная казнь — рыба, а антитеррористический консенсус — удочка.

Все возможные аргументы против (которые и так звучат довольно проигрышно: Нельзя отрезать ухо — Тебе что, их жалко?!) легко гасятся вновь обретенной надеждой на то, что государственный террор избавит от негосударственного. Возможные издержки, любые минусы, как было и прошлый раз, придут потом — да и то не ко всем, и сколько-то лет абсолютного карт-бланша на самый запредельный ад у Владимира Путина и его преемников, очевидно, есть. Ну и традиционные качели, на которых у нас все давно качаются — если одобряющие отрезание уха так омерзительны, давайте их, что ли убьем, ну или самим («когда придем к власти») ухо отрежем; ну, ухо не ухо, но поводов для самой лютой русофобской озлобленности в эти дни стало больше, и нетрудно представить, сколько и каких слов по этому поводу скажет нам коллективный Марк Фейгин — и кто-то ведь согласится с этими словами.

Уместны ли сильные эмоции при безальтернативном движении в ад? Нет же. Не бегать за кем-то и кричать «Остановитесь» или «Господа, вы звери», а бегать (ну, уклоняться каким угодно способом) от них, выскользнуть из обреченности, сохраняя спокойствие и хладнокровие — это сейчас самое дефицитное и самое ценное. Спокойная отчетливая сосредоточенность.

И феномен зайца, сидящего в траве, покрытой капельками росы.

27 марта 2024

Велик соблазн описать нынешнее состояние России как торжество (всегда кажется, что окончательное; это вряд ли, конечно, но какая разница) реакционеров и реваншистов всех поколений, но любая конкретика рушит это представление — даже среди нынешних капитанов мракобесия хватает тех, кто на предыдущем историческом витке был человеком глубоко прогрессивным и свободолюбивым. Вспомним Дмитрия Киселева — сейчас он символизирует самую одиозную путинскую пропаганду, но было время, когда его выгоняли с советского телевидения за смелую попытку сказать правду о советских танках в Вильнюсе, а главный в тогдашнем телеэфире защитник и сторонник тех танков Александр Невзоров сегодня — напротив, один из наиболее ярких и радикальных оппонентов российского государства, и получается, что спустя тридцать три года после крушения СССР в России торжествуют взгляды тогдашнего реакционера Невзорова, но бенефециаром этого торжества почему-то оказался тогдашний прогрессист (и на каком-то этапе даже диссидент) Киселев, и какое из имен здесь считать случайным — это нонконформиста Невзорова в начале девяностых случайно занесло в патриоты, или карьерист Киселев (вспоминая о том, как его выгнали с телевидения, не стоит забывать, что до этого он как-то ведь попал туда), сам того не желая, стал однажды диссидентом? И главное — если делать нашему нынешнему фашизму тест на отцовство, что он покажет, чьи гены в нынешнем путинизме — демократов девяностых или «красно-коричневых»?

Весна 1996 года, рок-фестиваль в Калининграде, публика танцует у сцены, а охраняющие ее менты по вечной своей привычке начинают винтить танцующих. Играющая на сцене группа прерывает песню, и организатор фестиваля выходит к микрофону — кричит ментам:

Сущностный спор о новейшей российской истории уже не кажется острым или неразрешимым — по мере кристаллизации путинизма в маргинальность постепенно выпали те, кто когда-то считал торжеством демократии танки на Новоарбатском мосту или позорные выборы 1996 года. Как и в случае с Киселевым и Невзоровым, можно улыбнуться тому, как парадоксально честь Макашова-Баркашова и Зюганова защитили в наше время антипутинские лидеры мнений в диапазоне от Михаила Зыгаря до Алексея Навального. Понятно, что дело на самом деле не в Макашове и не в Зюганове, а в том, что миф о демократии как о диктатуре демократов и для своего времени был слишком идиотским и нежизнеспособным — только ангажированное лицо, соучастник мог и тридцать лет назад настаивать на том, что уничтожение институтов и подавление воли общества укрепляет демократию, так-то и честным современникам (вспомним Андрея Синявского и Владимира Максимова) все было вполне ясно сразу же, в реальном времени. Сорокалетнего, если с перестройкой, опыта более чем достаточно, чтобы понять, что наша двухпартийная система — это не реакционеры против прогрессистов, а те, кто сажает, против тех, кого сажают, и не сказать, что власть этих партий как-то чередуется — пусть никого не сбивает с толку, что какие-то заметные люди из креативного класса за эти годы успели побывать и лоялистами, и оппозиционерами. Останкинский палач 1993 года Лысюк, более известный как «краповый батя» (это он придумал лучших спецназовцев Росгвардии награждать краповым беретом), оппозиционером не был никогда, или Путин, или Бортников какой-нибудь. А, скажем, Эдуард Лимонов умер диссидентом — даже если кому-то казалось, что повторение каких-то его идей властью делает его лоялистом. Хорош лоялист, если его партию до сих пор громят, а активистов сажают.

Когда человек пишет в запрещенной газете, что страну спасут расстрелы, ключевое слово здесь — не «расстрелы», а «запрещенная», а когда танки расстреливают парламент во имя демократии, ключевое — не «демократия», а «танки». Ну и с такими, уже вполне бесспорными вводными, решите задачку — какое слово считать ключевым в ситуации, когда отрезают ухо террористу? Задачка оказывается сложной, но тому глупому патриоту из твиттера, который пишет «мы отрезали ему ухо», могла бы прийти на помощь давних времен либеральная дурочка из ЖЖ, у которой «наши танки расстреляли большевистскую сволочь». Чтобы избавиться от этого «мы» применительно к государству, чтобы перестать видеть волкодава в людоеде, демократам девяностых и их наследникам понадобилось несколько крайне драматичных десятилетий, обширный собственный травмирующий опыт, конкретные потери и катастрофы. Человек с таким багажом наблюдает за повторяющим его ошибки новым лоялистом с некоторым предвкушением злорадства, хотя, возможно, предвкушение так и останется предвкушением — ничего ведь не известно о том, как сидящий в тюрьме Игорь Стрелков осудил пытки задержанных террористов, и аргумент «что бы сказал Тесак» (замученный до смерти буквально теми же электрическими способами, которые нам показали в эти дни на таджике из «Крокуса»), мелькая теперь в соцсетях, никого и ни в чем не убеждает. Видимо, реакционные (или, назовем более доброжелательно, патриотические) взгляды подразумевают другую, чем «у нас», цену свободы, жизни, души, и даже если неминуемые разочарования сделают некоторых нынешних лояльных патриотов либералами, леваками или анархистами, нетрудно представить себе и тех, кого летящие при рубке леса щепки, как не раз бывало, только укрепят в верности знамени и сапогу. Но чем проклинать, мысленно возвышаясь над ними, стоит, наверное, признать, что естественный человеческий консерватизм в политическом измерении приобретает именно такие формы, и избавиться от них, уничтожить их — всегда будет утопией, и тот, кто сейчас ищет корень зла в людях, одобряющих государственное насилие, а не в самом государстве, тот только укрепляет наш вечный исторический порочный круг. Обществ без реакционеров не бывает, и реальная проблема — не в них, а как раз в знамени и в сапоге. Если уж всегда будут люди, которые верны этим вещам, добиваться нужно не поражения этих людей, не исчезновения их, а буквально — чтобы знамя было чище, а сапог мягче. Сейчас это неактуально, конечно, но и неактуальное заслуживает того, чтобы о нем думать.

29 марта 2024

В августе 2000 года, когда официальная (и желательная для общества) версия состояла в том, что моряки «Курска» живы и даже стучат по обшивке борта, репортер «Вестей» Аркадий Мамонтов в прямом включении с крейсера «Петр Великий» сказал, что корабль сейчас находится над местом гибели «Курска» — сам же спохватился, извинился за оговорку, уточнил, что речь идет о месте, где исчезла связь с лодкой, но было уже поздно, все заметили первое слово, в случайную оговорку никто не поверил, а всеобщее недоверие к официальным сообщениям сделалось еще более твердым и укрепилось, когда власти признали гибель моряков.

Сейчас, на двенадцатый день спасательной операции на руднике «Пионер», скажи — «Я думаю, они там давно погибли», — никто и не заметит, а если заметят, то спросят — погоди-ка, кто такие «они», что там случилось, ого. В книгу рекордов отечественного горя история амурского рудника будет вписана именно как сенсационно неинтересная обществу. Тринадцать человек, замурованные под завалами на протяжении двух недель, погибают в абсолютном информационно-эмоциональном вакууме, и именно это не с чем сравнить. Четырнадцать лет назад похожая история случилась в Чили, и за чилийской драмой у нас следили внимательнее (в российской прессе даже выходили потом материалы к годовщинам спасения шахтеров), чем сейчас за происходящим в Амурской области. Это действительно странно, такие сюжеты по умолчанию всегда оказываются в центре всеобщего внимания, в них идеальная пропорция саспенса, надежды, ужаса; количество узников рудника — не большое и не маленькое, ровно такое, которого достаточно, чтобы выучить всех по именам, проинтервьюировать родных и близких, раздобыть фотографии. Последний упрек как будто адресован журналистам, и здесь нужна, наверное, оговорка — независимые медиа, которые у нас теперь эмигрантские, объективно лишены возможности работать в далекой Амурской области, а подцензурные следуют придуманным в Кремле алгоритмам хлопков и задымлений, минимизирующим общественное потребление плохих новостей вплоть до полного их игнорирования. Но и тут «не все так однозначно» — независимая пресса за два военных года доказала, что и из эмиграции можно добывать самые

Да и не сказать ведь, что о руднике не пишут — подробные материалы есть и в «Новой», и у ВГТРК, вообще у всех, и как будто нет никакой медийной интриги, заблокированные горняки действительно проигрывают другим трагическим сюжетам этих дней — «Крокусу», репрессиям, даже («даже» — потому что там сейчас ничего нового) войне. Сама по себе погребенность под завалом — ну да, это очевидная метафора и тюрьмы, и войны, и даже горный участок называется до неприличия символично — «Бахмут», — но видимо, отпала уже и потребность в метафорах; можно ведь представить себе какого-нибудь эксперта на «Живом гвозде», который с важным видом рассуждает, что как те тринадцать погребены под завалами, так и сама Россия не может выбраться наружу из-под путинского гнета — но какой пошлятиной будет сам такой разговор. Неестественно и натужно, конечно, смотрелась бы и кампания официальных медиа с прямыми включениями от рудника, ежечасными сводками, флэшмобами принудительной солидарности от пионерствующих активистов, проповедями патриарха и Андрея Ткачева, человеческими историями в шоу Малахова. Можно и порадоваться случайному благородству обеих пропаганд, прошедших мимо трагедии в Амурской области и оставивших горняков и их близких в покое. Но это благородство действительно случайное и вынужденное, хотели бы, устроили бы шоу, и главный вывод из происходящего — потребности в шоу нет ни у кого. И для власти, и для ее критиков драматизм сюжета с горняками — избыточный, ненужный. Туз в рукаве, говорите? Да у нас вся колода из тузов.

Двухлетнее сверхпотребление плохих новостей даже трагедию в «Крокусе», в общем, приглушило, а у чего-то менее масштабного нет и шанса на общественную слезу. Рудник «Пионер» стал средоточием ужаса и все более призрачной надежды, но с ужасом у нас и так все в порядке, а надежда — ну что, найдут их живыми, а дальше новая волна мобилизации, и эти горняки поедут на фронт, а даже если и не поедут, все равно — какая надежда вообще, о чем вы.

Это не равнодушие, это чистый реализм. Плохие новости шокируют только на контрасте с хорошими, а когда хороших нет, то и плохие не нужны. Реальность сегодня такова, что затонет завтра «Титаник», рванет Чернобыль, врежется самолет в небоскреб — что нового мы узнаем о жизни? Да ничего. Спасатели ковыряются в руднике, с родственниками горняков работают психологи, наступит завтра, хороших новостей так и не будет.

2 апреля 2024

Известная своими даже не антивоенными, а прямо антигосударственными взглядами панк-группа «Операция Пластилин» съездила в Мариуполь — «общались с местными жителями и военнослужащими, пели свои песни. Города оживают, а жизнь побеждает и продолжается». Как всегда в таких случаях, поклонники взволнованы — кто-то разочарован, кто-то сочувствует, гадая, как и чем их шантажировали, кто-то предполагает подкуп; все, как всегда в таких случаях, а случаев уже достаточно, чтобы увидеть закономерность. Первым громким эпизодом в этом ряду была поездка на фронт «Зверей», последним — «Комсомольск» в Мелитополе с последующим фактическим роспуском (объявили, что больше не будут выступать вообще) группы. Многих впечатлил Киркоров в Горловке после «голой вечеринки». «Операция Пластилин» на таком фоне — уже не более чем «одни из», имя через запятую, не подразумевающее ни особых споров, ни эмоций. Всем и так давно ясно, как это работает и что значит, и сами музыканты, конечно, тоже в курсе, какими репутационными потерями будет сопровождаться их выбор вне зависимости от того, под давлением он сделан или добровольно.

Ну и стоит уточнить, о каком именно выборе идет речь, потому что негодование разочарованных поклонников всегда будет громче всего остального, и эта громкость располагает к ошибочному выводу, что все дело именно в возможном (даже неизбежном) разочаровании, и что проблема лежит в моральной плоскости. Между тем отлаженные механизмы, сопровождающие каждое выступление на «новых территориях», как раз моральную составляющую сводят практически к нулю, и если бы критика со стороны бескомпромиссной части публики была единственной издержкой таких поездок, музыкантам было бы несравнимо проще, чем теперь. На самом деле вся сложность обусловлена давно сложившимися и довольно четкими правилами игры, дающими каждому артисту выбор между двумя типами неприятностей. Если ты не едешь в Мелитополь или Мариуполь, тебя гарантированно лишат возможности работать в России, сделают иноагентом, дальше, скорее всего, уголовное дело. Если едешь — получаешь шанс сохранить концерты и фестивали в России, сможешь зарабатывать, как раньше или больше, но при этом попадешь в украинский «Миротворец», получишь санкции, лишишься возможности не только выступать, а даже отдыхать в «недружественных» странах, намертво привяжешь себя к российскому государству. То есть никакой моральной составляющей в этом выборе на самом деле нет, на обеих чашах весов аргументы сугубо рациональные, и выбирая между ними, музыкант прикидывает, в каком случае он отделается наименьшими потерями. Минусы политической эмиграции за два года стали очевидны — российские стадионные группы за границей становятся клубными, клубным же музыкантам остается жить от одного проекта Ромы Либерова до следующего, зарабатывать нечем, а на родине могут и квартиру конфисковать. Оставаться же в Z-пространстве — в большинстве случаев хоронить себя заживо в компании Юлии Чичериной, опция «просто съездил и дальше живешь как жил» оказывается иллюзорной — опыт «Комсомольска» это наглядно доказывает; кто выступил в Мелитополе с кислой физиономией, тому поездка в зачет не идет, надо договариваться заново. На другом конце спектра — «Три дня дождя», превратившиеся за эти два года в полноценную Z-группу и в награду получившие возможность сыграть для альбома памяти «Крокуса» со Стасом Михайловым и прочей эстрадной номенклатурой. Человек, который соглашается на условия власти, в большинстве случаев — трус и конформист, но героем и нонконформистом не будет и тот, кто отказывается от опасных гастролей, опасаясь санкций и проблем за границей. Не уравнивая путинскую Россию и западный мир, заметим, что они в своем давлении на российских граждан одинаково опираются именно на страх, а вовсе не на какие-то благородные устремления, и

Понятно при этом, что пожертвовать своим благополучием в России и не играть в игры с властью — несравнимо честнее, чем сломаться и поехать выступать в Мелитополь или Мариуполь. Эти поездки сами по себе омерзительны и аморальны, но стоит, наверное, проговорить, по какой именно причине они омерзительны. Ездить выступать «туда» плохо, потому что такие поездки совершаются под очевидным давлением, и даже в формате «не поедешь — никакого тебе VK-феста» (то есть без угроз посадить или ограбить, о которых тоже приходится думать, но доказанных примеров которых до сих пор вроде бы не было) речь идет о чистом шантаже и угрозах, унизительных и для музыканта, и, между прочим, для самой концепции публичного патриотизма — если не иметь в виду довольно компактную колоду заведомо идейных Z-артистов, поездки всех остальных выглядят по умолчанию как наказание. И вот здесь уместна точка, которую, впрочем, никто обычно не ставит, и разговор о недопустимости поездок обычно вязнет в аргументации насчет того, что, отправляясь в Донбасс или на Херсонщину, российский артист присоединяется к оккупационной армии, соучаствует в геноциде, делается военным преступником и так далее.

Здесь действительно начинается смысловое поле, по количеству натяжек и преувеличений сравнимое с тем, что предлагает российская администрация президента. Проклятие убийцам Бучи в этом поле без каких-либо скидок распространяется и на музыкантов, играющих в Мелитополе, военным преступлением оказывается вообще все, что так или иначе связано с российским государством, война сама по себе приравнивается к геноциду, а аннексия Крыма — к войне. И вдруг оказывается, что перспектив перестать быть собой в этом поле не меньше, чем на российском патриотическом фестивале под буквой Z, и цена нелояльности российскому государству так неестественно высока, что разумнее остаться лояльным, даже учитывая перспективы разочарования поклонников и попадания в «Миротворец».

Если бы не было вот этой АП-шной насильственной составляющей мелитопольских и мариупольских гастролей, в них бы не было ничего по-настоящему недопустимого. Поехать, увидеть своими глазами, спеть и для местных мирных жителей, и даже для солдат — нормальное стремление и для музыканта, и для человека. Беспокоиться о неукоснительном соблюдении международных и тем более украинских законов — ну черт его знает, для обывателя это, наверное, может быть аргументом, но уж для музыканта, человека, по умолчанию настроенного на приключения — ерунда же. Обязанности следовать самой радикальной версии украинского официального нарратива нет ни у кого, и сама по себе фотография на фоне мариупольской въездной стелы ни военным, ни обыкновенным преступлением не является. Люди, живущие на оккупированной территории, по своим потребностям не отличаются от людей в одном или в другом тылу, и считать, что им не нужны концерты — это ведь и к ним в известной степени неуважение.

Нам, современным русским, выпало быть гражданами очень мерзкой агрессивной диктатуры, которая по мере своего укрепления требует от всех, кто живет под ее властью, все более активного соучастия, само избежание которого во многих случаях становится тихим гражданским подвигом. Меру своей вины и своей ответственности каждый определяет сам — кто-то вслух, кто-то пока мысленно. Но и в этом далеко не законченном (он и после войны не закончится, и после Путина) разговоре украинская военная пропаганда нам не друг и не помощник. У нее другие задачи, у нее на все есть готовый ответ, имеющий сугубо утилитарный смысл именно для нынешнего исторического этапа. Все моральные развилки и сложные выборы, встающие сейчас перед человеком, оставшимся в России — это вопрос его отношений с собой. С собой, а не с Украиной.

5 апреля 2024

Мурманского губернатора Андрея Чибиса ударили ножом в живот, когда он выходил из местного ДК после встречи с жителями Апатитов. Вечерняя трагическая новость, как бы неожиданная, но вообще-то — хороших новостей никто не ждет, и вне зависимости от подробностей и деталей — обычный день в России, «мы называем это четверг». Дальше это происшествие должно как-то встроиться в сложившийся событийно-исторический контекст нашего мрачного времени, и ты смотришь на него привычным взглядом и вдруг понимаешь — не встраивается.

Губернатор жив, но при этом жив не просто так, что отбросил ножик, вытер кровь и пошел дальше — нет, его кладут в районную больницу, долго оперируют и, в общем, спасают, и хотя такие вещи не вполне в нашей политтехнологической традиции, но если самого губернатора спасли в подведомственной ему райбольнице, можно сказать прямо, что он, очевидно, справился со своими обязанностями, медицина работает, все хорошо. Дальше — ловят покушавшегося, и хотя ему зачем-то при задержании стреляют в ногу, это выглядит как рабочая ситуация, а не чрезмерное зверство, можно даже удивиться — человеку не отрезали ухо и не выбили глаз, он просто задержан. Дальше — выясняем личность и мотивы. В таких ситуациях первой в голову приходит мысль о ветеране СВО с ПТСР-ом, но нет, не ветеран. При этом и не исламист (и, вероятно, официальные лица в этот момент выдыхают — в новой отечественной традиции исламистов положено мягко выгораживать). Кто-то, конечно, предвкушает и украинского диверсанта, либо идейного, либо такого, которому что-то внушили загадочным телефонным звонком из украинского колл-центра, но нет и этого. Человека, не связанного ни с войной, ни с какими-то антигосударственными кругами, просто переклинило, СК говорит о личной неприязни, а в полицейских телеграм-каналах пишут о голосах в голове — ну, очевидно, нестабильная психика. Никто даже не заикается об уголовном деле по терроризму — хотя если бы завели такое, было бы привычно и совсем не удивительно. Наступает утро, новость отползает в архив, жизнерадостный Чибис на видео с больничной койки благодарит врачей, где-то на фоне привычно пиарится депутат от Росгвардии Хинштейн, сюжет выглядит законченным, следить за ним дальше весомых причин нет.

Редчайший случай, когда о событии одними и теми же словами, ничего

Новой нормальностью у нас с некоторых пор саркастически называют нечто, еще вчера совершенно чудовищное и недопустимое, а теперь воспринимаемое как часть общего чудовищного контекста, вот как с тем ухом таджика, например. А тут — какая-то другая нормальность, для которой и слов не придумано. Как будто расступилась военная реальность, как будто куда-то делись все репрессивные и пропагандистские привычки, и чрезвычайное происшествие оказывается сенсацией именно в том смысле, что выглядит приветом из какого-то другого времени, лишенного всех характерных свойств нашего трагического двухлетия, да и всей путинской эпохи.

И вот тут прямо надо себя как-то сдерживать, чтобы не охарактеризовать весь сюжет с нападением на Чибиса как позитивный и оптимистичный — ну бред же, какой тут может быть позитив, человека ножом в живот ударили. Не позитив, конечно, нет, но вообще это действительно вопрос контекста, и на такие вещи нужно обращать внимание: жуткая, в общем, новость про безумца с ножом в иерархии привычных сюжетов оказывается далеко не самой жуткой. На фоне всего остального, что происходит с Россией, история Чибиса задает недостижимую планку нормальности. В стране, где режут (а потом спасают) губернаторов, хочется жить, а в стране, которая ведет агрессивную войну, в стране, в которой людей ни за что сажают в тюрьму, жить не хочется, и как бы опереточно это ни звучало — скажите, что это не так.

Наверное, пройди нож чуть выше или ниже, Чибис бы погиб, и сейчас бы вся история выглядела иначе. Но счастливая развязка делает и весь апатитский сюжет особенным, в том числе, давайте скажем политологически, и с точки зрения политического будущего конкретного Андрея Чибиса. Российский губернаторский корпус в целом обезличен, какую-то прибавочную стоимость главы регионов обретают только в экстремальных ситуациях — вот как белгородский Гладков. Чибис до этого четверга был просто губернатором, теперь стал личностью если не исторической, то узнаваемой — о нем уже не скажешь без эпитета «тот самый», а с таким титулом у человека и перспектив больше, поэтому он не должен пропасть и в постпутинском будущем.

10 апреля 2024

«Слава России» в 2024 году звучит максимально отчаянно, если не сказать жалобно. Родзаевский, Баркашов и Сурков, в разное время обращавшиеся к этому лозунгу, забыты, теперь он однозначно воспринимается как русифицированная версия украинского боевого приветствия, не предусматривающая, впрочем, напрашивающегося ответа — в самом деле, какие, к черту, герои. Но с другой стороны — да, героев нет, но как будто есть слава, как будто есть Россия. Одинокий голос человека, в безысходности изобретающего себе родину.

Родовая травма постсоветской государственности, когда и бело-сине-красный флаг, и переучрежденная из прежней РСФСР «Российская федерация» с самого начала оказались жестко привязаны к конкретной политической силе, успешно взявшей власть в 1991 году, но ни в какой конкретный момент не представлявшей все общество и даже не претендовавшей на то, чтобы его представлять. Первая постсоветская оппозиция — коммунисты, национал-патриоты, не вписавшиеся в новую систему демократы, — оппонировала власти под собственными знаменами, невольно уводя проблему в хроническое состояние, не изжитое и десятилетия спустя, когда, как и тридцать лет назад, государство неотделимо от правящей группировки, и патриотом может быть только лоялист. Когда постсоветской России исполнилось двадцать лет, и недовольные вышли протестовать, открывая новую страницу протестной истории, бросалось в глаза разноцветье партийных флагов над Болотной и последующими митинговыми локациями — выйти против Путина с национальным флагом мало кому приходило в голову по умолчанию, и робкие голоса, настаивавшие на том, что вообще-то мы тоже Россия, терялись в усиленном пропагандой хоре «хороших лиц», почему-то считавших, что оппонировать «народу» (у Латыниной было — «анчоусы», кто-то и про «биомассу» говорил) политически правильнее, чем какому-то там Путину. Первым мероприятием, на котором российских флагов оказалось больше, чем остальных, был марш памяти Бориса Немцова — то есть уже совсем поздно, когда о соотношении «оппозиция-Россия» никто уже не спорил, все уже позади, реальный повод собраться — только траурный.

Когда начиналась война, запроса на антипутинский и антивоенный патриотизм не было; только маргиналы уговаривали непонятно кого не разлюбить Россию и просили не считать путинскую войну войной российской, народной, мейнстрим же фантазировал на тему будущего мытья туалетов российским флагом, изобретал собственную «обескровленную» символику и с почти мазохистским (хотя скорее садистским — потому что народ это другие) удовольствием планировал «платить и каяться». Сегодня этой моды нет, по твиттеру прошел флешмоб «Слава России», тем же лозунгом Михаил Светов закончил дебаты с человеком из ФБК, а лидеры общественного мнения, включая тех, которым когда-то нравился бело-сине-белый флаг, теперь говорят о нем как о самой неудачной идее из всех возможных. Банальная идея «любить страну, но ненавидеть государство» если не полностью вытесняет из мейнстрима прежнее трансукраинство, но, по крайней мере, уже конкурирует с ним на равных. Уже не нуждается в доказательствах, что быть против Путина и против войны не значит поддержать удары по Белгороду, будущие репарации и горящую Москву. Злой украинский микроблогер, радующийся атаке на «Крокус» или наводнению в Орске, больше не кажется другом и союзником, и уже хватает духу послать его матом вне зависимости от того, из какого города он это пишет и что он пережил в эти два года. В общем, ситуация выглядит более здоровой, чем два года назад.

Слетело наконец-то табу на патриотизм. Можно не стесняться любви к березкам и куполам, не принимать как должное отмену спектаклей по Достоевскому или концертов Чайковского (о таких отменах и так давно не слышно, но если будут, можно не принимать их как должное),

И вдруг выясняется, что именно на этот ключевой вопрос никакого ответа и нет. Наверное, это плохая новость — но есть и хорошая. Вашему «Слава России» цены бы не было 24 февраля 2022 года, ну или 25 февраля, или какого-нибудь марта, а сейчас-то уже чего. Мы не в начале 2022 года, когда карта расстановки общественных сил в России была чистым листом — за два года на ней много чего нарисовали, ничего уже не сотрешь, и нынешний спор о «Славе России» ведут и те, кто сумел за два года встроиться в украинскую или, чаще, западную систему на правах добровольных «хороших русских» помощников, и те, кто смирился с вечным Путиным и, даже не одобряя его, нашел себя в реальности СВО-России, и те, кто даже искренне переживая по поводу торжества несправедливого «платить и каяться» в антипутинской среде, параллельно обустраивал свою жизнь кто за границей, кто в России, и на третий год войны может жить, относясь к своему патриотическому переживанию как к чему-то сугубо факультативному, не влияющему на повседневность. Все возможные вопросы относятся к ладно неблизкому, но, что важнее — к неясному будущему, в котором любовь к березкам, куполам и Чайковскому станет политическим фактором. Или не станет, потому что (буквально как в 1991-м) реальность принесет много гораздо более насущных проблем. Если Россию отдали Путину — а ее отдали, — если за мирные десятилетия не научились и не пытались научиться отделять страну от государства — странно делать вид, что умеете, именно сейчас, когда Россия — это действительно Путин.

Ее придется переизобретать и пересобирать — тем, кто этого захочет, тем, кому это будет надо, — когда-нибудь потом, нескоро. На пути к этому «потом» — какие-то испытания, и желать сейчас можно, чтобы они были как можно более безболезненные, чтобы в ходе их сохранились люди и общество, чтобы было с кем и ради чего идти в какое-то общее будущее. В настоящем искать точки опоры нужно, конечно, только нет их в нынешнем состоянии России — да, наверное, и хорошо, что нет. Каким бы благородным ни было патриотическое устремление антипутинской молодежи, нынешний контекст делает его бессмысленным, если не вредным. Можно, кстати, вспомнить и другие лозунги последних десятилетий, как они звучат, как они ложатся на язык — вот, допустим, «Россия будет свободной» — тоже ведь неплохо звучит, но если отбросить эпитет и спросить — А Россия вообще будет? — вполне очевидна уязвимость самой этой конструкции. Заботиться лучше именно о том, чтобы не погибнуть под будущими обломками путинизма, а кому и чему там слава — сейчас этого никто не скажет.

12 апреля 2024

Министр молодежной политики где-то в регионах — ну кто это вообще такой, даже не номенклатура, рядовой состав, заведомое ничтожество, и незачем о нем вообще говорить. Но если без титулов, то есть чтобы история была не аппаратная, а человеческая. Живет человек у себя в Самаре, занимается какой-то работой — со стороны, может быть, и бессмысленной, но для него-то самого — важной; работа в рабочее время, вне работы личная жизнь, понятная граница, да никто и не лезет, никто не спрашивает. Но однажды приходится, преодолевая неловкость и делая вид, что так и надо, публично заявлять, что ты «благодарен каждой своей девушке за прекрасное время, проведенное вместе» и надеешься, «что в год семьи точно найдешь свое личное семейное счастье». Обычные и ничего, в общем, не значащие слова в нынешнем российском политическом контексте звучат как объяснения неблагонадежного партийца во время чистки какого-нибудь 1930 (то есть это еще не большой террор) года. «Благодарен каждой девушке» — переводится как «я натурал». Геев ловят. На слово не верят.

Пост Сергея Бурцева про девушек — это 4 апреля. Через восемь дней Бурцев подаст в отставку с должности министра молодежной политики Самарской области. Между двумя датами — аутинг. Депутат Государственной думы Александр Хинштейн накануне объявил, что Сергей Бурцев находится в интимной связи со своим сотрудником Андреем Золотухиным (забавно, что более «общечеловеческий» повод для претензий, секс с подчиненным, Хинштейн проигнорировал, его возмутила только гомосексуальность).

Культуры аутингов у нас как бы нет, хотя на самом деле есть, давно сложилась. В публичной сфере, и прежде всего в неполитической (шоу-бизнес, искусство, медиа) среди существующих репутаций хватает таких, когда «всем все известно» — есть правдорубы вроде актера Панина или шоумена Солнцева, которые могут и прямо сказать, что такой-то или такой-то — гей, есть фактор общего знания, первоисточник которого утерян, но само знание сомнению не подлежит, есть имена, ассоциация с которыми вполне однозначная, но есть и негласная черта, пересекать которую не то что не принято — повторим, правдорубы пересекают, — но любое объявление о чьей-либо гомосексуальности повисает в пустоте и не конвертируется ни в скандалы, ни в отмены. Кто угодно в принципе может назвать кого угодно геем, но от жертвы аутинга никто не требует ни объяснений, ни оправданий, российское общество живет старомодным «не спрашивай — ни говори», и даже длящееся уже вообще-то второе десятилетие форсирование официальной гомофобии этот принцип никак не поколебало. Николай Басков, Филипп Киркоров, Евгений Миронов, Андрей Малахов, Диана Арбенина, даже Никита Михалков — не скажешь ведь даже, что в действительности объединяет этих людей, и даже если их публичная гетеросексуальность (у Баскова даже была помолвка в Грозном — где геев вообще, как известно, убивают) выглядит максимально опереточно и неубедительно, этой опереточности хватает, чтобы даже самым одиозным консерваторам не приходило в голову конкретизировать свою гомофобию какими-то знаменитыми именами. Да и преувеличением будет сказать, что всем, кого саутили, приходится или приходилось изображать натуралов — об отношениях Земфиры с Ренатой Литвиновой первой написала когда-то газета «Жизнь», и Земфира, как известно, не стала лихорадочно искать себе жениха, чтобы спасти репутацию в глазах гомофобной общественности — наоборот, перестала скрывать Литвинову; даже сейчас, когда

В политике все еще более скучно. Знаменитый (и до сих пор не разгаданный) эпизод черного пиара Вячеслава Володина и Германа Грефа, может быть, и наделил обоих репутацией бесспорных геев в российской элите (хотя ничего даже минимально достоверного на этот счет никто за годы и не накопал) но что тогда за репутация, где она вообще, на что она влияет? В последние годы жизни почти публичным геем был Владимир Жириновский, но, сколько бы мальчиков ни вилось вокруг него, не было ни одного момента в его публичной жизни, когда бы гей-составляющая стала основой его репутации, и ничего не известно о том, чтобы поколения гомофобов, голосовавшие за ЛДПР, чувствовали себя обманутыми. То ли от двоемыслия, то ли от большей, чем принято считать, всеобщей толерантности россиян, но гомосексуальность публичного человека у нас как будто вообще не может быть скандальной. Кто-то кого-то разоблачил, люди пожимают плечами — ну гей и гей, — и продолжают свою неспешную беседу о традиционных ценностях. И даже если эта беседа пойдет максимально яростно, вся ярость будет направлена на полувиртуальный образ развращенного Запада, а если мимо пройдет тот же Басков, российский гомофоб взглянет на него с искренним равнодушием — ступай, мол, видишь, у нас тут серьезный разговор.

Зачем мы об этом так подробно — чтобы было понятно, в какой мере нетипичен поступок Александра Хинштейна. Даже имея в виду его давнюю борьбу с самарским губернатором Азаровым, общую бессовестность, помноженную на исходную профессию скандального газетного компроматчика, и даже собственную репутацию «басковского» типа (когда даже аутить не надо) — нельзя не заметить, что, разоблачая министра Бурцева как гея, Хинштейн нарушает буквально все гласные и негласные конвенции, сложившиеся вокруг ЛГБТ-вопроса в России. Государство может сколько угодно пыхтеть по поводу эксклюзивной богоугодности отношений между мужчиной и женщиной, запрещать радугу, проклинать Запад, каламбурить по фене про петухов — но до сих пор это не влекло за собой ни вторжения официальных лиц (Хинштейн — официальное лицо) в спальню, ни карьерных неприятностей для мужика, застуканного с мужиком. Хинштейн создает прецедент, а общественный договор всегда носит прецедентный характер. Получилось у Хинштейна в Самаре, получится у кого-нибудь и в Пензе, и в Петербурге, и в Москве, дальше рутина. Кто удивится, если экс-министр Бурцев запишет видео с извинениями за свою гомосексуальность? Кто удивится, если его посадят? А это первый раз — второй, десятый, сотый даже информационными поводами не станут.

Здесь что нужно учитывать. Хинштейн ведь не только мразь, но и профессиональный политик, и делает он ровно то, что и должен делать политик — прощупывая границы возможного, меняет их, перестраивая само общество. В России действительно до сих пор не было таких аутингов, но как им не быть, когда и в официальной риторике гомофобия стала частью базового пакета, и уголовные статьи в достаточном количестве приняты, и «движение ЛГБТ» объявлено экстремистским — когда так старательно разложен хворост, не развести костер уже нельзя, и вопрос о спичке становится сугубо техническим. Не было бы у Хинштейна потребности разбираться с самарскими чиновниками, нашелся бы кто-нибудь другой в другом месте. Тут уже чистая неизбежность, невозможно до бесконечности бороться с абстрактными геями, логика требует конкретных. Хинштейну стоит пожелать, чтобы на следующем витке добрались и до него, а России — пережить это с минимальными потерями.

17 апреля 2024

С подачи Марии Певчих и ее фонда снова спорят о девяностых, но спор уже совсем вымученный, необязательный; все аргументы звучали уже по сто раз в том числе в одном из последних манифестов Алексея Навального. Слабые места линии защиты ельцинизма общеизвестны, и схожесть тогдашней и нынешней автократий делает аргументы ревизионистов максимально убедительными, на стороне же тех, кто защищает девяностые (основу этой фракции составляют современники, большую часть которых можно назвать и соучастниками) — грубый реализм, который, в общем, тоже не опровергнешь — понятно, что ельцинская эпоха была очень далека от идеала, но где тот идеал, откуда ему тогда было взяться?

Интереснее всего этот аргумент реализма сформулировал сейчас Андрей Мальгин, дословно — «Представьте, Мария, что проклятых 90-х не было, и после совка сразу настала путинская эпоха. Не было бы ни ФБК, ни Навального, ни вас. Потому что никто бы не знал, как жить без цензуры, без репрессий, без страха, но со свободой». Здесь стоит отметить, что сама судьба современника, его личный опыт и практика спорят с произносимыми им словами. Мальгин — знаменитейшая и важнейшая фигура в истории отечественной бесцензурной прессы, его журнал «Столица» был, наверное, наивысшим достижением нашей интеллигентской демократической печати, но если соотнести историю Мальгина с эпохой, окажется, что журнал появился при Горбачеве, а при Ельцине, наоборот, умер, задушенный невидимой рукой рынка и эффективными менеджерами (а сам легендарный главред при Ельцине стал просто бизнесменом, уже безо всякой гуманитарной составляющей, а при Путине вышел в кэш и эмигрировал; типично ведь).

Вопрос, однако, задан, и вопрос интересный. Представим, что Ельцина не было, и вслед за совком безо всяких лихих/святых девяностых Россия соскользнула в путинскую эпоху. Мальгин спрашивает, было бы так лучше или нет, но вначале, наверное, стоит спросить, было ли такое вообще возможно — реального Путина ведь Ельцин назначил своим преемником, а если без Ельцина — откуда тогда взяться Путину?

И эта часть вопроса — самая простая. Мог ли Владимир Путин как политический лидер появиться и взять власть в 1991 году? Вот этот конкретный отставник из КГБ и чиновник ленинградской мэрии, похожий на моль маленький человек — мог ли он оказаться во главе России сразу после распада СССР?

Ответ: да, конечно, мог. Именно он и именно такой, без особых фантастических допущений. Главный (и скорее постыдный, по крайней мере, точно не героический) эпизод политической карьеры реального Путина, его возвышение и выход в преемники — человек из ниоткуда с помощью телевидения и прямой рекомендации Ельцина стал главой государства. Для 1999-2000 это действительно нехорошая и недемократичная аномалия, но десятью годами ранее карьеры буквально так и делались, все были из ниоткуда и все взлетали к небесам. Одного

Ответив на этот вопрос положительно, мы ставим Путина на место Ельцина, и дальше фантазия сама собой уходит на хорошо знакомые всем рельсы. Август 1991 года — Путин (и охраняющий его Золотов!) на танке против ГКЧП — не смейтесь, реальный Путин буквально так же стоял перед антигэкачепистской толпой, только в Ленинграде на Дворцовой, и велика ли разница? Декабрь — Путин в Беловежской пуще распускает СССР. Январь 1992-го — Путин и его заместитель Гайдар начинают радикальные рыночные реформы. Не такая уж и фантастика на самом деле. Скажем, по поводу того, что Путин, если встанет вопрос об удержании власти, начнет стрелять в народ, уже почти сложился обоснованный консенсус — ну и почему бы не представить Путина стреляющим из танков по Белому дому? Война — все еще нагляднее. Кто-нибудь думает, что Путин не начал бы чеченскую войну, стал бы договариваться с Дудаевым, жалеть солдат и мирных жителей?

Понятно, что Мальгин имеет в виду не это. Его вопрос — о том путинизме, который мы сейчас знаем, и который мог бы прийти на смену советской эпохе сразу в нынешнем, совсем не похожем на девяностые виде. Репрессии, цензура, собирание земель — как бы это было в 1991 году?

И тут уже известные нам персональные особенности Владимира Путина разбиваются о реальность рубежа эпох. Это Ельцин с его животным политическим талантом смог, не поперхнувшись, проглотить Горбачева — справился бы с этим Путин? Сомнительно. Он ведь даже сейчас, в нынешнем своем предельном состоянии, явно робеет рядом даже с Лукашенко, а двадцать лет назад и с Леонидом Кучмой вел себя как заведомый младший со старшим. Решился бы Путин на Беловежскую пущу? Едва ли. Скорее — пытался бы помогать Горбачеву удержать СССР и рассчитывая однажды его подсидеть. То есть все вот это — воспоминания о Победе 1945 года, исторические лекции, карты, на которых нет Украины — все это было бы тогда, и представьте себе это потешное имперство в сочетании с пассионарностью республик, уже отдающих себе отчет в том, что независимость доступна и желательна. Горбачев вводил танки в Баку и Вильнюс — допустим, Путин помогал бы ему в этом, ну и видимо, как-то боролся бы с поддерживающими независимость республик москвичами. Путинский ОМОН разгоняет полумиллионный митинг в поддержку Литвы на Манежной в 1991-м — допустим, разогнал, но на завтра собрался миллион и этого же Путина смёл к чертям. А если не смёл? Если армия, КГБ и милиция лояльны Путину, и Москва 1991 года превращается в лукашенковский Минск? Союз не удержать, но в России-то уже есть запрос на сильную (на контрасте с размазней Горбачевым) власть, и не только Проханов мечтает о твердой руке, но и, скажем, демократический мэр Москвы Гавриил Попов (в реальности это ему предстоит успешно осваивать жанр силового разгона протестных митингов в 1992 году) в своей работе «Что делать?» 1990 года объясняет, что разумнее будет отказаться от выборной демократии, иначе власть достанется реваншистам. Мораторий на выборы, прямое назначение губернаторов — это ведь тоже не из нашей антиутопии, это было на самом деле, и было частью тех реформ, которые назвали гайдаровскими, именно из соображений «сейчас народ обеднеет и выберет не тех». Безо всякого Путина.

Скорее всего, конкретный Путин, окажись он на первых ролях в 1991 году, действительно ничего бы особенно не изменил — ну разве что анпиловские бабушки скандировали бы «Банду Путина под суд» уже тогда, а сам Путин, став президентом, не напился бы при выводе войск из Германии (но вывел бы, конечно — из Карабаха же выводит прямо сейчас) и не проспал бы встречу в Ирландии по дороге из США (может быть, это сблизило бы наши народы, и сейчас в России было бы больше ирландских пабов), но ничего принципиально другого. Хорошо, отбросим этого конкретного Путина, вообразим абстрактного реваншиста-неосталиниста-националиста типа Милошевича или Лукашенко — тем более что реальный Лукашенко, как мы знаем, действительно смог прийти к власти еще в начале девяностых и устроить белорусам путинизм на много лет раньше, чем он воцарился у нас.

Достоверной социологии об общественном расколе в первые годы постсоветской России, наверное, все-таки нет. Ельцин систематически побеждал на выборах и референдумах, допустим, они были честные, но чего в том голосовании было больше — демократических устремлений или пассивной лояльности, когда действующая власть имеет заведомую фору у неопределившихся? Да были и другие голосования — за Союз в 1991-м и за ЛДПР в 1993-м. Наверное, не будет преувеличением сказать, что общество было расколото примерно пополам с колеблющимся перевесом то в реформистскую, то в реакционную сторону. В нашей реальности победу одержали реформисты, но и реакционерам, победи тогда они, пришлось бы столкнуться с невозможностью силой или уговорами удержать страну и общество в полной лояльности и единстве. Приходит «Путин» к власти в голодном 1992-м — и что же, люди мрачно идут к утреннему гудку на завод или столь же мрачно валят через Киев или Ереван в дальнюю эмиграцию? А может быть, наоборот, как в реальном августе 1991-го, половина страны встает

Тут, между прочим, и сравнение с Лукашенко не срабатывает, и не только потому, что Москва не Минск. Тут тайминг, Лукашенко пришел в 1994 году, то есть уже после массового разочарования в демократии, рынке и (белорусская специфика) независимости. В 1991-м Лукашенко был невозможен, и если бы качнулась тогда чаша российских весов в сторону реакции, надолго зафиксироваться ей бы не удалось, был бы откат — но уже в сторону демократии. На выборах 1996 года победил бы демократ, да не номенклатурный перевертыш, а кто-то совсем радикальный — хоть Новодворская. О русском Пиночете никто бы не мечтал, поводов считать народ «не тем» тоже бы не было. И дальше трудный, но скорее светлый восточноевропейский путь, интеграция в Запад, реальная демократия на всех уровнях, преодоление имперских травм (уж Чечню-то точно отпустили бы), похороны Ленина. Жили бы сейчас в огромной Польше, ну или в Монголии. Многие были бы живы, Грозный и Мариуполь не были бы разрушены. Менты вежливые, суды честные, телевидение умное, и о чем еще можно мечтать.

Кроме шуток — может быть, России и не хватило той последней прививки диктатуры. Чтобы ГКЧП пал не опереточно в три дня, а драматично через годы, дав возможность определиться неопределившимся, а тем, кто думал, что сильная власть важнее институтов и процедур — дав разочароваться. «Представьте, что проклятых 90-х не было, и после совка сразу настала путинская эпоха», — представили. Было бы лучше, извините.

19 апреля 2024

Шестеро щенят провалились в коллектор, не могут выбраться, жалобно воют. Прохожие вызвали спасателей, те пробурили лаз в бетонной плите, щенков спасли, они живы, здоровы, даже ветеринар не понадобился. Новости про животных — всегда позитив, ну и можно догадаться, зачем федеральные медиа публикуют эту милоту именно сейчас. Щенков спасли сотрудники чеченского МЧС, которое в эти дни на слуху тоже, в общем, в связи с довольно милым сюжетом (кто-то даже скажет — про животных), который, очевидно, нужно чем-нибудь поскорее перебить.

Задержание за пьяное вождение главы чеченского МЧС Алихана Цакаева на Герзельском мосту у границы Чечни и Дагестана — большой скандал. «Дорогой брат» не остановился по требованию полицейских, пытался их задавить и уехать, его поймали, положили на асфальт, документов у него не было, и неизвестно, чем бы все кончилось, если бы вскоре на место на одиннадцати машинах не прибыли чеченские полицейские во главе с командиром СОБРа «Ахмат» Абузайдом Висмурадовым, которые отбили у дагестанских коллег и задержанного, и его внедорожник (как пишут, угнанный в Канаде и находящийся в розыске), увезли его с собой, а дальше — тоже довольно милая полемика между Рамзаном Кадыровым и главой Дагестана Сергеем Меликовым. Кадыров назвал задержание министра постыдной провокацией и потребовал наказать дагестанских полицейских. Меликов ответил, что блокпост на Герзельском мосту федеральный, и дагестанцы не виноваты — ну, пусть так, в конце-то концов — вы чего хотели, чтобы Дагестан пошел войной на Чечню?

Возмутительные и непредставимые ни в одном другом российском регионе информационные поводы кадыровская Чечня генерирует годами; до какого-то момента самые жуткие сюжеты смягчало всеобщее представление о границах, очерченных для Кадырова, вероятно, самим Путиным, и не оспариваемых всерьез никем в обществе — убивают геев, но у себя же, там своя атмосфера, своя жизнь. Убийство Бориса Немцова можно было воспринимать как эксцесс, и классическое «Путин был в ярости» — оно же именно оттуда, из 2015-го. В феврале 2022 года, за какие-то дни до начала войны, в новостях появилась история Заремы Мусаевой, формально укладывавшаяся в привычное «Кадыров разбирается со своими», но смущавшая с географической точки зрения — похищение Мусаевой произошло в Нижнем Новгороде и свидетельствовало прежде всего о том, что границы Чечни не заканчиваются нигде, а с учетом дальнейшего развития событий на украинском направлении можно было и предположить, что дополнительные права на неканонической территории Кадырову для того и предоставили, чтобы он оправдал связанные с ним военные надежды Кремля.

Война действительно обеспечила кадыровщине качественный скачок — автономия «со спецификой» превратилась за два года в одну из несущих конструкций всего путинского государства. Типичная чеченская новость теперь — не убийство очередного гея (хотя кто поверит, что их перестали убивать?), а что-то из области системной экспансии. Только за последние недели — переход большой группы бойцов ЧВК «Вагнер» во главе с позывным «Ратибором» в «Ахмат» и назначение Апти Алаудинова на высокую должность в федеральном Минобороны. О чеченизации России алармисты говорили еще годы назад, но кто мог представить, что она будет происходить именно так, в формате отвоевывания Грозным самых серьезных общефедеральных позиций.

Чеченизация — это не о том, что какая-то этническая группа постепенно захватывает все высоты, оттесняя всех остальных, и хотя у кадыровщины, вопреки казенной поговорке, очень даже есть национальность, угроза, которую несет чеченизация России, описывается в совсем других терминах. Кадыровская Чечня стала полигоном для особых, вполне тоталитарных отношений между властью и обществом. Там другие нормы допустимого насилия, другая клановость и круговая порука, другая коррупция — да все другое, и, проникая на федеральный уровень, чеченские практики в какой-то мере уже становятся общероссийскими, а дальше с такой динамикой — чего еще ждать? Взятия в заложники родственников иноагентов, бесследных исчезновений участников «голой вечеринки», тиражирования историй, как с Никитой Журавелем, по всей стране? Мрачную перспективу нарисовать несложно, а какую-то приемлемую альтернативу ей — кажется, невозможно в принципе. Единственный условно оптимистический сценарий — как и с Путиным в Москве, ждать естественной смены руководящих поколений в Грозном, рассчитывая на то, что преемники Кадырова (ага, вот, скажем, сын Адам, прославившийся избиением Никиты Журавеля в тюрьме) будут цивилизованнее и сдержаннее во всем — но насколько это вероятно, и как долго — может быть, к смене власти в Грозном Россия придет, сама уже превратившись в огромную мутантную Чечню.

Чеченский фактор — даже

22 апреля 2024

Российские военные в Донецке убили американца Рассела Бентли, жившего и воевавшего в этих местах с 2014 года. Наверное, убийство не было бы таким резонансным, если бы жена Бентли, из местных, не подняла шум в связи с его исчезновением в начале апреля — тогда еще можно было считать, что он просто похищен, и если правильно попросить, то американца отпустят. Людмила просила на обоих языках, обращалась к Путину и в СК, рисовала плакатики, и как бы все зря, но, по крайней мере, официальное (в таких формулировках о Бентли пишут Симоньян и знавшие его военкоры) «погиб в Донецке» уже не читается как стандартная военная сводка, а когда формальный командир американца Александр Ходаковский удаляет из соцсетей свое довольно робкое высказывание с осуждением убийц, картина приобретает завершенную форму, отсылающую к другим небоевым потерям среди медийных героев СВО — прежде всего Игоря Мангушева, также убитого российскими военными, и Андрея Морозова, доведенного до самоубийства своим командиром, но с некоторыми уточнениями в этом же списке — и Евгений Пригожин, которого тоже «все любили» и за которого тоже никто никому не отомстит.

Война безжалостна в том числе к своим — не сказать, чтобы это было какое-то удивительное открытие, но некоторую специфику придает ему во многом эксклюзивный нынешний военный контекст, включающий в себя и восемь лет серой зоны ДНР и ЛНР (и конкретно по теме смертей военных знаменитостей — во внушительном списке от Беднова и Мозгового до Моторолы и Захарченко нужно специально и с большим трудом искать тех, кого хотя бы теоретически могла убить украинская ДРГ), и «пригожинскую» интеграцию тюремных кадров и нравов в повседневность действующей армии. Классические армейские «неуставные отношения», соединившись с блатной этикой и неизбежной стихией войны, образовали систему, в миниатюре повторяющую основные принципы самого российского государства, которое тоже, как известно, может и кого-нибудь своего случайно растоптать, и равенство перед законом исключает, выстраивая такие иерархии, в которых заведомая безнаказанность может быть почти официальной отличительной чертой (см. недавнюю историю с чеченским министром МЧС, да и вообще все, что связано с Кадыровым). Темная, смертельно опасная и никем полностью не контролируемая сила — она воюет на Украине, и она же держит под своим контролем необъятные территории от Калининграда на западе до Камчатки на востоке.

Казалось бы, самый базовый человеческий инстинкт требует избегать соприкосновений с этой силой, не только дружбы с ней или работы на нее, но вообще любых контактов вплоть до зрительного, но нет — даже люди, все про нее понимающие, идут или воевать за нее, или еще как-то служить ей. Кто гибнет, связавшись с нею — с тех уже не спросишь, но, возможно, более интересно смотреть на выживших — как раз на тех, кто, вздохнув по убитому товарищу, спешит перевернуть страницу и идет дальше — кто на Новомихайловку, кто на выставку «Россия». Понимает ли тот же Ходаковский (украинец, ветеран СБУ, то есть нетипичный для российского общества человек, сделавший уже во взрослом возрасте сознательный выбор в пользу путинского государства), что, стирай он свои посты или оставляй, соучастником убийства все равно будет и он, и это соучастие — не такое уж и символическое, и как бы ни было странно сравнивать — конкретные убийцы, они же в сравнении с тем же Ходаковским буквально животные, поломал этому Бентли голову и пошел дальше свою водку пить, назавтра и не вспомнит, ну и какой с него спрос? А согласиться с убийством, пусть и вздохнув, но признать, что высшая цель (туманная, как все «цели СВО», но что-то ведь они там для себя формулируют — про нацизм, про детей Донбасса, про Россию) оправдывает и такую жертву — значит, и на себя взять ответственность за этого несчастного Бентли и за будущих других, которым так же не повезет.

Наверное, любая война и начинается с готовности платить за политические химеры чужими жизнями. Проще всего с вражеским солдатом — сдался бы, перешел бы на частоту «Волга», не погиб бы, это мы слышим на протяжении всей войны. Чуть сложнее с мирными, но именно чуть — при должном усилии ответственность за них перекладывается на врага вне зависимости от того, чья конкретно пуля или осколок оборвала конкретную жизнь. Смерти своих в бою — ну, допустим, на примирение с ними работает вся многовековая военная мифология человечества, пошел на войну, умер героем, все более-менее честно и логично, и поэт воспоет. Остаются смерти своих от своих, статистически ничтожные в масштабах всей войны, но уместна ли здесь статистика? Жертвуя своим многолетним товарищем Бентли, Ходаковский не просто соглашается с тем, что кто-то однажды пожертвует и им самим, а признает себя стороной зла, и та темная сила, от которой живому человеку действительно держаться бы подальше, становится (на самом деле давно стала, но если не хватало четкой точки — вот она) его собственной сущностью. Это уже не опишешь так, что он откупается от этой силы жизнью своего товарища — он сам эта сила, и товарища убил он сам, и не имеет значения, кто конкретно нанес Расселу Бентли последний, смертельный удар.

После убийства Мангушева по патриотическим телеграм-каналам до сих пор ходит многозначительное «мы же знаем, что случилось с его убийцами» (в мирное время такие городские легенды тоже сопровождают некоторые нераскрытые убийства — например, Михаила Круга). Может быть, и здесь кто-нибудь потом кому-нибудь расскажет, что убийц Рассела Бентли вычислили, отправили на какой-нибудь жестокий штурм, где они все и полегли. Но вообще уже и нет надобности сочинять что-то утешительное на этот счет, да и

24 апреля 2024

Тимуру Иванову невозможно сочувствовать. Редко так бывает, чтобы в одном человеке сходились все самые омерзительные свойства путинского времени — тут и принадлежность к команде Шойгу, одиозная военщина, и самый гротескный и карикатурный государственный гламур (который, как по заказу, проиллюстрирован случившейся накануне вечеринкой родственницы Иванова с Ургантом и черно-белыми масками; может, Путину доложили об Урганте, и последнее сомнение отступило — сажать!), и стройкомплексное освоение миллиардов в самом некрофильском его изводе — «восстановление Мариуполя». С такими людьми что делать — только сажать, и отпугивающие в обычной жизни вещи вдруг начинают казаться правильными и симпатичными — демонстративное задержание прямо на рабочем месте, аквариум Басманного суда, и человек в аквариуме, в чем был, не дали переодеться, ну и правильно, переодеваться еще ему; дальше, как заведено, будет через наблюдателей ОНК жаловаться на здоровье и на условия в камере, и тут тоже естественная реакция будет — у-у, мол, сука, здоровье у него.

Такие сюжеты, конечно, обнажают двусмысленность отношений между человеком и государством в наших условиях, и никакие привычные формулы про ворюг и кровопийц почему-то не работают. Невозможно сочувствовать Тимуру Иванову — значит, сочувствие само собой достается судье, конвоирам и эфэсбэшникам, осуществляющим оперативное сопровождение. Между Ивановым и Бортниковым выбираем не задумываясь — и даже, может быть, сам Бортников (или Патрушев, или кто-то еще, кого мы не знаем по имени) сидит у себя на Лубянке и радуется, что какие-то неожиданные с его точки зрения люди стали вдруг его далекими поклонниками.

Как бы комично ни звучали украинские комментарии по поводу происходящего («Нам, наче, вигідніше, щоб вони чим побільше все розкрадали»), они кажутся более логичными, чем неуместное торжество антипутинского мейнстрима, голоса которого наперебой хвалятся — это мы, мы помогли его выследить и посадить, — действительно, если вы помогли посадить, чем вас не устраивают те люди, которые помогают сажать кого-то из вас? Но и такой упрек звучит диковато, потому что ну в самом деле, это ведь те самые стулья — если ты не рад посадке Иванова, значит, ты на его стороне, а это тоже какая-то ерунда. И как ее преодолеть?

Удивительно, что за годы путинизма не стало константой даже для антипутинского сознания отношение к российскому суду и репрессивным органам как к заведомо криминальному и всегда находящемуся в грязных руках инструменту политического и не только (вплоть до вымогательского) интереса, и нет здесь зависимости от того, в какой мере симпатична или нет очередная жертва. Иванова и Беркович, Иванова и Кагарлицкого, Иванова и Чанышеву хватают и сажают одни и те же люди, и невозможна их правота в каких-то отведенных пределах, она или есть, или ее нет. Признавая их правоту в деле Иванова, вы признаете ее во всех остальных делах.

Когда источники информагентств говорят, что ФСБ следила за Ивановым несколько лет — что это может значить, кроме того, что ФСБ следит вообще за всеми и на этом уровне, и несколькими этажами ниже? Любой арест, любое громкое дело есть следствие политического решения, никакой привязки к реальной вине нет в принципе, и значит, если человек на свободе — это тоже политическое решение. Сажая Иванова, система руководствуется той же целесообразностью, что и сажая Беркович, и соглашаясь с системой в одном случае, вы вступаете с ней в торг, который всегда, вообще всегда окажется в ее пользу.

Почему такие очевидные соображения звучат в наших условиях как нечто сугубо дискуссионное — в этом и проблема. Удивительно, но на третий год войны даже антивоенная аудитория так и не нашла в себе сил сказать вслух, что российское государство само по себе ее враг, и нет такого вопроса, по которому с этим государством можно было бы согласиться — даже когда оно сажает Тимура Иванова. Все возможности нелюдоедской лояльности ему это государство исчерпало в 2022 году, и даже классическую обывательскую законопослушность в наше время стоит как-то минимизировать — может быть, не поджигать релейные шкафы, но и не радоваться успеху репрессивного ведомства. Любая высокопоставленная мразь, будучи посаженной, освобождает на доске клеточку по направлению к тебе, юзернейм, и значит, любой громкий арест — повод для тревоги, а не для удовлетворения. Удовлетворение придет, когда само репрессивное ведомство будет разбегаться, пряча свои погоны, отращивая бороды, крася волосы.

Для людей, которые садятся в тюрьму за свои убеждения, за слова, за готовность и способность сопротивляться, давно придумано обозначение — узники совести. У нас оно почему-то не в ходу, и таких людей принято называть политзаключенными. Терминологическая путаница — в диктатуре все заключенные политические, и сама политизированность посадок и судов обесценивает в том числе и наказание за преступления, за которые сажали бы и в свободной стране. Это странно звучит, но и Тимур Иванов политзаключенный, и хотя менее отвратительным он от этого не становится, считать его наказание справедливым и честным нельзя, а если именно в таких ситуациях почему-то все еще срабатывает государственнический инстинкт — есть повод как-то разобраться с ним, буквально выдавливать из себя государственника по капле. Плохо — когда сажают или убивают людей, когда система работает, когда ракеты долетают до цели, когда танки заводятся, когда Путин вручает ордена, а Кадыров посещает тренажерный зал. Все остальное обсуждаемо, а по поводу государства — неужели действительно остались вопросы? Какие?

29 апреля 2024

Третью неделю спорят о девяностых, точнее — одни спорят, а другие жалуются, что этот спор мешает объединению оппозиции, забывая о том, что и сама фетишизация объединения оппозиции — это ведь тоже самый одиозный политический признак девяностых, «Явлинский опять не смог договориться с Гайдаром». Объединять оппозицию — зачем, чтобы идти на выборы (на какие?) единым списком, или чтобы выработать общее требование (какое?)

Ошибка начинается с первого взгляда на положение дел. Нуждаются ли в объединении конкурирующие youtube-каналы, должны ли люди, накопившие за два военных года какой-то дипломатический ресурс на Западе, делиться им с теми, у кого такого ресурса нет, должны ли те, кто в условиях невозможности заниматься классической политикой, по-диссидентски претендуют на моральную альтернативу российскому режиму, делать что-то совместно с теми, кого вполне искренне считают аморальными? И если нет, нет, и нет, то о чем вообще разговор?

Антипутинская среда по обе стороны российской границы и в самом деле состоит из двух неравных частей, слабо связанных между собой. Одна оппозиция — та, во главе которой два великих мертвеца, оба, кстати, как заведено, родом из тех же СПС и «Яблока», и если Немцов сегодня теряется в тени Навального, не в том ли дело, что Навальному удалось выстроить свою новую партию, а от партии Немцова (где «Солидарность», где «Парнас»?) не осталось и следа? В этой же оппозиции — все пленники российского государства вне зависимости от политической окраски. Илья Яшин, Владимир Кара-Мурза и Сергей Удальцов вместе заседали в Координационном совете времен Болотной. Либерала Горинова и навальнистку Чанышеву с социалистом Кагарлицким тоже уравняла тюрьма. Когда в тот же ряд ставят Игоря Стрелкова, антивоенная публика морщится, да и сам Стрелков вряд ли, если спросить его сейчас, захотел бы о чем-то договариваться с Яшиным — но здесь тоже уместно воспоминание о Координационном совете; Немцов с Беловым-Поткиным никогда не думали, что соберутся за одним столом, а пришло время, никто не отшатнулся (а в книге заседавшего в том же КС Константина Крылова «Друзья и недруги» Борис Немцов — в разделе «друзей»), а если говорить о мертвых вождях, то, как бы это ни огорчало поклонников одного и другого, в ряду убитых Путиным навсегда по соседству останутся Алексей Навальный и Евгений Пригожин.

Жонглировать именами здесь не просто уместно — надо. Уже сейчас хватает фактического материала, чтобы доказать, что оппонирование путинскому режиму — занятие смертельно опасное, и что российские власти готовы прилагать усилия, чтобы вся реальная оппозиция оказалась в тюрьме или в могиле. Среди напрашивающегося и ожидаемого — громкое убийство за границей (своих врагов из неполитической среды российское государство убивает вполне рутинно). Нападения уже были, и какой бы ни была репутация Волкова из ФБК или экономиста Миронова, расследования нападений на них вполне убедительно раскрыли технологию использования местных криминальных групп в интересах российских властей. Принадлежать к российской оппозиции — сегодня это прежде всего понятный риск.

По этому риску и проходит реальная граница оппозиционного раскола. Много ли общего между тем, кто в тюрьме, и тем, кто в европейской столице заседает на очередном «форуме иноагентов»? Вторая оппозиция — та, которая обустроилась на Западе, и которая не боится даже того молотка, с которым нападали на Волкова — на самом деле ей, конечно, предстоит объединение с той оппозицией, в которой остались убитые и посаженные.

Уже сейчас ясно, что простой географией этот раскол не объясняется, хотя внутри России проблемы оппозиционного раскола давно нет — репрессивное ужесточение уравняло вообще всех, и даже громких конфликтов среди оставшихся в России активистов или лидеров общественного мнения не было, в общем, с начала войны.

Эмиграция при этом остается неоднородной, и, скажем, Юлия Навальная живет за границей, но пользуется охраной, понимая, что какая-то опасность грозит ей вне зависимости от места пребывания. А, например, Марат Гельман ни от кого не прячется, хотя сам берет на себя ответственность за лоббирование самых неприятных для Кремля политических решений (последнее — резолюция Европарламента о нелегитимности Путина). Что с ним не так — самоощущение «неуловимого Джо», уверенность, что реальные красные линии он не переходит, или просто общечеловеческое легкомыслие? Есть, конечно, и фигуры формата «если вы никого не боитесь, значит, вы самый страшный» — но и такие вещи, понятно, всегда будут относительными.

В России действительно две оппозиции. Одна приняла на себя удар рассвирепевшего государства, вторая — наслаждается открывшимися возможностями, делает карьеры, борется за собственный успех. Нуждаются ли они в объединении на понятно каких условиях — ну, нехорошо так говорить; в конце концов, если, скажем, Марк Фейгин в новой исторической обстановке смог преодолеть все трудности старого демократа, вышедшего в тираж, и воспарить — что, разве нужно желать ему возвращения к разбитому корыту? Пусть будет. Но чего ему желать — от кого это зависит на самом деле? Как не раз бывало, судьба российской оппозиции — в руках власти, и только от ее намерений зависит, окажутся ли в одной лодке те, кому сейчас плохо, и те, кому сейчас хорошо, и объединительный сценарий, строго говоря, один — когда всем станет плохо, когда всем станет страшно, это и будет объединение оппозиции.

1 мая 2024

Утро 24 февраля 2032 года. В день десятилетия начала специальной военной операции президент России Сергей Собянин возлагает венок к Могиле неизвестных солдат в Александровском саду у стен Кремля. Обновленный мемориальный комплекс накануне освятил патриарх — рядом с павшим при обороне Москвы в 1941 году советским пехотинцем похоронен теперь неопознанный боец полка «Ахмат», останки которого были обнаружены при сносе комплекса зданий «Госпром» в Харькове и переданы российской стороне в рамках межправительственного соглашения о воинских захоронениях. В своей речи российский президент отметил, что память о героях, отстоявших суверенитет России и Украины, священна, и так будет всегда.

Вспоминая события, которые уже никто не стесняется называть войной, российские официальные лица делают акцент на том, что благодаря специальной военной операции десять лет назад удалось сорвать планы западных руководящих кругов разрушить российско-китайский политический альянс, ныне служащий гарантом стабильности во всем мире, и втянуть в НАТО Украину, народ которой доказал свое стремление к мирной жизни в нейтральном статусе. После прихода к власти партии «Украинская мечта», демаркации новой российско-украинской границы и подписания договора о мире и добрососедстве власти обеих стран стараются избегать конфронтационной риторики и сдержанно винят в трагедии десятилетней давности прежних западных руководителей. Дополнительные соглашения к договору о мире предусматривают выделение Украине нескольких кредитов в течение ближайших сорока лет, а также совместную разработку ряда нефтегазовых месторождений в Западной Сибири. Правая украинская пресса называет эти шаги завуалированными репарациями, но официальные

У СВО есть формальная дата окончания, но места Дня победы в общественном сознании она так и не заняла и, видимо, не займет — фактически бои прекратились задолго до заключения официального соглашения о прекращении огня, еще несколько месяцев ушло на возвращение войск к местам дислокации в России. Главная дата — уже навсегда 24 февраля, день грустный (погибших поминают тоже сегодня) и несущий некоторую неловкость. Об украинской войне много говорят в медиа, снимают кино и пишут книги, но негласный общественный договор подразумевает, что от споров о том, стоило ли вообще воевать, и прав ли был Путин, никому лучше не станет. Аналитики и историки пишут о международном контексте, сценаристы и писатели предпочитают конкретные героические эпизоды на небольших участках фронта, и географические названия — Бахмут, Авдеевка, Часов Яр, — до сих пор на слуху именно как элементы какой-то большой и славной истории, рассказывать которую целиком пока не время.

Давние опасения, что ветеранское сообщество в российских условиях станет основой нового бандитизма и бытового насилия, скорее не оправдались. Об уголовниках-вагнеровцах, которые, вернувшись с войны, кого-то убили или покалечили, давно не слышно, все за несколько лет куда-то делись, кто-то снова сел, кто-то умер, но главное — не так и много их оказалось в масштабах страны. Кого много — обычных ветеранов, бывших мобилизованных и кадровых военных. Иногда безрукие-безногие, иногда — никак не опознаваемые; впечатлительные журналисты пишут о каком-то особом выражении глаз, которое есть только у тех, кто там был, но это, наверное, вопрос фантазии. Когда какой-нибудь праздник, и где-нибудь собираются госслужащие, у многих мужчин на пиджаках награды, но то чиновники, у остальных награды чаще хранятся дома, привычки носить их ни у кого нет, да никто и не просит — фронтовики, мол, наденьте ордена.

В соцсетях и независимой прессе много пишут о потерянном поколении — выражение известное, давнее, устойчивое, но тут его воспринимать буквально не стоит, поколенчески эти люди разбросаны от тридцатилетних до каких угодно стариков. Когда умер Путин, и власти отменили ряд политических статей УК, а также законы об иноагентах и нежелательных организациях, в общество вернулись — из эмиграции, из самоизоляции, из тюрем, — многие тысячи людей, к которым теперь ни у государства, ни тем более у народного большинства никаких претензий нет, но знаете ли вы, каково это — заново налаживать отношения с теми, с кем ты прожил настолько разную жизнь. Ты не воевал, не плел маскировочные сети, не смотрел Соловьева и не слушал Шамана, не глазел на выставку трофейной техники, не ходил на спектакли Богомолова, из фильмов тех лет видел только «Мастера и Маргариту», и ту в пиратской копии. Речь не о том, что побьют или тем более посадят, просто тебе самому некуда себя деть, и если говорить о каком-то особом выражении глаз, то оно как раз не у ветеранов, а вот у них — навсегда растерянное, навсегда неуверенное в себе, и по этим глазам они друг друга узнают и, как когда-то в изгнании, так и стараются держаться друг друга. Ходят на свои концерты, читают свою прессу, едят в своих кафе и жалуются друг другу на остальных. Каждую осень ждут новой книги Пелевина. Политики сторонятся, считают грязным делом. Против Собянина ничего не имеют, но иногда вспоминают Навального.

Наверное, на самом деле все будет совсем не так — будет хуже. Но пока будущее не наступило, и пока еще можно гадать о нем, стоит помнить, что оптимистический сценарий — он именно такой. Хорошая развязка для всех — это когда мечта не сбылась ни у кого, и когда любая утопия так и остается утопией, а реальность — ну, не восхитительная, но ведь и не страшная, и последнее должно быть существеннее. Если историческое потрясение не обеспечило общество иммунитетом от утопии, значит, потрясение продолжается — когда закончится, это будет заметно именно по всеобщей неготовности бороться за какой бы то ни было образ будущего и по умению ценить настоящее. То время, в котором мы живем сейчас — оно ведь тоже когда-то было будущим, и оказалось именно таким потому, что мало кто был доволен настоящим.

7 мая 2024

Оказалось, что спорить о девяностых только как о периоде политической истории — невозможно. Ревизия ельцинизма влечет за собой и ревизию всего остального вплоть до человеческих воспоминаний, относительность и уязвимость которых сама по себе оказывается полноценной сенсацией, и чем смехотворнее историческая дистанция, тем удивительнее выглядит смена восприятия, при которой даже собственный незабытый опыт отступает перед вновь формулируемой идеологической концепцией. Концепция сама по себе не может быть верна или неверна, это вопрос приоритетов, которые в нашем случае расставляет политическая сила, решившая (скорее всего, в рамках зачистки ненужных попутчиков — но может быть, и просто выполняя недописанное завещание убитого лидера) поместить свою борьбу с коррупцией в исторический контекст, затащив в него и нынешний российский режим, черты которого и в самом деле легко обнаруживаются в российской политической системе допутинских времен. Неожиданный резонанс и болезненность спора о девяностых можно было бы объяснить конфликтом интересов тех лидеров антипутинского общественного мнения, которые при Ельцине были либо идейными лоялистами, либо наемной обслугой режима, но смена поколений необратима, и голоса Соловьевых и Симоньянов девяностых уже не могут звучать громче всех — на каждого ветерана-современника теперь уже приходится с десяток потомков, родившихся и выросших после обсуждаемого периода и потому лишенных не только личных воспоминаний, но и личной заинтересованности в сохранении прежних оценок. Когда вышла третья серия «Предателей», голос коллективного Коха звучал уже максимально жалобно, а Марии Певчих, которой трех серий хватило, чтобы уже окончательно и бесспорно закрепиться в статусе даже не главного, а вообще единственного наследника Алексея Навального, уже и говорить ничего не нужно — партия девяностых обслуживает себя сама, и каждая очередная Ксения Ларина с истерикой про «чернь» только доказывает правоту критиков.

Спор уже выигран, и дальнейшая его логика не подразумевает уже никакой особенной драматургии. Отрицание девяностых добавлено к набору антипутинских аксиом, обжаловать уже нечего, и единственное, чего стоит добиваться каждому, кто соотносит себя с антипутинской средой — как говорили в старину, не рефлексировать, то есть избавляться от сомнений и крепить вновь обретенную веру.

В этой логике не выглядят странными тиражируемые теперь в фейсбуке самые гротескные рассказы о повседневных ужасах ельцинской эпохи. Голод, страх

Мифологизация прошлого всегда стирает полутона, из нескольких версий коллективного опыта выбирает одну как правильную, уводя остальные за пределы приемлемого. Быть благополучным в девяностые — значит, быть бенефициаром ельцинско-путинского режима, и если вы не хотите быть таким бенефициаром, докажите, что вам было плохо в девяностые, или ищите в родословной того, кто голодал и бедствовал тридцать лет назад. Перелистайте семейные альбомы, и если найдете красноглазую фотографию на глянцевой бумаге «фуджи» или матовой «агфа», рассмотрите ее, и если ваше тинейджерское лицо там слишком довольное, уничтожьте от греха подальше. Вам было очень плохо тогда, не забывайте.

Ждали русского BLM, вот он и подступил — угнетателями оказались «новые русские» в самом широком смысле этого термина. Идея перспективная — в конце концов, социальная группа «простые люди» огромна, и защищать ее от угнетателей политически выгоднее всего. Единственное, что немного тревожит — в концепции отрицания девяностых нет никакого страховочного механизма, который защитил бы ее от апроприации путинским режимом. Когда Путин скажет вам, что, чтобы не повторились девяностые, надо брать Часов Яр — что вы ему возразите?

8 мая 2024

Аресту Надежды Кеворковой не дают затеряться в репрессивной статистике третьего военного года две понятные персональные особенности. Первая — семейно-тусовочная; Кеворкова была женой Максима Шевченко, а ее сын Василий Полонский — известный журналист, который (живет и работает в Москве, но сам репортер неблагонадежной «Новой» и ведущий «Живого гвоздя») явно кого-то раздражает, и, может быть, именно к нему, осваивая новые карательные технологии, государство подбирается через мать? На таком допущении можно было бы строить кампанию публичной защиты — сама идея давления через заложников до сих пор остается нетипичной для российских репрессивных практик, делая случай Кеворковой из ряда вон выходящим. Но здесь вмешивается вторая ее персональная особенность, и на каждого сочувствующего журналисту Полонскому, у которого посадили маму, приходится в несколько раз больше комментаторов, не готовых сочувствовать, потому что Кеворкова — не обычный либеральный журналист или блогер, оказавшийся за решеткой из-за антивоенного или антипутинского высказывания, а человек, больше похожий на западных университетских леваков с их «от реки до моря», то есть буквально — по соцсетям расходится ее лаконичный пост от 7 октября прошлого года — «Бывает же и хорошее утро» и последующие комментарии в том духе, что, дословно, «палестинцы красавчики». Российская антипутинская среда при всей своей вестернизированности еще держится за историческую, из прошлого века, лояльность Израилю, и исламистку Кеворкову своей единомышленницей готовы считать немногие, а раз так — значит, она проходит по той же категории политзаключенных, что и Игорь Стрелков и другие нелиберальные сидельцы, которых обычно просто не упоминают, перечисляя политзаключенных, а если приходится по какой-то причине вспомнить, то имя сопровождается многословной оговоркой в том духе, что перед нами, конечно, людоед, но это не повод сажать его по бесчеловечной политической статье.

Но большой проблемы в этом нет. Публичная защита со стороны либерально-иноагентстского сообщества, как известно, еще никого не спасала из тюрьмы, или даже наоборот — только убеждала государство, что воронок приехал по правильному адресу. Очевидно, это понимает и окружение Надежды Кеворковой, делающее упор на поручительство людей преимущественно лояльных, от Александра Проханова до Марата Кабаева — отца «той самой» Алины, и в принципе, можно допустить, что защита по линии дипстейта окажется эффективней привычных публичных кампаний. Тем, кто борется сейчас за освобождение Надежды Кеворковой — удачи, а тем, кто изучает ее публикации, размышляя о том, заслуживает она сочувствия или все-таки нет — да в общем, тоже удачи; в конце концов, сочувствие — это ведь действительно такая личная эмоция, и зачем ее у кого-то вымогать, а тезис «никого нельзя сажать за слова» настолько заезжен, что все давно пропускают его мимо ушей. Не хотите сочувствовать, и не надо, не вопрос. Вопрос тут другой на самом деле.

И те, кто сажает Кеворкову, и те, кто морщится по поводу ее «палестинцев-красавчиков», едины в том, что существуют какие-то недопустимые слова, которые нельзя произносить ни в коем случае. Издержки магического мышления — он скажет что-то, и молния ударит, или земля провалится. И уголовный кодекс, и «простой человек» одинаково уверенно приравнивают к пропаганде любое публичное высказывание вне зависимости от того, в каком контексте и в каком кругу оно прозвучало. Возражения, основанные на ценности свободы слова, давно не работают — самый свежий пример можно найти в последнем интервью Дудя, когда молдавская президентша вполне искренне объясняет русскому журналисту, что СМИ, которые она запретила, были пропагандистскими, и значит, к свободе слова их судьба отношения не имеет. И как бы отвратительно это ни звучало, реальность ведь устроена именно так, и даже те, кто не признает этого вслух, давно поняли, насколько ограничена любая свобода. И наверное, с этим надо как-то жить.

Но ведь дело не только в свободе. Ограничения и запреты, помещающие слово и мысль в разрешенный загончик, ведут прежде всего к деградации, и она очень хорошо видна, если сравнить, скажем, нынешние эфиры Соловьева с его же программами двадцатилетней давности или, если угодно, нынешнюю «Медузу» с «Медузой» времен Ивана Голунова. Мысль умирает, когда она зажата между необходимостью закавычивать «ДНР», как того требует гайдлайн эмигрантских медиа, и избегать «оправдания терроризма», запрещенного российским уголовным кодексом. В искусственных рамках все чахнет, костенеет и умирает, но

Но Надежда Кеворкова не просится ни в «Медузу», ни к Соловьеву. Она сидит в своем канальчике на 9670 подписчиков и платит этой непопулярностью за право быть независимым интеллектуалом, то есть буквально таким человеком, который может и должен думать и говорить, не оглядываясь на запреты и предрассудки. Не «имеет право», а именно должен. Интеллектуал должен говорить то, что запрещено. Если запрещена реабилитация нацизма, он должен говорить о нацизме. Если запрещена ЛГБТ-пропаганда, он должен говорить о гендерных делах. Если запрещены карикатуры на пророка, он должен рисовать карикатуры на пророка, а если запрещено оправдание Талибана, он должен оправдывать Талибан. Это не исчерпывающая формула, конечно, но нет и не может быть интеллектуала, который существовал бы в загончике искусственных табу. Это будет пиарщик, это будет резонер, это будет идиот наподобие тех, которые выступают у Соловьева. Интеллектуальная деятельность всегда подразумевает непредсказуемость, которая невозможна, если соблюдать запреты.

Безусловно, когда зигующий Дугин превращается во влиятельную публичную фигуру и международную звезду, это ненормально. Но столь же ненормально было бы, если бы Дугин — вот этот, конкретный Александр Гельевич, — произносил свои антилиберальные проповеди в очереди у пивного ларька или в тюремном дворике. Если идее оппонирует полицейская дубинка, правда будет на стороне идеи вне зависимости от ее людоедства или, скажем, абсурдности. И такая конфигурация, в которой правда на максимально неприятной стороне, свидетельствует прежде всего о государственном нездоровье, а не о том, что жертва государства чем-то хороша. Свободы Кеворковой требовать у государства бессмысленно, но тем, кто фыркает по поводу ее «хорошего утра», стоит напомнить, что сажают ее не за исламизм (с теми же талибами путинская Россия нормально дружит), а за нонконформизм, и с этой точки зрения она вообще ничем не отличается от других, самых бесспорных политзаключенных. Исламизм Кеворковой отталкивает, но когда ее сажают, что можно сказать в ответ — только «Аллах акбар» (или как там принято у талибов, чтобы не путали с подразделениями «Ахмат»).

13 мая 2024

Новогодняя ночь (на самом деле день; Ельцин и Путин выступили со своими обращениями 31 декабря 1999 года в полдень, чтобы смена власти произошла в одну и ту же дату во всех часовых поясах) 2000 года сейчас, ретроспективно, производит впечатление четкой точки смены эпох, щелчок, и ельцинскую Россию сменяет путинская, но на самом деле переход был гораздо более мягким, чем кажется издалека. Смена первого лица, хоть и стала историческим сюрпризом, напрашивалась — Борис Ельцин в 1999 году был эдаким Леонидом Ильичом, еле говорил, на людях появлялся редко, понятно, что не жилец, а Путин после «мочить в сортире» уже вел себя как полноценный глава государства — ну или, по крайней мере, телевизор показывал его так, чтобы не было уже сомнений, кто здесь главный. Ельцин ушел — ну и все, де-юре совпало с де-факто, а в остальном — ну да, Путина сопровождают какие-то друзья и соратники, составляющие его команду (в книге «От первого лица» он назовет троих — Дмитрия Медведева, Сергея Иванова и Николая Патрушева, и все трое к концу 1999 года уже на должностях, Медведев в белодомовском аппарате Путина, Патрушев и Иванов — на освободившихся после его повышения позициях директора ФСБ и секретаря совбеза соответственно), но не они определяют лицо новой власти, потому что власть на самом деле не новая, и лицо у нее — тоже прежнее. Администрацией Путина так и руководит поздний ельцинский назначенец Александр Волошин, свои места сохраняют все сколько-нибудь заметные кремлевские чиновники от политтехнолога Владислава Суркова до спичрайтера Джахан Поллыевой. То же и с силовиками — министром обороны у Путина остается ельцинский маршал Игорь Сергеев, во главе МВД — одиозный убоповец Владимир Рушайло. МИДом так и руководит преемник Евгения Примакова Игорь Иванов, кресло премьера почти автоматически достается министру финансов Касьянову, хорошо зарекомендовавшему себя в переговорах с международными организациями после кризиса 1998 года. Уже при Путине спикером Госдумы снова становится Геннадий Селезнев, возглавивший нижнюю палату на волне успеха КПРФ в середине девяностых. Во главе Совета федерации, который тогда комплектовали главами регионов — орловский губернатор Егор Строев. Кадровой стабильности больше, чем кажется, и точно больше, чем при Ельцине, когда было сплошное «не так сели», и когда ни один министр не знал, останется ли он на своей должности до завтрашнего утра.

Сенсации начнутся позже, но тоже — какие сенсации? Первая порция чисто путинских назначений — с нуля, на вновь созданные позиции. Летом новый президент учреждает семь федеральных округов, расставляя в них своих представителей — «полпредов». Пресса называет их генерал-губернаторами, в самом деле — большая часть назначенцев оказывается генералами в прямом смысле, причем Александр Казанцев и Константин Пуликовский — герои чеченской войны, ассоциирующейся с именем Владимира Путина, а Виктор Черкесов и Георгий Полтавченко — «питерские силовики», представители уже мифологизированной политологами прослойки, которая вместе с Путиным должна прийти во власть. Из общего ряда выбивается патентованный либерал Сергей Кириенко, максимально непохожий на типичного путинца, но его назначение можно объяснить тем, что возглавляемая Кириенко либеральная партия СПС поддержала Путина на выборах. В тот же день, когда назначены полпреды, Путин меняет принцип формирования Совета федерации (в конституции он сформулирован так абстрактно, что специальные поправки для реформы верхней палаты не требуются), губернаторы перестают быть сенаторами, и место Егора Строева вскоре займет еще один человек Путина — петербургский депутат Сергей Миронов.

Следующая кадровая сенсация — через несколько месяцев. Весной 2001 года Путин меняет силовиков, и вместо Игоря Сергеева (интересно, что последние свои парады маршал принимает в пиджаке, и по телевизору объясняют — Сергеев вышел на пенсию, и теперь он первый в истории России штатский министр обороны) министром обороны становится чекист и филолог по образованию Сергей Иванов, а во главе МВД одиозного Владимира Рушайло сменяет также посторонний для этого ведомства Борис Грызлов, о существовании которого страна узнала всего год назад, когда петербургский инженер без политического опыта (список «Единства» составляли в спешке и из во многом случайных людей) возглавил фракцию новой партии власти в Госдуме. После назначения пресса гадает — не чекист ли, но доказательств тайной карьеры Грызлова нет. Рушайло, в свою очередь, делается секретарем совбеза, и в следующие

Следующая сенсация — ситуативная и отчасти предсказуемая. Осенью 2003 года, после ареста Михаила Ходорковского, в отставку подает глава администрации президента Александр Волошин — пресса пишет, что так он выражает недовольство тем, что глава ЮКОСа был арестован без ведома главы АП. Через запятую с Волошиным обычно упоминают премьера Михаила Касьянова, который, как считается, тоже не в восторге от новых методов давления государства на бизнес. Путин отправит Касьянова в отставку через несколько месяцев, накануне вторых своих президентских выборов, дав при этом туманное объяснение, что избиратель должен заранее знать о переменах в правительстве. Новый премьер — своего рода дебют того кадрового стиля Владимира Путина, который к нашему времени станет фирменным: вторым лицом в государстве делается непонятно кто, скромный внешторговец Михаил Фрадков, никогда не мелькавший ни в каких политических рейтингах и утечках. «Фрадков в стране дураков» — каламбурит газета «Завтра». Когда три с половиной года спустя Путин снова зачем-то поменяет премьера и снова на непонятно кого — правительство возглавит налоговик Виктор Зубков, — в «Ленте.ру» как бы по ошибке (но скорее в порядке троллинга) нового премьера назовут Виктором Пиписькиным, но относиться к такому человеку несерьезно все-таки не стоит — в газетах пишут, что именно Зубков, возглавляя Приозерский район, дал в свое время разрешение на строительство дачного кооператива «Озеро», к концу нулевых уже мифологизированного как главный кадровый ресурс Владимира Путина. Появилась ясность и по Фрадкову — если Путин назначил бывшего премьера главой внешней разведки, значит, и премьером он стал как разведчик, и вся его непубличность — не минус, а плюс.

Но это уже 2007 год, а еще одна кадровая веха пройдена осенью 2005-го. Владимир Путин назначает двух первых вице-премьеров — оставаясь министром обороны, на повышение идет Сергей Иванов, а с должности главы АП на вице-премьерскую позицию переходит Дмитрий Медведев. Еще считается, что Путин намерен честно отпрезидентствовать два срока и уйти, поэтому двое новых руководителей правительства становятся участниками публичного кастинга на право стать новым президентом. На этом фоне теряется еще одна сенсация — на место Медведева в Кремле переезжает из Тюмени губернатор Сергей Собянин. Оказывается, в кадровом резерве Путина есть и такие люди — возможно, Собянина с Путиным связывают нефтяные дела в девяностые, у Путина были интересы на НПЗ в Киришах, а нефть ведь там тюменская — ну или какое еще должно быть объяснение такому взлету Собянина?

Дальше несколько лет все сенсации — в рабочем порядке. Судьбу Фрадкова повторит Сергей Нарышкин, который уйдет в СВР также с высших (глава АП и спикер Госдумы) должностей в государстве. После отставки Юрия Лужкова возвысится Вячеслав Володин (Собянин возглавит Москву, и Володин сначала станет вместо него начальником аппарата Путина в Белом доме, потом — заместителем главы АП, которым, в свою очередь, станет обоймообразующий Сергей Иванов). Министром обороны после Иванова будет сенсационный мебельщик-налоговик Анатолий Сердюков — зять, между прочим, Виктора Зубкова, и такая семейственность по тем временам еще будет в новинку, а когда на Минсельхоз поставят сына Николая Патрушева, никто уже не удивится, к тому времени и Сергей Иванов, и Михаил Фрадков, и много кто еще уже станут основателями влиятельных кланов во власти и государственном бизнесе. Стандартное решение оргвопросов у Путина в первой половине десятых — за редкими исключениями, перемещение одних и тех же людей туда-сюда, и сейчас, когда то десятилетие уже стало историей, самым впечатляющим эпизодом назначения неожиданных новых людей на ключевые позиции можно назвать ротацию кремлевского начальства в августе-ноябре 2016 года, когда главой АП вместо Сергея Иванова стал внук первого секретаря ЦК Компартии Эстонии Антон Вайно, а его политическим заместителем вместо отправленного в Госдуму Вячеслава Володина — бывший либерал Сергей Кириенко. Примерно в то же время Путин открыл новый источник кадров — собственную охрану; люди, которых официальная пресса деликатно называла адьютантами президента (а полуофициальная — потенциальными преемниками), стали разъезжаться по регионам — первым стал отправленный в Тулу Алексей Дюмин, за ним — в Калининград назначили Евгения Зиничева, в Ярославль — Дмитрия Миронова. Поначалу это тоже удивляло, сейчас, когда в тот же Калининград едет комендант валдайской дачи Путина Валерий Пикалев, назначение не кажется сенсационным. Премьер Мишустин в 2020-м — тоже так себе сенсация, третье издание Фрадкова-Зубкова.

Сенсация — это Андрей Белоусов вместо Сергея Шойгу. Штатный экономический гений путинской команды возглавит военное ведомство в разгаре войны, и сколько здесь поводов говорить о классическом непредсказуемом и парадоксальном Путине, принимающем решение, которого никто не ждал, и которое, вероятно, станет началом какой-то новой жизни — в нашем случае нового этапа войны, когда нетривиальная мудрость Белоусова скомпенсирует прежнюю зашоренность и алчность «тувинского дегенерата». Бойтесь, украинцы — российская экономика переходит на военные рельсы, Россия готова к войне ресурсов, затяжной и гораздо более умной, чем та, которая была во времена «мясных штурмов», Белоусов возглавит военное правительство, параллельное штатскому мишустинскому. Спросите любого эксперта, он вам скажет.

Но если без экспертов — вот перед нами 25 лет хоть и непредсказуемой, но при этом сложившейся (буквально — предсказуемой в своей непредсказуемости) кадровой политики, последовательное сочетание перетасовывания привычной засаленной колоды, извлечения новых карт из рукава и воспроизводства прежних мастей с заменой имени — был Патрушев Николай, стал Дмитрий. Много ли в этом массиве назначений бесспорных удач, беспроигрышна ли путинская игра? Насколько велики исторические заслуги и прорывы столпов путинской номенклатуры — Иванов, Грызлов, Медведев, Нарышкин, Фрадков, Патрушев, есть ли за что им ставить памятники? Безусловно успешным выглядит только Сергей Собянин, еще Набиуллина, в какой-то мере, наверное, и Лавров (не было бы войны, не было бы и изоляции, так и ходил бы до сих пор патриархом мирового дипкорпуса) — да, в общем, и все. На каждого Собянина приходится десяток Черкесовых и Козаков, про которых говорят с придыханием, что на нем у Путина все держится, а уйдет на пенсию — и задумаешься, существовал ли такой вообще?

Любую кадровую сенсацию поглощает застойное болото, любой чудо-назначенец, как карета в тыкву, превращается в унылую тень на приеме у Путина, и если есть в кадровой политике Кремля какая-то загадка, то разгадывается она так, что единственный реальный кадр там у них — сам Путин, сама архитектура системы не подразумевает никаких альтернативных

17 мая 2024

Слово «терроризм» в наше время заездили, но если искать в новостях настоящий классический теракт — так вот же он: группа вооруженных людей окружает и блокирует полицейский участок, требуя выдать им человека, пытающегося спастись внутри — ну как это еще воспринимать, теракт и есть, и на такой случай в российской полицейской традиции существуют всякие планы «Крепость», когда полиция баррикадируется в своем здании, а на помощь осажденным полицейским едет спецназ, который через сколько-то минут обезвредит нападающих и отрежет им, как заведено с некоторых пор в России, ухо. Но ничего такого мы не видим, вместо этого полиция робко ведет переговоры с террористами (а считается ведь, что это недопустимо) и сама пропускает их в здание, а потом радуется, что их удалось перехитрить — человеку, за которым охотятся бандиты, удалось незаметно для них выскользнуть из полиции и, более того, сбежать из страны, это хэппи-энд — гражданин, никаких законов не нарушивший и ничего преступного не совершивший, бежит из страны, и это повод для радости — за границей вероятность, что человека убьют, остается ненулевой, но, во-первых, все-таки снижается по сравнению с почти стопроцентным риском в России, и во-вторых — когда убьют, пусть болит голова у какой-то другой полиции, иностранной.

А болит ли у российской? Да как будто и нет. О ней ведь даже не скажешь, что она не в состоянии защитить обратившегося к ней человека, да и себя саму, от этих террористов. Существует же, повторим, и план «Крепость», и с антитеррористическими подразделениями уж в Москве-то никаких проблем нет, за полминуты подъедут, если вызовешь. А если не вызывают — это уже другой вопрос. В эту игру играют двое, и помимо вооруженных негодяев, преследовавших девушку, соавтором драматичного сюжета выступает само российское государство. Чеченизация России имеет не этническую и не религиозную, но политическую природу. Напоминать об этом приходится каждый раз, это обстоятельство действительно теряется под натиском фактурных участников событий на месте, но ни нынешняя драма Лии Заурбековой, ни похищение забытой уже Заремы Мусаевой в Нижнем Новгороде, ни выдача, вероятно, на смерть Седы Сулеймановой, ни отправка на пытки в Чечню Никиты Журавеля не были бы возможны, если бы не согласие, а точнее — соучастие федеральных силовых и политических структур. Эпизодов столько, что разрозненными эксцессами считать их невозможно, и заводимый каждый раз разговор о чеченизации вызывает теперь некоторую неловкость — уже невозможно считать происходящее стихийным процессом, это именно система, и нет поводов считать, что каждое проникновение «древних чеченских традиций» туда, где им не место, как-то вредит или противоречит государственным интересам — нет же, нам именно демонстрируют, что так положено, так надо, и никаких альтернатив этим террористическим практикам не существует. Когда бойцы с золотыми пистолетами кого-нибудь (сначала своих, однажды и Немцова) убивали в Москве, можно было думать, что власть допускает такое — и как раз «нелетальные» эпизоды, когда происходит что-то, что, в общем, нетрудно остановить, но никто не останавливает — именно эти эпизоды доказывают, что власть не допускает акты такого бандитизма в России, а хочет, чтобы они происходили регулярно.

Очевидно, власть именно хочет, чтобы в поле зрения общества всегда существовал такой фактор страха — темная, не подчиняющаяся никаким правилам и законам и не имеющая никаких ограничителей сила, которая, регулярно совершая впечатляющие вылазки в мир обычных граждан, все остальное время сидит там у себя, накапливает ресурсы, мрачно сопит обществу в ухо, ни на минуту не давая забыть, что, если что, волк к прыжку готов. Этот пугающий образ — такой же элемент воспитания гражданской покорности, как и традиционные репрессивно-полицейские механизмы. Даже война, в которой российское государство уделяет бренду «Ахмат» повышенное внимание и заботу, вообще никак не привязанные к реальным боевым заслугам кадыровских силовиков, с этой точки зрения выглядит эпизодом необъявленного социального эксперимента, по итогам которого общество должно согласиться с тем, что где-то между ним и властью, то есть на заведомо привилегированных позициях, располагается эта лелеемая и культивируемая сила, одинаково уверенно выкрикивающая свое «Ахмат сила» и на парадном плацу, и с думской трибуны, и в уличной драке, и оставляющая обычным гражданам единственную форму отношений с ней — страх. Объяснения, что такой страх лучше, чем страх войны (сейчас-то ее чего бояться — она и так идет, пусть и в другом месте) или терактов (как будто большая разница между атакой на полицейский участок каких-нибудь исламистов и вот этой «чеченской семьи»), давно не работают — нет, этот страх лучше именно для государства, это ему удобнее пугать общество приветами из Грозного, которые убедительнее любого прежнего (мент, суд, тюрьма) инструмента запугивания; с ментом хотя бы теоретически можно договориться, а с этим бородатым — все понимают, что невозможно.

В тот вечер, когда возле ОМВД «Нагатино-Садовники» толпа «родственников» требовала выдать им Лию Заурбекову, в социальных сетях (если не учитывать давно уехавшую за пределы добра и зла Анастасию «Ахмат сила» Кашеварову) можно было наблюдать удивительное единодушие — происходящим одинаково были возмущены и традиционные критики власти, и лояльное ей Z-сообщество. Что ж, похоже, те, кто недоумевал, почему так важен вопрос о Никите Журавеле, теперь что-то поняли. Да, друзья, за это вы и воюете — чтобы территория, на которой могут хозяйничать люди, пользующиеся покровительством депутата Делимханова, расширялась и росла (ну и с украинской стороны это так же и выглядит, только с обратным знаком — Украина буквально воюет за то, чтобы в Харькове и Запорожье не было таких историй, как у ОМВД «Нагатино-Садовники»), и эта «цель СВО» нагляднее, убедительнее и реалистичнее любых риторических фигур. То чудовище, которым обернулось российское государство за, по крайней мере, последние путинские годы — однажды обществу еще предстоит выяснить с ним отношения, и чем больше у чудовища времени на обустройство, на накопление сил и навыков в противостоянии с людьми, тем более трагической будет развязка.

20 мая 2024

Знаменитая сцена из советского фильма «Прошу слова» — когда герой Николая Губенко заходит домой, а там плачет навзрыд вся семья во главе с Инной Чуриковой; что случилось?

Давно перестало быть модным говорить об изоляции России — понятно, что не изолирована, — но несостоятельность западной санкционной блокады так и не сделала Россию частью какого-то другого, альтернативного «порядку, основанному на правилах», международного пространства. Нет и, видимо, не может быть такой оси, в которую Россия могла бы по-настоящему встроиться, и ладно Иран (ночная встреча Путина с послом при участии министра МЧС и неприкаянного Шойгу выглядела скорее эпизодом необязательной суеты, а не чем-то по-настоящему серьезным) — даже китайская поездка Путина, вроде бы укладывающаяся во все стереотипы о вассальном статусе по отношению к Пекину, не производит впечатления судьбоносной — чтобы выступить перед студентами Харбинского политеха, нужно быть не вассалом, а прежде всего кем-то совсем ненужным и бессмысленным, которого непонятно куда деть, и непонятно, о чем с ним говорить. Претензии Путина на лидерство в незападной части человечества с самого начала выглядели неадекватными, но и на других позициях — младшего партнера, подчиненного, кого угодно, — Россия, очевидно, вообще никому не нужна. Верх доступного России дипломатического искусства теперь — списанием долгов заманить президента Гвинеи-Бисау на парад в Москву (и заодно в Грозный). Но даже такой гость — разве станет союзником? Да даже просто уважать Россию — будет?

Изоляции нет, но что есть — одиночество. Двери вроде бы не заперты, но в них никто не заходит, а когда высовываешься сам, никто не спешит встречать, никто не испытывает никаких сильных эмоций, и вдруг оказывается, что нужнее всех ты — как раз тем соседям и их союзникам, для которых ты удобная угроза, нужная как инструмент для каких-то вообще не связанных с тобой задач — внутриполитических, денежных, но в любом случае своих собственных. С тех пор, как стало ясно, что Запад не станет расшибаться в лепешку во имя победы Украины, положение России стало беспрецедентно парадоксальным — даже воюя (и даже как будто оставаясь источником ядерной угрозы), она не становится серьезным игроком в мире. Ей никто всерьез не противодействует, и никто на нее не полагается, ее реально как будто и нет — хотя, может быть, уже и не нужно добавлять «как будто», просто нет и все. Напрашивающаяся и многими всерьез формулируемая (не тот, мол, разбился) тоскливая надежда на какую-то другую жизнь после Путина, вероятно, также имеет под собой немного оснований — ну допустим, без Путина Россия закончит войну и лишится каких-нибудь самых одиозных своих черт, но и без них — кто и где ее ждет? Отказ от петровского цивилизационного выбора, от западного пути развития, как все думали, автоматически повлечет за собой принадлежность к какому-то другому миру, а что получилось — отказались от прежнего пути, выбрали никакой. Выпав из мировой истории — можно ли вообще в нее вернуться, и как?

Для страны, которая «всю жизнь» (ну буквально — сколько она себя помнит) была вовлечена в какие-то глобальные дела, от которых зависела судьба человечества, это принципиально новое состояние, возможно, непреодолимое. И именно такие эпизоды, как гибель иранского президента, позволяют заметить эту одинокую ненужность. Иранцы найдут своего мертвого президента без помощи российских спасателей, нового президента подберут, не созваниваясь с Москвой, а когда он вместе с аятоллами будет решать, например, воевать ли Ирану с Израилем, советоваться с Россией они тоже, конечно, не станут. В ремейке фильма «Прошу слова» отец семейства в день гибели Раиси возвращается домой, а семья смотрит новости по телевизору. Что там говорят? Да ничего интересного, проходи, будем ужинать.

24 мая 2024

Статьей 280.3 УК РФ зафиксировано, что российские вооруженные силы непогрешимы в принципе, и несогласие с их непогрешимостью карается штрафами, принудительными работами и тюрьмой до пяти лет. Обнаружится ли состав по 280.3 в действиях следователей, прокуроров, оперативников спецслужб, работающих по минобороновским делам? Известно, что по этой статье уже осуждено значительное количество российских граждан — за дискредитацию, гораздо более скромную, чем та, которой в последние две недели заняты российские правоохранительные, следственные и судебные органы, публично и официально настаивающие на том, что российские вооруженные силы и их высшее руководство — это такая организованная преступная группа, на протяжении многих лет занимавшаяся взяточничеством, вымогательством, хищениями и вообще всеми формами незаконного обогащения. Государственные медиа пытаются подавать минобороновские аресты как череду разрозненных эпизодов — сначала этот проворовался, потом тот, потом еще вот этот, — но странно разделять эпизоды, фигуранты которых ежедневно собирались на совещания у министра, постоянно взаимодействовали друг с другом по службе, наверняка и обогащались незаконно тоже вместе, или, по крайней мере, были в курсе дел друг друга. Имена новых фигурантов появляются ежедневно, и сейчас кажется, что единственный честный человек в минобороновской верхушке — это

Об арестах в Минобороны говорят как о самой масштабной зачистке военного ведомства со времен дела Тухачевского, и наверное, да, репрессивный аспект этого сюжета более важен, чем репутационный, но все же. Такой зачистки не знали восемьдесят лет, ладно — но такого позора не знали никогда. Советская и постсоветская армия пережили всякое — и бездарность командования в войнах, и небрежение солдатскими жизнями, и наполеоновские амбиции генералов и маршалов, и внутриармейские безобразия, но такого, чтобы во главе военного ведомства стояла полноценная воровская малина — такого не бывало, нынешняя ситуация беспрецедентна.

И вот на этой ноте наша композиция начинает звучать фальшиво, потому что, как во всех коррупционных сюжетах путинского времени (важнейшей чертой которого с самого начала стало демонстративно выборочное правоприменение), реальная новость здесь не в том, что кто-то «оказался вором», а в том, что по какой-то причине именно сейчас верховной власти потребовалось от кого-то избавиться, и сенсация — в том, что обычно в таких случаях избавляются точечно, от какого-нибудь министра или зама, от губернатора, а тут — сразу от всей минобороновской верхушки, которая до сих пор была нужна, а теперь не нужна, и реальная интрига тут — почему именно генералы, которые были нужны вчера, стали не нужны сегодня.

Романтическая разгадка — заговор, конечно. Допустим, они готовили военный мятеж или, если мягче и реалистичнее, были готовы помочь или не мешать прошлогоднему пригожинскому выступлению. Стоит ли верить в такое? Скорее нет; о российских генералах можно сказать много всякого, но в последнюю очередь придет в голову видеть в них людей, готовых к рискованным и условно благородным поступкам. Нет, эти трусливые ничтожества ни к какому мятежу не способны, у них другое устройство, другая система приоритетов. Кроме того, единственный известный генерал, которого теоретически можно было подозревать (и, как говорят, подозревали) в каких-то договоренностях с Пригожиным — это был подзабытый ныне Суровикин, которого, как известно, наказали, во-первых, сразу же, и во-вторых, не по Уголовному кодексу — сначала заперли где-то, потом сослали в Алжир, хотя при желании (у навальнистов была публикация о богатствах Суровикина и его связях с олигархом Тимченко) можно было соорудить и коррупционное дело, но с заговорщиками у нас так не расправляются, да и вообще — ну какой заговорщик из Тимура Иванова?

Само по себе воровство генералов при всем понятном недоверии к заявлениям российских силовиков сомнений не вызывает. Даже Иван Попов, прославившийся в прошлом году своим публичным спором с одиозным (и вроде бы не рискующим сесть и теперь) начальником Генштаба Герасимовым, будучи заслуженным и уважаемым в войсках боевым генералом, скорее всего, действительно причастен к тем хищениям металлоконструкций, в которых его обвиняют. Защитники Попова говорят, что он на передовой сидел в окопах с солдатами — и что же, такой человек будет думать, как попилить выделяемые на строительство укреплений деньги? Но это слабый аргумент. Думать о распиле и хотеть воровать генералу и не нужно, коррупция у него, как и у любого российского госслужащего и силовика, входит в служебные обязанности — так надо, и надо в том числе для того, чтобы такие политические операции, как теперь, проходили успешно и эффективно, да и на репутацию Попова как «нормального» генерала коррупционное дело не повлияет — даже когда его осудят, он не станет менее уважаем в войсках, чем (пока всего лишь отправленный в отставку) Сухраб Ахмедов, о котором даже лояльные военкоры на протяжении всей войны отзывались очень критически.

О новом министре Белоусове говорят, что он предназначен для долгой изнурительной войны, в которой главным будет именно его экономическая специализация, перераспределение ресурсов и эффективное их расходование. Допустим, так, но кто будет воевать, если нет больше ни Попова, ни Ахмедова, ни много кого еще вплоть до загадочного тыловика Вертелецкого? Здесь уместна логика тридцать седьмого года, перебили всех генералов — не беда, сделаем новых из полковников и майоров (правившие Советским союзом до восьмидесятых люди поколения Брежнева — именно оттуда, тридцатилетние, взмывшие на освободившиеся после расстрелянных чиновничьи и командные вершины, и, в общем, доказавшие свою состоятельность по тем временам), а в нашей безумной реальности уместна и «хунвейбинская» модель, частично опробованная в республиках Донбасса (привет Жоге, да и Пригожин, в общем, был таким же), когда на довольно высоких позициях оказываются люди вообще без формальной карьеры, и если фантазировать, то покойный Мурз, маниакально помешанный именно на армейской связи, наверняка бы легко и успешно работал на той должности, которой на днях лишился арестованный военный главный связист генерал Шамарин. И безо всякой фантастики: если Путин действительно поверил сейчас, что оптимизация армейского хозяйства с помощью сугубо штатских менеджерских решений позволит лучше воевать — значит, и новую волну мобилизации можно будет отложить, и тем, кто ее боялся — выдохнуть.

И если двигаться в сторону оптимизма: а какие еще бывают ситуации, когда генералы вдруг оказываются не нужны? Самый очевидный ответ — генералы перестают быть нужны, если войну решено сворачивать. Очередную утечку, на этот раз Reuters, может, и не стоит воспринимать буквально — в конце концов, Путин и вслух не раз настаивал, что это Украина не хочет прекращать войну, а он-то хоть сейчас за стол переговоров. Но сама-то военно-политическая обстановка меняется постоянно, и хотеть закончить войну на существующей линии разграничения в драматичном 2022-м и унылом 2024-м — вещи все-таки разные, за два года омерзительный компромисс стал приемлемее для многих, а завтра станет приемлемым для всех. Может, уже стал, но никто не заметил? В любом же случае обезглавливать армию разумнее, когда войны нет или вот-вот она закончится. Может быть, перед нами именно этот случай?

Ясности, как говорится, нет, но так ли нужна ясность, когда есть и бесспорная часть сюжета — нынешнему позору армии России цена тот же грош, что и пиаровскому величию эпохи Шойгу. Российское Минобороны — учреждение позорное в принципе, и дискредитировать его невозможно, потому что невозможно испачкать что-то настолько грязное. Силовики, которые сегодня сажают генералов, это прекрасно знают, как знают и то, что по статье о дискредитации людей отправляют в тюрьму на самом деле не за дискредитацию, а за несогласие и свободомыслие, и в этом смысле следователям и судьям, превращающим Минобороны в ОПГ, тоже ничего не грозит. Нет повода и для надежд на то, что перемены в

27 мая 2024

Журналист Иван Голунов после того, как его спасли от тюрьмы летом 2019 года, ушел из «Медузы», ведет вроде бы телеграм-канал о похоронном бизнесе, имя давно не на слуху, потерялся — и значит, нет лишнего повода вспоминать даже не о нем персонально, а о том лете, когда казалось, что нет ничего важнее, чем посаженный в тюрьму журналист. Тем же летом на московских бульварах протестовали против недопуска к выборам в городскую думу нескольких оппозиционеров — люди выходили на демонстрацию, ОМОН их избивал, кого-то забирали под арест. Актера Павла Устинова забрали даже не с митинга, просто схватили у метро — у полиции была безумная ориентировка, в которой было написано, что потенциальные организаторы беспорядков одеваются в красное, и актеру Устинову не повезло, свинтили. Его могли посадить на годы, но, как и с Голуновым, в поддержку выступили коллеги, включая самых аполитичных (даже Максим Галкин записал специальное видеообращение!), система отступила, Устинова выпустили, сейчас он на фронте, убивает украинцев, и тоже, наверное, странно вспоминать, как пять лет назад казалось, что нет ничего важнее, чем освобождение несправедливо арестованного актера.

Власти нервничали из-за протестов, устраивали какие-то безумные контрмероприятия, самым скандальным оказался фестиваль шашлыка в парке Горького — вместе с одиозной Юлией Чичериной и конформистами «Чайф» там играла любимая протестной интеллигенцией группа «Сплин» («Браво», «Ногу свело» и «Несчастный случай» отказались, и им ничего за это не было — тем нагляднее падение «Сплина»), но сейчас «Сплин» ведет себя прилично, от Z-концертов уклоняется, и значит, повода вспоминать тот фестиваль тоже нет.

Нет вообще никаких поводов вспоминать что-то плохое о последнем доковидном лете. На фоне того, что случилось дальше и происходит теперь, все тогдашние драмы, все источники печали, все поводы для споров кажутся ничего не значащими. Я/мы Иван Голунов, Боже ты мой.

Детали и подробности теряются, довоенная жизнь на контрасте с нынешней становится почти идеальной, и даже смутно припоминаемые беды того времени — какие-то камерные, тусовочные, шаг в сторону — и ничего нет, все совсем хорошо. Современникам не нравился фестиваль шашлыка, но лицо эпохи в итоге определил именно он — по крайней мере, как эпизод похорошения Москвы, — а не протесты и не посадки. 2019 год, если смотреть на него из нашего времени, так и выглядит — лето, шашлык, любимый парк, любимые музыканты. То, по чему скучаешь, то, к чему хочешь вернуться.

То время уже сейчас имеет наивысшие шансы остаться в коллективной памяти как недостижимый идеал, наш 1913 год, и хотя понятно, что вернуться туда невозможно — будут и стремиться, и скучать, и идеализировать. Может быть, уже поздно оспаривать этот идеал — но пока туман ностальгии еще не окутал те времена полностью, можно ведь хотя бы вздохнуть по поводу того, что идеализировать то прошлое — неправильно, и что те теряющиеся на фоне нынешней войны безобразия, которые волновали современников — правильно волновали и действительно были безобразиями. Государственные мерзости накапливались, и война стала только моментом, когда они хлынули через край. Не случилось бы войны, был бы другой момент. Логика событий не предусматривала, что можно иначе.

Часто (и верно) говорят, что в каждом человеке дремлет какой-то монстр, а пробуждается он или нет, в большинстве случаев зависит не от человека, а от времени. Понятно, что война пробудила в людях несравнимо больше зла, чем любой довоенный год, но правильно ли сравнивать монстров по размеру и количеству — они либо есть, либо нет, и российская политическая реальность будила их и до войны — пусть не таких крупных, но уверенно и постоянно. То, что пять лет спустя кажется неважным — и подброшенные репортеру наркотики, и избитые демонстранты, и посаженный ни за что актер (на самом деле не один, за те протесты много кого арестовывали, и не всем повезло выйти сразу, как актеру Устинову), и сама идея приглушать грохот полицейских дубинок рок-фестивалем — из таких эпизодов безо всякой войны складывалось безусловное торжество зла. Зло, увеличившись в масштабах, по-прежнему на месте, никуда не делось, а то, что отвалилось, то, чего больше нет и по чему логично ностальгировать — похорошевшая Москва, хорошее настроение, открытые границы и вообще интегрированность той России в мир — и в те времена не переставало быть частью контекста, задаваемого и формируемого злом, та самая велодорожка в концлагере. Война как будто сделала этот вопрос неактуальным, но, оставшись неотрефлексированным, он гарантирует повторение этого всего и в будущем, если хотя бы отчасти оно будет основано на ностальгии — отправляясь на фестиваль шашлыка, человек соглашался с тем, что в нескольких километрах от сцены кого-то избивает ОМОН, а о том, что происходит где-то совсем далеко (Чечня?), мог вообще не думать.

Предвоенные годы, насколько бы лучше военных они ни были, не заслуживают ностальгии именно потому, что это были годы всеобщего примирения даже не с несовершенством режима, а буквально с его людоедской сущностью. Власть сажала, пытала, убивала, но ни в один конкретный момент эти ее (даже никак не скрываемые — обо всем писали в газетах, ничто не было секретом) свойства не становились ключевыми в ее отношениях с обществом. Речь не о том, что, как говорят нынешние радикалы, не свергнув Путина, общество подписалось под всеми его начинаниями, включая войну, нет — допустим, свергнуть его и тогда было невозможно, — но любого, даже самого пассивного, на уровне «будьте вы прокляты» шепотом, несогласия было, как теперь ясно, критически мало, и та ностальгия, которая сегодня обволакивает то время, происходит именно из того согласия, о котором сейчас нет поводов вспоминать и значит, его как будто и не было.

Если сердце ностальгирует, разум должен оспаривать ностальгию. Сердцу может казаться, что пять лет назад было хорошо — значит, разуму стоит его как-то одернуть. Что-то хорошее под треск полицейских дубинок — это вообще-то плохое. Пять лет назад было плохо. Ностальгия по тем временам повышает риск повторить их, и даже если забывать о плохом и выделять хорошее — это свойство человеческой памяти, правильнее будет подавлять это свойство, бороться с ним. Если сейчас плохо, это не значит,

29 мая 2024

Моя подруга по «Живому гвоздю» Лиза Лазерсон снова фотографируется с Кристиной Потупчик. Злым языкам этого достаточно, чтобы констатировать, что Лиза нашла (самую ужасную и неприличную) работу, я для таких выводов оснований не вижу, но все равно неприятно; еще много лет назад я пообещал себе, что общих друзей с Кристиной Потупчик у меня не будет, теперь это обещание само собой нарушается, и ладно Лиза — она просто на виду, и все знают, что мы с ней ведем передачу на «Гвозде», но ведь и кроме нее уже прямо много людей, близких мне и важных для меня, которые гораздо глубже интегрированы в ту среду. Скажем, важный человек из телеграма Георгий Лобушкин, когда-то в прямом смысле спасший мне жизнь (как в кино — я заскользил на крыше дома Зингера и приготовился уже падать на асфальт Невского проспекта, а Георгий Лобушкин протянул мне руку) — у него сейчас с Кристиной Потупчик вообще общий бизнес, страшное дело.

За что я ее не люблю — здесь есть, очевидно, элемент субъективного. К нашистам нулевых в тусовке (та среда сотрудников независимой прессы, которая сегодня составляет основу прессы эмигрантской) было принято относиться снисходительно, как к «Свете из Иванова» — какие-то провинциальные дурачки-пионеры, их втянули в это движение, но они вырастут и все поймут, и меня это злило — дурачки не дурачки, но делами давно заняты не просто взрослыми, а вполне подсудными. Футбольный хулиган Роман «Колючий» Вербицкий был организатором бандитского нападения на собрание нацболов в райкоме КПРФ на Автозаводской в 2005 году, и когда после серии взломов околокремлевских переписок («Шалтай-болтай» — что это было вообще, ФСБ против Суркова?) его имя стало ассоциироваться с именем Потупчик, кое-что, по крайней мере, стало более ясным — повадку «подруги гангстера» ни с чем не спутаешь, а одной только связи с государством, с Кремлем для такой повадки недостаточно. Ну и дальше история «Кати Муму» — может быть, сами встречи той девушки с либеральными ЛОМами и устраивал какой-нибудь оперативник спецслужб, но до широкой публики через засев видеозаписей по соцсетям эту историю доводила именно Росмолодежь, Кристинино ведомство, и хотя в памяти аудитории все осталось скорее на уровне анекдота (Шендерович и матрас; а Лимонову сколько лет, а он ого-го; а Яшин даже не женат, поэтому его это не компрометировало), хорош анекдот, если он становится причиной ликвидации предпоследнего на тот момент политического еженедельного журнала «Ньюсуик», главред которого Михаил Фишман также оказался среди жертв «Кати Муму», и если в общем виде атака нашистов на независимую прессу — ну, неконвеционный удар по важному общественному институту, то для тогдашнего меня это было еще и вторжение в тот мир, в котором я живу, сравнимое с (я потому и был долго уверен в «нашистской» версии) физическим нападением на меня той же осенью.

И — не первое, между прочим, вторжение. Первое — оно тоже запомнится скорее как анекдот, ха-ха, туалетная бумага (выпустили рулоны со статьями из «Коммерсанта», якобы новый формат для удобства читателей), но помимо бумаги и сопутствующих ей атак на сайт газеты и на типографию (пытались сорвать выход очередного номера), у атаки была конкретная персональная жертва, живой и уязвимый человек, моя подруга по «Коммерсанту» Юлия Таратута, обидевшая нашистов своей заметкой о том, что они — «ликующая гопота», — теперь, в эпоху медведевской модернизации, не нужны Кремлю, и проект сворачивается — преследуя газету и Таратуту лично, ликующая гопота доказывала, что нет, она, гопота, очень даже нужна. На тех туалетных рулонах печатали и личный телефонный номер Таратуты, какие-то мрачные типы ждали ее вечерами у подъезда, и домой ее провожала коммерсантовская охрана. Очень весело, очень креативно — в портфолио менеджеров тогдашней Росмолодежи эта история до сих пор проходит по категории самых выдающихся успехов, и хотя прошло много лет, и с самой Таратутой (она теперь одно из лиц нового «Дождя» и, скажем так, утратила в связи с этим свою индивидуальность) мы давно никаких контактов не поддерживаем — именно Таратуту я не прощаю Кристине Потупчик. Мне до сих пор кажется, что это весомая причина не иметь общих друзей с Кристиной.

И будь я чуть радикальнее, чем теперь, я бы и Лизе Лазерсон сейчас сказал, мол, знаешь, Лиза, не дружу с тобой больше, не будем вести передачу, и давай забанимся в социальных сетях. Думаю, Лиза бы это как-то пережила — в конце концов, я со своей географической и тусовочной удаленностью сейчас нахожусь в таком положении, что мною можно пренебречь. А той средой, в которой Кристина Потупчик, пренебречь уже нельзя — если ты в Москве и если ты принадлежишь к той среде, которую на рубеже нулевых-десятых называли креативным классом. Это уже не молодежная политика, это как минимум светская жизнь — без меня или даже без Лизы Лазерсон она сейчас возможна, а без Кристины Потупчик уже нет. Это вообще недооцененный феномен, во многом как раз политический. Сама концепция светской жизни и глянцевой прессы на чем основана — ну вот есть мир больших денег, в нем помимо трудяг-миллионеров есть обязательный процент каких-то бессмысленных бездельников, жены всякие, любовницы, младшие дети-балбесы — из них складывается понятно какая среда; «и танцует Ксения Анатольевна на Рублевке». В России нулевых было достаточно независимых денег, и глянцевый мир довольно быстро сформировался и приобрел те же очертания, что и на Западе, но по мере огосударствления всей российской жизни новым отечественным Пэрис Хилтон браться стало неоткуда — понятно, что у генералов ФСБ тоже есть дочки, но лучше избегать публичности, а без публичности — ну какая светская жизнь, и журнал «Татлер» по-хорошему стоило закрыть безо всякой войны еще лет десять назад. Но без «Татлера» будет унылый совок, а никто ведь на самом деле не хочет унылого совка, и значит, насущной потребностью стало вот такое замещение — опустевшую Рублевку заменили Селигером, и если не вглядываться, то безудержное веселье, о котором писал довоенный «Татлер», осталось на месте — только вместо «Татлера» (выпускавшегося международным «Конде Настом») — журнал Кристины Потупчик и телеграм-каналы Института развития интернета.

В 2010 году, после истории с «Катей Муму», я предлагал тогдашнему журналистскому сообществу из солидарности с Фишманом и другими бойкотировать всю медийную активность «Наших» и Росмолодежи. Инициатива никому не понравилась — даже в те времена, когда

Четыре года назад музыканты группы «Несчастный случай» то ли по своей инициативе, то ли отрабатывая какую-то секретную социальную миссию, записали песню в поддержку пандемийного карантина. Старинный советский хит «Люди в белых халатах» вместе с Алексеем Кортневым пели его друзья, и, помимо (довольно спорного — едва ли эта конкретная песня кого-то убедила сидеть дома) пропагандистского эффекта получился интересный эксперимент буквально по той же теории шести рукопожатностей. Сам Кортнев — фигура до сих пор нейтральная, и не лоялист, и не иноагент, балансирует. Вместе с ним поют комики из «Квартета И» — одесситы, но тоже нейтральные, вполне уместные рядом с Кортневым. Во многих проектах «Квартета И» участвовала звезда Первого канала Нонна Гришаева — она тоже поет там про врачей, и тоже вполне уместна. С ними поет Константин Хабенский — когда-то такой же, как Нонна, актер первоканальных сериалов, но сделавший головокружительную карьеру, возглавивший МХТ и теперь почти чиновник со всеми понятными обязанностями вплоть до «спектаклей для ветеранов СВО». Дальше — Евгений Маргулис, ныне такой вполне конкретный Z-артист, ведущий квартирника с Шаманом, и много уже лет — звезда НТВ, человек вполне государственный. Но понятно, почему с ним в одном клипе диссидент Андрей Макаревич — жизнь их, может быть, и раскидала, но «Машина времени» — это навсегда, и Маргулис рядом с Макаревичем понятен и уместен. А с Макаревичем — Максим Покровский, главный в наше время антипутинский певец. Максим Виторган — запрещенный (уже сыгранные роли в отснятых сериалах заменяют нарисованным актером!) актер. Татьяна Лазарева — политактивистка со стажем. Михаил Козырев — звезда нынешнего «Дождя». Помести сейчас Козырева в один кадр с Хабенским, оба ужаснутся, а если через цепочку, в которой Макаревич, Маргулис и Гришаева — вроде ничего, даже логично. Каким бы ни был наш общественный раскол, абсолютная герметичность невозможна, разница только в количестве рукопожатий, отделяющих Максима Покровского от Евгения Маргулиса (и, значит, от самого Шамана).

Этот принцип позволяет найти ответ на тревожащий многих вопрос о будущем сосуществовании «тех» и «этих» в послевоенной или постпутинской России. Чаще почему-то спрашивают о том, как будут смотреть друг другу в глаза нынешний политэмигрант, донатящий ВСУ, и ветеран войны, амнистированный по пригожинской квоте — и тут-то интриги нет, они, скорее всего, не встретятся, ветеран так и будет терроризировать свой поселок, до которого тот же Максим Покровский не доедет никогда в жизни. А вот на Патриарших прудах — там, где сейчас царят герои вечеринок «Антиглянца», — однажды встретятся яростный антипутинский певец и какой-нибудь модный ныне конформист. Андрей Макаревич и, скажем, Александр Цыпкин. Вдвоем в лифте, наверное, будут ехать молча, а если подсядет кто-то третий — да тот же Кортнев, — нормально поболтают втроем, и никуда от этого не деться, и это даже если не хорошо, точно не ужас-ужас — а в какой-то мере даже повод для оптимизма.

Мне, конечно, не нравится, с кем фотографируется Лиза Лазерсон, но закон шести рукопожатностей работает на нее, а не на меня.

31 мая 2024

Эдуард Лимонов был человеком отчаянным, бескомпромиссным и не просто не заботившимся о том, какими глазами на него смотрят так называемые приличные люди, а буквально жизнь положившим на то, чтобы они смотрели на него с как можно более неподдельным и сильным ужасом. И тем удивительнее, что на протяжении многих лет этот отчаянный человек, которому, в общем, ничего не стоило добавить к своей мифологизированной биографии еще один зловещий эпизод, который для поклонников и сторонников стал бы (и для многих и стал, без «бы») лишним поводом восхититься им — настойчиво и занудно доказывал, что этого эпизода не было, и что кинорежиссер Павликовский, желая сделать свою документалку о югославской войне более яркой и выпуклой, подставил Лимонова, подмонтировав к кадрам, снятым с Лимоновым на стрельбище, панорамные виды Сараево, чтобы у зрителя сложилось впечатление, будто Лимонов стреляет по мирным кварталам спящего города. «Павликовский обманул меня и подставил, как западные политики сербов», — повторял Лимонов, но кто будет вникать в его объяснения? Спустя тридцать лет после сараевского эпизода о нем, как о факте, кинокритик Антон Долин спросит режиссера Кирилла Серебренникова, снявшего о Лимонове игровой фильм, и окажется, что и Серебренников (которому, наверное, стоило бы почитать, что писал сам его герой) считает стрельбу по городу реальным фактом, и хотя сам не стал включать сараевскую сцену в фильм, потому что это «невыносимо», как будто не видит в этом большой проблемы — «Все эти большие французские «проклятые» поэты — Рембо, Бодлер, Малларме — у каждого ножик в кармане. Байрон — человек войны, Лермонтов. Романтики, но при этом, знаешь, с тесачком в руках».

Своего партнера по довоенным постановкам в «Гоголь-центре» Захара Прилепина Кирилл Серебренников, вероятно, тоже не читал, иначе бы заметил, что его логика дословно повторяет Прилепина, который, оправдывая свое возвращение на службу в омоновское ведомство, выпустил целую книгу «Взвод», в которой описал военный опыт разных писателей и поэтов, включая, разумеется, того же Лермонтова. Ну и подумать — сейчас-то Захара с Кириллом жизнь раскидала, а если бы нет, и если бы осталась возможность хотя бы поговорить — говорили бы на одном языке, конечно. А с Лимоновым, скорее всего, на разных, и отношение к сараевскому эпизоду это доказывает — у Лимонова были внутренние барьеры, заставлявшие его отрицать стрельбу, а у Серебренникова (и Прилепина) их нет.

Спорить с художником — последнее дело, но это ведь и не спор, это описание контекста. Путь Кирилла

Это не универсальная формула, конечно, и среди флагманских фигур нынешней политэмигрантской культуры хватает тех, кто ни при каких обстоятельствах не пошел бы на компромисс с нынешним режимом — в этой роли невозможно представить ни Дмитрия Быкова, ни Ивана Вырыпаева, ни, вероятно, Монеточку, ни много кого еще. Но уж Серебренникова-то легко, или Максима Покровского (вся предвоенная карьера которого — песни на стихи Михаила Гуцериева и никакого протеста), или «Би-2», или Марата Гельмана, разумеется — в общем, многих из тех, кто в нулевые, не будучи типичным лоялистом, чувствовал себя уверенно в том, разрушенном ныне, культурном пространстве, где царил моральный релятивизм сурковского замеса. Об Александре, например, Невзорове знающие его люди в один голос говорят, что он напрасно психанул на старте войны и едва ли сам в восторге от нынешней своей роли вторичного ретранслятора телеграм-канала «Труха» — поверил, что Путин падет в первые недели войны, и проиграл, и сам это понимает.

Ну и для симметрии — те люди по российскую линию фронта, про которых понятно, что zиговать им совершенно не хочется, но по мере давления сдаются, растворяются в общем лояльном фоне — начиная с Евгения Миронова, одним из первых съездившего в Мариуполь, ну и далее — «Звери», «Комсомольск» и кто там еще был. Устроить бы такой Юрьев день, чтобы каждый, кто в новых координатах оказался не на своем месте, смог переместиться, куда ему надо, безо всяких вопросов о том, где вы были два года. Утопия, конечно, но мы и так ведь живем в утопии — отчасти лимоновской, но больше сурковской (из которой и Серебренников родом), и, глядя на «тех» и «этих», стоит, наверное, помнить, что на каждого убежденного путиниста или антипутиниста приходится десяток конформистов, оказавшихся рядом с ними по каким-то совсем случайным причинам. Сейчас, когда всеобщий раскол располагает к ненависти и бескомпромиссности, стоит помнить — если не любой, то почти любой из тех, чье поведение сегодня кажется вам неприемлемым, мог при чуть других обстоятельствах (не «если бы не война», а что-то несравнимо менее судьбоносное) оказаться рядом с вами, и это нужно учитывать — так что поменьше нетерпимости.

3 июня 2024

В сравнении с тем, что было до войны, сейчас уже вполне нормально говорить о массовых репрессиях — людей по политическим статьям и мотивам сажают несравнимо чаще, чем три или тем более десять лет назад, но само словосочетание «массовые репрессии» слишком крепко (и скорее зря — на самом-то деле тогда был полноценный террор) привязано к временам сталинизма, то есть планка настолько высокая, что даже если сейчас начнут сажать сотнями тысяч, сравнение с тридцать седьмым годом так и останется некорректным. Ну и помимо массовости — те «классические» репрессии имели отличительной чертой демонстративную алогичность, сплошь и рядом было, что действительно ни в чем не виноватого даже с точки зрения системы лояльного советского человека уводили в расстрельный подвал, а кто-то, кто по советским меркам находился в зоне риска (типажно — ну как прокурор Вышинский, на самого Ленина когда-то выписывавший арестный ордер, или какие-нибудь писатели, воевавшие против красных, но потом ставшие орденоносцами и сталинскими лауреатами), спокойно пережил самые опасные годы. И вот сейчас такого нет, сейчас если и можно жаловаться на какой-то логический сбой, то только в том смысле, что правоприменение, как и до войны, остается нескрываемо выборочным, и кто-то может уехать в тюрьму за неудачный лайк, а кто-то — ведет, оставаясь в России, публичную антипутинскую деятельность, ничего не боится и в самом крайнем случае будет иноагентом, никакой тюрьмы. Но хорошо, любой из таких людей, как мы понимаем, не сидит только пока, риск понятен, и сколько раз уже было, когда по чьему-нибудь поводу удивишься — такой смелый, а почему-то не сажают, — как тут же и государство спохватывается и приводит ситуацию в соответствие с ожиданиями (так было и с Яшиным, и с Женей Беркович; правда, все примеры из ранних военных времен, сейчас уже и не назовешь имени навскидку, а если и вспомнишь — зачем подсказывать?), так что будем считать и тех, кто публично не боится и при этом до сих пор не сидит, почти посаженными, приплюсуем их к тем, кто уже за решеткой — и обнаружим, что и в этом случае впечатляющей картины по-настоящему массовых репрессий скорее нет.

Это почти всегда обнаруживается в разговорах уехавших с оставшимися, когда один, желая, видимо, и себе что-то доказать, старательно нагнетает, а другой, даже не лицемеря, пожимает плечами — да вроде нормально все, и сам не боюсь, и вокруг поводов для опасений не вижу, то есть об уголовных делах и приговорах слышал, но там же ясно, как себя нужно вести, чтобы минимизировать риски.

И ведь действительно ясно. Чтобы жить в России и не быть потенциальным политзаключенным, можно соблюдать какой-то вполне очевидный набор правил и рекомендаций, примерно так:

— Не вести публичной деятельности, лучше вообще никакой. Не активничать в соцсетях, не давать интервью, в том числе случайных уличных (были прецеденты, когда за участие в уличных опросах на камеру людей сажали), не сдавать подписей за оппозиционных кандидатов на выборах, вообще не делать ничего, что позволит кому-либо считать тебя оппозиционером. Не лайкать и не

— Не поджигать релейные шкафы и военкоматы. Довольно очевидная рекомендация, и уж кто ей не следует — тот, по крайней мере, точно не невинная жертва. Считается, что некоторые или даже многие из поджигателей действуют не по убеждениям, а по рекомендации жуликов или гипнотизеров из мошеннических колл-центров, об этом много говорят и пишут, и понимающий человек просто не станет брать трубку, когда звонят с незнакомых номеров;

— Не переводить деньги Вооруженным силам Украины и тем, кто хотя бы теоретически может быть связан с ними и с Украиной вообще. Никаких донатов блогерам, никаких (кроме самых бесспорных, условно — по Первому каналу собирают) благотворительных сборов, никаких криптовалют, даже покупок у непроверенных продавцов в интернете стоит избегать. Список транзакций должен быть максимально чистым, чтобы мент берет в руки вашу банковскую выписку — а там только еда и какие-то того же порядка бытовые расходы;

— Не участвовать в потенциально опасном медиапотреблении. Телеграм-каналы читать, не подписываясь, в чаты не вступать в идеале вообще ни в какие, включая домовые и школьные. Следить за реестрами экстремистов и террористов и за запрещаемыми книгами, избавляясь от тех, которые попадают в новости. VPN, наверное, тоже лучше не пользоваться, но это обсуждаемо;

— Не вести разговоров на военные и политические темы совершенно точно с незнакомыми людьми (привет педиатру Буяновой), да и со знакомыми тоже не стоит, зачем? Прецеденты доносов и уголовных дел по мотивам даже приватных бесед уже были, лучше не подставляться.

Тут никаких шуток нет, такие рекомендации и в самом деле ощутимо понижают существующие репрессивные риски, другое дело, что следовать этим рекомендациям довольно унизительно, и поэтому трудно; жизнь в униженном состоянии сама по себе — ну, так себе жизнь, и реальная несвобода в жизни каждого человека, конечно, начинается гораздо раньше, чем собственно тюрьма. Но ведь если выбирать между так себе жизнью и тюрьмой — в любом же случае лучше избегать тюрьмы. И, наверное, тоже стоит учесть, что это только будучи собранными в один перечень такие рекомендации выглядят диковато, а если в неписаном виде — все ведь и так их соблюдают. И это, может быть, и есть самый опасный момент в нынешнем положении дел с репрессиями. Людей антивоенных и антипутинских взглядов сегодня в России несопоставимо больше, чем тех, кто делает или говорит что-либо, за что теперь сажают. И даже если иметь в виду, что посадки одних служат запугиванию других — ну допустим, люди запуганы, но лояльными они от этого не делаются, и любой сбой сложившегося порядка влечет за собой демонстрацию нелояльности — как было во время июньского выступления Пригожина или на похоронах Навального. Власть же в такие моменты убеждается в неэффективности репрессий и снова оказывается вынуждена думать о том, что можно улучшить. Последовательное усиление репрессивного давления на общество оказывается жизненной потребностью системы — собственно, разве не это мы все наблюдали в последние два года? Рекомендация не иметь дома книг Акунина казалась абсурдной полгода назад, сейчас не кажется, и значит, вопрос только в том, какие из абсурдных сегодня советов станут бесспорными через полгода или год. Впрочем, пока возможны советы и рекомендации — значит, это еще не террор.

5 июня 2024

Мрачные, страшные времена никакой ностальгии, конечно, не заслуживают, но хотя бы по некрасовской формуле — какие-то хуже, какие-то подлей, — имеет смысл сравнить и вздохнуть. В сравнении с тем, что есть теперь, позапрошлая весна, какой бы страшной и кровавой она ни была, производит впечатление времени несопоставимо более честного и справедливого, и слово «чудо», неуместное тогда, спустя два года кажется самым точным обозначением происходившего той весной. Путинская военная машина сломала зубы об украинскую оборону, Зеленский не бежал из Киева, российские войска отступили от киевских предместий, зло не восторжествовало.

Рецептом чуда была неожиданность. Никто не верил ни в Зеленского, ни в украинскую армию, и это неверие объединяло Путина, пустившего росгвардейские автозаки по украинским дорогам впереди военных колонн (сопротивление, которого ждала российская сторона — только уличные протесты, не бои), и западные державы, эвакуировавшие свои посольства из обреченного, как им казалось, Киева. Готовность и способность украинцев не оправдать ожидания врагов и союзников — вот главный военный и политический фактор той весны, под который всем остальным игрокам пришлось тогда подстраиваться, и Западу, и России.

И теперь этого чуда нет. Эффект заниженных ожиданий сменился эффектом завышенных, а потом ожиданий вообще не стало — то ли после прошлогоднего «контрнаступа» (о, с каким облегчением Владимир Путин комментировал его неудачи), то ли просто по мере рутинизации войны; исчезло пространство для сюрпризов, исчезла (ну, снизилась очень сильно) непредсказуемость, и нет, речь не о том, что померк Зеленский или что Израиль вытеснил нашу войну с западных первых полос — сама-то война вообще не зависит от того, пишут о ней или нет, восторгаются ее героями или разочаровываются в них. Тут дело скорее в том, что позапрошлой весной последнее слово в разговоре явочным порядком взял себе украинский солдат, а теперь оно снова за теми, кому положено и по должности, и по «порядку, основанному на правилах».

И вдруг оказывается, что тревоги и нехорошей непредсказуемости стало больше, чем той весной, и что политические новости могут быть более зловещими, чем сводки с фронта. Собственно, с какого-то момента самыми интригующими стали сюжеты не формата «российские войска продвинулись на 50 метров у Часова Яра», а — «еще одна страна разрешила использовать свое оружие для ударов по целям на территории РФ». Про Часов Яр все понятно — жизни там и так уже никогда не будет, и вопрос только в том, кому в конце концов достанутся обломки пятиэтажек, вот уж интрига. Интрига теперь другая — высадится ли на Украине французский десант, разбомбят ли украинцы в России новыми ракетами что-нибудь такое, на что Путин сможет ответить только ядерным ударом, откроется ли второй фронт в каком-нибудь неожиданном месте, а еще — пойдет ли КНР на Тайвань, а еще — нет ли у Вашингтона какого-нибудь неожиданного решения, заготовленного на предвыборные месяцы.

Пророссийские комментаторы уже привыкли радоваться тому, как из моды выходит Зеленский — опять куда-то его не позвали, опять куда-то не пустили, никто не носит его на руках, никто не печатает его на обложках. Все верно, в Зеленском и Украине действительно модно разочаровываться, но та его простота и непосредственность, которая восхищала мир на старте и за которую его ругают

Это совсем не та непредсказуемость, в которой все зависело от обстановки под Мариуполем или Бахмутом. Новая непредсказуемость привязана к множеству не зависящих друг от друга факторов, и в какой-то момент может оказаться, что всеобщая готовность воевать уже не очень-то и зависит от ситуации вокруг Украины — никакого уже Часова Яра, нет вообще такой точки на карте, на которую можно было бы смотреть и понимать, к чему все идет. Россия и Украина как воевали, так и воюют, но судьба их, в отличие от 2022 года, уже вообще непонятно в чьих руках, если вообще считать, что чьи-нибудь руки могут управлять судьбой — вполне может быть, что движение к какой-то финальной, окончательной катастрофе уже никем не контролируется, и вопрос только в том, как и куда мы врежемся. Даже вполне очевидная (и вроде бы ставшая более жизнеспособной по мере рутинизации) сама идея остановки войны на существующей линии разграничения кажется теперь утопией — способа прекратить войну на самом деле нет, она с какого-то момента превратилась во всеобщее естественное состояние, желающих выйти из которого с каждым днем все меньше, чем тех, кто готов оставаться на этой войне еще на годы.

7 июня 2024

Анастасия Голикова — если бы не некролог на сайте Вахтанговского театра, может, она бы так и осталась неназванной, в новостях везде «Анастасия Г.» (с замазанным лицом!), или «Анастасия», или просто «актриса». Молодая, незнаменитая — утонула, бывает. Наша публика в этом смысле очень искушенная, и чтобы хроника происшествий заставила вздрогнуть — это нужно стараться. В Москве два громких убийства подряд, и на таком фоне перевернувшийся понтон в Петербурге, конечно, проигрывает.

«По предварительной информации, пострадавшие не имеют отношения к экономическому форуму и закрытому гала-концерту в Царском Селе, который организует благотворительный фонд Валерия Гергиева», — это буквально в первом сообщении о случившемся, ну и давайте поверим, что так бывает: Петербургский форум, Царское село, Гергиев готовит концерт, все очень серьезно, а посреди этой серьезности некто посторонний ставит на Большом пруду в Екатерининском парке понтон, на котором совершенно случайно собралась большая группа музыкантов и актеров — вероятно, мимо ехали, но просили передать, что к форуму не имеют отношения.

Кстати, имеет ли отношение к форуму посещение Царского села Владимиром Путиным в ту же ночь, когда погибла актриса? Закончив нашумевшую беседу с представителями мировых информагентств, Путин не лег спать, а (сайт Кремля сообщил об этом в три часа ночи) выехал в Царское село, где, как сообщается, посетил выставку про Пушкина. И снова соединяем имеющиеся детали — в городе форум, во дворце Путин, где-то рядом Гергиев с концертом, а на пруду тонут артисты, и никто ни к кому не имеет отношения. ФСО, наверное, увлечена исключительно Путиным, к пруду стоит спиной, там ничего интересного.

Нормальному таблоиду — да даже не западному, даже газете «Жизнь» середины нулевых — этого было бы достаточно, чтобы на первой полосе написать «Смерть на глазах Путина» или даже «Жертвоприношение актрисы», ну в самом деле, это же первая мысль, Путин не на выставку поехал, а на ночную вечеринку среди дворцов и фонтанов, и никакое «не связанное с форумом» мероприятие никто бы не позволил проводить в непосредственной близости от первого лица, что за глупости вообще. Но нет у нас таблоида, и трагический информационный повод не просто растворяется в новостном потоке — его и не было, этого повода. «Анастасия Г.».

Не нагнетая и не спекулируя — ну в самом деле, ситуация трагическая, но совсем не фантастическая, в ней не нужно искать ни мрачных предзнаменований, ни еще какого-то подвоха — не уследили за безопасностью, погиб человек, виновных потом, наверное, накажут. Это ж не только в российской диктатуре возможно — американский президент, немецкий канцлер, кто угодно мог собраться куда-нибудь или уже приехать, а там ЧП со смертельным исходом, и охрана уводит высокого гостя через черный ход — и чтобы самого не нервировать, и чтобы папарацци не сфотографировали его на фоне полицейской ленты или тем более пакета с мертвым телом. Абсолютно конвертируемый сюжет.

А что неконвертируемо, что сугубо наше — это когда «Фонтанка» обзванивает выживших актрис, про которых доподлинно известно, что их вытаскивали из того же пруда и увозили в больницу, а они отвечают, что не знают, о каком происшествии идет речь, и бросают трубку. Так в эпоху «ихтамнетов» жены погибших военных, следуя жестоким правилам и опасаясь лишения компенсаций, врали репортерам, что муж жив, сидит дома и просит больше не звонить. И сама пресса — нынешняя, подконтрольная и запуганная, давая неинтересные подробности, невозмутимо пишет, что покойная «должна была участвовать в частном мероприятии по случаю дня рождения Пушкина» — какого Пушкина, какое частное, там Путин ходит, вы почему Пескову хотя бы не позвонили? Так бытовое ЧП на пруду приобретает безошибочно узнаваемый спецоперационный вайб, и тут уже невольно начнешь и спекулировать, и нагнетать.

Зачем ночью, когда там был Путин, в Царском селе собрали актрис и музыкантов? Они должны были играть для него, или это вообще должна была быть какая-нибудь оргия или оккультный ритуал? Концерт Гергиева — это был он или нет, или действительно на ту ночь в Царском селе было запланировано два мероприятия? Кто еще из узнаваемых участников Петербургского форума был туда приглашен? А может быть, крушение понтона было диверсией, покушением на кого-нибудь? Такие версии вообще проверяются? Кто был организатором вечеринки — имя же должно быть у него. Кто-нибудь спросит?

Когда на Московском вокзале будут грузить в отправляющийся поезд гроб с телом Анастасии Голиковой, мимо пройдет очередная группа гостей форума, который и без царскосельского ЧП уже стал лучшей метафорой продолжающейся жизни, когда посреди воюющей страны, замершей в трагической неопределенности, лучшие ее люди должны публично изображать торжество благополучия и оптимизма. Утонувшая актриса в этом контексте совсем не кажется потерей — актеры тут вообще не нужны, тут каждый актер и сам Путин тоже, и именно

10 июня 2024

Нет никаких сомнений в том, что Эльвира Набиуллина — лучшее, что есть у Путина, и что за годы руководства российским Центробанком она зарекомендовала себя не только выдающимся менеджером и администратором, но и искусным политиком, увереннее всех чувствующим себя внутри нашей византийской системы. На третий год войны это общее внутрироссийское знание стало и международным достоянием — почти одновременно Bloomberg и The Economist выпустили панегирические материалы, в которых все то же — умеет говорить Путину «нет», обладает «макроэкономической ловкостью», сумела минимизировать экономические потери от войны. Некоторые эксперты даже предполагают, что и в постпутинской России Набиуллина с ее управленческими талантами и международной репутацией останется важной фигурой, с которой будет договариваться Запад.

Когда под давлением западных союзников Владимир Зеленский или следующий украинский лидер подпишет мирное соглашение с Россией на ее условиях, все так и будут говорить — Путина спасла Набиуллина, судьба войны решилась не на полях сражений, а в центробанковских кабинетах, и ключевая ставка иногда оказывается важнее поставок вооружений или мобилизации, а годы спустя, наверное, и сама Набиуллина озаглавит свои мемуары как-нибудь вроде «Как я выиграла войну» — тут ведь действительно есть чем гордиться и есть чем хвастаться. В мемуарах будет про ключевую ставку, про курс рубля и про макроэкономику. Не воспоминания, а полноценный учебник, руководство к действию. Когда где-нибудь случится новая война, этими воспоминаниями воспользуется как методическим пособием лидер одной из воюющих стран. Будет делать все по Набиуллиной и потом удивится своему поражению. Роняя слезы на акт о капитуляции, задумается — что я сделал не так, почему ей удалось, а мне нет? И даже интересно, догадается ли будущий читатель, что удалось — не ей, и что войну выиграла не она, не она обеспечила Путину сохранение системы и ее выживание.

Это не Набиуллина придумала такой санкционный режим, который не нанес серьезного урона российской экономике, позволил «мужу Каи Каллас» (кавычки — потому что на самом деле совсем не ему одному) безболезненно и безбоязненно вести в России бизнес, не Набиуллина обеспечила мистической неприкосновенностью нефтепровод «Дружба», не она создала вокруг России пояс «параллельного импорта».

Это не Набиуллина ввела в западных странах режим нулевой терпимости к бегущим от Путина россиянам, не она отказывала им в визах и в убежище, не она блокировала их банковские карты и не позволяла заводить новые, не она выдавливала их обратно в Россию, превращая стихийных оппозиционеров в лояльных и даже готовых воевать за Путина граждан. В деле сплочения общества в России вокруг власти, в деле остановки утечек капитала и буквального, денежного, и человеческого — заслуги Эльвиры Набиуллиной нет.

Это не Набиуллина поначалу смирилась с «Киевом за три дня», эвакуировала западные посольства и приготовилась выражать озабоченность, а потом, с удивлением обнаружив, что украинцы сопротивляются, надавала им словесных авансов, на практике дозируя свою помощь ровно в тех пределах, чтобы у них не рухнул фронт, но не более того. Это не Набиуллина обманула украинцев с лендлизом, не она запретила им наносить удары по российской территории, не она шантажировала Зеленского зависимостью западной помощи от внутриполитических решений.

Никто не спорит с тем, что Эльвира Набиуллина человек выдающийся, и что без нее Путину пришлось бы тяжелее — не только сейчас, во время этой войны, но и раньше — во время ковидной пандемии, в другие кризисные моменты. Но когда сейчас нам объясняют, что это благодаря ей Путин выстоял и готов воевать еще сколько угодно, это выглядит неприлично. Набиуллина теперь — этакий генерал Зима, на которого прошлые поколения западных мемуаристов сваливали свои военные неудачи. Почему вы продолжаете торговать с Путиным? Потому что Набиуллина. Почему вы так вяло помогаете Украине? Потому что Набиуллина. Почему вы не поддержали тех, кто бежал от Путина? Потому что Набиуллина.

Почти два с половиной года Владимир Путин воюет с Украиной. В эти два с половиной года было, наверное, не так много моментов, когда и российская экономика, и фронт, и сама путинская власть держались на волоске — но такие моменты точно были. И нет никакой заслуги Набиуллиной, что Запад не воспользовался ни одним из этих моментов — ни растерянностью первых военных недель, ни зависимостью России от импорта, ни пригожинским мятежом, вообще ничем. Это можно считать некомпетентностью, можно — сознательным выбором; в конце концов, и в самом деле крушение российского государства могло привести к самым непредсказуемым и нежелательным последствиям для всего мира, так что аргументы в пользу того, чтобы не дать Путину проиграть, в любом случае существуют. Но кто и кому, в каком споре приведет эти аргументы? Нет такого спора. Вместо него нам теперь предлагают миф о сверхчеловеке Набиуллиной, благодаря которой все вышло так, как вышло. Почему Путин оказался непобедим? Потому что Набиуллина. Все неудобные вопросы растворятся в этом мифе. Новые поколения студентов как данность будут принимать, что в любой войне важнее всего — Центробанк. Будут принимать решения, исходя из этого допущения, и проигрывать, а спросить уже будет не с кого — реальные виновники успеха Путина уйдут в историю людьми, делавшими все правильно, но недооценившими Набиуллину.

И ей-то самой каково — быть по-настоящему выдающимся банковским руководителем, все про себя понимать, и при этом видеть (а она же видит?), что помимо собственных заслуг ей приписывают чужую глупость или измену. Это незаслуженно, это ее саму обесценивает, но она ничего не сможет с этим сделать, и когда-нибудь сама поверит в это и напишет мемуары «Как я выиграла войну».

12 июня 2024

Сейчас, когда заходит речь о генезисе нынешней российской государственности и конкретно о празднике 12 июня, даже патриоты-лоялисты отводят глаза и пускаются в запутанные рассуждения о том, что, конечно, декларация о суверенитете РСФСР в 1990 году была ключевым эпизодом распада Советского союза, то есть явлением сугубо деструктивным, и нынешней России до сих пор приходится преодолевать последствия тех лет — воюя с Украиной, ругаясь с Западом, укрепляя государственную вертикаль и так далее. Название праздника (до тех пор, пока Путин не

Кем завещано — в самом общем виде Борисом Ельциным, тем же, который спустя девять лет после декларации уточнит и упростит свое завещание до обращенного к Путину «Берегите Россию», то есть и в этом при желании можно обойтись без поиска противоречий и сбоев, история вполне линейная. Немного смущает судьба того представительного органа, который непосредственно принимал декларацию — Съезд народных депутатов, как известно, Борис Ельцин спустя три года жестоко разгонит и упразднит. Но тут уже все противоречия — уровнем ниже, не история и не метафизика, чистая политика, в которую если и углубляться — ну да, бывает так, что на старте относительная гармония и общее направление движения, а потом конфликт и столкновение, кто сильнее, тот и победил, трагедии, в сущности, и нет. В 1990 году у российского съезда была репутация авангарда антигорбачевских демократов, в 1993-м — заповедника красно-коричневых, но в обоих случаях описание слишком неточное. И в начале, и в конце тон задавало активное меньшинство — в девяностом это был колоритный альянс демократов-неформалов, старых диссидентов и прорабов перестройки (народными депутатами РСФСР были даже практически все ведущие телепередачи «Взгляд»!), в девяносто третьем — разочаровавшаяся часть тех же демократов и умеренные коммунисты, но в обоих случаях за ними следовало конформистское большинство, менее одиозное, чем то, которое на союзном съезде Юрий Афанасьев называл агрессивно-послушным, но в любом случае готовое определиться в пользу того, на чьей стороне будет сила — провинциальные обком-обкомычи, красные директора, какие-то молодые карьеристы, ничего особенного. Но именно они и есть основатели нынешнего российского государства, и значит, надо бы именно их сегодня и почтить — но кому это всерьез придет в голову?

Потому что, конечно, не в депутатах дело и не в Ельцине, а в чем — да буквально в России. Чем она была в СССР, сказано уже не раз — самой большой и при этом самой бесправной провинцией, в какой-то момент у критиков перестройки «справа» уже от зубов отскакивало — у России нет своей компартии, у России нет своей академии наук, у России нет своего телевидения, ничего нет у России. Но что-то ведь все-таки было? Это в первые десятилетия советской власти в энциклопедических изданиях можно было встретить невозмутимое «бывшая Россия», но такие времена давно прошли, и в войну маятник качнулся к почти однозначному (а уж при трансляции вовне — и безо всякого «почти») уравниванию России со всем Советским союзом, но по мере превращения ленинско-сталинского СССР в классический совок в его окончательном виде «Россия» и как слово, и как явление перестала быть равна и большому СССР, и провинциальной РСФСР. Что такое Россия в 1984 году? Что-то интуристовское, вывеска гостиницы в Зарядье, ансамбли народного танца и песни, проза деревенщиков и стихи Рубцова, узнаваемая этническая эстетика (хохлома и прочее, всякая финифть), туристический маршрут Золотого кольца и ржавый пояс депрессивного Нечерноземья. Компартии и других обязательных республиканских институтов нет, зато есть каким-то чудом возникший при Хрущеве российский союз писателей, вокруг которого группируется возродившийся национал-консерватизм, не только литературный — в этой России нет ни Андрея Вознесенского, ни Эльдара Рязанова, ни Марка Захарова, зато есть Солоухин (и на пальце у него — перстень с профилем императора Николая!), композитор Свиридов, критик Кожинов, всякие хранители старинных церквей и кремлей из ВООПИКа, ну и самый статусный в этой России человек, самый привилегированный советский неформал — художник Илья Глазунов.

Это ведь была очень понятная и типичная для любого национально-освободительного проекта в деградирующей империи история — все начинается с национальной интеллигенции, которая где-то на коленке, в своих катакомбах, на пеньках формулирует национальную мечту, образ подлежащего возрождению Отечества, делает первый шаг к политической программе, прорубает путь, которым потом пройдут политики и воины. Русская амбициозная национальная интеллигенция в позднем СССР — существовала, она не была равна интеллигенции советской, входила в нее на правах фракции с довольно широкой автономией, и в 1989 году, когда Горбачев собрал первый союзный съезд депутатов, именно голос этой фракции, влиятельный писатель-деревенщик Валентин Распутин, цитируя (в советском парламенте!) с трибуны Столыпина про «великие потрясения», первым, задолго до 12 июня 1990 года предложил именно России выйти из состава СССР, раз уж зашла речь о том, что остальные республики не хотят с нами жить. И может быть, именно в этот момент другой народный депутат СССР — Борис Ельцин, — размышляя в своем заднем ряду, как лучше бороться с Горбачевым за власть, поднял на Распутина глаза — мол, а это мысль.

На новогодней «Песне года» перед наступлением судьбоносного 1990-го на сцену выйдет известный широкой публике благодаря романтическим «Чистым прудам» Давида Тухманова певец Игорь Тальков — внешне чем-то похожий на Христа, в белой рубахе (и на груди, конечно, крест), в галифе и сапогах — образ, вероятно, того самого расстрелянного генерала, с которого начинается его песня-манифест — украшенное модными гитарными соло проклятие советской власти и при этом слава России, которую убили большевики, но которая, очевидно, должна возродиться. Нет, речь не о том, что текст этой «песни протеста» Талькову продиктовали ельцинские или еще какие-то политтехнологи — дух времени в тот момент поймать было несложно, и потребность в России стала тогда уже как будто всеобщей. Когда 12 июня российский съезд примет декларацию, Иосиф Бродский отреагирует на это стихами про кораблик, чей парус похож на помятый рублик — несравнимо более радостными и светлыми, чем известный текст по аналогичному украинскому поводу. Осенью выступит и Солженицын — его «Как нам обустроить» разлетится двадцатипятимиллионнным тиражом.

Классик развлекательного советского кино Станислав Говорухин превращается в документалиста и снимает роммовской силы и страсти свой манифест «Так жить нельзя», в котором деградировавшему совку противопоставляет Россию дореволюционную и интегрированную в западный мир — кадры советского упадка идут вперемешку со съемками в США и во Франции, и их блистательный образ, по Говорухину, ровно такой, какой и должна быть Россия (летом 1990-го, когда российский

Здесь нужно уточнение — вопреки обиходному названию суверенитет РСФСР совершенно не был равнозначен независимости (и если говорить о распаде союза — самые бескомпромиссные декларации именно о независимости к тому времени были уже три месяца как приняты в трех известно каких республиках). Превращение вертикально интегрированного СССР в альянс суверенных республик было официальной целью горбачевских реформ, когда лозунги о перестройке уже почти перестали звучать, и точкой консенсуса была в любом случае новая, далекая от советского оригинала жизнь. Укладывалось ли в планы Горбачева превращение РСФСР в новый центр власти, к тому же контролируемый критиками перестройки «слева» — есть ощущение, что да. В конце концов, ельцинисты как политическая сила оформились и без российского съезда, и куда их девать — чем оппонировать Горбачеву на союзном уровне, пусть сидят этажом ниже, делают что хотят. Как нам теперь ясно, этот подход и привел к ликвидации СССР, и хотя беловежские ликвидаторы большого государства, если говорить уже вошедшими тогда в обиход терминами, вполне подпадают под определение беспредельщиков, сама смерть союза кажется бесспорной неизбежностью, и серьезных поводов для споров здесь нет.

Здесь вообще гораздо меньше поводов для споров, чем может показаться. 12 июня 1990 года — это еще не девяностые, не эпоха Гайдарочубайса, не время «новых русских» в малиновых пиджаках, и хотя в тогдашней относительной экономической свободе уже хватало людей, «вписавшихся в рынок» (типажно — от медийных миллионеров типа Артема Тарасова, Константина Борового или Германа Стерлигова до кавказцев в кожаных куртках с Рижского рынка), лицом наступающей эпохи тогда были любимые герои тогдашних медиа — освобожденные перестройкой фермеры-арендаторы типа «архангельского мужика» Сивкова, или избранные трудовыми коллективами молодые директора заводов, или бастующие кузбасские шахтеры. Та Россия, какой она должна быть, существовала и как мечта, и как подступающая реальность. Потом реальность сломается, мечта не сбудется — но это ведь уже совсем другой разговор. Временем надежд у нас почему-то считаются девяностые, но насколько масштабнее и сильнее та предшествовавшая им надежда, годовщина которой даже в путинской России остается государственным праздником.

В знаменитом рассказе Аверченко лирический герой просит киномеханика мотать пленку назад — мимо обеих революций, мимо войны, Распутина, всех прочих тогдашних невзгод, — и остановиться осенью 1905 года, когда Манифест, выборы первой Государственной думы, гражданские свободы, надежда. Если нам повторять этот трюк, то докуда мотать — да как раз до того самого дня, когда исторический запрос на возрождение России откликнулся принятой в кремлевском дворце декларацией. В девяностые возвращаться не хочется, а в ту точку отсчета, в тот июньский день — да хотелось бы на самом деле. И вдруг еще вернемся? Это ведь было, значит — это возможно. «Лети по воле волн, кораблик, твой парус похож на помятый рублик».

14 июня 2024

Решение закрыть для публики процесс по делу Жени Беркович и Светланы Петрийчук — логичное с точки зрения системы, но запоздалое. Если уж закрывать, то сразу, а теперь-то чего — записи разговоров в суде, опубликованные телеграм-каналом «Адвокаты PRO людей», на книжной полке истории отечественной культуры уже стоят рядом с записями Фриды Вигдоровой с суда над Иосифом Бродским, и все самые сильные эпизоды нынешнего процесса — показания Вениамина Смехова или секретного «свидетеля Никиты», — уже не загонишь обратно в стены 2-го Западного окружного. То есть процесс они, конечно, закроют, но мы-то уже знаем, что́ они закрыли, и закрытые двери суда только придают этому знанию дополнительную ценность — историческую, политическую, культурную, моральную. Суд — учреждение присутственное, и это слово стоит понимать буквально, все происходит в присутствии общества, на его глазах, и это настолько (более обычного) невыносимо, что даже государство само решило положить этому присутствию конец.

Женя Беркович, которая «при жизни» стояла в театральных московских иерархиях гораздо ниже условного Константина Богомолова, теперь, стараниями российской репрессивной системы, бесспорный режиссер номер один, само, повторим этот слово, присутствие которого в одном городе с тем же Богомоловым (и кто там теперь с ним через запятую — Машков, робот Герасимов) лишает морального и исторического права на существование все разрешенное и тем более поощряемое искусство. Как в анекдоте про Захара Прилепина, сумевшего на последней книжной ярмарке обойти по продажам «Лето в пионерском галстуке» (анекдот в том, что «Лето» запрещено и на ярмарке не продавалось) — любой театр, любое кино, любая литература и любая эстрада в условиях, когда за театральную постановку люди сидят в тюрьме, становятся этически недопустимыми, и если «обычных» политзаключенных и их близких вдруг как-то задевает повышенный в сравнении с ними медийный и общественный интерес к Беркович и Петрийчук, уточним, что они, разумеется, будучи представительницами уничтожаемого государством культурного пространства, одновременно принадлежат и к тому печальному клубу, в который государство записало многих совсем не театральных людей от Ильи Яшина до Никиты Журавеля, и тот недостаток горизонтальных связей, который исторически был довольно большой общероссийской проблемой, помогает преодолеть теперь само государство, убедительно доказывающее, что в своей уязвимости перед ним равны и те, кто раньше мог позволить себе не думать друг о друге. Чем пронзительнее доносящиеся из судебного аквариума слова, тем бесспорнее и безоговорочнее тот, в общем, довольно давний факт, для которого когда-то нетрудно было найти какие-то удобные оговорки, а сейчас их нет, и факт делается абсолютным — это государство приходится человеку врагом, и если кто-то этого не видит, то, значит, с ним самим что-то не так.

Очевидно, в условиях войны любой, в том числе и репрессивный внутрироссийский сюжет будет только фоном для того, что происходит на фронте, и дело «Финиста ясного сокола» при всей его чудовищности — тоже, конечно, фон, тыловая хроника. Наверное, фон не может быть важнее того, что происходит на переднем плане, но он и основательнее, устойчивее, и, именно соотнося происходящее в Москве с войной, понимаешь — война-то, допустим, кончится, а 2-й окружной останется, и ладно бы он один, и даже ладно бы система, в которой этот суд служит даже не ключевым агрегатом,

Но что менее очевидно — того, кто сажал, проще простить, чем того, кто молча стоял рядом, и, перечисляя самые зловещие черты путинской России, через запятую с войной и репрессиями стоит назвать и отсутствие солидарности, и конформизм, и цинизм, на которых все держится, и которые никуда не денутся. Здесь нет серьезных поводов для выводов в том духе, что народ не тот — низменные качества есть у всех, а если государство опирается прежде всего на них, то и вопросы прежде всего к государству. Но с точки зрения сопротивления и противостояния — даже не того, которое в наших условиях ведет в тюрьму, а человеческого, внутреннего, того, которое позволит удержаться и не стать частью вот этого всего, — суд над Беркович и Петрийчук как эталонный случай взаимодействия государства с обществом и культурой в каком-то смысле даже важнее войны.

18 июня 2024

Украинские официальные лица не называют войну, которую ведет их страна, отечественной, вероятно, потому, что «дедывоевальская» риторика уже прочно привязана к российскому официальному дискурсу, и перехватить ее трудно, да и незачем. Но это не отменяет того, что для украинцев война — именно отечественная в самом привычном для советского уха и сердца смысле. На страну напал захватчик, страна в ответ в едином порыве встала и дала ему отпор, неприятно удивив как самого захватчика, так и, вероятно, западных наблюдателей, которые были готовы списать Украину и просто не думали, что она окажется способна сопротивляться всерьез. Видели в Украине обычную восточноевропейскую державу, чья субъектность ограничена доброй волей более сильных игроков, и не учли, — наверное, это прозвучит кошмарно с украинской точки зрения, — не учли советскую составляющую ее национального духа, вот буквально это остаточное школьное воспитание с пионерами-героями, комсомольцами-камикадзе и партизанами, не сдающимися даже под пытками. На российское вторжение Украина ответила очень по-советски, и даже если там не пели «Вставай, страна огромная», — встала же, и именно на смертный бой, подразумевающий самое радикальное самопожертвование за родину, непрерывный подвиг («ежедневное Бородино», как у советского поэта), ярость благородную и все такое прочее. Это глубоко противоречит всему, что говорится с украинских трибун, но способность украинцев сопротивляться, какими бы словами о европейском выборе ни сопровождалась война, основана совсем не на западном подходе к ценности человеческой жизни. Украину спасла именно советская закваска, а настоящие европейцы там — они не в атаку идут, а плывут через Тиссу или прячутся от территориальных центров комплектования где-то у себя дома.

Марафонец знает, что ему бежать 42 километра, и если вдруг окажется, что дистанция на самом деле бесконечная, и финиш, может быть, вообще не предусмотрен — многие ли бегуны согласятся на такие условия? Великая отечественная война в том виде, в каком она запомнена и отрефлексирована советским народом — это неимоверное сверхчеловеческое усилие, это максимальная концентрация всех ресурсов, но это еще и ровно 1418 дней, четыре года, не больше, причем на третий год должен уже случиться коренной перелом, когда комбат оттолкнется ногой от Урала и закрутит Землю в другую сторону, а если этого нет — как-то уже и не вскипает ярость, а советская составляющая перестает быть героической и возвращается к исходным своим значениям, когда государственным героем будет не отчаянный партизан, а пограничник Карацупа, не выпускающий беглецов из страны, а антигероем — ухилянт, человек, который не хочет умирать за родину.

Дегуманизирующий ярлык не должен сбивать с толку. Тот, кого называют ухилянтом — это и в самом деле более европеец, чем тот, который готов отдать жизнь за свое государство, и если кто-то видит в этом трагическое противоречие, то оно ведь тоже абсолютно европейское — каждый сам легко подберет пример, как нынешняя Европа, дорожащая своими привычками и ценностями, оказывается беззащитна перед разными новыми угрозами, в том числе и теми, которые в принципе могут стать для нее фатальными, но если она вдруг сплотится и даст им отпор (например, перережет всех мигрантов) — останется ли она Европой, вот вопрос. И если мы верим в заинтересованность Путина в успехе европейских правых, такая заинтересованность рифмуется с плохо скрываемым торжеством российской пропаганды от каждого случая, когда очередной украинец не хочет воевать. В России, конечно, тоже хватает отказников, да и самая масштабная волна массовой эмиграции была привязана именно к мобилизации, а не к абстрактному гражданскому недовольству, но между человеком, не желающим участвовать в агрессивной военной экспедиции, и человеком, не желающим защищать отечество от экзистенциальной угрозы, разница, очевидно, есть, и здесь не тот случай, когда официальную Россию стоит упрекать в двойных стандартах — собственные ухилянты (нет ведь даже русского аналога этому слову) для российских властей проходят по той же категории, что и «обычные» оппозиционеры мирного времени, а ухилянты украинские для России — если не прямо пятая колонна, то как будто самая серьезная надежда. Если или когда украинское общество расхочет воевать, Киеву придется принять любое «мирное предложение» Москвы.

Людей, погибших при

20 июня 2024

Нельзя сказать, что эмигрантская журналистика не может быть бизнесом, может — русский язык остается одним из самых распространенных в мире, русскоязычных диаспор в разных странах хватает, есть и рекламный рынок, понятно, что по любым меркам нишевый и маргинальный, но есть; магазины советской еды, русскоязычные нотариусы и стоматологи, пассажирские и грузовые перевозки из Европы в постсоветские страны и обратно, аренда жилья, концерты, детские утренники и учреждения дополнительного образования. Если контент сайта (газеты, радиостанции) не привязан жестко к российской тематике, можно рассчитывать на внимание выходцев и из стран Балтии, Украины, Центральной Азии, и хотя аудитория никогда не станет «премиальной» — ну в самом деле, что возьмешь с русскоязычного пенсионера или не готового интегрироваться грузчика, — но на скромную редакцию хватит, как хватало в довлатовские времена или в межвоенном Париже или Ревеле.

Кстати, известны ли случаи, когда московский журналист, уехавший из России после начала войны из-за невозможности работать и опасности быть арестованным, оседал именно в такой редакции, которая бы на русском пересказывала местные новости, разговаривала бы с гостями из России, давала бы прогноз погоды на Брайтон-бич и потребительские советы в дни летних распродаж? Кажется, нет, но вообще — пора бы, и не нужно снобизма. Медузовский «Шон» (русскоязычное издание о жизни в Берлине), хоть и прогорел, до сих пор кажется более перспективной идеей, чем газета, оппонирующая российскому режиму и его пропаганде. Классические эмигрантские, диаспоральные медиа гораздо ближе, чем медиа антипутинские, к исходным ценностям и целям журналистики, ради которых молодежь идет на журфаки — помогать людям, менять жизнь к лучшему, да даже и использовать профессию как промежуточный этап в маршруте куда-нибудь дальше — в рекламу, пиар, вообще в какие-нибудь третьи профессии.

Последнее, может быть, ключевое — бежать. Собственно, стартовый импульс у тех, кто сегодня работает в политических эмигрантских медиа — тоже ведь беженский прежде всего. В России стало невозможно работать неподцензурным журналистом, в России выросли риски тюрьмы и отправки на фронт, из России нужно эвакуироваться, что все (ну почти) и сделали, и поначалу на тебя работала инерция — ты ведь и в России писал и редактировал, и тут занимаешься тем же, но по мере успокоения или рутинизации вдруг оказалось, что к прежним обязанностям добавляются новые, так или иначе противоречащие исходным профессиональным ценностям; противостояние с режимом, даже если оно само по себе благородно, все же не входит в набор обязательных профессиональных навыков, а в большинстве случаев даже вредит им. Плюс неизбежная токсичность замкнутой среды, ограниченность ресурсов и общая депрессивность, наступающая, когда делается ясно, что это все на годы. Работа вдруг оказывается основана на тоске и ненависти — и что может быть саморазрушительнее?

Мир новых эмигрантских медиа построен по совсем другим, чем это было в Москве, правилам, и в основе его — отчасти сугубо социальная (повторим это слово — благородная, но акцент здесь на тот же корень, что и в слове «благотворительность») задача, обеспечить работой и зарплатой конкретных хороших людей, которые ничего больше не умеют, отчасти персональные амбиции условного Ходорковского или Зимина, спонсирующего премию «Редколлегия», отчасти (и, кажется, прямо совсем-совсем отчасти, приоритеты там другие) политические, если иметь в виду, что речь идет о политическом поле европейском или американском, а где-то и просто, наверное, распил, почему бы и нет, в конце концов. Что-то делается по привычке, что-то уже в рамках отношений с деньгодателем, что-то из азарта, но бессмысленность и тупиковость рано или поздно нагоняют. Самая захватывающая история, будучи рассказанной, станет достоянием той небольшой и ни на что не влияющей аудитории, которая и так примерно знает, как все ужасно — собственно, это и до войны было проблемой определенного круга редакций и изданий, но это хотя бы было в России (значит, было давно), а теперь где — да в вакууме на самом деле, нигде.

Журналистика — общественный институт, и две журналистики возможны, только если у нас есть два общества, а оно у нас, каким бы расколотым ни было, одно, и оно в России. Русская журналистика тоже там — вся, и можно догадаться, почему Никита Цицаги,

Выпадение из мира современных российских медиа целого поколения ярких и талантливых авторов и редакторов — безусловная трагедия, но она уже свершилась, и даже оплакивать ее большого смысла нет, проехали. Вести себя, как будто ты еще существуешь, в ситуации, когда тебя уже нет — ужасно, и любой скандал в этом медиапространстве, видимо, так и стоит оценивать — на кону только место в царстве теней, и чем сражаться за него, разумнее и лучше будет из него бежать. Это более сложный побег, чем тогда через Верхний Ларс, и такой же важный. Превратиться в органчик с повторяющимся набором лозунгов и проклятий в каком-то смысле не менее страшно, чем стать солдатом или заключенным. Из мира теней нужно спасаться, каким бы хорошим журналистом ты ни был — сожрет, не заметишь.

24 июня 2024

Что нам делать с Дагестаном? — признайтесь, задавали себе этот вопрос. Если думать о будущем России, нельзя не думать о Кавказе, и тут даже не имеет значения, какое будущее и какая Россия имеются в виду — нынешняя путинская, или та постпутинская, которая родится от нее вследствие запланированного транзита, или «прекрасная Россия будущего», о которой вроде бы все еще мечтают те недовольные, кто сейчас уехал или затаился. Кавказ — это вопрос.

А самый общий ответ на этот вопрос не такой и сложный. Что нам делать с Дагестаном, с Кавказом? Нам — ничего, если говоря «мы», иметь в виду буквально себя, обычных людей, которым не нравится, то, что есть сейчас; людей, которые читают этот текст (и того, кто пишет его). Кавказская проблема как будто для нас и придумана, чтобы показывать, до какой степени нереализуемы и бесперспективны любые мечты о будущем России, и любая фантазия о том, как хорошо будет без Путина, разбивается о кавказские хребты, то есть, допустим, в Москве можно поставить памятник Навальному или вернуть в телевизор Урганта, но эти в Дербенте опять сожгут синагогу, и как с ними быть? Дальше только печальный вздох.

А в путинском настоящем ведь — тот же вздох. Конкретный Дагестан, к которому Путин, между прочим, относится с гораздо большей биографической нежностью, чем к многим другим регионам, за двадцать пять лет не раз становился площадкой для самых разных кадровых и политических экспериментов, пробовали опираться и на авторитетных местных номенклатурщиков, и на силовиков соответствующего происхождения, меняли имена и группировки, а республика не менялась, и динамика прежняя — с каждым годом тревожнее (это, конечно, если не иметь в виду совсем не фантастическое допущение, что именно такой Дагестан Путину и нужен — нестабильный и пугающий). Что Путин умеет, известно хорошо — может поменять республиканское начальство, может выделить незапланированный бюджетный транш по просьбе девочки из Дербента, сюда же, наверное, относится и такая почти геноцидальная практика с более массовым, чем по остальной России, рекрутингом на войну по мобилизации или по контракту, но как показали события 23 июня, уезжают воевать и перерезают горло священнику очень разные в социальном смысле люди, а как сделать так, чтобы дети из влиятельных семей никого не убивали и никого не поджигали (повторим — если, конечно, это действительно не нравится федеральной власти) — непонятно.

То есть как непонятно — понятно же вообще-то. Каким бы трагическим и, в общем, провальным ни был опыт двух чеченских войн, это же такая до сих пор бесспорная вещь — если регион превращается в постоянный источник угрозы, и если спецслужбистско-полицейские методы подавления оказываются нерабочими, крайняя форма наведения порядка — это военная экспедиция. Чем неспокойнее в Дагестане, тем осязаемее призрак настоящей кавказской войны (и о Чечне ведь такие же разговоры сколько уже лет — если вдруг что с Кадыровым в диапазоне от его ссоры с Москвой до падения его режима, дальше прямая дорога в третью чеченскую). Вековая кавказская аксиома.

И вот не здесь ли обнаруживается по-настоящему новое состояние российского присутствия на Северном Кавказе? Нет больше той аксиомы. Всегда имея в виду войну как предельный способ решить все проблемы, не заметили, как она перестала быть возможна, перестала быть пугающим («сдерживающим» тем более не скажешь — ну кто там кого сдерживает на самом деле) фактором, перестала маячить на горизонте. Ни сейчас, когда украинская война еще идет, ни завтра, когда она так или иначе закончится, оставив Россию и армию потрепанными и деморализованными, возможности всерьез наводить порядок на Кавказе силой у федерального центра уже, скорее всего, не будет. Очевидно, все эти «главы Сергокалинского района» прекрасно отдают себе в этом отчет, и их готовность делать ставку на исламских радикалов, а не на Москву — лучший прогноз о будущем Дагестана. Они как будто только из вежливости (в конце концов, Путин действительно любит Дагестан) не посылают федералов к черту публично, а чем заняты непублично — все уже видели. И если рассуждать о том, что действительно стоит делать постпутинской власти с Дагестаном, к опции «обычный российский регион, туристический кластер, территория опережающего развития» нужно относиться как к упущенной возможности, к тому, что проехали и куда возврата нет. Разговор о будущем Дагестана и о его отношениях с Москвой однажды придется вести не с ни на что не влияющими федеральными назначенцами, а напрямую с радикалами, и чем раньше сама перспектива такого разговора станет очевидной для Москвы, тем более приемлемыми будут его условия (и наоборот, если закрывать на эту перспективу глаза и иметь целью как можно более долгое ее игнорирование, диалог в конце концов пойдет строго на условиях

28 июня 2024

В своей национальной политике российское государство наследует практически всем ленинско-сталинским принципам, заложенным еще при создании СССР — риторика «дружбы народов» («многонационального государства»), поощрение национального строительства во внутренних квазигосударствах и при этом криминализация русского национализма. К советской традиции добавлены самые одиозные черты капиталистического глобализма — власть поощряет миграцию, и если в первые годы этой практики можно было довольствоваться объяснениями экономической целесообразности, то со временем обнаружились и политические выгоды от раздачи российских паспортов иностранцам из бедных стран — новые россияне по умолчанию оказываются лояльны власти, голосуют как надо, идут на фронт. За двадцать с лишним лет накопился внушительный трагический опыт — от столкновений в Кондопоге и на Бирюлевской овощебазе до теракта в «Крокус Сити Холле», и в каждом конфликте власть и на риторическом, и на практическом уровне принимает сторону диаспор, очевидно, доверяя им больше, чем собственным гражданам, чью активность в любом виде она привыкла воспринимать по умолчанию как угрозу.

По всей логике, запрос на защиту интересов русских в России должен быть максимально оппозиционным, но в наших условиях слово «оппозиция» фактически неотделимо от эпитета «либеральная», и все эксперименты по вовлечению в антипутинскую часть общества людей прорусских взглядов заканчивались неудачей — времена, когда именно либеральные политики и правозащитники были самыми активными сторонниками борьбы с «русским фашизмом», давно прошли, но взаимная настороженность и недоверие остались, к тому же в словосочетании «национальное государство» ключевым словом, видимо, всегда будет существительное, и, как показал 2022 год, даже все понимая про свое государство, русский националист с большей вероятностью займет его сторону, чем будет ему оппонировать. В этом есть некоторый трагизм — государство ведь не меняет своего к ним отношения, часто напрямую издевается — «Ахматом», «правилом 33%», «фестивалями плова», — а они, собирая выбитые зубы сломанными руками, продолжают искать в поведении начальства признаки русского ренессанса, игнорируя всех слонов в комнате и радуясь каждой мелочи — например, имперскому флагу рядом с советским перед офисом «Газпрома» в Петербурге.

И с точки зрения правого лоялиста последнее выступление Александра Бастрыкина — безусловный праздник. «Давайте сделаем так, чтобы русский народ был счастлив», — кто еще сможет так сказать с высокой трибуны? И про мигрантов — классическая риторика «Русских маршей», старого ДПНИ, движения «Народ». Слегка, может быть, наивно, зато от души, и даже понимая, что голос Бастрыкина даже с натяжкой нельзя считать голосом самой власти (в российской номенклатурно-силовой иерархии глава СК — что-то вроде позднего Байдена, человек, который заговаривается, живет в своем мире, часто теряется, а оппозиционная пресса вообще безжалостна — доказывает, что Бастрыкин пьет запоями и в принципе неадекватен), надеяться на него как на лидера «русской партии» в окружении Путина вполне можно — это ж все-таки не какой-то депутат Госдумы, у него есть собственное силовое ведомство, самый серьезный в наших условиях ресурс, ценный, между прочим, не только полномочиями и возможностями, но и гуманитарной инфраструктурой — ведомственные вузы, общественные советы, то пространство, в котором может найтись место и для идеологов, и для людей с политическими амбициями, и даже если без амбиций — случится новая Кондопога, и мы знаем, в какое ведомство нужно обращаться, чтобы не оказалось, что диаспора молодцы, а виноваты во всем русские.

И, питаемый этой надеждой националист-лоялист смотрит на Александра Бастрыкина добрым взглядом, стараясь не замечать и персональной неадекватности и жестокости председателя СК (довел до самоубийства начальника пермского управления Сарапульцева, вообще над подчиненными издевается что твоя Салтычиха — на «скорой» людей увозят после разноса), и системной беспредельности ведомства, фабрикующего в том числе и самые одиозные политические дела, а также закрывающего глаза на государственные преступления против русских — как с Никитой Журавелем. Перед тобой монстр — может быть, нелепый, даже в чем-то обаятельный, но монстр, наделенный при этом такой властью, что от человека может мокрого места не оставить. Когда монстр предлагает сделать тебя счастливым — какой наивностью нужно обладать, чтобы всерьез рассчитывать на это счастье? У монстра ведь свои представления о счастье, и после его помощи ты, сидя на окровавленном пепелище, наверное, пожалеешь о той своей надежде — но кому это уже будет интересно?

Когда это государство идет защищать русских, у него получается Мариуполь и Бахмут. «Давайте сделаем так, чтобы русский народ был счастлив», — а сам шагает по хрустящим косточкам, добрый волшебник, «сделать хотел грозу, а получил козу». Годы знакомства с этими людьми и с этой системой, казалось бы, должны приучить к тому, что если они говорят о счастье и о защите, то даже не дослушивая — спасаться, прятаться. Их представление о счастье и об интересах людей — нечеловеческое, сатанинское. Реальным счастьем, которое давно заслужил русский народ, будет жизнь без них, вот персонально без Александра Ивановича Бастрыкина и всех его товарищей по вертикали во главе с Владимиром Путиным. Эти мигранты из ада причинили русским боли и страданий несравнимо больше, чем любая этническая диаспора.

1 июля 2024

До войны, когда кто-нибудь на русском языке слишком увлеченно рассуждал об американских или европейских делах, безотказным способом срезать такого оратора был мем «Барнаул, Алтайский край» в том смысле, что посмотри на себя, кто ты и где ты — какое тебе вообще может быть дело до того, что происходит в других политических культурах. И хотя некоторые контраргументы и тогда были убедительнее мема — в самом деле, Россия ведь оставалась частью глобального мира и глобального же политического контекста, и Путин времен Буша в сравнении с Путиным времен Обамы — это были два разных Путина, — но связь между западными политическими драмами и российской реальностью все-таки была слишком опосредованной, даже когда «русская» тема становилась ключевой в американских и европейских политических

Теперь все иначе. Война, санкции и массовая эмиграция из России сделали вопрос о власти в США и Европе если не нашим внутренним, то, по крайней мере, исключительно важным как для будущего России в целом, так и для ее людей, пытающихся жить вне ее и без нее. Любой крутой поворот «там» отзовется еще более крутым поворотом «тут», и старый мем про Барнаул теперь не работает — не только для тех, у кого вместо Барнаула Берлин или Париж, но и для тех, кто буквально в Барнауле. Если, скажем, дойдет до реализации трамповского мирного плана, то это изменит жизнь и в Алтайском крае тоже.

И, значит, наша давняя привычка болеть за кого-нибудь на Западе становится более осмысленной, чем была в 2016 или 2020 году. Это уже не вопрос стилистических разногласий или симпатий, это вопрос самых реальных жизненных перспектив — а для кого-то и буквально жизни и смерти.

Кого устраивает нынешняя затянувшаяся война, кого не смущают в ней элементы «договорняка», кому нравится феномен Каи Каллас и неприкосновенность нефтепровода «Дружба» — тот, конечно, будет болеть за Байдена в Штатах и Макрона во Франции, за политические силы, непосредственно ответственные за западную политику на российско-украинском направлении в последние два года. Кому нравятся санкционные механизмы, сплотившие вокруг Путина российскую элиту и испортившие жизнь сотням тысяч россиян за границей — тот, разумеется, с ужасом будет наблюдать за успехами «Национального объединения» и Трампа. Вся невыносимость этих двух лет, коснувшаяся, в общем, каждого человека с российским паспортом по обе стороны российской границы, сосредоточена в европейской и американской внутренней политике. Те лидеры, которые вначале позволили Путину напасть на Украину, а потом принялись тушить военный пожар загадочной смесью, поддерживающей горение на одном и том же уровне годами — сейчас они пытаются сохранить свой статус-кво, и тот, кому понравились эти два года, конечно, должен болеть за Байдена и Макрона.

И тут, наверное, стоит отойти от обезличенных форм — американское и французское политическое обострение отозвалось в нашем пространстве вполне конкретными голосами. Эмигрантские медиа, отвлекшись от украинской войны и от российских репрессий, пугают нас Трампом и французскими «ультраправыми». Западный «Не дай Бог» говорит с нами голосами Дениса Катаева и Карины Орловой — наверное, персонально у них ставка действительно больше, чем жизнь, вот только до сих пор никто не объяснил (и вряд ли сможет объяснить), почему вечно пытающийся дозвониться до Путина Макрон или два года водящий украинцев по пустыне Байден лучше своих оппонентов — кроме того, разумеется, что лояльные именно нынешним американским и европейским властям фонды помогают конкретным российским эмигрантским медиа и политическим структурам. Этот перекос раздражал и раньше, но именно теперь, когда ситуация обострилась, становятся очевидными системные изъяны. Политика демпартийной администрации может быть сколь угодно провальной, а Байден сколь угодно слабым, но наш антипутинский эмигрантский мейнстрим будет нам доказывать обратное в силу своей ангажированности и даже коррумпированности.

2022 год вытолкнул российскую антипутинскую среду в международный контекст, два года потрачено в том числе на выстраивание связей и контактов в Вашингтоне, Брюсселе, европейских столицах. Какая-то активность эмигрантских политических лидеров была публичной, о какой-то можно только догадываться, но вот бы кто-нибудь сейчас вышел и сказал — да, мол, собирая эмигрантские антипутинские форумы, выстраивая за границей неподцензурное русское медиапространство, ища союзников в западной политике, мы контактировали не только с «теми», но и с «этими», встречались с людьми Марин Ле Пен, писали Трампу, разговаривали с «Альтернативой для Германии» — да, ничего из этого не вышло, но мы пробовали, старались. Никто ведь не пробовал на самом деле. Выбрали путь наименьшего сопротивления, намертво увязали собственные перспективы с судьбами конкретных администраций и чиновников — и теперь взвыли. Ваше огорчение понятно, но нет оснований думать, что ваше нежелание видеть новую власть в Америке и Европе как-то выходит за пределы ваших персональных биографий. Кому эта война обеспечила приятный ВНЖ и интересную работу, тот, конечно, будет болеть за Макрона и Байдена, а тот, кому отказывали в визах и банковских счетах, кому навязывали коллективную ответственность, параллельно не скрывая бизнеса с Путиным — тот только порадуется, что интернационал обманщиков и лицемеров терпит закономерный крах (пока еще не окончательно терпит, но стоит надеяться, да).

3 июля 2024

Тракторист, работал в поле. Осколочные ранения грудной клетки, голени и предплечья. Доставлен в больницу на попутной машине, оказана помощь, отправлен долечиваться домой. Вообще ничего заслуживающего внимания, обычный день в поселке Ленинский Шебекинского городского округа.

А накануне в Грайворонском районе — подбит автомобиль в райцентре, в селе Безымено разрушено пять жилых домов, еще один автомобиль сгорел на обстрелянной ферме, в поселке Горьковском дрон выбил окно в жилом доме, в селе Репяховка повреждены четыре автомобиля. В селе Богун-Городок — дома без крыш. На микрорайон Юго-западный в Белгороде упало что-то большое, осталась огромная воронка. В микрорайоне Западном повреждено 39 домов и 19 автомобилей.

Редкий случай, когда официальные цифры не вызывают протеста или недоверия. Учет сожженным автомобилям и разрушенным домам ведет белгородский губернатор Гладков, и даже если он привирает или о чем-то недоговаривает — допустим, не 39 домов повреждено, а 49, — какая разница, и так ведь ясно, что жизни нет ни в микрорайоне Западном, ни в Юго-западном, ни в селе Безымено. Читаешь Гладкова и думаешь о том шебекинском трактористе — выходит на своем тракторе в обстреливаемое поле и не знает, вернется ли вечером домой. Трактор подбили, сам ранен, но жив — значит, все закончилось хорошо? И он вылечит грудную клетку, отремонтирует машину и снова выйдет в поле — наверное, так надо, наверное, какого-то выбора у него нет. Потом Гладков напишет о погибшем трактористе, и можно будет гадать — тот или не тот. Вряд ли там один тракторист.

На Оскольском электрометаллургическом комбинате остановились печи — был удар по подстанции, на полдня без света остались 240 тысяч человек, к концу дня электричество вернули, но у печей непрерывный цикл, очистка и перезапуск займет месяцы. Обычный день в Белгородской области, ничего такого. Гладков уныло что-то бубнит у себя в телеграм-канале. Федеральные медиа равнодушны. Москвичи не видят повода нести цветы и свечи к представительству Белгородской области. Первые удары по Белгороду еще вызывали какую-то казенную скорбь и гнев, но, видимо, все слова звучали слишком двусмысленно, поэтому слов теперь нет — никаких.

Путин

С украинской точки зрения вообще это идеальный вариант — та буферная зона, которой когда-то грозил Путин, намекая на Харьков, явочным порядком оформилась по внутреннюю сторону российской границы, и ежедневные сообщения об ударах, повреждениях, ранениях и (иногда) смертях выглядят не очень серьезно в сравнении с двумя с половиной годами трагических новостей из украинских городов. Но тому трактористу — легче ли от того, что ему повезло больше, чем погибшим в разбомбленном подъезде в Днепре? Нет, такая арифметика здесь не работает. Если человек рискует жизнью, то он рискует жизнью, и он не обязан думать о том, где и кому еще страшнее. Быть шебекинским трактористом сегодня — страшно. Жить в селе Безымено или Богун-Городок — страшно. Страшно и в удаленном от границы Старом Осколе, да и даже быть белгородским губернатором сейчас — то еще удовольствие.

И этого фактора нет вообще ни в каких расчетах и анализах военной ситуации. Такой неожиданный консенсус — Белгородской областью можно пренебречь. Жизнь в ней по всем признакам уже гораздо более невыносима, чем в среднем по Российской Федерации, но как будто так и надо, она выведена за скобки. Тракторист не знает, вернется ли он из поля, но в чем можно не сомневаться — если не вернется, никому до него не будет дела.

Сползание не просто мирной, а когда-то процветавшей области в ад — то, что мелкими буквами было написано в договоре, который никто не читал. Наверное, как-то стоит увеличить шрифт, чтобы читалось — безо всякого поражения, без репараций, без деколонизации Россия уже заплатила Белгородской областью за эту войну, уже бросила ее на стол в дьявольском казино, уже проиграла ее. Начиная войну, никто вообще не подумал о том, каким рискам могут быть подвергнуты те регионы, чья география выводит их на линию фронта. Издержки москвоцентризма, помноженные на общее государственное равнодушие к подданным. Интереснее думать и говорить о глобальном противостоянии, а тракторист — ну что тракторист, он незаметен на геополитической карте.

И когда Россия вернется с войны, в 150-миллионной толпе затеряются те, чьи дома горели в Шебекине, кто прятался в убежищах Белгорода, кто отправлял детей в эвакуацию, не понимая, увидит ли их когда-нибудь еще. Незначительные на общем военном фоне, и катастрофические в сравнении с обычной мирной жизнью страдания, будущий региональный ПТСР, который никто не возьмется лечить. Случайная жертва размером с целую область, довоенное благополучие которой кажется теперь никогда не бывшим.

5 июля 2024

Чем драматичнее и напряженнее западные выборные кампании, тем менее преувеличенной кажется теория о российских выборах 1996 года как об обкатке тех технологий, которые стали теперь общемировым достоянием. «Не дай Бог», «Голосуй или проиграешь», «Купи еды в последний раз», — обязательные ныне свойства политической борьбы в любой стране, и даже если сам Трамп не знает, что он наследует нашему Зюганову — мы-то знаем, и, значит, Россия политически оказалась прогрессивнее любой старой демократии, такая практически родина слонов.

Но можно ведь и по-другому ту же теорию пересказать. Массовый эмоциональный шантаж, манипуляции, перевод обычной политической борьбы в экзистенциальную плоскость — очевидно, это было уместно в той России, какой она была в 1996 году. На словах демократия и прогресс, в действительности — посттоталитарная наивность и инфантилизм, когда характер общества определяют не электоральные процедуры, а сеансы экстрасенсов по телевизору, бум самых сомнительных религиозных сект и проповедников и массовые вложения в финансовые пирамиды. Общество и на старте своей постсоветской истории было довольно диким, а за пять первых рыночных лет одичало и архаизировалось сильнее, ну и как с ним еще разговаривать — дикарский язык самый подходящий, все правильно. В этом пересказе наше опережение общемирового тренда перестает быть поводом для гордости, первыми одичали, и не более.

Значит, чем напряженнее и драматичнее очередные западные выборы, тем ближе человечество к состоянию российского общества тридцатилетней давности. Дальше начнется спирт «Рояль», а на заводах станут выдавать зарплату продукцией, а если и не станут, все равно ничего хорошего не будет. А если ничего хорошего не будет, возникает вопрос, как быть.

Наш постсоветский опыт политических коллизий по мере обрастания ассоциациями и узнаваемыми чертами в современной политике делается более ценным и интересным, и может быть, стоит отойти от привычных и давно сформулированных, добавить нечего, оценок — исторических, моральных, каких угодно. Никто ведь уже не спорит, что в 1996 году в России закончились выборы, или что, защищая демократию от угроз реванша, российское общество логично пришло к путинскому авторитаризму. Но при таком описании за скобками остаются те миллионы, которые сначала поверили, а потом оказались разочарованными — прямые предшественники тех, кто сегодня смотрит на происходящее в Америке, Европе как на драматичный эпизод собственной биографии, и кому разочарование еще только предстоит. Не бывает разочарования без эйфории на старте, и главные пострадавшие в нашем девяносто шестом году — это не те, кто ждал (да и ждал ли кто-нибудь всерьез?) победы Зюганова и последующего возвращения советских времен. Тяжелее пришлось именно тем, кто верил, и только потом, каждый в свое время, то есть, в общем, каждый в одиночестве обнаружил, что верить на самом деле было не во что, и что все было зря. Когда ставка оказывается меньше, чем жизнь, проигравший выдыхает, а победитель расстраивается — он-то думал, что теперь-то заживет, а в руке только лопнувший воздушный шарик.

Что бы ни происходило сегодня в политике — на западных выборах, вокруг войны, в российской политической эмиграции (а кто-то ведь и российскими региональными выборами вновь озабочен), — единственный возможный человеческий интерес будет один и тот же: быть вне всего этого, избавляться от привычной вовлеченности, сохранять приоритет частной жизни, учить санскрит, избегать любых местоимений первого лица в политических разговорах. Ельцин и Зюганов или кто там теперь вместо них всегда будут по одну сторону линии

Если однозначный политический выбор ведет в тюрьму или на войну, разумнее всего не делать этот выбор вовсе. Ты сам себе партия и сам себе государство, все остальное обман, а что тебе никогда не победить — можно сравнить эту как будто печальную перспективу с судьбами победителей предыдущих поколений, раз за разом погибавших под тяжестью собственных побед. Проигравший проиграл и пошел дальше, а победителю со своей победой мучиться остаток жизни. Эмигрант 1920 года чувствовал себя проигравшим рядом с современником-большевиком — просто оба не знали, что ждет победителя в тридцать седьмом году, и уж в сравнении с такой судьбой любая жизнь окажется более выигрышной.

Если уж дичать, то как можно медленнее, если деградировать — то не в первых рядах. Когда прогресс разрушителен, отставание оказывается самой верной тактикой. Это не отменяет ни солидарности, ни участия, но стоит понимать, что те новости, которые действительно располагают к живым человеческим эмоциям — война, политзаключенные, вообще любое насилие, — проходят по гуманитарной категории, а не по политической. Вот надежда на падение Путина — это гуманитарная надежда, а уход или неуход Байдена — политический вопрос, принимать который близко к сердцу не нужно.

8 июля 2024

Удар по Киеву, по детской больнице — такой вполне бесспорный повод для антивоенных проклятий, и если возвращаться к вечному вопросу, как разговаривать с одобряющими действия Путина друзьями/родственниками/знакомыми, берите фотографии разбомбленной больницы и идите к ним — что может быть убедительнее?

Пришел, показал, а убедить — не убедил. Человека, который радуется — как здорово, больницу разбомбили, — наверное, можно было бы хотя бы пристыдить и поссориться безо всяких сожалений, но где вы найдете того, кого обрадовал или воодушевил удар по больнице. Максимум людоедства теперь — это когда вам скажут, что били по военному объекту («общежитие натовских инструкторов») рядом, а с больницей — это уже постановка, ну и с таким собеседником действительно дальше не о чем говорить, зачем. Но он ведь уже и не типичен. Типичный вам искренне ответит, что детей и врачей ему жалко, но это ведь украинская ПВО сработала, да и вообще — если бы тогда в Стамбуле украинцы не послушались Джонсона, сейчас бы уже вообще никто ни по кому не бил, и все были бы счастливы. Следующий ход за вами, и вам даже есть что сказать, например, что незачем множить сущности, и даже если непосредственные разрушения принесла обороняющаяся ПВО, вина все равно на том, кто ведет обстрел — но совсем недавно была зеркальная история с севастопольским пляжем, про который российская сторона заламывала руки и проклинала украинцев, убивших ни в чем не виноватых отдыхающих, а украинцы настаивали, что это была российская ПВО, и если вы с ними соглашались, то придется принять аргумент про ПВО и теперь. А что касается Стамбула — понятно ведь, что дело не в Джонсоне, а в унизительных (Россия хотела диктовать Украине численность ее армии) условиях, но попробуйте сказать это вслух — лучше война и все сопутствующие ей ужасы, чем национальное унижение; тут уже ваш провоенный собеседник даже не рассмеется, а слегка улыбнется вам в ответ — мол, ну и кто здесь людоед?

И вдруг окажется, что разговор, который два года назад был бы невыносимым потому, что ваш собеседник стоит на какой-то запредельно бесчеловечной позиции, и непонятно, стоит ли вообще с ним разговаривать, теперь невыносим по совсем другой причине — ваша антивоенная позиция за два года стала уязвимее, а вашему оппоненту военная и околовоенная обстановка придала уверенности — такой, которой у вас уже, кажется, нет.

Два года назад провоенный русский — действительно идиот или людоед, спокойно пересчитывающий на человеческие жизни свои национальные предрассудки или «геополитические» рассуждения. Теперь такие люди уходящая натура, и кровожадная военкорская интонация звучит старомодно и отчасти неприлично. Провоенный русский 2024 года (и кажется, речь не всегда идет о тех же самых людях, что в 2022-м) легко посочувствует очередным жертвам и даже искренне выскажется антивоенно — ссылка на позапрошлогодний Стамбул работает даже в исполнении самого Путина. Система приоритетов изменилась, и быть за войну и за Путина теперь — решение абсолютно рациональное. И эмигрантский опыт, обросший за два года массовыми неудачами и разочарованиями, в том числе вызванными беспрецедентной нетолерантностью западных правительств к уезжающим из России, и давление на российскую экономику — ну что ему, быть за тех, кто хочет ее коллапса, и, значит, трудностей персонально для него? Все претензии, которые гражданин России может адресовать своему государству — сугубо моральные, и нужно обладать исключительными (значит, необязательными) человеческими качествами, чтобы ставить их выше ставших бесспорными за эти два года повседневных рисков и угроз, прямо связанных с неудачами Путина. Свой груз соучастия вашему собеседнику, конечно, нести, но логично, что он захочет его нести не один, а вместе со всеми — то самое сплочение общества вокруг власти, которого за эти два года добилась не только и не столько сама власть. Два года ее оппоненты доказывали российскому обществу и успешно доказали, до какой степени ему невыгодно быть за мир на чьих-то других, кроме Путина, условиях.

Два года назад со своим «как тебе не стыдно быть за войну» к провоенному русскому обращался собеседник, ничем не отягощенный, кроме собственно антивоенного настроения, и это была фора, теперь же спор с провоенным заводит тот, кто согласен и с санкциями, и с ударами по российской территории, и с ловлей украинских ухилянтов над Тиссой, и даже если преувеличением будет сказать, что моральная неправота равномерно поделена между участниками спора — кто там будет точно отмерять в процентах, она либо есть, либо нет, и да, теперь она есть у обоих. И даже если завтра случится новая Буча (в смысле — обнаружится новое массовое убийство мирных жителей российскими военными), на общую картину это не повлияет — не ждите, что ваш провоенный оппонент начнет обрадованно смаковать убийства, он искренне сочувствует жертвам, но так вышло, что кроме как на свое ужасное государство, ему опереться не на кого. Вы, в свою очередь, имеете право его осудить и перестать с ним разговаривать, и разойдетесь — он переживать исторический катаклизм вместе со своим обществом и народом, вы — искать новых

10 июля 2024

Февраль 2022 года, и некто знаменитый и преуспевающий, в ужасе пролистав новостную ленту, ставит в социальной сети вместо картинки черный квадратик, подписывая его в том духе, что будь проклята война, и давайте будет мир, — сейчас кажется, что он при этом думал, что вот, я сейчас лишусь ролей, эфиров, денег, может быть, даже дома и родины, но правда дороже, поэтому с Богом, ставлю квадратик; наверное, рано или поздно сложится именно такой миф, подкрепленный реальными судьбами тех, кто после того квадратика стал диссидентом, изгнанником, оказался внесен в реестр террористов и экстремистов. Но ведь нет на самом деле, все было не так, и они ставили те квадратики, собираясь на работу — в театр, на телевидение, на съемочную площадку, в университет, да хоть бы и в госкорпорацию. Они думали, что знают правила, и у них был опыт фрондерских высказываний — кто-то требовал свободы Ивану Голунову или Павлу Устинову, кто-то возмущался, когда омоновцы били демонстрантов, кто-то даже высказывался в том духе, что Крым не наш, ну и черный квадратик ложился в ту же логику — ты поставишь его в инстаграме, а сам на работу, как всегда.

Той весной правила меняли не бунтари, той весной правила меняло государство. Черный квадратик криминализовали явочным порядком, и для тех, кто привык фрондировать в разрешенных пределах, корректировка тех пределов стала сюрпризом. Сейчас кажется, что той весной многие хлопнули дверью, покидая системное пространство, но нет — дверью хлопали не выходящие, а выгоняющие, и новую реальность, в которой ни «Эха Москвы», ни «Вечернего Урганта», выстраивали гонители, а не гонимые, которым со своей гонимостью приходилось мириться постфактум, уже у захлопнутой двери, на ходу. «Меня выгнали, и я теперь диссидент», — вообще здесь нет повода для упрека, просто важно понимать, как именно в наших условиях формировалась диссидентская среда в ее новом издании.

А те, кому ничего не было, те, кто ничего не сделал, за что его можно было бы наказать по изменившимся правилам — за вычетом маркированного зет-меньшинства (типична ли певица Чичерина для российского креативного класса?) — такие же случайные люди. Выпил накануне, проспал, не поставил квадратик в инстаграме — ну и дальше все по графику, едем на работу, съемки продолжаются, и вечером концерт. Лягушку варили медленно, позволяя в зависимости от темперамента либо остаться «новым тихим», либо вести себя как-то умеренно — в госпиталь съездить да, на новые территории нет, но и если душа требует громкой публичной лояльности, никто, конечно, останавливать не будет. Этому порядку два с половиной года, время вполне достаточное для того, чтобы установилось равновесие, дорога в целом гладкая, ухабов нет, никто не вывалится из телеги.

Или все-таки есть ухабы? Ну то есть понятно, такой точки невозврата, какая была 24 февраля, больше не будет, но зачем сразу такая же. Допустим, на старте ты спокоен и уверен в себе, привык верить Путину, далек от симпатий к Украине, и себя уж точно не видишь на концерте группы «Порнофильмы», ни на сцене, ни в зале. Живешь исходя из этого. Но два с половиной года — срок серьезный, и реальность обрастает деталями. На старте ты мог не представлять себе, до какой степени ужасна война — теперь представляешь. На старте ты не мог вообразить масштаба репрессий — теперь список террористов и экстремистов более чем наполовину укомплектован твоими знакомыми, а до реально сидящих в тюрьме — уже одно-два рукопожатия. Наверное, до какого-то момента должно хватать конформистской привычки, о чем-то не думаешь, на что-то не обращаешь внимания, а чему-то и оправдание можно найти. Но, как и в 2022-м, внешний контекст меняется быстрее, чем человек, и однажды случается что-то, чего уже не выдерживаешь. Кадры разбомбленного «Охматдета» из Киева вдруг заставляют вспомнить какое-нибудь давнее мероприятие в честь больных детей с Чулпан Хаматовой (и где теперь та Чулпан?), шесть лет для Беркович и Петрийчук — черт, а мы же когда-то на одной сцене получали «Золотую маску», — или очередная разоблачительная кампания против Пугачевой, у которой ты когда-то дебютировал на «Рождественских встречах» и еще не забыл об этом. Что угодно ведь может произойти, чтобы человек, собираясь на очередной «ВК фест», отвлекся на новости, ужаснулся и воскликнул — да будьте вы прокляты, не пойду никуда.

И почему-то нет ничего такого. Все гневные слова по всем поводам произносят исключительно те, кого вынесло в антипутинскую среду еще тогда, на старте и раньше. За два с половиной года не случилось ни одного эпизода, который разозлил бы хотя бы одного лояльного человека до такой степени, чтобы он хлопнул дверью и заорал. Даже если получал «Золотую маску» с Беркович, даже если дебютировал на «Рождественских встречах». В мрачнейшем СССР была пусть и не очень вытоптанная, но вполне проходимая тропинка, которой от согласия с режимом уходили самые преуспевающие его подданные — сценарист Галич, народный артист Ростропович, трижды герой социалистического труда Сахаров, — неужели сейчас бы и их удерживали в молчании деньги, награды или страх? Исторический минимум даже не гражданской, самой простой человеческой солидарности — сейчас он поражает сильнее всего. Равновесие лояльности и нелояльности, установившееся весной 2022-го — оно ведь по всем признакам крайне неустойчивое, но за два с половиной года никому не удалось его нарушить, никто не попытался.

Тут может быть, наверное, какой-нибудь пессимистический вывод, или что-нибудь нейтральное, условно — смотрите, по уровню давления на людей нынешний режим уже побил советские рекорды, интересно, — но все-таки два с половиной года — срок не критично большой. Наш Галич в любом случае уже где-то здесь. Ну да, его не тронули ни Беркович с Петрийчук, ни удар по Киеву, но он держится из последних сил, и на следующей плохой новости обязательно психанет. Он пока ходит в Кремль за наградами, был недавно на выставке «Россия», и даже, по слухам, что-то готовит у Богомолова на «Мельников-сцене», но завтра не выдержит и напишет свой «Старательский вальсок». Может, уже пишет?

12 июля 2024

Подробности российской политической истории, утраченные как будто навсегда (протоколы ведутся небрежно, многие вещи не записываются, мемуаров тоже никто не пишет, первое постсоветское поколение политиков физически вымерло), иногда приходят к нам в обратном переводе, обнаруженные равнодушными западными археологами, для которых наши

Теперь — новый эпизод. Американский архив национальной безопасности публикует документы, связанные с подписанием в 1997 году Основополагающего акта Россия-НАТО, и теперь мы знаем, что Борис Ельцин требовал у Запада гарантий непринятия в альянс постсоветских стран, но смог добиться только замедления процесса расширения НАТО на время своей антизюгановской предвыборной кампании — американцы согласились не давать коммунистам дополнительных козырей перед выборами и отложили подписание документа (в котором анонсировался прием в НАТО новых членов) на второй ельцинский срок. Показательно, что в разговорах 1995-97 гг. речь идет обо всех государствах бывшего СССР, то есть и о тех странах Балтии, которые стали членами НАТО уже при Путине, не встретив серьезных возражений Москвы.

Оказывается, «прозападный» Борис Ельцин относился к расширению НАТО еще хуже, чем «антизападный» Владимир Путин, чьи красные линии, как стало известно в 2008 году, проходили всего лишь через Грузию и Украину. Но у Путина перед Ельциным есть одно важное преимущество — в отличие от нынешнего российского лидера, его предшественник не знал, что НАТО обещало не расширяться еще Михаилу Горбачеву. Путин это знает (откуда знает, и правда ли это — другой вопрос, но знает же), и поэтому может себе позволить регулярно жаловаться на то, что Россию обманули, а Ельцину жаловаться было не на кого (возможно, от этого он и умер). Но все шутки по этому поводу звучат довольно горько. Опубликованные документы смещают точку генезиса государственного антизападничества постсоветской России глубоко в девяностые, почти в самое начало эпохи, которую у нас тогда и власть, и общество воспринимали как время дружбы и партнерства с западными странами.

Партнерство — понятно, всерьез считать его равным не было никаких оснований и тогда, и иллюзий тоже не было. Всем было ясно, до какой степени новые друзья сильнее и богаче России. При таком неравенстве характер отношений зависит, конечно, от более сильного — можно сказать, что от его благородства и великодушия, а можно — что от мудрости. В любом случае, ни того, ни другого, ни третьего Запад тогда не проявил. Согласившись на (льстившее, вероятно, прежде всего персональному самолюбию Бориса Ельцина) правопреемство по отношению к СССР, никто не уточнил, что ключевым элементом этого правопреемства будет не ядерное оружие с местом в Совете безопасности ООН, а унаследованное звание проигравшего в Холодной войне, а с проигравшим себя можно вести в соответствии с правом сильного.

И ладно бы это право сильного было израсходовано на что-то действительно стоящее с точки зрения западных идеалов и интересов. Пользуясь правом сильного, навязать России демократическую политическую систему — но нет же, спокойно поддержали ельцинский авторитаризм. Пользуясь правом сильного, посягнуть на (о этот главный советский страх) наши национальные богатства — и тоже нет, спокойно отнеслись к тому, что все досталось постсоветской номенклатуре. Ради чего же тогда все? А вот буквально, ради расширения НАТО, странный фетиш из конца сороковых, Трумэн нам завещал, и мы расширяемся, экспансия ради экспансии. Тогда еще был жив Джордж Кеннан, автор «длинной телеграммы», и даже он, согласно опубликованным ныне документам, отговаривал Клинтона от расширения — но кто такой Кеннан? Клинтон заставил Ельцина подписать Основополагающий акт, продемонстрировал ему (авторитарному лидеру и нарциссической личности!) его реальное место в новом миропорядке — ну и теперь вопрос, можно ли было вообще избежать всего дальнейшего.

Как и в 1991 году, когда Ельцин, добиваясь согласия с роспуском СССР, пугал Буша, что новый горбачевский союз будет преимущественно исламским, так и в 1995-97 российский лидер пытался найти понятные западным контрагентам слова и угрозы. Собственно, та двухлетняя отсрочка из-за выборов — если НАТО расширится, народ в России рассердится и выберет коммунистов, — в равной мере показывает и политические умения Ельцина (гораздо более высокие, чем принято считать), и уровень западной экспертизы по России (которую, как российских пенсионеров, смогла убедить аргументация уровня «Не дай Бог»). На самом деле если кто и рассердился, так это лично Ельцин и вся российская власть. Новые сведения о расширении НАТО делают понятнее и публичный антизападный разворот Москвы в 1999 году, и феномен Путина.

Может быть, и России стоило быть великодушнее, подставить вторую щеку, принять изменившуюся реальность — наверняка. Но со слабого спрос все-таки не такой, как с сильного. По крайней мере, соавтором российского реваншизма и неоимпериализма выступили нечуткие и негибкие западные современники, которые сочли неважным даже символическое, психологическое умиротворение Москвы.

Думали ли они, что обида Ельцина обернется именно тем, что устроил в 2022 году Путин — очевидно, нет, и так же очевидно, что украинское самосожжение Путина стало едва ли не лучшей для Запада из возможных развязок. Ничего не потребовалось делать, Путин сам выбрал наихудший для своей страны вариант, бросил в огонь той обиды десятки тысяч жизней, экономику и вообще все. Назло Западу стать слабее, беднее, изолированнее, проклятее — тут уже не имеет значения, в какой мере неправильно повел себя с Ельциным Клинтон, если наследник Ельцина оказался маньяк и идиот.

По крайней мере, так это выглядит сейчас — пока еще не построен мемориальный центр с библиотекой Джо Байдена, пока не рассекречены переговоры и переписки 2021-22 гг., а когда это случится, прочитаем и узнаем, например, что договаривались как-нибудь так — ты, Владимир, нападаешь на украинцев, а мы, в свою очередь, помогаем им так, чтобы война максимально затянулась, чтобы погибло больше людей, и чтобы Россия, которую ты ненавидишь, умерла с тобой, окей?

Осталось лет тридцать до рассекречивания; доживем, узнаем.

15 июля 2024

Это, наверное, уже неприлично, но пусть будет последний раз — в контексте противостояния демократов с Трампом опять вспомним наш девяносто шестой год.

Первым поводом для такой исторической параллели было поведение американских медиа, превративших очередные (2016, 2020) президентские выборы в экзистенциальную угрозу, совсем как в России тридцать лет назад — все газеты превратились в «Не дай Бог», шоу-бизнес — в «Голосуй или проиграешь». Манипулятивная

Второй повод — когда на дебатах с Трампом Байден предстал инвалидом, развалиной, и разговоры о его недееспособности вышли за пределы отведенной для них трампистско-конспирологической резервации. И снова российский флэшбек — нам ведь тоже продавали полуживого маловменяемого старика как энергичного и бодрого лидера, тщательно скрывали все плохие новости о его здоровье, выверяли телевизионную картинку так, чтобы никто ничего не заподозрил, и дотянули до выборов (на которых Ельцин, как Черненко, голосовал в больничной палате, замаскированной под избирательный участок). Не забываем, конечно, что нот по-прежнему семь, но от ассоциаций с нынешней Америкой отделаться все труднее.

Теперь стреляют в Трампа. Видеть в этом заговор по-прежнему неприлично, и пусть покушение так и останется делом шизика-одиночки — Бог с ним, пусть одиночка. Пусть даже вообще все будут одиночками, кроме шуток — и те новостники, которые с первых минут после выстрела взялись минимизировать неожиданно счастливый для Трампа поворот судьбы («хлопок» вместо покушения, и ухо ранила не пуля, а осколки суфлера, и стрелявший был республиканцем, и даже убитый трампист оказался сомнительной личностью — хвалил Путина в твиттере!), и редакторы «Нью Йорк Таймс», у которых на следующий день во всю полосу антитрамповский плакат, и бильд «Нью Репаблика», у которого на обложке Трамп с гитлеровскими усиками, ну и целая вселенная одиночек вплоть до тех, которые Трампа пытаются посадить. Когда человек говорит «они», он ведь не всегда имеет в виду какую-нибудь законспирированную организацию, масонскую ложу. «Они» — это множественное число третьего лица, не более. Он, он, он и он — вместе получаются они. И чем выше накал противостояния Трампу, тем очевиднее, что они не позволят Трампу вновь стать президентом. Пойдут на что угодно, но не позволят.

И это третья ассоциация с нашим девяносто шестым годом, по поводу которого не сразу, но годы спустя, с подачи, вероятно, Глеба Павловского, рефлексировавшего свое участие в кампании Ельцина, пришло осознание, что на самом деле в девяносто шестом году Россия стояла не перед тем выбором, о котором навязчиво говорил телевизор, а перед совсем другим — либо общество позволит Ельцину продлить свою власть посредством электоральной процедуры, либо ему придется удержать свою власть силой, как в 1993 году. Не было опции «победа Зюганова», Россия выбирала между бескровной и кровавой победой Ельцина.

И если считать, что и эта историческая параллель имеет право на существование, если верить, что они пойдут на все, чтобы Трамп не стал президентом, естественная человеческая реакция — хотеть, чтобы у них не получилось. Чтобы все манипуляторы, обманщики и лояльные им фанатики вышли наутро после выборов с обескураженными лицами — как в 2016-м, но в разы более обескураженными, потому что ставки за эти восемь лет неимоверно увеличились.

Вот только как совместить эту естественную человеческую реакцию с пониманием, что они пойдут на все? Стоит ли расстроенное лицо Джорджа Клуни исторического потрясения вплоть до гражданской войны в США? Моральное удовлетворение от того, что манипуляторы и обманщики будут посрамлены — достаточное ли это основание для того, чтобы спокойно отнестись к невиданному прежде витку американской политической борьбы, которая сотрясет всю планету (применительно к нам — неизвестно как скажется на российско-украинских делах, и диапазон неизвестности — от неустойчивого замирения до ядерной катастрофы)?

Этот разговор на нашем языке иногда ведется применительно к белорусским событиям 2020 года. Понятно, что Лукашенко больной ублюдок, и понятно, что он проиграл выборы, удержавшись у власти только на самой грубой полицейщине, и понятно, что торжеством справедливости и правды была бы победа Тихановской и протестующих — стоит думать и о том, как эта справедливость сочеталась бы с готовностью Путина удержать Белоруссию в своей орбите с помощью тех инструментов, которые уже все видели на украинском направлении. Орша и Витебск в роли Бахмута и Мариуполя — зато без Лукашенко. Хорошо или плохо? Будем считать, что нет ответа, хотя он есть, просто очень неприятный.

Ту же задачку, только в другом масштабе, между прочим, прямо сейчас решают защитники Жени Беркович — очевидно, справедливость и правда требуют гласности и по поводу реальных причин ее и Светланы Петрийчук ареста (журналистка Таратута говорит, что это Никита Михалков донес на Беркович из-за стихотворения «Летят по небу мобики»), но также очевидно, что слишком громкая кампания защиты без каких-либо реверансов сажающей стороне приведет только к большей свирепости сажающих, а освобождение узниц сделает невозможным. Свобода (и вообще жизнь) важнее, и значит, правда и справедливость должны отступить — да? Или нет?

Кажется, именно в наше время в как будто хорошо всем знакомое уравнение с добром и злом добавилась новая переменная, означающая издержки победы добра, а решением оказывается — уступить злу, чтобы выжить.

17 июля 2024

Как и все заметные герои отечественной истории, Николай II фигура нишевая, субкультурная, не имеющая шансов на общенациональное признание, и чем больше билбордов «Прости нас, государь», тем меньше царя в народной памяти, которая ко всем проявлениям исторической экзальтированности (за исключением, вероятно, Великой Отечественной войны — но, скорее всего, это только пока) относится настороженно и с недоверием. Поклонение царю, тем более вина перед ним — удел социальной группы «царебожники», а реальный консенсус начинается с «расстреливать, конечно, не стоило, но» — и дальше беглый анализ ошибок и неудач с обязательным акцентом на недопустимый («горбачевский») приоритет семейного над государственным; сам, грубо говоря, виноват. Даже в знаменитом стихотворении Георгия Иванова об эмалевом крестике император не упомянут среди тех, кем с грустью любуется автор, вся остальная семья — да, а самого царя уводим, наверное, на суд истории; спустя много лет, пожалуй, можно уже и признать невозможность такого суда — двадцать пять лет как царя канонизировали, но компанию народных святых (сравните с Матроной Московской) он не пополнил, зато — на каком-то повороте слетел (и тоже стал субкультурным — у нового поколения радикальных леваков) ярлык кровавого. Если переводить на советский оттепельный язык — самого реабилитировали, но награды не вернули, как-то так.

Защитники царя в наше время придерживаются скучной и скорее проигрышной линии защиты — построил Транссиб, учредил парламент, и если бы не неблагоприятное стечение обстоятельств, остался бы в истории реформатором-созидателем не хуже Петра, и дальше цитата Черчилля про затопленный при заходе

Скорбь по царю и уважение к царю как будто подразумевает какой-то дополнительный набор политических и исторических воззрений — монархические взгляды, идеализация 1913 года, желание вернуться в «Россию, которую мы потеряли», и по той же логике, если ты не хочешь назад (туда, где носили лапти, держали евреев за чертой оседлости и расстреливали рабочих на Ленских приисках), то и царя тебе не должно быть жалко. Но дореволюционная история России закончилась задолго до екатеринбургского убийства, и относиться к нему разумнее не как к финальной точке трехсотлетней романовской истории, а как к началу советского столетия (у нас по привычке чаще говорят о семидесяти годах, но если Путин раз за разом демонстрирует желание наследовать именно советской родословной — зачем ему в этом отказывать?), и убийство царя с семьей и слугами — вполне понятный и наглядный программный жест той системы, которая в том же 1918 году уже оформлялась в своем самом зловещем античеловеческом облике.

И хотя первым историческим эпизодом большевистского террора правильнее считать убийство Андрея Шингарева и Федора Кокошкина в январе 1918 года, оно как раз программным не стало — советский суд Линча, эпизод революционного творчества масс, стихии (в том же ряду — надругательство над телом генерала Корнилова тремя месяцами позже) противоречил самому советскому духу сильнее, чем любая формальная контрреволюция. Советская власть — это когда убивают строго по приказу и строго те, кого власть наделила этим правом, и расправа над царем и его семьей — убийство именно советское, многократно потом воспроизведенное во всех подвалах Чеки от Ленинграда до Владивостока. Все семьи, погубленные советской властью, шли за царской семьей, и все люди, которых советская власть убила, следовали за императором. Именно поэтому не имеет значения, построил ли он Транссиб, проиграл ли японскую войну — это все теряет смысл, и даже если он действительно был спорным царем в своем государстве, он бесспорен как царь всех убитых чекистско-большевистской системой, и нынешнее его положение субкультурного героя свидетельствует, помимо прочего, о нежелании потомков ассоциироваться с Россией не столько дореволюционной, сколько убитой, с конкретными жертвами, которые в целом так и остались неотмщенными по итогам этого столетия.

Имена, которые ассоциируются с Николаем II — премьеры от Витте и Столыпина до Горемыкина и Коковцова, генералы от Куропаткина до Николая Иудовича Иванова, политики из Государственной думы, Распутин, но это тоже если смотреть назад, в досоветское время, а если считать его героем нашего столетия, то в посвященной ему главе учебника стоит упомянуть совсем других людей.

Конец шестидесятых и самое знаменитое ювелирное изделие в тогдашних фрондерских интеллигентских кругах, перстень писателя Солоухина, печатка с профилем Николая II — говорят, он не снимает этот перстень, даже когда идет на партсобрание в Союзе писателей. Солоухин — из тех, кого современники называют деревенщиками, но это не вполне корректное обозначение; в отличие от остальных авторов, дорожащих отведенной им резервацией, Солоухин не скрывает своих амбиций, и оттепельной свободой пользуется для самых смелых манифестов на грани антисоветизма — бичует варварство разрушителей церквей, предлагает вернуть имена старым русским городам, переименованным при советской власти, вместо «товарищ» хочет обращаться к людям «сударь, сударыня», и задолго до интеллигентской моды на Андрея Рублева говорит, о ужас, о превосходстве русской иконы над любым живописным соцреализмом. Царь для него — очевидный нравственный и исторический ориентир, перстень — манифест. Спустя тридцать лет, так и оставшись непонятым маргиналом в космополитичном интеллигентном мейнстриме, Солоухин увлечется Гитлером — осуждаем, конечно, но на каком еще языке прикажете разговаривать с теми, кто смеялся над тем перстнем?

Еще одно имя, без которого невозможно пересказать посмертную биографию Николая II в СССР — Николай Щелоков, одиозный брежневский министр МВД, проигравший в смертельной схватке с Андроповым и оставшийся в истории ровно таким, каким описали его аппаратные оппоненты — коррупционер, покровитель узбекской мафии и милиционеров-убийц (не только тех, которые на «Ждановской», конечно), и только в глубоко постперестроечные времена, когда никому уже не было интересно, общество узнало, что помимо лунарного Щелокова был и солярный — тот, который приносил Солженицыну архивные материалы для «Красного колеса», предупреждал об обысках, когда писатель жил на даче у Ростроповича и даже чуть ли не прятал его и его рукописи у себя, когда приходили из КГБ. Сценариста милицейского сериала «Рожденная революцией», а на самом деле — министерского пиар-менеджера писателя Гелия Рябова Щелоков отправил в Свердловскую область с экспедицией искать место захоронения царской семьи, потому что — ну что мы за люди, убили царя и закопали непонятно где. Те останки, которые в конце девяностых похоронят рядом с другими царями в Петропавловском соборе — их нашел советский писатель Рябов по приказу члена ЦК КПСС Щелокова! А хоронил их — еще одно имя в наш список, — Борис Немцов, которому Ельцин (наверное, преодолевая травму Ипатьевского дома) поручил организовать церемонию государственных похорон. Немцов тогда — первый вице-премьер, фаворит и потенциальный преемник Ельцина, надежда той части общества, которая, несмотря на выборы 1996 года, все еще боится коммунистического реванша, и государственные похороны царя — очевидный антикоммунистический жест, эпизод тогдашней актуальной политики, но имея в виду то соприкосновение их судеб, будет ли преувеличением сказать, что и убийство Немцова — бессудное и при этом не случайное, — стало продолжением той кровавой сюжетной линии, старт которой дало убийство царской семьи? Не преувеличение же, так и есть.

Россия, которую мы потеряли с этим царем — это совсем не империя 1913 года. Это потеря, которая тянется до сих пор. Россия, лишенная свободы, сидящая в тюрьме — а его первым в ту тюрьму посадили. Россия убитых и замученных — его убили первым. И если он святой, то быть ему покровителем именно тех, кого давит убившая его и его близких и никуда до сих пор не девшаяся кремлевско-лубянская система — тогда на Московорецком мосту, и в этом феврале в колонии Харпа, и

Прости, прости нас, государь.

19 июля 2024

Журналисту Эвану Гершковичу дали 16 лет строгого режима, прокуратура требовала 18, и жуткая цифра как будто укладывается в общий поток новостей о «сталинских» сроках для российских политзаключенных, но на самом деле это не те же самые 18 лет, которые (суд снизил до 17 и 17,5) прокуратура просила для сыновей липецкого священника Ащеулова, или (ему тоже в итоге дали меньше, 15) для хабаровского активиста Николаева за поджог военкомата и порчу российского флага на кладбище. Николаев, Ащеуловы и прочие — политзаключенные обычные, внутрироссийские, а Гершкович — в другом списке, там, где отбывающий наказание (за «дебош в поезде») в воронежской колонии американский морпех Роберт Гилман и обвиняемый в краже во Владивостоке Гордон Блэк. Формально — просто российские уголовники, на самом деле — обменный фонд. Это уже такое давнее ходовое выражение — «обменный фонд», иностранцы, которых сажают, чтобы обменять на тех, кто сидит за границей, и в чьем освобождении заинтересовано российское государство.

Среди таких имен первым называют Вадима Красикова — осужденного в Германии на пожизненное российского киллера, застрелившего в 2019 году в Берлине чеченского полевого командира Зелимхана Хангошвили. В газетах писали, что Красиков служил в ФСБ, но по официальной российской версии, которую в интервью Такеру Карлсону (несколько раз прямо попросившему отпустить Эвана Гершковича) сформулировал сам Владимир Путин, Красиков — обычный россиянин, который «из патриотических соображений», то есть безо всякого приказа, сам убил Хангошвили. Почему Хангошвили заслуживал смерти — версия на этот счет меняется с годами. Карлсону Путин рассказывал, что убитый в свое время «выкладывал наших солдат, взятых в плен, на дорогу, а потом машиной проезжал по их головам», а пятью годами ранее, комментируя убийство Хангошвили, Путин обвинил его в том, что «только в одной из акций на Кавказе он уничтожил 98 человек», имея в виду, скорее всего, рейд Шамиля Басаева в Назрань летом 2004 года; 98 человек — общее количество погибших в те дни по официальной версии российских властей. Можно предположить, что Владимир Путин сам точно не знает, за что именно следовало бы убить Хангошвили, и сама его принадлежность к чеченским формированиям — достаточный повод для смертного приговора, но так или иначе — он убит, а официальная Москва добивается возвращения киллера на родину, собирая в этих целях «обменный фонд».

Согласно распространенной версии, ключевой персоной в этом фонде был Алексей Навальный, которого почти обменяли, но он, уже когда все было готово для обмена, погиб в колонии, обменный процесс приостановился, но российская сторона не оставляет надежд его возобновить. Гордона Блэка во Владивостоке арестовали через три месяца после смерти Навального — очевидно, совсем не для того, чтобы американец действительно отбыл полный срок за предполагаемую кражу, а именно под обмен. Также в контексте обмена говорят о других политзаключенных; известно, что Илья Яшин не хочет меняться, но помимо него, в российских тюрьмах сидят и те, у кого есть другое гражданство вдобавок к российскому — у Владимира Кара-Мурзы британский паспорт, у Алсу Курмашевой — американский, и, вероятнее всего, их тоже можно отнести к ядру обменного фонда. Женю Беркович ее окружение требует не считать политзаключенной, но несколько дней назад, после вынесения ей и Светлане Петрийчук неожиданно жестокого приговора, нобелевский лауреат Дмитрий Муратов предложил обменять на кого-нибудь и их.

Надеяться на успех обменных планов позволяет уже имеющийся опыт. Полтора года назад, уже во время украинской войны, вернулся в Россию самый известный американский заключенный с российским паспортом Виктор Бут — его обменяли на олимпийскую чемпионку Бриттни Грайнер, осужденную в России за перевозку вейпа с марихуаной. За полгода до Бута (самое начало войны, апрель 2022) обменяли российского летчика Сергея Ярошенко на американца Тревора Рида, осужденного в России за драку с полицией.

Обилие имен, существование успешных прецедентов и надежда на будущие обмены — достаточно для признания самой обменной практики нормой, частью даже не общественного договора, а международной реальности. Возможно, тем же американцам, много лет добивавшимся выдачи Джулиана Ассанжа и в конце концов фактически его упустившим, стоило бы позавидовать Владимиру Путину — если бы Соединенные Штаты могли вести себя, как Российская Федерация, можно было бы арестовать какого-нибудь случайного эквадорца, а лучше нескольких, и выменять его на Ассанжа, а когда основатель Wikileaks перешел из эквадорского посольства в английскую тюрьму, американцы могли бы посадить у себя одного-двух-трех британцев и потом договориться с Лондоном об обмене. Но вот не смогли, а Путин может, и его преимущество — не только в более гибкой правовой системе, но и в культурных особенностях.

Обмен пленниками — да, это черта военного времени (и сейчас, параллельно разговорам о Красикове, на украинском фронте регулярно проходят «классические» военные обмены), и в том числе Холодной войны. Советского шпиона Рудольфа Абеля в 1962 году успешно обменяли на сбитого над СССР американского летчика Френсиса Пауэрса, а спустя два года другого советского нелегала, Конона Молодого поменяли на британского связного Олега Пеньковского Гревилла Винна. Вершинным эпизодом обменной традиции тех лет стоит считать историю диссидента Владимира Буковского, выпущенного на свободу в обмен на высылку в СССР из Чили сидевшего в пиночетовской тюрьме лидера чилийских коммунистов Луиса Корвалана. Ни Буковский, ни Корвалан разведчиками не были, да и какое дело чилийской хунте до судьбы советского диссидента — но тогдашний международный контекст и способность выстраивать самые сложные переговорные конструкции привели к успешному обмену, который до сих пор не забыт.

Представляется бесспорным, что в своей обменной практике Владимир Путин ориентируется прежде всего на классический советский опыт, но в чем разница с нынешними завершенными и незавершенными сюжетами — ни Абель, ни Буковский, ни другие герои прошлых лет не были случайными людьми, и каким бы жестким ни было противостояние систем, никакому КГБ не приходило в голову хватать первых попавшихся западных туристов или спортсменов, требуя их обмена на советских разведчиков или просоветских политзаключенных из третьих стран. Это — именно путинское ноу-хау, и если искать его культурные корни, стоит помнить, что Владимира Путина воспитал не только КГБ, где молились на

24 июля 2024

Предлагая учредить литературную премию, которая бы давала «ежегодные образцы жанра», кириенковский заместитель по вопросам культуры Новиков сравнивает ее со Сталинской премией. Тяга нынешнего российского начальства к реконструкции советских практик известна, но хватает и поводов убедиться, что советский идеал для нынешнего государственного менеджмента недостижим, вероятно, потому, что для воссоздания советского оригинала нужна и советская система, основанная совсем не на тех принципах, по которым живет нынешний российский режим — буржуазный, капиталистический, деидеологизированный и гораздо более рациональный, чем то, что было у большевистской «миллениаристской секты».

Но, может быть, эти аргументы уже растеряли силу? В конце концов, время не стоит на месте, и за два с половиной года российская власть заметно продвинулась в том числе и в духовном направлении; если раньше можно было уверенно говорить, что с идеологией у них ничего не выйдет, потому что они там все про бабло, то теперь именно на этом месте и запнешься — уж бабла-то они в этой войне потратили без счета, доказав, что практические соображения могут и отступить перед какой-то сверхцелью. Поводов относиться к российской правящей группе как к секте буйнопомешанных за это время появилось достаточно, и даже если конкретный Новиков остается хладнокровным практиком — он ведь сам по себе не более чем инструмент в руках своего начальства, которое время от времени действительно улетает в свой космос, и этот безумный полет, очевидно, должен сказываться и на сфере казенной культуры.

Допустим, это именно так. Но и с рациональной точки зрения советская традиция у них не воссоздается — как у художников, которые, играя в историзм, неизбежно упираются в эклектику.

«Вернуться в СССР» — пустая фраза. СССР 1941 (который им, очевидно, нравится больше всего), 1983 (чекистский рай времен Андропова, фетишизируемый поколением Путина-Патрушева) и, скажем, 1937 года (давайте не забывать о нынешних репрессиях) — это принципиально разные страны. В них по-разному устроена сама власть, разные отношения между ней и обществом, разные пределы допустимой с государственной точки зрения свободы. 1983 — это не только облавы в парикмахерских и банях, не только противостояние вокруг «Першингов» в Европе, но еще и Пугачева (да что Пугачева, «Машина времени»!) на эстраде, и даже Тарковский с Любимовым, главные символы культурного либерализма брежневских времен, еще не стали невозвращенцами. 1941 — не только битва за Москву и не только Шостакович в народном ополчении, но еще и союзничество с англосаксонским Западом, фактический отказ от привычной марксистско-ленинской риторики в пользу наивного национализма, а если чуть дальше по военному таймлайну — то и роспуск Коминтерна, и легализация церкви и много еще всякого такого, за что раньше могли и расстрелять. Ну и 1937 — большой террор, а на фоне — столетие гибели Пушкина, полеты Чкалова (угадайте куда) и непредставимые при раннем большевизме компромиссы с обывателем — «жить стало лучше, жить стало веселее».

В какой Советский союз хочет вернуться путинская власть? Чиновник Новиков со своими культурными инициативами, очевидно, не имеет ответа. Его концепция государственной политики в области культуры выглядит вторым изданием левого радикализма двадцатых годов, чистым РАППом — отталкивание «попутчиков», «одемьянивание» поэзии, «призыв ударников в литературу», концепция «союзник или враг». Но идея Сталинской премии — это более поздние годы (начиная с 1940) и совсем другой идеологический подход, принципиально антирапповский, подразумевающий не идеологическую чистоту, а скорее апроприацию, заявку на наследование той культуре, которая не привязана к партийности, существовала до нее и от нее не зависит. Награждая произведения, советская власть не столько демонстрировала, что именно они лучше всего соответствуют текущим политическим требованиям, сколько доказывала, что именно она (и именно потому, что она советская, коммунистическая) эффективнее всех оберегает и поощряет тех художников, которые при царизме или на Западе прозябали бы никому не нужными. Первыми лауреатами Сталинской премии по литературе в 1940 году стали Михаил Шолохов с «Тихим Доном» и Сергей Сергеев-Ценский с «Севастопольской страдой» — авторы, фактически игнорировавшие любые требования партийности в литературе, к «социалистическому реализму» имевшие отношение совсем формальное, Сергеев-Ценский к моменту награждения воспринимался как ветеран дореволюционной литературы — публиковался с конца XIX века, и «Страда», исторический роман о Крымской войне, не имела вообще никаких отличительных черт советской книги. Если бы в СССР существовала «рапповская» литературная премия, то ни один из сталинских лауреатов ее бы просто не получил — ни Алексей Толстой, ни Эренбург (лауреаты 1941 года), ни тем более номинанты по категории критики, в которой награждали вообще никак не привязанных к социалистическому строительству авторов-эскапистов типа Ильи Грабаря (за биографию Репина) или Игоря Глебова (биография Глинки). Вручал бы Сталинские премии Новиков, он бы спросил, как Грабарь и Глебов служат нуждам СВО, влияет ли их работа на количество заключивших контракт с Минобороны, укладывается ли содержание их книг в установки из последних выступлений Владимира Путина — и поскольку ответ на все вопросы, очевидно, отрицательный, премия уходит — ну, наверное, певцу Шаману во всех номинациях.

Тут, очевидно, самое время вспомнить о буржуазно-монетаристской стороне наших новых рапповцев. Поощряемая государством культура сегодня — это прежде всего деньги, и в этом смысле идеи Новикова не такие уж и левые, скорее — классическая традиция меценатства, обладатель ресурсов ищет творцов, способных произвести то, что ему нравится, и делится своими ресурсами с ними. Другой вопрос, возможно ли меценатство в условиях монополизма,

Псевдосоветская модель Новикова берет из двадцатых, сороковых, семидесятых то, что ретроспективно кажется наиболее эффективным, но игнорирует ту силу трения, которая каждый раз заставляла советский режим идти на компромисс — в тридцатые с «попутчиками», потом — с эскапистами, потом — с фрондерами. За 70 лет не было ни одного момента, когда работала какая-то идеальная модель взаимодействия власти с творческой интеллигенцией, основанная исключительно на интересах власти. Ни материальные стимулы, ни репрессивные механизмы ни разу не привели к тому, чтобы советская литература (а с ней кино, театр, живопись, даже архитектура) соглашалась ходить исключительно строем, и все, — буквально все, без исключения, — творцы, сохранившие до нашего времени свою ценность и значение, так или иначе оппонировали режиму, кто-то по-солженицынски яростно, кто-то с эльдаррязановской фигой в кармане. Если Новиков думает, что ему удастся нарушить базовый закон культуры, то он идиот, и этому идиоту придется в следующей итерации справляться с военкорами, в которых проснется Ремарк, с зет-поэтами, чьи лирические поиски неизбежно обернутся какой-нибудь депрессией, да даже с певицами, которые, исполняя согласованный репертуар, однажды не удержатся и потрогают свою писюху. План огосударствления культуры — страшный ведь на самом деле, антикультурный, и он же задает сценарий будущего возрождения — ценность свободы всегда лучше чувствует тот, кто испытал несвободу, и, диктуя лояльным художникам новые людоедские правила, Новиков учит их бороться за свободу. Пусть учит, конечно.

26 июля 2024

«Один день — одно имя». Правозащитная формула начала десятых уже не работает, имен давно больше, чем дней, и количество арестов, приговоров и объявлений в розыск закономерно перешло в качество, когда уже не имеет значения, кто именно в очередной день стал жертвой государства — обвиняемые сидят в тюрьме, подозреваемые ходят по улицам, чаще всего не догадываясь, что завтра придет их очередь. Объектом репрессивного давления стало уже все общество, и даже консенсус по поводу того, что есть вещи, которые не стоит произносить вслух и тем более писать в интернете — этот консенсус выглядит запоздалым, тюрьма теперь открыта на вход для всех, и нет жизненной стратегии, которая могла бы гарантировать, что новым именем в репрессивной хронике завтра не станет твое.

Равнять тех, кто сидит, и тех, кому блокируют счета в связи с неожиданно (но очень кстати на фоне очередного скандала, как у певицы Ионовой) открывшимися налоговыми задолженностями — это оскорбит и сидящих, и жертв «чудовищных ошибок», да никто и не равняет, понятно, что это очень разные сюжетные линии, и те люди из российского шоу-бизнеса, которых на очередном витке укрепления государственной нравственности подвергают отмене, сами никак не ассоциируют себя с теми, чьи отношения с государством привязаны к политическому контексту и войне.

А те люди, у которых до сих пор все хорошо, могут не воспринимать происходящее с Ионовой или с Ивлеевой как угрозу для себя — у них, наверное, нет проблемы с наркотиками (или не умерла бабушка), они не трогают промежность, находясь на сцене, и в «голой вечеринке» не участвовали. Осторожность или везение помогли им избежать неприятностей в период всеобщей растерянности в начале войны, и сейчас они, — коллективный Константин Богомолов, — уверенно чувствуют себя бенефициарами наступивших новых времен.

Возможно, некоторую нервозность придает этим бенефициарам непрекращающийся зуд (z-z-z-zуд) со стороны тех, кто к новому времени готовился задолго до его наступления, чувствует себя полноправным, наравне с самим Путиным, творцом этой реальности и недоволен тем, что объективно существующие заслуги ни в какой серьезный успех не конвертировались. Коллективный Захар Прилепин третий год недоумевает, почему в его сбывшейся мечте полагающееся ему место занимают все те же бывшие либералы — или «новые тихие», которых бы давно разогнать, но почему-то никто не разгоняет.

Все разные, всех невозможно собрать вместе даже в воображении. Прилепин и Богомолов презирают друг друга, но оба, конечно, не представляют себя на месте Ионовой с заблокированными счетами, а Ионова, в свою очередь, наверняка просто никогда не слышала о Жене Беркович, а если бы услышала, то даже с поправкой на свои нынешние неприятности не подумала бы, что жизнь им обеим, пусть и с разной силой, ломают плюс-минус одни и те же люди, одна и та же власть, а переход из одной категории в другую — из довольных в недовольные, из недовольных в отменяемые, из отменяемых в сидящие, — в каждом конкретном случае возможен вследствие самых незначительных поступков или слов. Ионова (или Ивлеева) сядет, Богомолов лишится театра, Прилепина заденет какая-нибудь очередная антикоррупционная кампания, как в Минобороны. Все действительно разные, но уязвимость — одна на всех, и один на всех источник угрозы, один враг — государство, власть, персонально Владимир Путин. И спокойнее всех, увереннее всех теперь чувствуют себя те, кто уже сидит — остальным-то это только предстоит, а ожидание всегда невыносимее того, что уже случилось. И тут оказывается, что обычный оппозиционер, который против Путина, и артист, против которого вдруг оказывается сам Путин, находятся по одну и ту же сторону общественного конфликта. Строго говоря, с некоторых пор у нас все по эту сторону, по ту — только эфэсбэшники да Кадыров, а даже по поводу минобороновских генералов уже есть сомнения.

Здесь

Довоенная общественная конфигурация допускала максимальное разнообразие форм лояльности — можно было быть Владимиром Машковым, можно — Чулпан Хаматовой или вообще Алексеем Венедиктовым. Сейчас все прежние формы лояльности упразднены, осталась одна, основанная на насилии, уравнивающем всех и в страхе, и в ненависти, и в формулу «Один день — одно имя» наряду с буквальными жертвами государственного террора вполне укладываются и кандидаты в жертвы — те, кого после очередной «голой вечеринки» или «оскорбления металлургов» подвергают организованной травле, и те, кому это только предстоит. Потому что дни разные, а имя давно уже одно — собственно Россия, субъект противостояния — именно она.

29 июля 2024

Едва ли Максиму Кацу удастся уничтожить репутацию Фонда борьбы с коррупцией. Если говорить о репутации, у Каца у самого репутация — его многолетний конфликт с ФБК осенен политическим завещанием Алексея Навального, который называл Каца непорядочным человеком и велел ему не доверять. То загадочное расследование теневой деятельности ФБК, которое на протяжении последнего месяца анонсирует Кац — будет ли оно вообще, дедлайны не обозначены, а сам Кац много раз заявлял, что расследования делать не умеет и нуждается в помощи профессионалов. Возможно, он вообще блефует, ожидая, что война нервов рано или поздно приведет к какому-то саморазоблачению ФБК.

В каком-то смысле саморазоблачение уже происходит. Юриста ФБК Владлена Лося поймали за правками Википедии — он удаляет упоминания о связи между ФБК и токсичным банкиром Александром Железняком. Железняк, обозначенный в американских реестрах как руководитель и казначей международного ФБК, превратился в исчезающего комиссара — его называют теперь «одним из волонтеров», но смогут ли правки в Википедии перевесить публичные свидетельства о том, как Железняк фактически купил американскую франшизу ФБК, и показания функционеров фонда в западных судах о том, что Железняк и его партнер Сергей Леонтьев — ключевые фигуры антипутинской оппозиции, преследуемые российской властью за убеждения?

Кац, как когда-то сам Навальный, «тычет острой палкой в жуликов и воров», но точка приложения острой палки — сам ФБК. Знаете ли вы, что латвийский банкир Гусельников, с которого власти Латвии пытаются взыскать деньги вкладчиков его банка, переписал, чтобы не отняли, свое поместье под Лондоном на другого знаменитого функционера ФБК Владимира Ашуркова? Сюжет латвийского телевидения об этом можно посмотреть в социальных сетях Каца. Еще одно знаковое лицо ФБК Анна Ведута, занимая должность в американском («железняковском») подразделении фонда, сама себе выписывала какие-то безумные сотни тысяч долларов на «лоббистскую деятельность», и издевательский вопрос Каца — «Что же ты там такое налоббировала?» — висит без ответа уже который день, хотя ответ, наверное, уже не нужен, как и само расследование. Кацу уже удалось доказать, что ФБК как минимум практикует серые схемы, конвертирует политический ресурс в коммерческий, а там уже рукой подать до обвинений в отмывании денег и чистом воровстве. Но если обвинителем так и останется Максим Кац, ничего страшного с ФБК не произойдет — лояльная аудитория фонда привыкла Кацу не верить. А чем дольше он готовит свое расследование, тем больше времени будет, чтобы убрать ненужные имена и обстоятельства не только из Википедии. Дойдет до реального юридического разбирательства — а там и Железняка никакого в реестрах нет, и у Ведуты отчетность по лоббизму — не придерешься, а заодно справочка о покерском прошлом самого Каца на всякий случай.

Впрочем, положение Каца в этом конфликте можно считать двусмысленным, даже не разделяя сектантского недоверия к нему. Максим Кац сам очевидно претендует на заметную роль в антипутинской эмиграции, и ФБК для него — прежде всего конкурент, и атаки на конкурентов в любом случае обусловлены не тягой к правде и справедливости, а классической внутривидовой борьбой. Победить ФБК, занять его место — а дальше непонятно. Борьба за лидерство в наших условиях не подразумевает очевидного политического трофея. Победить ФБК и вместо Волкова сходить в Еврокомиссию? Победить ФБК и вместо Юлии Навальной выступить на лиссабонском Веб-саммите? Победить ФБК и вместо Марии Певчих снять фильм «Предатели»? А может быть, победить ФБК и самому продавать свое политическое влияние жуликам, желающим стать политэмигрантами? Победить ФБК, чтобы очередной банкир, прячущий активы, переписал свое поместье уже на Каца, а не на Ашуркова? Победить ФБК, чтобы самому себе выписывать деньги за выдуманный лоббизм?

Пусть Кац не обижается. Леонид Волков, начиная свою карьеру оппозиционера, тоже ведь вряд ли думал, что борьба за прекрасную Россию будущего превратится однажды в борьбу за банкира Железняка. Обстоятельства сами ведут человека, и политическая деятельность к внешним обстоятельствам привязана как никакая другая. Нынешний эмигрантский статус антипутинских лидеров (всех, и Каца тоже) — не их вина или заслуга, а следствие конкретных шагов российской власти, положившей немалые усилия на то, чтобы никакой протестной активности внутри России больше не было.

И о том, как быть в изгнании тем людям, которые привыкли в России к конкретной (и не нужной на Западе) работе — устраивали митинги, собирали подписи, пытались участвовать в выборах, — можно было гадать еще в давние довоенные времена. За границей нужны другие навыки, другой опыт, за границей невостребованными остаются всевозможные «начальники штабов» и юристы наподобие упомянутого уже Лося. А кто нужен — ну вот белорусы нас исторически на несколько лет опережают, и самым

Белорусский пример был таким наглядным и безальтернативным, что слишком просто было игнорировать его нерелевантность. Ну в самом деле, какая Тихановская — у нее был опыт реального противостояния с диктатором на выборах, у наших политэмигрантов его не было. Там вообще была общенациональная битва с диктатурой — проигранная, но была, а у нас такой битвы не было в принципе. У нас только довольно компактная социальная группа, которая, пока было можно, чем-то занималась в России, а теперь уехала — и, может быть, имеет смысл вспомнить, что массовая эмиграция не всегда превращается в политическую силу в изгнании.

Уезжали ведь итальянцы или ирландцы в Америку, или азербайджанцы в постсоветскую Россию, или китайцы вообще куда придется. Когда в метрополии есть предпосылки для смены власти, эмиграция порождает Хомейни или Ленина. Когда нет — появляются Аль Капоне или Лаки Лучано, люди, интересы которых сосредоточены внутри страны пребывания и обеспечиваются особым статусом в диаспоре. Развитые горизонтальные связи, возможность решать любые проблемы в обход местных законов, ресурсы — денежный прежде всего, но с какого-то момента и силовой. Это было незаметно в начале войны, но сейчас как будто очевидно. Запроса на политическое представительство антипутинских русских за границей, в общем, с самого начала не было, зачем — чтобы айтишнику в Тбилиси было куда сходить на митинг? Ерунда какая-то. Несравнимо сильнее такого запроса — потребность людей с деньгами в решении их проблем в том числе с законом. Волков и Ашурков стали такими не потому, что в этом заключался их хитрый план с самого начала, а потому, что таковы обстоятельства. Политики в России нет — и, значит, тем более нет потребности в реальной политической силе в изгнании. Есть потребность именно в лоббизме мутных игроков. Эволюция ФБК естественна — отвратительна, конечно, но естественна.

Если путинская система просуществует еще какое-то ощутимое время, то развитие антипутинского изгнания будет именно таким — не бессмысленные партии и форумы, а серьезные неформальные структуры, которые и банкиру помогут, и малому бизнесу какую-то крышу обеспечат, и напугают, кого потребуется, и подерутся, если надо. Как политический игрок эмиграция никому не нужна, и понимая это, ее лидеры ведут ее самым логичным путем — в сторону мафии.

2 августа 2024

Как будто даже доказали, что родина своих не бросает, и что еще надо — оркестр в аэропорту, красная ковровая дорожка, Путин, взволнованно поглядывающий на часы и обещающий каждому высокую награду, — но чем торжественнее церемония, тем четче послание, что да, своих-то родина не бросает, только своих у нее немного, и у каждого из этих немногих — особенные заслуги такого рода, которые человеческая традиция подразумевает отмаливать до конца жизни, а не гордиться ими. Родина тебя не бросит, признает в тебе своего, но только при том условии, что ты — да буквально душу ей отдашь, бросишь в грязь, надо будет — убьешь, надо — украдешь, и чем чернее твоя душа, тем роднее ты родине, тем шире ее улыбка, тем громче встречный марш. Она не бросает своих, но доказывать ей, что ты свой — занятие сложное, страшное, и никто ведь не скажет, что хорошо быть Вадимом Красиковым — человек, от которого буквально веет могилой, наверное, и сам не назовет миг своего возвращения счастливым, потому что где он, и где счастье — он давно вне этих категорий, давно за гранью.

Человеческое счастье — нет его там, где играет путинский оркестр и расстелена дорожка, и первое его условие — самое очевидное, простое, чтобы как можно дальше от Путина, от российского государства, от его тюрем и спецслужбистов с замотанными лицами. Все как будто бы ясно, но ясность эта — разве она может быть счастливой? Свобода, намертво привязанная к изгнанию, и государство, сообщающее человеку, что если он не разделяет (непонятно откуда взявшиеся и ни на чем, в общем, не основанные) ситуативные политические установки, то и родины у него быть не может. Здесь нет преувеличения. У конкретного Ильи Яшина состав преступления, определенный ему российским судом, заключался именно в том, что он сказал об убийствах в Буче что-то такое, что не совпадало с официальным российским нарративом, и все, что было с ним в этот год — тюрьма, теперь изгнание, — обусловлено исключительно его позицией по одному конкретному вопросу. Но есть ли родина у тех российских граждан, которые относятся к Буче не как Яшин, которые или согласны с программой «Время» или просто ничего на этот счет не думают — нет же на самом деле. Родина есть только у Вадима Красикова и таких, как он, и даже лояльный и со всем согласный «простой человек» — на кого он больше похож, на Яшина или на Красикова, с кем больше общего в биографии, в судьбе, в устройстве жизни? Кто понятнее, кто знакомее — Красиков или Яшин, хакер-кардер Селезнев или художница Скочиленко, сибирская активистка Фадеева или словенские нелегалы с испаноязычными детьми? В самом общем виде — Российская Федерация готова быть Отечеством только для очень странных людей, максимально непохожих на тех, из которых преимущественно состоит народ. Экзотический цирк Владимира Путина, необычные люди, странные судьбы, совсем другие ценности. Путинские возвращенцы естественно смотрятся среди прочих российских героев нового времени, они друг другу подходят — и это самая жуткая характеристика и времени, и людей.

Те российские граждане, которым Российская Федерация с присущим ей хамством и подлостью отказала в их природном праве свободно жить в своем Отечестве — они, конечно, в той же мере, что и те бандиты на красной дорожке, символизируют ненормальность и нездоровье российской реальности, и то, что нынешняя Россия устроена так, что этим людям в ней нет места — еще более понятная жуткая характеристика нынешнего ее состояния. Здесь за счастливым, по-настоящему счастливым мигом освобождения начинается хорошо всем знакомая и тоже, в общем, далекая от любого представления о счастье судьба антипутинской эмиграции, давшая за два военных года немало поводов для самого горького разочарования.

Как у любой победы, у освобождения этих узников — множество конкурирующих отцов, но стоит ли претендовать на авторство и самого обмена, и списка обмениваемых, стоит ли

Одно имя из тех, кто остался в тюрьме, стоит особняком. Сын коммерсантовского репортера, убитого, по всей видимости, путинскими бандитами за то, что докопался до какой-то нехорошей правды, сам репортер, за другую правду переживший сначала запрет на профессию, а потом и посадку по заведомо сфабрикованному шпионскому делу — Иван Сафронов, с рекордной жестокостью наказанный за профессиональную деятельность путинским государством, и абсолютный невидимка для тех «с той стороны», от которых могла бы зависеть его судьба. Формально — на момент ареста даже не журналист, чиновник государственного «Роскосмоса», а в репортерской жизни — человек, не имевший отношения к оппозиционной среде, так и останется сидеть именно потому, что в отличие от многих не помещается в привычную систему координат, неточность которой именно благодаря ему можно считать очевидной — но не для всех, а только для тех, кто в бессильной грусти повторяет сегодня его имя. Или Женя Беркович. Она просила не считать ее политзаключенной — ее поэтому не поменяли, она так и будет сидеть?

Отдельного разговора заслуживает и Илья Яшин — уже не как человек, говоривший про Бучу, а именно как сиделец, единственный из обменянных, кто много раз говорил, что меняться не хочет, хочет остаться в России, пусть даже и в тюрьме. Наше время приучило не воспринимать слова политиков буквально, и может быть, яшинское «не хочу меняться» звучало как «не бросай меня в терновый куст» — вот только кому оно было адресовано, российской государственной системе или тем, кто, составляя списки на обмен, решил за него, что не быть ему нашим Манделой, а быть — именно тем, кем ему быть не хотелось, участником дипломатических встреч с разговорами о санкциях, заседателем в президиумах эмигрантских форумов, ведущим «Популярной политики». Наряду с Владимиром Кара-Мурзой Илья Яшин теперь — эмигрант с самой внушительной политической биографией и опытом, человек, который может существенно изменить расстановку антипутинских сил за границей, и с тем, что он собирается там делать, кого возьмет себе в союзники, да даже в каком городе поселится, связана пусть и не самая захватывающая, но все же непредсказуемая интрига этого сюжета. Яшину вполне по силам преодолеть сложившийся в изгнании кризис лидерства — но позволят ли ему, или окажется, что вакансий в антипутинской вселенной для него нет?

Способность Владимира Путина на самые парадоксальные политические шаги, непредставимые для сторонних наблюдателей именно потому, что для живого человека непредставима та подлость, на которую Владимир Путин может быть способен — эта способность располагает и к самым мрачным подозрениям по поводу возможных дополнительных условий случившейся сделки, уже не привязанных к конкретным человеческим судьбам. Может быть, среди тех, кем менялись в эти дни — не только люди, но и война, и, получив к выборам Гершковича и Уилана, Джо Байден мог дать за это Владимиру Путину какое-то обещание, привязанное к украинской войне, и любой разговор об аморальности такой возможной сделки упирается в конкретные человеческие судьбы, и когда окажется, что Америка больше не готова помогать Украине, найдется и тот, кто скажет, что лучше бы Гершкович продолжал сидеть. Обязательно кто-то скажет — даже если этой секретной сделки на самом деле не было.

Наверное, правильным отношением к случившемуся будет именно такое — контекст, в котором совершалась сделка, заведомо омерзителен, стороны сделки, пусть и каждая по-своему, далеки и от благородства, и от любой морали, но они ведь и без сделки остались бы такими же, и контекст был бы тем же, а так — несколько человек, ни за что посаженных в тюрьму, оказались на свободе, список жертв российского государственного зла стал короче на 15 имен. Остальное детали.

5 августа 2024

Вадим Красиков — человек, конечно, неприятный, но, противопоставляя его и других вернувшихся в Россию путинских героев тем, которые цитировали Буковского на пресс-конференции в Бонне, замечали ли вы, что черно-белое противопоставление дает сбой именно на Красикове и на том, что он киллер, и чтобы разговор не зашел в тупик, нужно как можно скорее вспомнить убитого (очевидно, тем же самым Красиковым) в Костомукше в 2007 году бизнесмена Юрия Козлова, потому что киллер, убивающий бизнесмена где-то в провинции — история понятная и однозначная, а когда в Берлине чеченского полевого командира — ну слушайте; нужно быть очень последовательным носителем классических, не слабее Новодворской, демшизовых взглядов, чтобы спокойно и не задумываясь ответить, что между чеченским полевым командиром и киллером из ФСБ вы выберете командира. А если вы не Новодворская — дальше перед глазами Буденновск, Беслан, перерезанные глотки российских пленных в известных видеозаписях, даже взорванные дома, ну то есть нет, я, конечно, против Путина, и разницу между Красиковым и Яшиным понимаю, но когда Красиков убивает Хангошвили — что-то ломается. Настаивать, конечно, не буду (да и где — в треде твиттера?), но преследовать и уничтожать террористов — разве не так делает Израиль*, да и американцы, ну и вообще агент спецслужб с правом убийства — мы же все смотрели про него кино, и сопереживали совсем не жертвам (*выстраивая антитеррористическую мифологию, у нас все, начиная чуть ли не с Андропова, ссылались на Израиль, который беспощаден и непримирим к террористам, и ирония судьбы — вот уже и Израиль балансирует на грани изгойского статуса, нет уже общемирового согласия с тем, что терроризм надо подавлять любой ценой, и Россия критикует Израиль за антитеррористическую жестокость громче многих, не видя многолетнего бревна в собственном глазу).

О Зелимхане Хангошвили известно мало, и споры о нем касаются прежде всего

И как будто уже можно вывести из всех этих неловкостей, недомолвок, умолчаний такую, в общем, простую закономерность. Наша постсоветская история — всего тридцать с лишним лет, но сколько всего драматичного, даже страшного, и ключевые сюжеты этих тридцати лет по многу раз уже отрефлексированы и переосмыслены, не осталось ничего, что было бы таким же бесспорным, как для современников (или как правильно — понятно, что, скажем, гайдаровские реформы и для современников тоже были, гм, спорными, но понятно также, о какой их бесспорности идет речь — может быть, даже не для большинства, но как минимум для мейнстрима, следуя за которым, и многие пострадавшие вздыхали, что плохо, конечно, но так надо). Недавняя дискуссия о «Предателях» зафиксировала слом прежнего (мейнстримного) консенсуса о выборах 1996 года, чуть ранее так же заново спорили о 1993 годе, переосмысливая и его. О путинских временах и говорить нечего — человек у власти двадцать пять лет, так или иначе в нем хоть раз разочаровывались все — и восторженные поначалу либералы-рыночники чубайсовского типа, и ультрапатриоты типа Стрелкова, и выросшая при Путине, но мечтающая о какой-то другой жизни молодежь — эти разочарования во многом до сих пор актуальный политический фактор, но с точки зрения истории и ретроспективного взгляда на нее нынешняя спорность (мягко говоря) Путина соединяется с вновь обретенной спорностью Ельцина и превращает наше постсоветское тридцатилетие в эпоху сплошной неоднозначности с уклоном в разочарование — все делалось не так и привело не к тому.

И тем удивительнее, как в этом бушующем океане неоднозначности и разочарований устоял единственный островок — тот, которому не страшны никакие споры и ревизии. Остров называется Чечня. Ты можешь как угодно относиться и к Ельцину, и к Путину, более того — и к конкретной их политике на чеченском направлении можешь относиться как угодно плохо (Ельцин губил срочников, потом подписал Хасавюрт, Путин тоже кучу народа положил, а в конце концов откупился от Кадырова и делает вид, что это победа — ну, понятно), но это вообще никак не влияет на восприятие ситуации в целом. То есть да, российское государство, по поводу которого ни у кого нет никаких особенных иллюзий, с переменным и, как правило, невеликим успехом на протяжении многих лет противостояло чему-то несравнимо худшему, инфернальному злу, чудовищность которого такова, что в сравнении с нею любыми недостатками, ошибками и преступлениями государства можно пренебречь.

Ни смена эпох между девяностыми и нулевыми, ни дальнейшее обрастание отношений между государством и обществом всевозможными гадостями вплоть до нынешней войны — вообще ничто не смогло повлиять на тот, восходящий к середине девяностых, общероссийский консенсус по чеченскому поводу. Единственное, что выдержало испытание временем. Единственное, что и человека антиельцинских взглядов примирит с Ельциным, а антипутинца — с Путиным, ну и в самом деле, а как иначе — какой бы ни была политическая антипатия, все равно есть предел, и нелояльность режиму не должна уводить разумного человека в объятия Шамиля Басаева. Между Шамилем Басаевым и Путиным все выбирают Путина, и это работает до сих пор.

Сейчас, когда уже все понятно и про девяностые, и про нулевые, этот чеченский консенсус играет в устройстве отечественного общества ту же двусмысленную роль, которая в позднем СССР была у Великой отечественной войны, когда уже и про Ленина все понятно, и про Сталина, и про Брежнева, и про все системные дефекты советского строя — но праздник со слезами на глазах остается на месте, потому что ну в самом деле, Гитлер все равно хуже всех — хуже даже Берии и Ежова. Все советское сгнило, рухнуло, сгинуло, осталась только единственная, последняя святыня — ну и все в курсе, что с ней стало при Путине. Наверное, в прекрасной России будущего тоже будет так — со всем разобрались, но Чечня — какая там может быть ревизия, реабилитация Басаева? (И новые поколения призывников или контрактников через 20-30-50 лет уныло побредут на Кавказ по какому-нибудь очередному, безусловно жизненно важному для России поводу).

Конкретный Басаев, положим, реабилитации действительно не подлежит. Но, наверное, стоит помнить, что вводя в декабре 1994 года в сепаратистскую республику войска, никто об этом Басаеве и не думал, он — как медийная фигура, как военно-политический фактор, как действительный сверхзлодей, — появится только спустя полгода, и как минимум все, что было до Буденновска (и сам старт войны, и штурмы Грозного, и гибель Майкопской бригады, и зачистки чеченских сел) к финальному, уже каноническому мифу о противостоянии с терроризмом отношения не имеют. Первые полгода — это жестокая карательная операция, и в ней-то, как бы неприятно об этом ни было даже думать, не то что говорить, — про добро и зло все, в общем, понятно. Как и с украинской войной, лирических (то есть недоказуемых) соображений привести можно много, но весомее любой лирики — доказуемый факт первого выстрела, первый танк, с которого и началась война. Жертва может быть как угодно отвратительна, но она не отвратительнее танка. Ровно поэтому и годы спустя в разговорах о первой войне всплывают все новые и новые ее «реальные причины» — будь то притеснения русских в республике, общероссийская беда с чеченским криминалом, или угроза постепенного распада России, остановить который только так и было можно. Вполне может быть, что реальной причины той войны не существует в принципе — стечение обстоятельств, общая тогдашняя (всего три года после СССР!) политическая наивность на всех этажах и эйфория ястребов, не только военных, после 1993 года — увидели, что танк может горы своротить, победили Хасбулатова, победим и Дудаева. Но именно Дудаева, Басаев не мог

О Басаеве есть известная (и любимая нашими либералофобами, благодаря прежде всего им и не забытая именно как образец имманентной русофобии нашей либеральной интеллигенции) цитата Булата Окуджавы — глупая, конечно, но совершенно случайно, вопреки воле автора, вполне точная. Окуджава говорил, что Басаеву поставят памятник как человеку, остановившему войну захватом больницы в Буденновске. Окуджава имел в виду буквальное — Басаев поставил условием освобождения заложников прекращение боевых действий, и федеральный центр уступил, боевые действия прекратил. Это, как мы понимаем, ерунда — боевики ушли в Чечню, бои возобновились и длились еще год. Но на самом деле война да, закончилась именно в момент захвата больницы — война в том виде, в котором ее вели Ельцин с Грачевым, и против чего протестовали московские интеллигенты типа Окуджавы. Дальше — уже несравнимо более морально выигрышная для центра история про терроризм. Танки те же, зачистки те же, погибшие такие же, разрушенные дома — но на той стороне уже терроризм, абсолютное зло. Возобновляя войну в 1999 году, Москва продемонстрировала, что она усвоила урок, навязчиво повторяя, что воюет именно с терроризмом, ну и та сторона как будто подыгрывала этому нарративу — «Норд-ост», постоянные взрывы в Москве в начале нулевых, Беслан (взрывы домов 1999 года оставим в скобках именно как тему, ставшую в наше время спорной, но именно в наше — хоть о версии причастности ФСБ газеты писали с самого начала, она так и оставалась маргинальной, и москвичи 1999 года, особенно самая впечатлительная молодежь и дети, на годы вперед именно той осенью сформировали свое, неизменное, как правило, до сих пор, отношение к чеченской войне как к делу, в общем, правому) — в порядке дежурной конспирологии напомним о слухах о работе Басаева на ГРУ, но принципиального значения они не имеют, а что имеет — что вольно или невольно Шамиль Басаев и его акты терроризма сыграли решающую роль в формировании консенсуса, оправдывающего всю политику Кремля на Кавказе с декабря 1994 года до наших дней.

В какой-то мере этот консенсус эксплуатируется российской властью даже в украинской войне — натужно и, как правило, неубедительно, но тему терроризма они тащат третий год подряд максимально последовательно, и для многих даже антивоенно настроенных граждан удары по Белгороду и другим российским городам или убийства Татарского и Дугиной — именно теракты (а не эпизоды военных действий или диверсии) со всеми полагающимися этому понятию ассоциациями и выводами. Но Украина, видимо, слишком государство, чтобы всерьез уложить всю войну с ней в антитеррористический нарратив — это не получится, конечно. А с Чечней получилось, и как будто навсегда.

Нуждается ли этот нарратив в переосмыслении, ревизии, отмене — отвечая на такой вопрос, не спешите к Википедии за неопровержимыми фактами об ужасности Ичкерии девяностых. Посчитайте лучше, сколько всего в нынешнем российском государстве держится на сложившемся почти тридцать лет назад антитеррористическом консенсусе. Нынешняя война (отчасти), репрессивные практики вплоть до пыток, всевластие ФСБ, да даже и выборы в свое время в России отменяли, оправдывая это необходимостью противостоять терроризму (а то Басаев возьмет и изберется губернатором в Костроме, ага). Путин лучше Басаева, Кадыров лучше Басаева, пригожинец с кувалдой лучше Басаева, мент с бутылкой лучше Басаева, фсиновец со шваброй лучше Басаева, палач в Буче лучше Басаева. О, у нас, если разобраться, все лучше Басаева. На этом все государство стоит и стоять будет — буквально на том, что оно лучше Басаева.

Выступая по телевизору после «Норд-оста», Путин сказал — «У них нет будущего, а у нас есть», — все смотрели, и Немцов смотрел, и Навальный, и многие другие убитые потом на войне и в тылу, и сидящие, и уехавшие, и теперь кажется странным, что никто из сидевших тогда у экранов не принял это на свой счет, все почему-то подумали, что Путин только о террористах, а в итоге вон как вышло.

9 августа 2024

25 лет вместе — 9 августа 1999 года Борис Ельцин внес на должность председателя правительства кандидатуру Владимира Путина и объявил, что видит Путина следующим президентом России (как известно, так и вышло). Эпоха начиналась под аккомпанемент новой войны на Кавказе — собственно, и поводом для отставки предыдущего правительства во главе с Сергеем Степашиным стало вторжение чеченских отрядов в Дагестан. Параллель с нынешними боями в Курской области слишком очевидна, каждый второй комментатор ее проводит, и не будем оригинальны — допустим, нынешнее проникновение украинских войск на международно признанную территорию России возвращает нас на 25 лет назад, и дальше все снова будет как тогда. Несколько недель федеральной растерянности, а потом взрывы домов в Москве, всеобщее потрясение, большая война, и все это фоном к выборам (в 1999-м выбирали Госдуму, Кремлю противостояли Лужков и Примаков, теперь, видимо, речь об американских выборах, к которым так или иначе привязаны все военно-политические дела в том числе и на российско-украинском направлении).

О взрывах домов спорят двадцать пять лет, давняя конспирология выдержала испытание временем. А современники ведь спорили и о дагестанской вылазке Басаева — слишком кстати она пришлась тогдашнему Кремлю, ну и технически — не такая уж и фантастика; в те времена репутация главного кремлевского демиурга была у Бориса Березовского, и его отношения с чеченскими лидерами были вполне публичными, выкупал пленных, еще о чем-то договаривался, и почему бы не представить, что и в рамках предвыборной интриги коварный олигарх позвонил своему знакомому Басаеву и попросил что-нибудь такое устроить, чтобы страна вздрогнула и проголосовала как надо. Такие слухи, пусть и не настолько громкие, как про взрывы домов, ходят до сих пор, и если мы ищем черты дагестанских боев 1999 года в нынешних курских событиях, давайте учитывать и конспирологию тоже. Кто у нас сейчас вместо Березовского?

С поправкой на понятную разницу между московским олигархом и провинциальным диктатором самый коварный, самый парадоксальный и самый циничный человек на постсоветском пространстве сейчас — безусловно, Александр Лукашенко. И даже без особой конспирологии: именно теперь, когда украинские войска зашли в Курскую область, стоит вспомнить тихую сенсацию месячной давности, когда Лукашенко объявил вдруг, что вследствие (непонятно чем вызванного) снятия напряженности на белорусско-украинской границе он отводит с нее войска к местам их постоянного базирования, и украинская сторона тоже отводит свои. Может быть, буквально те же соединения, которые до этого лета стояли на белорусской границе, теперь штурмуют Суджу и рвутся к Курчатову и

И попробуйте сказать, что Лукашенко не понимал, что делает. Дать возможность украинцам высвободить войска — во время войны это самый желанный подарок. И вопрос: делая этот подарок, Лукашенко имел своей целью ударить Путина в спину или наоборот, действовал по его просьбе или с его ведома, и если с ведома — то зачем, какой у Путина в этом интерес?

В российской официальной мифологии Украина — лишенный субъектности абсолютный сателлит США, и когда американская сторона заявляет, что была не в курсе планов ВСУ на российской территории, Москва называет это лицемерием. Но если уж на то пошло, искать лицемерие в этой войне — что-то вроде известного анекдота про скачущего по лесу рыцаря. Совсем недавно, не более двух недель назад, российские власти, как будто поставив на паузу свой антиамериканизм, публично и радостно рассказали о разговоре между министром обороны Белоусовым и его американским коллегой Остином — обсуждались какие-то неприемлемые для Москвы украинские планы, и Остин как будто пообещал не позволить украинцам эти планы реализовать. В телеграм-каналах писали, что речь шла об ударе по Петербургу в день путинского военно-морского парада — но это как раз неточно, и почему бы не предположить, что Белоусов и Остин обсуждали именно готовящийся заход ВСУ в Курскую область, и нынешняя растерянность российской стороны — она не столько от самого вторжения, сколько от его вероломства — Остин обещал, что не зайдут, а они зашли, и как это понимать — Остин обманул, или Зеленский с Сырским его не послушали?

Любимое слово всех зет-алармистов на протяжении этих двух лет — «договорняк», и поиски его признаков в военных сводках — самый увлекательный интеллектуальный спорт. Каждое существенное изменение линии фронта, каждый, как говорили в 2022-м, жест доброй воли — все может быть частью договорняка. Неприкосновенность нефтепровода «Дружба» — договорняк. Отсутствие ракетной или еще какой-то опасности во время визитов в Киев западных лидеров или при выездах Зеленского на фронт — договорняк. Тишина на фронте в июне 2023 года, когда Пригожин шел на Москву — договорняк. И черт его знает, где заканчивается война, — настоящая, отчаянная, страшная, — и где начинается договорняк, по которому люди идут на смерть во имя заранее спланированного и согласованного воюющими сторонами результата.

Что, неужели такая безумная теория заговора — что в феврале 2022 года Путин предупредил западных лидеров о своем намерении, и те смирились, эвакуировали посольства, а потом сами были потрясены неучтенной ими украинской пассионарностью? Сама практика оказания Украине военной помощи, и прежде всего главное и самое аморальное ее правило (нарушаемое теперь украинцами), запрещающее использовать поставляемое оружие на территории агрессора — это же вообще не конспирология, это все публично, все на виду. Какой бы ни была риторика, во время этой войны не было ни минуты, когда бы Запад не учитывал интересы России. Может быть, в основе договорняка — вечное (с 1991 года) западное опасение хаоса в ядерной державе, но теперь-то чего — все видят, как в ядерную державу зашла украинская армия, а впечатления глобального ЧП нет, и все субъекты, способные поднять панику по этому поводу, ведут себя как ни в чем не бывало, в том числе Путин, называющий происходящее в Курской области провокацией.

У нас, у наблюдающих и комментирующих с русской стороны, все роли расписаны уже два года как. Кто-то, согласно своему амплуа, риторически спрашивает россиян, каково им, когда война вернулась к ним домой. Кто-то привычным матом обличает глупость и/или измену Герасимова и каких-нибудь еще генералов. Кто-то напоминает, что радоваться убийству соотечественников нехорошо вне зависимости от вашего отношения к войне. Но как заезженно и фальшиво звучат любые привычные, многократно за эти два года сказанные слова — даже те, которые привык произносить ты сам.

Чему действительно научили эти два года — что все остались и, вероятно, останутся при своем. Путин, Зеленский, Европа, США. Никакой финальной битвы добра и зла не случилось и не случится, и в тысячах смертей за эти два года — найдется ли хоть одна, про которую кто-то уверенно сможет сказать, что человек погиб не зря, и что если б он остался жить, кому-то было бы хуже? Затянувшаяся война не располагает к пафосу, любой лозунг с какого-то момента вызывает омерзение. Вместо лозунгов уже хочется задавать вопросы, и ответ даже и не нужен — чем меньше понятно, тем больше надежда на то, что есть какой-то договорняк, так или иначе подразумевающий на выходе мир. Других надежд ведь на самом деле давно не осталось.

12 августа 2024

Роману Старовойту 52 года, с мая он работает в Москве федеральным министром транспорта, а до того пять лет руководил Курской областью. Наверное, это преувеличение, «диагнозы по юзерпикам», но каждый раз, когда Старовойт открывает какую-нибудь новопостроенную дорогу или участвует в совещании про профильным вопросам, первое что бросается в глаза — его жизнерадостность на грани ликования, перед нами, вероятно, максимально счастливый человек из всех, какие только могут быть сейчас на государственной службе, а причина его непреходящей радости — не гладкий асфальт новых трасс и не рост пассажиропотока в связи с отпускным сезоном, а тот счастливый карьерный вираж, когда за три месяца до начала полномасштабной войны (тут, наверное, этот иноагентский эвфемизм уместен) в регионе он сумел из него вырваться, уйти на повышение. «Пролетая над Курской областью, шлю всех к чертовой матери». Не повезло бы, не стал бы министром — объявлял бы сейчас ракетную опасность, организовывал вывоз беженцев, сам бы сидел в укрытии, но вот соскочил, спасся, уехал.

Может быть, и не было бы этого впечатления бессовестного счастья, если бы (даже не сам, хотя бы по рекомендации какого-нибудь пиарщика) человек заехал в Курск, сказал бы что-нибудь, да просто передал бы из Москвы привет, слова сочувствия — но и сам не догадался, и советчиков не нашлось, а может быть, даже и речь об этом заходила, но кто-то из начальства махнул рукой — да зачем, мол, пусть от своей отрасли не отвлекается.

Вспоминает ли Роман Старовойт о Курске, вздрагивает ли, когда слышит знакомые названия сел и райцентров во фронтовых сводках — да наверное, но войну же не он начинал, и вообще его губернаторство было не про войну, он возглавил область в совсем другой жизни, отвечал за социальное ее развитие, за инвестиции, за те же дороги, но не за минные поля и не за бетонные тетраэдры, и если

Эта война входит в отечественную историю в том числе и как небывалый моральный эксперимент. С этой войной только и можно сосуществовать, если тебе нет дела ни до кого, и бегущие сейчас из-под Курска граждане в этом перечислении идут через запятую и с украинцами, и с людьми Донбасса, и с тысячами погибших солдат, и с разрушенными городами, и теряемые ныне Россией курские пяди и крохи вполне органично ложатся в общий счет за эту войну, который и без них весьма внушителен, но с ними — еще более бессмыслен. Старовойт придет на совещание, услышит в правительственном зуме знакомое «кхе-кхе», и если бы в нем, в Старовойте оставалось что-нибудь человеческое, он бы не смог выдержать, он бы через экран заорал на своего начальника самым злым матом, швырнул бы в него чем-нибудь — но, видимо, все естественные человеческие реакции и свойства теряются на пути к должности.

Когда минобороновские чиновники обещают в скором времени выход к государственной границе, это как будто смешно — комический эффект создается засчет контраста между исходными, двухлетней давности «целями СВО» и нынешними. Но о целях ведь давно никто и не спрашивает, к границе или на Киев — и целей на самом деле нет, и война сама по себе бессмысленна с самого начала, и все люди, которые ее ведут, начиная с Путина и вниз по вертикали — что, они этого не понимают?

Перенос активных боевых действий на российскую территорию вопреки всей логике никак не меняет качества этой войны, не делит ее на до и после, не обеспечивает в ней перелома — когда в порядке вещей непрерывное и бессмысленное расходование жизней, кого всерьез огорчит расходование территорий? Военкоры в телеграме робко примеряют слово «оккупант» к украинским военным, но тут даже не в том дело, кто был и остается оккупантом под Херсоном или Запорожьем — российское государство и на собственных землях ведет себя как на чужих, и тут уж хоть до Москвы дойдет ВСУ — выйдет Путин и скажет, что это провокация.

Вторжение чужой армии на территорию Отечества — самый глубинный, самый архетипический страх гражданина, и в нашей истории сколько раз это было, буквально по пальцам. И вот этот страх сбылся, но как-то не получается поставить Зеленского в один ряд с Наполеоном и Гитлером, и совсем не потому, что те были злые, а этот добрый, нет — тут в том дело, что само Отечество за эти два с половиной года оказалось не таким уж и Отечеством, нечто глубоко воображаемое и эфемерное. И как агрессор несостоятельно, и как жертва неубедительно, черт знает что вместо государства, и сумасшедший Путин во главе. Война не превращается в отечественную, война не превращается в осмысленную. Под Киевом ли, под Курском ли — все одинаково отвратительно и одинаково ужасно. Поиск патриотических аргументов, которым сейчас явно занято государство, имеет не больше смысла, чем поиск аргументов захватнических в начале войны — вы и воевать начали непонятно против чего, и защищаете теперь непонятно что. Они ведут и всегда вели себя с Россией как с чужой страной, война просто делает этот факт нагляднее, и сделает еще.

14 августа 2024

Остановить войну на линии разграничения и дальше вести переговоры — точка зрения, по умолчанию воспринимающаяся как пророссийская и заведомо неприемлемая для украинской стороны и сочувствующих ей, потому что линия разграничения — вся в пользу России, Украина территории только теряет, и заканчивать войну вот так — это будет победа Путина. Черт его знает, может быть, действительно кто-то из тех, кто предлагает остановиться на нынешних рубежах, и в самом деле сознательно подыгрывает российской стороне, но ведь в любом случае не каждый, и нынешняя ситуация, когда впервые за годы под контролем украинской стороны оказалась пусть и малая, но все же часть общепризнанной российской территории — может быть, это действительно будет тестом для тех, кто по-настоящему хочет прекращения войны, а не ищет доступного способа зафиксировать российскую победу?

Пусть эта тысяча или сколько их на самом деле квадратных километров остается под контролем украинцев — да хоть бы и навсегда (тем более — что такое «навсегда» в наших условиях?). Каким бы ни было показное равнодушие Москвы, потеря даже символической территории государства — случай беспрецедентный, и объяснение (кажется, это придумал политолог Марков), что Курская область погоды не делает, потому что украинцы контролируют и другие записанные в российской конституции регионы вплоть до Херсона и Запорожья, за которые и воюем, не выглядит убедительным — разница между Курском и Херсоном понятна, и переменная величина во всем военном сюжете по-прежнему — только те земли, которые на картах закрашены украинским цветом. Если, забрав Мариуполь и Бердянск, Путин теряет Суджу, каким бы незначительным ни был курский городок (да кто вообще о нем слышал до этого августа?), его потеря перевешивает любые приобретения, потому что, что бы ни говорил политолог Марков, «новые территории» всерьез Россией не стали и вряд ли станут, а Россия настоящая, без уточнений, за эту неделю действительно стала меньше — пусть всего на сотни квадратных километров, но меньше. Тут квадратными километрами нет смысла мериться, тут речь идет о том, что Россия переживает первую в новейшей своей истории территориальную потерю, и сравнивать Суджу нужно не с Бердянском, а с Крымом 2014 года. Дело не в площади, а в принципе.

И это, по крайней мере, нейтрализует аргумент насчет того, что остановить войну на нынешней линии — заведомая победа России. Уже не победа, и даже если территориальный счет с любыми натяжками не становится равным, он в любом случае уже ненулевой. Прекратить стрелять уже стало проще.

Украинское продвижение в Курской области, судя по всему, действительно остановилось, нет повода для нервного думскроллинга, как неделю назад, зато стороны, как будто отдышавшись, троллят друг друга или прямо хамят — украинское телевидение показывает, как бойцы ВСУ срывают российский флаг с административного здания в Судже (но вроде бы это

В обеих воюющих странах общественное мнение сейчас — понятие очень условное, и реальное настроение людей надежно запрятано и под хоровым пением ботов, и под репрессивным гнетом, вполне эффективно затыкающим многие рты. Но люди, для которых продолжение войны предпочтительнее немедленного прекращения огня, в любом случае существуют в реальности — может быть, их происходящее в Курской области как-то встряхнет, избавив от прежней категоричности.

Судя по нервной реакции на публичные выступления типа недавнего шлосберговского, прямые призывы остановиться к воюющим сторонам пока лишены смысла, да и кто может быть тем голосом, который скажет «Хватит!», и все такие — да, да, прекращаем. Но прямые призывы и не нужны, первый шаг — именно сам образ немедленного мира, его картинка, его возможность, отказ от его неприемлемости. И это вопрос не Кремля и не Банковой, это буквально в голове у каждого читающего, лайкающего, негодующего. Барьер, снятие которого — процедура почти невидимая, не нуждающаяся ни в манифестах, ни в декларациях, но исключительно важная и необходимая как шаг к миру. Мы не знаем, какой хитростью или подлостью обусловлено нарочитое спокойствие российской стороны, ведущей себя так, будто Курская область переживает дежурное стихийное бедствие, но давайте примем его за чистую монету и сами отнесемся к территориальным потерям равнодушно, скажем вслух — нет, и удержание Суджи не стоит ни одной человеческой жизни, забрали и забрали, пусть так и будет. Священности границ нет, территориальная целостность не является ценностью. Какие еще у вас есть аргументы в пользу ведения войны до конца? И окажется, что никаких аргументов нет вообще. Эскалация (а происходящее — в любом ведь случае эскалация) парадоксальным образом убеждает в том, что мир гораздо более реален, чем о нем можно было думать. Перестать стрелять, оставив нынешнюю линию разграничения — просто. Держите это в голове.

16 августа 2024

Может ли русский желать поражения России в этой войне — на третий год боевых действий эта дискуссия выглядит максимально нелепо; с вопроса о допустимости поражения разговор нужно было начинать в феврале 2022 года, но тогда все как будто на автопилоте разбрелись по давно подготовленным позициям, и делать вид, что только теперь кто-то обнажил свою антирусскую сущность, а кто-то — расчехлился как кремлевская консерва, странно.

В том, наверное, и дело, что никакой интриги на этот счет не существовало два года назад и не существует теперь. У кого в политике, в медиа, в общественной мысли остались какие-то амбиции и жизненные планы, связанные с Россией и российским обществом, тот будет держать себя в руках, а кто соотносит себя с чем-то и кем-то, помимо России, тот вправе смотреть на ее будущее с точки зрения чужих интересов — украинских, западных, каких угодно. Разница между одними и другими понятна, и можно даже предположить, что, говоря о победе или поражении, они имеют в виду не столько саму Россию, сколько друг друга — условно говоря, Лев Шлосберг хочет, чтобы поражение настигло Гарри Каспарова, а Кате Марголис было бы приятно, если бы проиграла Ксения Собчак. Государства и армии здесь не выходят за пределы фона. Понятно, что если бы на кону были не жизни и территории, а что угодно еще, разделение осталось бы тем же — первична именно несовместимость Каспарова и Шлосберга, а не ее формальный предмет. И с точки зрения типичных аудиторий тоже ведь все довольно ясно — странно представить себе тбилисского или вильнюсского релоканта, мечтающего о торжестве умеренного яблочничества в метрополии (условно, чтобы режим сохранился, но отказался от репрессивных законов и ослабил какие-нибудь политические гайки хотя бы до довоенного состояния и не более того), и так же странен будет тихий недовольный москвич из бывших слушателей «Эха Москвы», который бы надеялся на свободу, которая придет вместе с бомбами, падающими на его голову. Два с половиной года — достаточный срок, всем давно ясно, чего они хотят и чего не хотят.

Война — далеко не для всех это фронт. Для далекого от окопов человека война — это слово, это лозунг, это политическая программа. Внучка Чкалова желает зла тихому москвичу, и тихий москвич желает зла внучке Чкалова в ответ — вот их война. В окопах гибнут люди, не имеющие, как правило, знакомых или родственников в тех кругах, которые спорят о допустимости поражения, и расстояние от окопа до дивана война преодолевает, меняя лица — и вот уже противостояние двух народов и двух государств оборачивается противостоянием Шлосберга и Каспарова. Загляните в будущее, угадайте, кто там празднует триумф?

А в будущем — незнакомые и, скорее всего, неприятные лица. Сбылось все по Шлосбергу — прекратили огонь, худо-бедно договорились, дело идет к отмене санкций, — но даже в том псковском заксобрании, где конкретный Лев Шлосберг заседал до войны, места для него не найдется. А если Россию каким-то образом додавят так, что и путинизм падет — да дело даже не в том, что новая власть не приедет на чужом танке, скорее сам Каспаров там у себя на Манхэттене вздохнет — да куда я поеду, зачем оно мне, — и засядет за очередной «Ход королевы».

Желать ли поражения Владимиру Путину, желать ли поражения Апти Алаудинову, желать ли поражения Владимиру Соловьеву — здесь нет предмета для спора, другое дело, что едва ли их судьба как-то зависит от наших пожеланий, и даже «донаты ВСУ» в том виде, в каком они существуют в нашей реальности (некий релокант перевел денег и написал свое имя на украинской ракете), погоды не сделают. Судьба Путина и его режима зависит от успехов Набиуллиной, от компромиссности Запада и от лояльности бюрократической и силовой вертикали; бои в Курской области показали, что даже ситуация на фронте не оказывает прямого воздействия на политическую обстановку в стране. И с такими вводными данными — как говорится, да хоть обжелайся.

Потому и остается спорить, кому желать победы, а кому поражения из антипутинских игроков — умеренным яблочникам или радикальным проукраинцам, но и тут много ли простора для живых эмоций — в каждом случае речь идет о людях, уже потерпевших самое убедительное поражение во внутрироссийской политике, и сам разговор о том, что у кого-то конкретного нет будущего, лишен смысла, когда будущего нет вообще ни у кого. 24 февраля 2022 года сломало судьбу всей постсоветской России, тридцать постсоветских лет оборвались на полуслове. Антипутинская среда разнообразна и неоднородна, но что роднит и Каспарова, и Шлосберга, и медийщиков, и активистов, и воротил — в их распоряжении до сих пор оставшиеся от довоенных времен репутации, капиталы, имена, и все эти ресурсы — невосполнимые, среда лишена возможности к самовоспроизводству, к приумножению того, что у нее есть. Потрясение первых военных месяцев, как будто оживившее политэмиграцию, вернувшее к жизни многих совсем полузабытых и полуживых (кто до войны вспоминал Марка Фейгина или Евгению Чирикову?), быстро закончилось, и сейчас, на третьем году войны, ни новых лиц, ни новых идей ждать неоткуда. Время от времени всплывающая идея координационного совета или даже эмигрантского парламента — жаль, что она не будет реализована, это было бы очень наглядно — сформировать руководящий орган оппозиции и увидеть в нем ровно те же лица, что и в том давнем координационном совете 2012 года (за вычетом тех, кого за это время убили, конечно). Может быть, так станет понятнее, что с этой стороны ни ждать чего-то, ни надеяться на что-то вообще нет повода?

19 августа 2024

Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР — восемь человек. Трое — так называемое советское руководство, подписанты заявления о неспособности исполнения Михаилом Горбачевым президентских обязанностей и передаче его полномочий вице-президенту Геннадию Янаеву. Кроме самого Янаева, в этой тройке — премьер-министр СССР Валентин Павлов и зампред Совета обороны СССР Олег Бакланов.

Еще трое — высшие советские силовики. Министр обороны СССР Дмитрий Язов, министр внутренних дел Борис Пуго и председатель КГБ Владимир Крючков.

Еще двое, последние в списке — люди, никакими государственными полномочиями не наделенные, гражданское общество: глава ассоциации директоров госпредприятий Александр Тизяков и руководитель Крестьянского союза СССР Василий Стародубцев.

Когда все закончится и возбудят уголовное дело, помимо восьмерых официальных членов ГКЧП обвинения в соучастии в государственном перевороте предъявят также спикеру советского парламента Анатолию Лукьянову, командующему сухопутными войсками Валентину Варенникову, главе аппарата президента СССР Валерию Болдину, секретарю ЦК КПСС Олегу Шенину, начальникам 9-го управления КГБ Юрию Плеханову и личной охраны Горбачева Вячеславу Генералову и двум зампредам КГБ — Виктору Грушко и Гению (!) Агееву (последнего защитит депутатский иммунитет).

Если не считать реальным руководителем заговора Михаила Горбачева (сам он говорил, что настоящей правды никто никогда не узнает, а фигуранты дела намекали, что он сначала дал им карт-бланш на наведение порядка в стране, а потом испугался) и относиться к случившемуся в августе 1991 года именно как к провальному заговору против главы государства, стоит заметить, что сами по себе стартовые условия должны были гарантировать успех предприятия — в заговор были вовлечены все высшие государственные руководители СССР и все, кто непосредственно окружал Горбачева. После падения ГКЧП окажется, что только двое членов Совета безопасности СССР выступили против — Евгений Примаков и Вадим Бакатин. Все остальные, даже если не совершали активных действий, ГКЧП поддержали. Почему провал — загадки, в общем, и нет. Слабость и пассивность самих заговорщиков плюс (а для гэкачепистов — минус) пассионарность их оппонентов во главе с Борисом Ельциным.

Теперь переводим все на наши реалии. Из руководящей тройки в современной России сохранилась только должность премьера, сейчас это Михаил Мишустин, но он не только наш Павлов, но и наш Янаев — после того, как двое из двух (вторым был Александр Руцкой в 1993) в отечественной истории вице-президентов закончили свою карьеру в тюрьме после конфликта с первым лицом, Борис Ельцин упразднил вице-президентскую должность, и второе лицо в государстве с тех пор — председатель правительства.

В августе 1991 года в СССР существовало два прямых аналога нынешнего российского совбеза. Совет обороны существовал с хрущевских времен — после смерти Сталина должность верховного главнокомандующего не досталась никому, вместо нее создали коллективный орган, председателем которого было первое лицо. У Михаила Горбачева в этом совете заместителем был Олег Бакланов, многолетний министр общего машиностроения (псевдоним ракетостроительной отрасли). В нынешней России Путин тоже не только президент, но и председатель совбеза, и значит, наш Бакланов — Дмитрий Медведев. Но и Совет безопасности в последние месяцы СССР тоже существовал, Горбачев его создал после фактического упразднения политбюро, и персональный состав этой структуры за вычетом Стародубцева и Тизякова повторял состав ГКЧП — все высшие чиновники и силовики, как и в путинском совбезе, поэтому еще одним аналогом Олега Бакланова для нашего времени будем считать Сергея Шойгу.

С силовыми министрами все совсем просто, все структуры сохранились с советских времен в почти неизменном виде, поэтому наши Язов, Крючков и Пуго — это Белоусов, Бортников и Колокольцев.

Стародубцева и Тизякова в нынешней России нет в том смысле, что общественные организации, аналогичные советским, где-то существуют, но реального веса не имеют, а если считать тех двоих лидерами агропромышленных воротил и красных директоров соответственно, то обе корпорации в путинской России огосударствлены, поэтому Тизяковым у нас будет Сергей Чемезов, а Стародубцевым — Дмитрий Патрушев.

Имя главкома сухопутных войск сейчас не на слуху — Олег Салюков. В сравнении с советскими временами это совсем не политическая фигура, и даже в нынешней войне Салюкова нет — он остается в Москве, командуя столичным гарнизоном (советский аналог — видимо, командующий Московским округом генерал Калинин, который приказы ГКЧП выполнял, но сам в заговоре не участвовал, поэтому в тюрьму не сел). Аналогом Валентина Варенникова как главного армейского генерала, наверное, правильнее назвать Валерия Герасимова — роль начальника Генштаба с советских времен стала более весомой, фактически это теперь лидер генералитета, и этому требованию Герасимов соответствует вполне.

Начальник «девятки» Плеханов — теперь это директор ФСО Дмитрий Кочнев. Личная охрана президента — на месте Генералова теперь Алексей Рубежной, герой последних расследований «Проекта» об Умаре Кремлеве и Оксане Федоровой. Аппарат президента — тут тоже все понятно, вместо Валерия Болдина у нас Антон Вайно, а вместо Олега Шенина — наверное, Сергей Кириенко, потому что аналогом советского ЦК правильнее считать администрацию президента, а не «Единую Россию»

Итак, наш ГКЧП: Мишустин, Медведев, Шойгу, Белоусов, Бортников, Колокольцев, Чемезов, Патрушев, а также — Герасимов, Вайно, Кириенко, Володин, Матвиенко, Кочнев, Рубежной. Если эти люди соберутся вместе, от Владимира Путина и мокрого места не останется.

Что им мешает собрать свое ГКЧП и объявить, что Владимир Путин по здоровью не в состоянии руководить страной? По официальной версии, триггером для антигорбачевского заговора стала подготовка нового союзного договора, подразумевавшего кардинальную реформу власти вплоть до ликвидации ключевых должностей — гэкачеписты боролись не только за СССР, но и за себя. Владимир Путин власть переформатировал многократно, он не только менял правительства, но и сам перемещался из президентского кресла в премьерское и обратно, переписывал конституцию, творил что хотел, и не было ни одного случая, когда можно было говорить об угрозе его свержения собственным окружением.

Гэкачеписты накануне августа проводили вместе много времени, заседали на кагэбэшном объекте «АБЦ» на юго-западе Москвы. Сейчас невозможно представить, чтобы, скажем, Вайно и Бортников вместе провели отпуск или просто поболтали где-то наедине. Кто-то (ФСБ, ФСО?), очевидно, за этим следит, и тогда логично было бы вовлечь в заговор и этого кого-то — условно, Рубежной отвечает за то, чтобы окружение Путина не общалось между собой, значит, к заговору надо привлечь Рубежного. Но заговорщик должен понимать, что ему грозит при Путине и чем ему будет лучше без Путина — и как быть с Рубежным, если у него при Путине и так все нормально?

Еще одно отличие от 1991 года — тогда были, а сейчас их нет, альтернативные Кремлю центры власти, которым в конце концов и удалось остановить ГКЧП — не столько во имя спасения Горбачева, сколько ради того, чтобы избавиться от него самим, без участия консерваторов. Сейчас нет Ельцина, который к августу 1991 года во главе РСФСР обладал рекордной, превосходящей горбачевскую легитимностью (Горбачева президентом избирал съезд народных депутатов, Ельцина — непосредственно народ), но кроме российского руководства Кремлю в 1991 году оппонировали мэрии двух российских столиц. В нашем ГКЧП нет места для Сергея Собянина, между тем его политическая субъектность остается одной из ключевых загадок позднего путинизма. Собянина не втягивают в украинскую войну, ему позволяют избегать острых политических высказываний, и если вообразить, что Путина попытаются свергнуть именно консерваторы, кому как не Собянину его защищать — чтобы потом, как Ельцин с Горбачевым, разобраться с Путиным и путинизмом самостоятельно.

Исторические параллели — дело, как правило, бессмысленное, но интересное. В отличие от гораздо более сложносочиненного и потому хрупкого СССР, путиноцентричная Россия застрахована от большинства тех угроз, которые для предыдущей инкарнации нашей империи оказались роковыми. Но слагаемые для нового августа-91 — как будто все на месте. Как и Горбачев, Путин критически зависит от собственной охраны. Как и Горбачев, Путин не гарантирует никому из своих соратников удержания должности и вообще неприкосновенности. Как и Горбачев, Путин не может рассчитывать на лояльность столичных жителей (а однажды и властей). Стопроцентная страховка от заговора невозможна, и что-то, по крайней мере, у нас уже есть, а поскольку надеждами наша политическая реальность небогата, пусть будет эта надежда — хотя бы не табакерка, хотя бы Форос.

21 августа 2024

По поводу Дня государственного флага власть спохватилась уже в наше время, на третьем десятке новейшей истории триколора, и теперь не скажешь, что никто не празднует, законсервированные новости формата «молодежь Грозного сшила самый большой бело-сине-красный флаг» или «в Мариуполе состоялся флэшмоб в честь дня флага» уже ждут своего часа на лентах официальных агентств к 22 августа. Ключевое слово теперь — «государственный», и отношение к государственному флагу (что даже, в общем, логично) такое же, как к государству. Лоялен, любишь, за Путина, за войну — флаг твой. Не любишь — и черт его знает, что делать.

Кто-нибудь обязательно скажет, что не отдаст триколор Путину, но Путин ведь и не спрашивает, отдашь или не отдашь, флаг его, это данность, а обещание не отдавать его — такое уже вечнозеленое, фоновое, пусть даже и подкрепленное каким-никаким опытом — и на Болотной, начинавшейся с многоцветья партийных знамен, были люди, которые говорили, что без национального флага нехорошо, а на следующие митинги даже и приносили флаги (была фотография, как омоновец ломает древко), и на марш памяти Немцова носили, и даже 22 августа в начале десятых пытались праздновать у стелы над «тем самым» тоннелем Садового кольца, обнаруживая, что к этому месту даже нет законного пешеходного перехода — в самом деле, зачем. Из тех же времен всеобщее открытие, удивительным образом проигнорированное современниками в 1993 году — оказывается, нынешний российский флаг совсем не тот же, который вернули 22 августа 1991-го, вместо (как было записано в законе 1991 года) «бело-лазорево-алого» полотнища у нас теперь бело-сине-красное с темной синей полосой, и даже соотношение сторон поменяли — было 1:2, стало 2:3, и никакого даже неформального объяснения на этот счет за тридцать с лишним лет никто не дал — может быть, и это тот случай, когда последнее слово оказалось за коржаковскими астрологами? До сих пор время от времени всплывает протестная идея — оставим Путину нынешний триколор, а себе вернем оригинальный, но кому удавалась успешная борьба за оттенки?

А главное — ну ок, не отдал ты Путину триколор, и куда с ним пошел. В России на балконе вывесишь — и как прикажешь соседям и прохожим понимать, что ты имеешь в виду? Власть ведь и сама поощряет вывешивание, в школах ввели церемонию поднятия флага, и чтобы было понятно, что флаг вывешен не за, а против — наверное, на нем еще и написать что-то нужно (ну и перспектива — статья о фейках по содержанию надписи и статья о надругательстве над флагом по факту нанесения надписи). Триколор на аватарке в соцсети, триколор на эмигрантском митинге, триколор в окне съемной релокантской квартиры далеко от России — та же двусмысленность. Весь такой антипутинский и антивоенный идешь с триколором по Тбилиси — грузины побили. Идешь по Белграду — прохожие останавливают, хвалят Путина, говорят, что Косово это Сербия. Следующий раз лучше без флага, наверное.

Нескольких слов заслуживает бело-сине-белый флаг, и прежде чем их произнести, сделаем паузу, чтобы услышать в ответ единодушное «говно» — хорошо, услышали, но чем ругаться, объясните человеческими словами, что не так с этим флагом. И вдруг окажется, что главная проблема — в

В этом, наверное, и дело; потребность в флаге — это уже финал формирования гражданской общности или хотя бы политической силы. Собрались, объединились и придумали, каким флагом размахивать. Новый нарисовали, или в прошлом что-то нашли, или сделали вид, что нашли — вообще не проблема. А у нас кто собрался, антивоенный комитет? Русские по обе стороны границы уже сейчас ничем не объединены, главная черта — буквально разобщенность, а разобщенность в символике не нуждается. На парижской Олимпиаде у русских спортсменов был нейтральный флаг — не белый олимпийский, как в 1992 году (его теперь отдали беженской команде), а какого-то невообразимого (морской волны?) зелено-голубого оттенка с буквами AIN, — индивидуальный нейтральный атлет! — в белом круге посередине. Вот это наш флаг сейчас, и если встраивать его в какой-то геральдический контекст, в нем ведь даже читается какая-то рифма с флагами крупнейших релокантских хабов нашего времени — у казахов и киргизов тоже одноцветное полотнище и внутри что-то круглое, а еще одна общая черта — в отличие от большинства постсоветских стран, центральноазиатским в 1991 году пришлось срочно рисовать свои флаги с нуля (и казахи немного опоздали, первое международное турне уже независимого Назарбаева — в США, — было под флагом КазССР, и сохранились фотографии уже 1992 года из Белого дома, где елбасы с Бушем-старшим сидят под красным флагом с серпом и молотом и синей полоской), то есть буквально то, что, наверное, предстоит прекрасной России будущего, если ее государственное устройство будет отличаться от устройства нынешней Российской Федерации. Но вот именно — «если».

Путь, в финальной точке которого развевается неразличимый пока флаг, до сих пор не начат и более того, неизвестно, возможен ли этот путь сейчас вообще, и кому он нужен. Та гражданская нация, которая воюет с украинцами под Донецком и Курском, плетет маскировочные сети в тылу, празднует 9 мая и смотрит на новый год «Иронию судьбы» — она сложилась, она существует, и национальный флаг у нее бесспорный, бело-сине-красный с темной химической синей полосой. Шансы пережить Путина у этой нации гораздо выше, чем шансы тех, кто выпал из нее, соорудить что-то другое. Сохранит ли эта нация свой флаг и себя саму по окончании нынешнего исторического катаклизма — да чего бы не сохранить. Если после Путина будет какая-нибудь лютая иранизация или чеченизация, триколор будет ценен как флаг славных побед в Бахмуте и Мариуполе, случится, наоборот, демократизация и вестернизация — вспомнят о демократическом генезисе триколора. Молодежь Грозного к флэшмобу в честь дня флага готова, у остальных выбор — присоединяться к флэшмобу или держаться подальше.

23 августа 2024

Понятно, что от исламистских терактов никто не застрахован, но зарезанные фсиновцы в нашем контексте оказываются ближе не к израильским заложникам, убитым ХАМАСом, и не к жертвам исламских радикалов в Европе, а к разоренным войной курским поселкам — распадается сам образ той Российской Федерации, которая была всегда, и к которой можно было как угодно относиться, но она была, существовала. Неэффективное и неповоротливое, недемократическое и неправовое, но в любом случае государство, кто это оспорит? А сейчас и оспаривать нечего — вдруг оказалось, что государство существует исключительно в тех пределах, когда его никто не трогает, не колышет ветер неустойчивые конструкции, а чуть колыхнет — и уже нет ничего, и только безумный Апти Алаудинов скачет по выгоревшей пустоши.

Некоторый медийный перекос в неподцензурном пространстве (когда более-менее слышным голосом обладают недовольные с довоенным стажем) располагает к тому, чтобы, противопоставляя нынешнюю Россию той, которую мы потеряли в 2022 году, скучать по прежним проявлениям свободы, по тем областям человеческого, в которые государство раньше не вторгалось, а теперь их вытоптало, а дальше предметом спора может быть только реальность приемлемой жизни в «эпоху Урганта» — люди ведь скучают в том числе и по утраченной возможности не замечать то, что было и тогда — репрессивные практики, милитаризацию, ежедневное усиление автократии с то и дело добавляющимися признаками чистой диктатуры. Но это именно перекос, необоснованная генерализация, может быть, тысяч человеческих судеб в ущерб остальным миллионам — буквально то, на чем когда-то и Кремль успешно играл, противопоставляя протестную «Болотную» лоялистской «Поклонной».

Но если выйти за пределы протестного пузыря — вот точка А, лет хотя бы пять назад, и точка Б (еще только промежуточная, не финальная) в этом августе. Идет по похорошевшей Москве 2019 года человек в гражданской одежде, но с узнаваемой выправкой — кто он, офицер военно-космических сил, вернувшийся из Сирии (бомбил там пустыню, жизнью, конечно, рисковал, но не так чтобы плакать и молиться — без ада), или полицейский оперативник, да хоть бы и эфэсбешник, хоть бы и фсиновец — они же, эти с выправкой, и были в России настоящим средним классом, вполне благополучные граждане с большей, чем в среднем по обществу, уверенностью в завтрашнем дне — деньги нормальные, какая-нибудь недвижимость как минимум в Черногории, ранняя пенсия и что там еще полагается. А проходит пять лет, и как-то с очень большой вероятностью — ни уверенности, ни благополучия, ни даже жизни; если офицер ВКС — ходят слухи, что ими на фронте комплектуют пехотные соединения, ну и вообще понятно, что такое быть военным тогда, и что такое сейчас. У недовольных (и поэтому неблагополучных) за

Нагнетать не будем — и на фронте погиб далеко не каждый, и исламистские вылазки, в сущности, мало кого касаются, но не в этом же дело. Та уверенность в завтрашнем дне, которой у обычного человека, наверное, никогда и не было, человека государственного покидает именно сейчас. Кто не верил в государство, тем проще, а у кого на него вся жизнь замыкается — им-то каково. Курская область, волгоградская колония, а если не брать последние новости, то в целом — война и все, что ей сопутствует, да и «Крокус» туда же; раз за разом государство обнаруживает свою несостоятельность, и та привязанность к нему, на которой у государственных людей все держалось, тянет теперь куда-то на дно. Пока, наверное, не сильно, но тянет, и динамика не меняется уже два с половиной года.

Недовольный российской властью человек, наверное, мечтает о падении режима Владимира Путина, и нетрудно объяснить, почему — будет новый 1991 год, будет новая жизнь, в которой будут шансы заново найти себя, принести пользу и обществу, и себе (если уехал — вернуться, как говорят, «первым рейсом») — ну, понятно. Но это все — именно желания того рода, которые, если сбудутся, будет хорошо, а нет — так нет, ты же на самом деле уже как-то свыкся, живешь исходя из того, что государства у тебя нет, все надежды — глубоко формальные на самом деле, необязательные. Никто не вернет твой 2019-й — да не очень-то и хотелось.

А у государственного человека надежд нет. Ему тоже никто не вернет его 2019-й, но это ведь совсем другой 2019-й. В 2019 году росгвардеец разгонял в Москве митинг и ходил довольный, а теперь и митинга нет, и вообще нет той жизни, а завтра что будет? Тот, кого бил росгвардеец, уже пережил свое пепелище, обустроился на нем и будет жить, а росгвардейцу его пепелище только предстоит. Путин тащит страну куда-то в ад, но кого именно он тащит — у человека антипутинских взглядов, как правило, все ниточки, за которые Путин может тянуть, давно оборваны, а у государственного человека не ниточки, цепь. Падение Путина для антипутинского человека — необязательная мечта, а для человека в погонах — вопрос выживания. Путин ведь гробит именно их, именно их жизнь он сейчас ломает, а не тех, кто давно против. Прекрасная Россия будущего с демократическим устройством, открытая для мира, свободная — нет ведь на самом деле никого, для кого она была бы жизненной необходимостью. Свою Россию — и будущего, и настоящего, — на самом деле потеряли прежде всего те, чья жизнь была привязана к государственному интересу, в том числе к коррупции, в том числе к полицейщине, в том числе и к военщине — на парадах и на распилах, но не в могилах и не на фронте. Людей, которые с государством давно распрощались, спасать уже не нужно, это государственным людям пора бы спасаться — Путин ведь их прежде всего погубит, не нас.

26 августа 2024

Если Путин Гитлер, то должен быть и Рудольф Гесс — чтобы прилетел, сел в тюрьму, и на годы вперед гаданий и теорий, что он имел в виду. Наш Гесс летит прямиком из Баку, и тут уж Песков хоть обопровергайся — ну кто поверит, что Путин и Дуров в одно время и в одном месте оказались случайно и разошлись, не соприкоснувшись. Безумию дивного нового мира чего-то такого и не хватало, чтобы привычка к ежедневным шокирующим новостям, которые на самом деле давно никого и никак не шокируют, однажды дала сбой, то есть украинцы под Курском — ну ладно, в Трампа стреляли — вообще забыто, Израиль — я вас умоляю, и вот так скользишь по заголовкам и вдруг замираешь — как это арестовали?

Такому испытанию наше западничество не подвергалось двадцать пять лет, с натовских ударов по Югославии. Все запомнили разворот Примакова, ну и правильно, иногда история пишется так, что всем понятно — да, это она, но не Примаковым же единым. Балабанов уже снимал второго «Брата», а у флагманов вестернизированной интеллигенции впервые за все годы что-то треснуло, и даже в эфире НТВ — Евгений Киселев в «Итогах» (этот вообще не рефлексировал) по инерции объяснял, как ужасен Милошевич и как гуманны бомбардировки, но более чуткая к переменам в воздухе Миткова в эфире того же канала училась формулировать то, что потом чуть ли не навсегда станет мейнстримом — «Впервые после Второй мировой войны над Белградом летают бомбардировщики с немецкими крестами».

Теперь, когда средний российский западник сам переехал на Запад, любое высказывание об аресте Дурова нуждается в контекстуальных пояснениях — к каждому, кто прямо или косвенно согласен с арестом, к каждому, у кого все не так однозначно (при том что вот уж неразрешимая проблема — ответственность изобретателя или предпринимателя за использование продукта потребителем в преступных целях; в конце концов, вы «Оппенгеймера» не смотрели?), первый вопрос — в какой мере он зависим от тех же, в широком смысле, структур и сил, которые встретили Дурова в Париже. Работает на евросоюзовскую НКО, рассчитывает на гранты, да даже просто живет по гуманитарной визе — при пристальном взгляде конфликт интересов обнаружить несложно, и велика ли цена гражданской позиции политэмигранта, который в силу своего положения просто не может сказать «Макрон, ты не прав», даже если так думает?

Тут и ретроспективно можно задуматься — те недовольные советской властью наши великие, которых в разное время выбрасывало на тот берег, в какой мере они на самом деле были свободны? Типичный радиосвободовский антисоветчик, даже такой, который в наше время станет классиком (Довлатов?) — он почему Рейгана не критиковал, потому что был во всем согласен, или стоит учесть что-нибудь еще?

Встречавший Солженицына в изгнании Генрих Белль в свободное от поддержки антисоветских русских время воевал с консервативным издателем Акселем Шпрингером, о цинизме и бесчеловечности шпрингеровских медиа целый роман написал, и был вполне убедителен. В том же году, когда Солженицына выдворили из СССР, Шпрингер запустит важнейший для тогдашней русской эмиграции журнал «Континент», выделяя на него 200 тысяч долларов (тогда большие деньги, на журнал хватало)

Русские социальные сети предсказуемо среагировали на арест Дурова потоком мемов — у нас всегда так, но когда бессильным смехом люди встречают внутрироссийские безобразия, всегда найдется тот, кто их одернет — все, мол, шутите вместо того, чтобы пойти и свергнуть Путина. Теперь такого никто уже не скажет — кого свергать, Макрона что ли (а даже если какой-нибудь дурак и призовет, ему напомнят, что во Франции разделение властей). Парадокс диктатуры — как бы мало в ней ни было свобод, одна степень свободы в ней всегда такая, которой вне диктатуры никогда не бывает. Из диктатуры ты убежишь в свободный мир, и даже сама возможность, даже нереализованная — будет тебя греть в самые мрачные моменты. А из свободного мира бежать некуда, и понимая это, человек сам делается сдержаннее, послушнее, лояльнее. Осанка меняется, глаза приобретают жандармский блеск — ну, понятно.

А там, в диктатуре — стихийный праздник, народное гуляние. Ура, ура, на Западе все как у нас или даже хуже, их беспредел оправдывает наш. Веселье заражает, вот уже ты и сам начинаешь приплясывать — ля-ля-ля, все у нас одинаково, тут ФСБ, там жандармерия, тут Женя Беркович, там Павел Дуров, тут Украина, там Ирак, тут «Вкусно и точка», там «Макдоналдс». Ну вот хотя бы на «Вкусно и точке» остановись — разве их можно уравнивать, когда ты сам помнишь прежнюю вывеску над тем же самым заведением? Секрет иллюзии ведь не в том, что что-то «там» похоже на что-то «тут», секрет в самом уравнивании, как будто мир поделен на примерно равные части. Допустим, это все наследие Холодной войны, но даже если брать черчиллевскую метафору, с которой все началось — кто сказал, что занавес делит какие-то равнозначные пространства, нет же, он отделяет сцену от зала, а если говорить о политической географии — периферию от центра, и противопоставлять нашу периферийную диктатуру большому Западу — то же самое, что противопоставлять путинской диктатуре диктатуру кадыровскую, глупо. Провинция ведь так и устроена, что нравы в ней несравнимо жестче, чем в столицах, и фонари светят тусклее, и гопники злее, и полицейские, но мир един — в какой-то момент и Москва становится городом грозным, в какой-то момент окраинные нравы расползаются по всему пространству, неизбежная конвергенция, и бежать в Париж из Баку — ну это как чеченские девушки, не желающие жить по новым-старым местным традициям, бегут иногда в Москву или Питер и почему-то так и не добегают до свободы. Просто чтобы в Москве не было страшно, в Грозном не должно быть Кадырова, такой принцип, и как бы смешно ни звучало — Путин делает Запад хуже самим своим существованием, работая, по крайней мере, такой удобной точкой отсчета, в сравнении с которой любое злоупотребление в первом мире будет выглядеть приемлемо, условно — мы арестовали Дурова, зато Киев не бомбим.

Сам Дуров любил когда-то эту шутку, опрос, что лучше — (какая-нибудь гадость) или полное прекращение работы Телеграма. Дойдет ведь и до такого вопроса — полное прекращение работы Телеграма или победа Путина, то есть кроме шуток, называют же сейчас Дурова самые откровенные военкоры реальным начальником российской армейской связи, ну и как тут удержаться от самого очевидного вывода — если настолько чувствительный удар по агрессору невозможен без того, чтобы лишить французских наркодилеров и русских диссидентов любимого и почти безальтернативного средства связи, то наверное, во имя добра, пусть летят щепки, пока ВСУ рубит лес? Ловушка здесь в том, что про лес и щепки — сугубо антиевропейская концепция, и, принимая ее, Запад предаст себя, сам того, вероятно, не заметив, а если крикнуть ему об этом — вернемся к метафоре занавеса: сидишь в зале в углу и кричишь на сцену, не пей, мол, вина, Гертруда, и даже соседи по креслам шикают — ты-то куда, не мешай. Вино при этом действительно отравлено, но роли расписаны, и зрителю слова не давали.

2 сентября 2024

Однажды украинские ракетчики не нанесли удар по Белгороду, и из-за этого российские войска той же ночью прорвали оборону ВСУ близ Покровска, взяли под контроль весь Донбасс и выдвинулись в сторону Киева;

Однажды российский оппозиционер-политэмигрант сказал, что сочувствует белгородцам, и забыл добавить, что удар по их городу стал логичным ответом на недавний обстрел Харькова, и что он надеется, что белгородцы подумают о причинно-следственных связях — и в тот же день оппозиционера уволили из европейской НКО, в которой он работал, аннулировали его гуманитарную визу, самого посадили в тюрьму;

Однажды «Медуза» случайно написала в заголовке «украинский удар по Белгороду» вместо просто «удар» — и это был последний день существования редакции в Берлине, сайт заблокировали, редакцию разогнали, Галина Тимченко бежала в Уругвай.

Может быть, конечно, на самом деле все иначе, но принцип в любом случае именно такой — мы, наверное, просто не представляем себе, насколько высоки ставки, а люди, которые представляют, свои выводы давно сделали. Одни не могут не стрелять по Белгороду, другие — не могут не оправдывать удары. Им, вероятно, виднее, но вот бы кто-нибудь еще хотя бы на условиях анонимности объяснил, зачем это все.

Все возможные версии за два с половиной года оказались несостоятельными. Возмездие за удары по Харькову — харьковчанам, потерявшим близких или крышу над головой, едва ли хоть раз стало легче от понимания, что и по российскую сторону границы кто-то не проснулся утром, а если проснулся, то плачет. Военный смысл — по крайней мере, незаметно, чтобы от ударов по Белгороду становилось меньше ударов по Харькову, и даже если считать, что где-то внутри российского города спрятаны установки, нацеленные на города Украины — видимо, украинцы по ним до сих пор не попали, Харьков по-прежнему под ударом. Деморализация противника, рост антипутинских и

Украинские удары по Белгороду не приближают мир, не укрепляют Украину и не защищают ее города от российских ударов. Удары по Белгороду затягивают войну, наделяют российскую сторону пусть хиленькой (но раньше-то не было вообще никакой!), но все же моральной правотой, а тех, кто с самого начала был на стороне жертвы, связывают вновь обретенной круговой порукой и страхом, сам принцип которого радикально изменился за два с половиной военных года; войны-то чего бояться — она идет давно, все так или иначе к ней привыкли, а вот что будет за ней — неизвестность теперь там, и пугает именно она. Привычка к войне — для одних это привычка к власти, для других — привычка к новым, но возможным только в военных условиях, способам заработка, для третьих (и вот среди них наших, кажется, не меньше, чем украинцев) — привычка к собственной моральной правоте, особенно если эта правота за два военных года уже стала профессией. Та хорошо изученная и в принципе понятная военная травма, которую переживают люди из окопов — не ею одной ведь исчерпывается общая травмированность, и неизвестно еще, какое перемещение в мирную повседневность на самом деле тяжелее — из фронтового ада или из той зоны комфорта, в которой за два года слишком многие окопались вполне успешно, и покинуть ее будет большой человеческой драмой, если не трагедией для многих — от торговцев оружием и амуницией до военных пропагандистов, которые уже забыли, как жить в условиях мира.

Удары по Белгороду, как и вся эта война, не выпадают из логики большого преступления Владимира Путина — да, разумеется, не напал бы он на Украину в феврале 2022-го, никто бы и по Белгороду не бил, это вполне бесспорно. Но эта логика не оправдывает ни разбомбленный детский сад, ни горящие дома, ни каток перед прошлым Новым годом. Эти удары не останавливают Путина, они работают на бесконечную войну, и оправдывать их значит прежде всего расписываться в собственной заинтересованности в том, чтобы война не кончалась никогда. Вместо исходного противостояния жертвы и агрессора получается противостояние войны миру, и в этом противостоянии российские и украинские ястребы вполне едины, и цель, видимо, тоже одна — довести войну до такого состояния, чтобы конкретной виной украинского ТЦК-шника или российского военкора можно было пренебречь по причине ее незначительности в сравнении с общей катастрофой. Вероятно, именно поэтому по обе стороны фронта так популярны параллели со Второй мировой — когда у тебя в оппонентах абсолютное зло, тебе простят и Дрезден, и Хиросиму, но если зло хотя бы на югославском уровне — тогда приходится помнить, что в международных трибуналах и гаагских тюрьмах сидели не только сербы, и вполне может быть, что даже при самой благоприятной для Украины развязке, когда на скамье подсудимых окажется если не персонально Путин, то хотя бы палачи Бучи, встанет вопрос и о тех, кто отдавал приказы о неизбирательных ударах по российским городам, и каким бы низким ни был риск, лучше подстраховаться, взвинчивая ставки на такую высоту, с которой ничего толком не видно.

Можно даже сказать, что они в своем праве — в самом деле, если у какого-нибудь даже мелкого медиа все просмотры и заработки привязаны к войне, логично ведь, что это медиа будет работать на войну и не желать ее прекращения. Но если вы не бенефициар войны, ваша неготовность радоваться ударам не льет воду на мельницу Путина и не служит никакому злу. Не бойтесь называть вещи своими именами, не бойтесь хотеть мира, не бойтесь ничего — пусть ястребы боятся.

4 сентября 2024

Униженное обращение Ксении Собчак к Маргарите Симоньян (и несколько патриотических постов, выглядящих как часть того же унизительного контекста) могло бы стать поводом для массового разочарования аудитории — мы, мол, ей верили, а она вон чего, — но где та аудитория; для человека, пользующегося уважением и доверием антипутинской публики, такая смена риторики была бы репутационно самоубийственной, но весь лимит репутационных самоубийств в либеральных глазах Ксения Собчак исчерпала еще где-то в окрестностях президентских выборов 2018 года, и нынешнее ее положение таково, что она и в Бердянске может выступить, и взять интервью у Апти Алаудинова, и публично сплести маскировочную сеть — никто не разочаруется, потому что все давно разочаровались. Крайне сомнительно, чтобы сама Ксения Собчак не отдавала себе в этом отчета, и непонятно, что ее сдерживает — даже муж ее Константин Богомолов давно расслабился и ведет себя без оглядки на своих разочаровавшихся поклонников, а у Собчак и в обращении к Симоньян читается такая виноватая улыбочка — вы же понимаете, насколько это вынужденно, поймите и простите, вот только кто должен ее понять и простить, кого она вообще имеет в виду?

Очевидно, она дорожит доставшейся ей в начале войны после зачистки «Эха Москвы» и прочих возможностью делать легальное неподцензурное медиа в России, прикрывая своей неоднозначностью или уже одиозностью маленький уникальный коллектив, укомплектованный честными и симпатичными молодыми людьми — не будем отказывать ей в потребности смотреть, не краснея, в глаза условному Алексею Полоротову (репортер «Осторожно, медиа», симпатичный молодой анархист). Если логика диктатуры подразумевает существование фрондерских заповедников, то быть заведующей в таком учреждении — в любом случае лучше, чем служить в каком-нибудь концлагере. Проблема в том, что из фрондерского заповедника в концлагерь в наших условиях ведет довольно удобный коридор, и тому же Полоротову честно (да и вообще как угодно) смотреть в глаза получится только до тех пор, пока его в тот коридор не затянуло — как это случилось с Кириллом Сухановым, Арианом Романовским и Тамерланом Бигаевым, и даже если не верить в продвигаемую критиками Собчак идею, что те трое сели, потому что на них свалила свою вину четвертая, сама архитектура коридора между редакцией и тюрьмой от этого не зависит, и более того — ни публичное унижение перед Симоньян, ни патриотические высказывания, ни что угодно вообще не страхует от тюрьмы ни условного Полоротова, ни даже саму Собчак (посадка которой, наверное, потребует специального согласия Путина, но кто сказал, что

И получается, что все вот это — и уже свершившиеся, и пока только вероятные будущие посадки, и необходимость говорить какие-то стыдные вещи, и сама система отношений с сажающими, которую даже компромиссом не назовешь, потому что компромисс — это когда относительно хорошо всем, а не только им, — все это составляет цену за сохранение иллюзии свободной и благополучной жизни в несвободном и неблагополучном окружении. Давнее венедиктовское «зато станцию сохранили», возведенное в какую-то абсурдную степень, когда и станция не станция, и сохранить получается не все и не всех.

Спрогнозируем развитие медиахолдинга Ксении Собчак хотя бы на ближайший год: осень 2025 года — журналист Полоротов сидит, в материалах «Осторожно, медиа» нельзя упоминать войну, в производстве еще какое-нибудь дело по вымогательству у доверчивого Сергея Чемезова, но Маргарита Симоньян обещает разобраться, и Ксения Собчак, вокруг которой все горит и взрывается, вернувшись из поездки по «новым территориям», вздыхает и идет еще на какой-нибудь компромисс, который позволит ей сохранить — ладно бы свободу, иллюзию.

В этой иллюзии давно нет того общественного интереса, который был, скажем, у «Эха», нет и политического коварства — ресурсы Собчак не назовешь витриной, обманывающей либеральную аудиторию или Запад, — нет вообще ничего сверх личной потребности Ксении Собчак. Персональное удовольствие, оплачиваемое задорого, и в том числе не за свой счет — видимо, это по-настоящему возмущает и отталкивает. Без палачей и тюремщиков диктатура обойтись не может, а без «Осторожно, медиа» — вообще легко. Скорей бы дошли руки, скорей бы их объявили иноагентами, пусть коллектив успеет разъехаться — так в любом случае будет лучше, чем есть теперь, а сама Ксения — ну черт ее знает, пусть садится пишет мемуары. От нее ведь действительно на самом деле никто ничего не ждет, и вести себя, как будто это не так — путь в любом случае тупиковый, незачем по нему идти. Это даже не заложническая модель, опробованная в свое время на персонажах типа Чулпан Хаматовой, бессмысленная игра с заведомо предрешенным результатом — ну и пусть он наступает уже сейчас, чего тянуть, дальше будет только хуже.

6 сентября 2024

«Жизнь, конечно, важная вещь, но для Украины она сегодня не является абсолютной ценностью», — случайная фраза Дмитрия Быкова в случайном интервью, но так всегда и бывает, и слово, имеющее значение для биографии, как ветер, веет где хочет. Писатель не обязан быть гуманистом, и нет счета таким фразам, которые для произнесшего их будут выстраданными, а для окружающих — провокационными, и может быть, биографы (когда-нибудь напишет же кто-нибудь ЖЗЛ и про Быкова) так и оценят, что вот, высказался смело и отчаянно, чуть при этом эпатируя, потому что мы-то знаем, и остальное его творчество тому доказательством, что сам классик жизнь любил и ценил, а что до этой формулы, так надо учитывать обстановку под Угледаром и Покровском, и остроту общественной дискуссии, и может быть, в примечаниях даже укажут, что примерно в те же дни общественное мнение в антивоенной части спектра будоражили высказывания политика Шлосберга, обозвавшего сторонников победы Украины сукиными детьми, и уж в такой остроты споре, чтобы быть услышанным, по всем законам требовалось заострять — ну вот, например, про относительность ценности жизни, почему нет. Но это если мы будем писать биографию Быкова. А если главным героем повествования будет Шлосберг, то порядок здесь обратный, вот так — он обозвал их «партией чужой крови», и один из них, популярный писатель, немедленно это подтвердил, заявив, что жизнь не бесценна — чужая, разумеется, это важно.

Не думайте, что это литературная игра. У нас все всерьез и ничего еще не предрешено, и именно в такие моменты и решается, кто в будущем описании нашего времени будет главным героем, а кто фоновым примечанием. У Шлосберга за спиной нет ни томов прозы, ни блистательного курса лекций, ни стихотворения «На самом деле мне нравилась только ты», а политическая карьера до постыдного скромна — прошлое депутатство в провинциальном заксобрании и обременительное членство в давно скукожившейся ни на что не претендующей леволиберальной партии. Но, значит, в этом зачете и не меряются ни томами, ни послужными списками, и по обязательным даже не для художника, для человека критериям, даже если считать, что среди них и нет гуманизма, проигрывает именно Быков, которого вот это «жизнь важная вещь, но» делает и конформистом, и трусом, и кем угодно, обесценивая его до каких-то совсем критически низких значений. Выйти из войны в компании тех, кто с безопасного расстояния подначивал биться, говоря зет-языком, до талого — ну, так себе судьба, и тут уже можно, чтобы обиднее, и профессию уточнить — так себе судьба для художника.

Слишком пафосно, да? И если пафос коробит, должна быть разгадка — видимо, та точка зрения, с которой мы бросаемся на Быкова, не настолько бесспорна, и излишняя страсть эту небесспорность и маскирует, потому что если без страсти, то — ну черт его знает, в самом деле, речь даже не о том, чтобы воевать, пока все не погибнут, а просто хорошего выхода из этого тупика нет, и даже если отбросить любимый аргумент проукраинских ястребов, что сейчас замиримся, а Путин подкопит сил и нападет опять, — мир, которым в любом случае все закончится, будет так же (ладно, не так же, по-другому) омерзителен, как война, в том числе, наверное, и по количеству и качеству насилия в политической, полицейской, да даже и литературной повседневности, и если так — то нет и повода обличать Быкова, он тут действительно только фоновая фигура в общем пространстве безысходности.

Но когда Лев Шлосберг кричит на них — не только на Быкова, много на кого, вплоть до даже Шендеровича, — перебивать его при этом, конечно, не хочется, хочется радостно и согласно кивать, просто дело не в войне. Подводится итог нескольких десятилетий существования либерально-интеллигентского мейнстрима в его устоявшемся виде, и провоенная позиция лидеров этой среды принадлежит на самом деле не к военному контексту (даже в самом прямом смысле — украинец, к которому пришли или вот-вот придут из ТЦК, вряд ли будет соотносить свои действия и планы с точкой зрения какого-то русского писателя из США), а к нашему бесконечному спору неважно о чем, но важно с кем. Причудливо извивающаяся нить этого спора, петляющая от победительного самодовольства к диссидентскому отрицанию через эховско-вышкинский коллаборационизм и эмигрантские синекуры, сочетая по пути все эти несочетаемые

Наш общественный раскол сложился безо всякой Украины и без войны, и внутри его — еще несколько давних тусовочных расколов, и когда закончится война, и когда уйдет Путин, те же люди, которые ненавидят друг друга сейчас, будут ненавидеть друг друга по-прежнему, а какой будет повод — сейчас мы не знаем, но ведь и разницы нет. Нет и повода всерьез хотеть мириться, нет повода прощать, взаимная нелюбовь и озлобленность давно включились в обмен веществ, и может быть, только они и позволяют выживать и сносно себя чувствовать — странно опускать руки и тем более ложиться помирать, пока моральные банкроты окончательно не обанкротились.

А война — ну что война. По войнам обычно ведь и скучают даже, как Шарапов в кино говорил, что хорошо было, понятно, где враг, а где свои, а теперь не разберешь. Пройдет время, и в мирном, но отвратительном две тысячи тридцать каком-нибудь году найдется и тот, кто скажет, как здорово было в две тысячи двадцать четвертом или двадцать втором. Может быть даже, это будет воевавший. Невоевавшие, конечно, тоже будут ностальгировать по войне, но мы лицемеры, мы не признаемся.

11 сентября 2024

Погубит ли репутацию Апти Алаудинова его вмешательство в конфликт в Анапе на стороне чеченца, напавшего на отказавшихся знакомиться с ним девушек? Военкоры и зет-блогеры, включая самых знаменитых от Дмитрия Стешина до Юрия Котенка, считают, что да — «уважаемые люди, на глазах, обнуляют свою не просто заработанную репутацию. Всего одним заявлением», но в наших условиях медийные сюжеты живут не дольше суток, и когда завтра Алаудинов вернется к исполнению обязанностей минобороновского спикера по курскому вопросу, вряд ли кто-то вспомнит о том, как он выгораживал «примерного семьянина» Заурбекова, пристававшего к девушкам в кафе. Но ведь и регулярные (на протяжении целого месяца) выступления на тему скорого изгнания украинских войск из-под Курска не сильно повышают акции командира «Ахмата» в глазах лояльной публики — взяв, вероятно, из тщеславных соображений на себя функции ретранслятора самых завиральных оптимистических сводок, чеченский генерал в считанные дни превратился в нового Конашенкова, над которым только и можно что смеяться. При этом слова «чеченский генерал» и «смеяться» органично складываются в одно предложение едва ли не впервые в новейшей истории вообще.

До Алаудинова вся мифология чеченской власти в России была построена на страхе, и консенсус по поводу того, что лучше с ними не связываться, сложился годы назад — на него работали и самые жуткие новости изнутри Чечни, и, пусть и не широкомасштабная, но все же экспансия кадыровских людей и нравов внутрь России, «представители главы Чечни» в каждом регионе, устрашающие образы кадыровских соратников типа «Лорда» или Адама Делимханова, практика публичных извинений, убийство Бориса Немцова, похищение Заремы Мусаевой, дело Никиты Журавеля — все складывалось в единую и максимально понятную картину, которую теперь разрушает Апти Алаудинов.

При этом нельзя ведь сказать, чтобы в его речах и публичных поступках было что-то, чего не позволял бы себе сам Кадыров или его более близкие соратники — шапкозакидательской чепухи на военную тему хватает и в речах чеченского вождя, он же неоднократно вставал на сторону этнически своих фигурантов во многих громких делах, используя примерно такую же риторику защиты («семьянин», «патриот»), и ни одному Котенку не приходило в голову на этом основании заявлять, что Кадыров губит свою репутацию. А с Алаудиновым все иначе. В нем разочаровываются, над ним смеются, его хоронят. И в чем же дело?

Говоря об Алаудинове, многие игнорируют ключевое свойство его персоны — он ведь не совсем кадыровец или даже совсем не кадыровец; в отличие от чеченского лидера и большинства его соратников (тех, которые успели по возрасту), Алаудинов и его родственники в обеих чеченских войнах воевали на федеральной стороне, и еще в довоенные времена отношения между Алаудиновым и Кадыровым складывались, по крайней мере, нелинейно — он и на нынешней войне оказался в рамках преодоления опалы. Пять лет назад в газетах писали о его аресте после того, как Алаудинов в присутствии гостей дал подзатыльник портрету Рамзана Кадырова, и хотя сам Алаудинов это опровергал (в специальном видео в классическом «извинительном» формате), дальнейшую его публичную активность, вернее, ее отсутствие до самой войны, можно было воспринимать как доказательство правоты тех, кто говорил о проблемах Алаудинова с Кадыровым. Наверное, война что-то списала, но когда появились слухи о болезни и скорой смерти Кадырова, Алаудинов как самая заметная в СВО-контексте чеченская фигура, превратился вдруг в самого очевидного потенциального преемника главы Чечни.

И первое слово, которым его характеризовали даже критики — интеллигентность. У Алаудинова отличная русская речь, и дело даже не в том, что он говорит практически без акцента — но что он говорит. Обходится без «дон», не рычит «Аллаху акбар», не делает свирепое лицо, чаще выступает в формате «сейчас я вам все объясню». Удивительный контраст с общечеченской традицией публичного поведения, и даже понимая, что выбор нового чеченского лидера из имеющихся вариантов всегда будет выбором меньшего зла, кто мог возразить, что именно Алаудинов — зло не просто меньшее, а возможно, даже минимальное? Даже имидж «тикток-войск» ему не сказать чтобы сильно вредил — к 2024 году бренд «Ахмат» уже перепозиционировался, и типичным его лицом стал не самодовольный бородач с золотым пистолетом из постановочного псевдовоенного видео, а обычный российский контрактник, чуть более ушлый, чем в среднем по стране, который знает, что если вербоваться на войну через Грозный, то будут лучше платить, одевать и кормить. На том этапе поводов смеяться над Алаудиновым не было.

Они появились на этапе Курска, когда чеченский полководец зачем-то начал выпускать ежедневные видеообращения с обещанием отвоевать захваченные украинцами районы в два-три дня. Спустя месяц он объявит, что победа в СВО уже случилась. Дальше будет ситуация в Анапе, когда свои речи Алаудинов как будто дословно списывал из сценариев «Камеди-клаба» про невиновного Рафика.

Будь на его месте хотя бы «Лорд», не говоря уже о самом Рамзане Кадырове — с такими же речами, с такой же риторикой, — никто бы не смеялся, никто бы не разочаровывался,

По-хорошему, Владимиру Путину нужно срочно менять на фронте и в публичном поле Алаудинова на какого-нибудь более привычного злодея — чтобы вращал глазами, тряс бородой и обещал всех зарезать. Чеченский страх для существующего в России режима — крайне важный внутриполитический фактор, на котором у Владимира Путина держится слишком многое, и если сейчас его не станет — исчезнет, по крайней мере, аргумент, что без Путина Чечня превратится в неразрешимую проблему вплоть до новой войны. Подставляясь в публичном поле, Алаудинов подставляет и Путина.

Но есть подозрение, что Алаудинова стало можно не бояться не потому, что лично он как-то особенно мягок или безобиден (в конце концов, кто сказал, что у него и сейчас нет возможности, скажем, убить какого-нибудь своего обидчика? Вообще легко). На его репутацию теперь работает не только публичное поведение его самого, но и вся чеченская составляющая в украинском военном сюжете, которая в какой-то момент стала выглядеть не недоразумением, а закономерностью — от кадыровских бойцов действительно ведь ждали, что в нужный Путину момент эта преторианская гвардия покажет, на что она способна, и что не зря ее выращивали в особых условиях столько лет. Годами общество смотрело на них со страхом, и как-то по умолчанию подразумевалось, что все или почти все страшное на войне тоже будет связано именно с ними. А они даже головы пленным не отрезают (все видео такого рода связаны с условным «Русичем», а не с «Ахматом») — вместо этого пресловутый «тикток», шулерская мобилизация жителей русских регионов через «Ахмат» и чрезмерная (в смысле — даже если бы он говорил что-нибудь более приемлемое, почему его так много вообще?) медийная активность Алаудинова. Даже вмешательство Рамзана Кадырова в дела «Вайлдбериз» выглядит как часть этого сюжета — он ведь так и не победил Татьяну Бакальчук, а почему? А потому что по итогам двух с половиной военных лет его стали меньше бояться, магия ушла, и даже в курортной Анапе, когда чеченский «волонтер СВО» пристает к девушке, она не пугается, как испугалась бы раньше, а уверенно посылает его. Меняются времена как будто, страх уходит.

13 сентября 2024

Спустя сутки после публикации расследования ФБК о нападениях на Леонида Волкова и жену Максима Миронова у антипутинских лидеров общественного мнения прошел шок и наступило единодушие (Шендерович, Дзядко, Латынина) — про роль Леонида Невзлина в организации преступлений все убедительно, а про причастность или хотя бы осведомленность Михаила Ходорковского — нет. «Не понимаю, при чем тут Ходорковский. Думаю, он сейчас в а@хуе, так же как и все мы», — формулирует уже консенсусное мнение Юлия Латынина, и если считать, что именно политическое уничтожение Михаила Ходорковского было целью публикации ФБК с именно такой подачей и именно такими акцентами, то стоит признать, что цель не достигнута, и нужна какая-нибудь еще одна попытка (и нет сомнений, что она будет в обозримом будущем).

Можно было бы сказать, что, по крайней мере, уничтожена репутация Леонида Невзлина как антипутинского политика и эмигрантского лидера, но это так себе новость — при всех его богатствах и амбициях (которые, надо полагать, никуда не денутся как минимум до тех пор, пока его не посадят или хотя бы, Израиль не выдает, не объявят в розыск за организацию нападений) ни реального политического веса, ни репутации в антипутинской среде у него и так никогда не было. Никому не помеха, никому не конкурент, и даже если считать несчастную «Соту» его медиаактивом, всерьез говорить о политическом влиянии не получается — ну, Невзлин и Невзлин. Прежде чем исключать его из оппозиции, потребуется долго, сбивчиво и не очень убедительно рассказывать, что он был. «Форум свободной России» знаете? Ну вот.

Все вопросы к расследованию и в части его достоверности, и в части мотивации источника-решальщика, и вообще какие угодно вопросы смысла, в общем, не имеют. Если кому-то не нравится, как здесь манипулируют (хотя бы с притягиванием Ходорковского), играют на эмоциях, что-то недоговаривают — как говорится, где вы были восемь лет. Жанр выкристаллизовался давно, был «Дворец», был «Димон», был «Чайка», устроенные точно так же, и если у вас не было вопросов к прошлым работам ФБК, а к нынешней (а также к «Предателям», выглядящим теперь как эпизод той же «антиолигархической» войны) есть, это прежде всего ваш двойной стандарт и ваше лицемерие — когда Навальный звонил своему отравителю в такой же сценке, как сейчас у Певчих со звонком Невзлину, вы же не говорили, что это эфэсбэшная разводка. Вот и сейчас не надо говорить. Культура журналистских и псевдожурналистских расследований у нас давно сформировалась, все ее слабые места были очевидны с самого начала, и если на старте никто не договорился о недопустимости каких-то приемов или, скажем, использования сливов, то сейчас-то уж чего — живите с этим, даже если вам чем-то не нравится поведение Марии Певчих.

Считая доказанной причастность Леонида Невзлина к нападениям на Волкова и жену Миронова, даже сами навальнисты ничего определенного не говорят о его мотиве. В общем виде каждый эпизод борьбы между антипутинскими игроками воспринимается прежде всего как конкуренция за ограниченные ресурсы — и денежные («госдеповские фонды» что-то ведь тратят на антипутинскую деятельность), и политико-дипломатические; только что Михаил Ходорковский сформировал какую-то контактную группу для разговоров по русскому вопросу в ПАСЕ, акции как будто вверх, и с этой точки зрения атака ФБК именно на него более чем объяснима. Но как объяснить атаку Невзлина на ФБК? Здесь может быть что-то совсем простое. Сочетание общечеловеческой омерзительности Леонида Волкова с расшатанными нервами старого олигарха, помнящего, как делались дела в девяностые, может дать по-настоящему взрывоопасную смесь. Послушаешь Волкова, и уже не думаешь ни о том, что общаешься по незащищенным каналам, ни о том, с кем вообще общаешься, и не сдаст ли он тебя, просто глаза наливаются кровью, а дальше все как в тумане. Это ни в коем случае не оправдывает Невзлина, но мы же ищем мотив — так вот он.

Самое необъяснимое во всем этом сюжете — не мотивации сторон, и не роль российских спецслужб во всем случившемся, и не политические перспективы эмиграции

16 сентября 2024

Тут трудно удержаться от банальностей на тему «история повторяется в виде фарса» — назначение украинского политика Андрея Деркача астраханским сенатором выглядит как ремейк карьерного поворота Отто Куусинена после неудачи СССР в финской войне. Человек, с которым в 1939 году советский премьер Молотов подписывал как со своим финским коллегой (глава просоветского правительства Финляндии!) договор о дружбе, спустя два года стал советским чиновником, и вершина его дальнейшей карьеры — член президиума и секретарь ЦК при Хрущеве. Сейчас задумаешься, какими глазами на него смотрели современные ему советские номенклатурщики — это ж пусть и друг Советского союза, но иностранец, не наш, что он делает в нашем политбюро. Но там хотя бы было можно что-то объяснить — мировая революция, Коминтерн, все такое, а про Деркача единственное что понятно, что все возможные планы по его участию в украинской политике после взятия Киева отменены, и отменены именно потому, что и взятия Киева никто больше не планирует. Друг России из украинской элиты будет дружить с Россией, не покидая Россию.

Какими глазами на него будут смотреть другие российские сенаторы — этого вопроса, наверное, нет в принципе. Какими глазами — пустыми, рыбьими, как у всех у них. Они и на Арашукова нормально смотрели, и на Савельева, и на того же Турчака, и по поводу самих себя прекрасно понимают, что их ведомство в понятийной иерархии — какая-то совсем помойка, отстойник для тех, кого некуда деть, реального веса ноль, политического влияния ноль, собственных решений ноль, и в такой сенат, еще одна банальность, хоть коня кооптируй, а тут все-таки опытный политик, пусть и с ненашим опытом.

И тогда еще один вопрос. У нас ведь таких опытных политиков — половина Рублевки, и как-то (речь именно об общеукраинском, киевском уровне; с региональными людьми все иначе — есть крымчане, есть и живые трофеи 2022 года типа Владимира Сальдо) ни разу такого не было, чтобы кто-то даже вслух сказал, что вот, мол, неплохо бы назначить Януковича в Совбез, или Азарова в правительство, или Пшонку в генпрокуратуру; всем понятно, что им там не место, и за десять постмайданных лет сложилась понятная практика — у кого много денег, тот тихо живет себе на той же Рублевке или в Крыму, у кого поменьше (бывшие депутаты верховной рады), тем выступать у Соловьева. Деркач — первый украинский политик, получивший в России федеральное назначение, и, если думать о том, чем он отличается от какого-нибудь Спиридона Килинкарова, ответ как будто только один — в отличие от остальных украинских политиков, которых обвиняли в работе на российское государство, Деркач на него действительно работал с давних времен, и все болезненные для украинской власти скандалы, инициированные Деркачом (и прежде всего — разоблачения Байдена и «Бурисмы»), стоит рассматривать как активность российских спецслужб, решавших с помощью, очевидно, завербованного депутата свои оперативные задачи.

В отличие от большинства бежавших из Киева политиков, Деркач заседал в раде до самой войны (нынешней, «полномасштабной»). Сейчас украинцы вспоминают, что Деркачу еще со времен первого майдана покровительствовал Юрий Луценко, в нулевые — глава украинского МВД, при Порошенко — генпрокурор. Сам Порошенко, будучи президентом и лидером своего предвыборного блока, обеспечил Деркачу избрание в раду, не став выдвигать в его округе своего кандидата. Депутатского мандата Украина лишила его только в прошлом году, спустя год после начала войны, и даже если он был единственный настоящий агент ФСБ в украинской власти, это позволяет по-новому взглянуть на российско-украинские отношения межвоенного периода — может быть, Порошенко был в курсе и, значит, позволял российским спецслужбам манипулировать и собой? Но это — дела украинские, внутренние, пусть сами разбираются со своими зрадами.

В России же закон устанавливает для сенаторов пятилетний ценз оседлости; понятно, что ни в какой Астрахани Деркач не жил никогда, и значит, либо его назначение прямо нарушает законодательство, либо (Путин же, как считается, легист) надо смотреть, подпадает ли он под исключения из ценза — в последние годы от обязательного пятилетнего проживания по месту избрания освобождены представители «новых регионов» и лица, имеющие воинские звания высшего офицерского состава. Кажется не случайным, что для Деркача выбрали именно «настоящий» российский регион, не Херсон и не Запорожье; вот, скажем, Дмитрий Рогозин представляет в Совете федерации именно Запорожье, и эмигрантские медиа закавычивают его сенаторский титул — видимо, не только они, видимо, и для Кремля сенаторы от завоеванных регионов — второй сорт, и если Деркачу полагается первый — черт его знает, может, он действительно проходит по категории высших воинских званий, то есть, может быть, еще сидя в украинском тылу, он дослужился до генерала ФСБ? В его публичной биографии есть служба в СБУ в молодости — допустим, при смене гражданства Лубянка засчитывает стаж. Наверняка имеет значение и потомственная принадлежность к корпорации (отец Деркача был директором СБУ при Кучме), но в целом ведь плевать на такие вещи. Назначение Деркача можно воспринимать и как отказ от каких бы то ни было планов участия подконтрольных России сил в украинской политике, и пусть Медведчук со своей идеей «другой Украины» тоже ни на что не надеется; можно — как беспрецедентное раскрытие собственного разведчика; можно — и как наказание: ты свою миссию в 2022 году провалил, вот и не думай отсидеться на Рублевке, будешь клоунничать в Совфеде, и сравнивать тебя будут не со Штирлицем, а с Кусюком и Витязевой, украинскими приживалами в путинских корпорациях. В любом случае перед нами какая-то драма — и личная, и политическая, ну и заодно такой уже дежурный, никаких живых чувств не вызывающий, позор российского государства, готового делегировать свои институциональные полномочия иностранцу-авантюристу. Украинский мент бьет российских протестующих, украинская ведущая учит русских родину любить на соловьевском канале, украинский депутат заседает в Совете федерации. Путин Киев не взял, а они

18 сентября 2024

«Велодорожки в концлагере» — публицистический штамп начала десятых, обращенный к той части тогдашнего креативного класса, которая уличным протестам предпочитала малые дела в сотрудничестве с (прежде всего городскими московскими) властями. В завирусившемся выступлении журналиста-эмигранта Павла Каныгина привычное словосочетание звучит чуть иначе — о концлагере с велодорожками Каныгин говорит не тем, кто его строит, а тем, кто в нем живет. О том, стоит ли сотрудничать с властью, отспорили много лет назад. Теперь предлагается спорить, стоит ли жить в тех условиях, которые власть и оставшиеся с ней интеллигенты-коллаборационисты предлагают обществу.

Об этом тоже, наверное, стоило спорить не сейчас, а пятнадцать лет назад. Ругать не Каца за то, что он учит мэрию слушать Вукана Вучика, а Ивана Ивановича за то, что он катается по кацевской велодорожке, не задумываясь о том, что по соседней полосе движется автозак с политзаключенными. Но если бы Ивана Ивановича тогда кто-нибудь спросил, не смущает ли его такое соседство, и если бы Иван Иванович оказался способен задуматься и отрефлексировать, он бы ответил, наверное, что репрессии когда-нибудь закончатся, а велодорожка останется, и что гуманизация городской среды, пусть она и ставит телегу впереди лошади, однажды приведет и к гуманизации всего остального, и как бы наивно ни звучала такая аргументация, в любом же случае речь о неизвестности будущего. Велодорожечный оптимист скажет, что дорожка ведет в свободу, пессимист — что в несвободу, и сам спор — ну, слово против слова, неразрешимый.

А теперь будущее наступило, и прав оказался пессимист, велодорожка привела в несвободу (Павел Каныгин вообще называет нынешнюю Москву тюрьмой), и значит, прежний спор разрешен, а если заводить новый — насколько убедителен в нем будет эмигрант, уговаривающий москвичей не ездить по велодорожкам и не участвовать в «Московском долголетии»? Это уже чистая басня Крылова «Лиса и виноград»; если люди, которым недоступны блага похорошевшей Москвы, уговаривают не пользоваться ими тех, кому они доступны, тут никакой правоты быть не может. Эмигрант, которому не все равно, чем там пользуются москвичи, расписывается в собственном несчастье, основанном на потребности в моральной правоте, искать которую почему-то удобнее в обличительном диалоге с теми, кто остался.

Иван Иванович тем временем едет на своем (прокатном, очень удобно) велосипеде мимо билбордов с героями СВО, доезжает до станции «Потапово», потом до пересадки на МЦК, потом на хлебозавод «Зотов» — попробуем поймать его и спросить, что он думает о своей несвободе. Не станет ведь Иван Иванович и теперь говорить, что его бытовой комфорт рано или поздно повлечет за собой комфорт гражданский. Прежние аргументы не работают, должны быть какие-то новые. А какие?

Будущее, каким оно виделось с велодорожки 2012 года, действительно могло быть светлым. Сейчас — существуют ли вообще оптимисты? Общим местом с какого-то момента стало говорить, что путинизм навсегда, но что такое навсегда — так и будут, что ли, строить метро, пока очередная ветка не дойдет до Петербурга? А даже если дойдет, спросите Ивана Ивановича, уверен ли он, что увидит конечную станцию своими глазами, он ведь и сам, скорее всего, отлучался из Москвы осенью 2022, опасаясь быть мобилизованным — тогда оказалось, что уехал не навсегда, через полгода тихо вернулся, но будет вторая волна, и он либо уедет опять, либо (не будем его идеализировать) включит фаталиста и уедет в один конец под Покровск, и оба варианта своего персонального будущего Иван Иванович, глядя на билборды с героями, прокручивает в голове в такт с педалями. Речь ведь не о том, станет его жизнь лучше или хуже, бесспорно, что хуже — вопрос, когда. Безоблачных версий будущего у Ивана Ивановича нет, и стоит ли его уговаривать идти в мрачное завтра пешком, игнорируя велодорожку — зачем, чтобы Павлу Каныгину было приятнее? Ерунда ведь.

Будущее сегодня выглядит так, что какая-нибудь очередная новая станция московского метро внезапно станет конечной, и очередной фестиваль варенья станет последним, и плитка, положенная в расчете на перекладывание через год, останется навсегда, и у Ивана Ивановича, если он доживет, начнется какая-то совсем новая жизнь, в которой 2024 год превратится в смутное воспоминание, и за что в той жизни Ивана Ивановича спросят — за избыточную лояльность Путину или наоборот, за недостаточный патриотизм в самом zловещем смысле слова, не знает ни он, ни мы, а когда не знаешь, лучше и не гадать, чтобы не расстраиваться. Когда понимаешь, что завтра велодорожки может и не быть, начинаешь особенно ее ценить, и едешь по ней с совсем другим чувством по сравнению с тем, которое было в 2012-м. Собянинская велодорожка, похорошевшая Москва, хрупкая, как сама жизнь — тем очевиднее, что нужно дорожить каждым мгновением, каждым миллиметром.

Жизнь внутри исторического катаклизма, как и жизнь в его ожидании — это в любом случае здесь и сейчас. Поводов делать выбор, уклоняться, спасаться, да даже и кончать с собой — в одиночестве или по-александрматросовски на амбразуре, — будет еще много, и искать их самому глупо и вредно. Если на пути есть велодорожка, езжай по ней и ни о чем не думай. На билборды с героями не заглядывайся, затянет. У вербовочного стола не тормози, заходи в метро. Эмигранту не верь не потому, что он плохой, а потому, что у него свое здесь и сейчас, не совпадающее с твоим. Следующая станция «Потапово», пока конечная.

20 сентября 2024

Героиня резонансного уголовного дела нулевых Антонина Федорова, скрывавшаяся много лет вместе с дочерью, в покушении на которую ее обвиняли, и задержанная этой весной, должна была сесть в тюрьму на девять лет по вынесенному когда-то приговору, но выходит на свободу — прокуратура предложила, и суд согласился заменить девять реальных восемью условными годами, беспрецедентный акт гуманизма системы, которая обычно старается не выпускать из своих челюстей вообще никого. Новость распространяется по всем лентам — свободна, свободна, свободна, — пишут все телеграм-каналы, оперируя примерно одним и тем же небольшим набором слов, и только один человек в этом потоке успевает добавить кое-что от себя: «Кланяюсь в ножки всем причастным. Милосердие выше всего, и Господь все видит». Это Маргарита Симоньян снова дает понять, что в торжестве справедливости и гуманизма не обошлось без ее участия. Прошлый раз такое было совсем недавно, когда суд, скостив два года из семи, смягчил наказание троим сотрудникам Ксении Собчак, посаженным по заявлению руководства «Ростеха». Тогда, впрочем, с благодарностью

Лексикон, между прочим, заслуживает внимания не только этим удивительным сочетанием скромной потупленности и очевидного хвастовства, но и собственно лексиконом, словами, ни одного в простоте — о важных вещах почему-то нужно говорить на псевдонародном жаргоне, вместо «родины» всегда «родненькая», если кто-то наказан справедливо, то обязательно «ибо неча», а если, как теперь, кого-то спасли — тут не обойтись без поклона в ножки. Это у Чуковского в автобиографической повести директор гимназии, немец, «изъяснялся на преувеличенном русском языке и любил такие слова, как галдеж, невтерпеж, фу-ты ну-ты, намедни, давеча, вестимо, ай-люли» (Чуковский уточняет — «Этим языком он владел превосходно, но почему-то этот язык вызывал во мне тошноту»). В России люди так не говорят, даже на Кубани, где росла Маргарита Симоньян, и черт его знает, откуда этот язык берется; она любит вспоминать, как в детстве пряталась под кроватью в ожидании погрома, и может быть, детское воображение рисовало злодеев в косоворотках и смазных сапогах, врывающихся в дом с криками «Ибо неча» — а теперь, когда она сама злодей, пришло время апроприировать и язык? Но не будем злословить и ставить диагнозы по прозе «Черные глаза», в конце концов, каким бы ни был человек, если его участие обеспечивает локальные вспышки справедливости — да слава Богу, в самом-то деле.

Маргарита Симоньян действительно вызывает у людей больше сильных чувств, чем средний государственный деятель ее уровня, а что тому причиной — проклятие Беслана (которое она, не скрывая, много лет пытается преодолеть, а никак не выходит) или наоборот, зависть публики к человеку, выстроившему всемирно-историческое медиа; да тоже черт его знает, но в любом случае тяжело, когда на каждого поклонника приходится тысяча хейтеров, и хочется, видимо, как-то с этим бороться, хотя бы для себя выстраивая эту линию защиты — вы меня ненавидите, а я вон добрые дела делаю.

Первой в социальную нишу верховного благотворителя шагнула двадцать лет назад Чулпан Хаматова, ныне политэмигрантка и отмененный человек, ну и вслед за ней идти было проще, ничего изобретать не требовалось, первые благотворительные инициативы Маргариты Симоньян — они о том же, о больных детях. Но, видимо, самое бесспорное благотворительное направление нулевых спустя 15-20 лет перестало быть самым бесспорным, и лучшим другом больных детей Симоньян так и не стала — оказалось, что просьбы о помощи медицинскими темами не исчерпываются, и типичный сюжет симоньяновского проекта «Дальше действовать будем мы» довольно быстро приобрел формат «бабушке из Донецка не дали российский паспорт», а сам способ помощи от классического сбора денег явно сдрейфовал куда-то в сторону аппаратных возможностей — денег-то, положим, кто угодно соберет, а что дороже денег — достучаться до нужного кабинета и уговорить принять правильное («человеческое») решение.

Можно предположить, что поворотным в этом смысле пунктом стало дело Ивана Голунова, на свое участие в котором Маргарита Симоньян также намекала, но не очень успешно — кажется, убедить смогла только собственных сотрудников, остальных спроси, кто его спас от тюрьмы — мнения разделятся, кто-нибудь назовет Галину Тимченко, другие скажут, что все дело было в митингах и общественной кампании. Но это пять лет назад, проба пера, теперь же — напишет Собчак, что благодарна Симоньян, и нет сомнений, за что. Напишет сама Симоньян, что кланяется в ножки за Антонину — и тоже понятно, что поучаствовала. Стилистически, может быть, и кринж, но знание уже стало всеобщим: если тебя посадили, ты знаешь, к кому обращаться, она последняя надежда.

Иерархия человеческих бед со времен Чулпан Хаматовой радикально изменилась. То место, которое в нулевые занимала неизлечимая болезнь — беда, от которой не застрахуешься, не спасешься, и только случайное, святочное чудо способно с нею справиться, если правильно сформулировать мольбу — теперь это место заняла тюрьма. Как болезнь, обходящая стороной одних и обрушивающаяся на других, перспектива тюрьмы витает между людьми, наугад выбирая, на кого пасть, и тот, кому не повезло, только о чуде и может просить. «Я твое чудо», — шепчет кто-то за левым плечом. И действительно чудо, и платить ни за что не надо, векселя она сохранит у себя, наверное, чтобы потом, когда спросят, зачем занижала число заложников в Беслане, или еще что-нибудь того же рода, помахать в ответ пачкой — зато я людям помогла. Тоже ведь надежда на чудо, пусть и на другом уровне, но смысл тот же — и шанс на спасение такой же, как у посаженного или смертельно больного. Невысокий на самом деле.

Один архивариус, разбирая совнаркомовские и цековские фонды сороковых годов, обнаружил, что в сравнении с другими чиновниками того же уровня самая обширная почта была у Розалии Землячки, работавшей у Сталина сначала вице-премьером, потом в комитете партийного контроля. Почему-то ей больше, чем остальным, писали о государственных несправедливостях, и движения по этим жалобам тоже было заметно больше, чем у других чиновников — помогала, и пересматривались приговоры, и решались бытовые затруднения, и живы, наверное, по крайней мере, внуки тех, кого Землячка спасла, кому помогла. Но в истории она все равно осталась палачом Крыма, а не добрым благотворителем — наверное, потому, что в балансе злодейств и добрых дел чистая арифметика (чего больше, чего меньше) все-таки не работает. Или потому что при Сталине не было телеграм-каналов.

23 сентября 2024

Первые сообщения были — как тогда из Дагестана. В сгустившемся воздухе что-то непонятное, но заведомо опасное и тревожное. Когда в этих краях спонтанно собираются тысячи людей, хорошего не жди, ну и аэропорт — самая прямая параллель с Дагестаном, сейчас кто-то скажет, что в турбине прячется еврей, и все повторится.

Ингушетия встречала тела погибших в перестрелке у «Вайлдбериз» охранников Адама Алмазова и Ислама Эльмурзиева,

Размежевывая Кавказ административными границами, большевики экспериментировали в том числе и с объединением непохожих друг на друга народов в общие республики — в какой мере опыт оказался успешным, можно судить по депортациям военных лет, превратившим Карачаево-Черкесию в просто Черкесию, а Кабардино-Балкарию — в просто Кабарду. Чечено-Ингушетия оказалась единственной, где судьба обеих половин сложилась одинаково, вновь образованную Грозненскую область очистили и от тех, и от других. У Высоцкого в песне, повторяющей сюжет Приставкина «Ночевала тучка золотая», было — «Из детства помню детский дом в ауле в республике чечено-ингушей», слово «вайнах» было не в ходу, но имя «Чечено-Ингушетия» советское ухо не резало —в Чечено-Ингушетии снимал «Своего среди чужих» Михалков, народными артистами ЧИАССР были Кобзон и Юрий Антонов, и не было такого различия между чеченцами и ингушами, которое бы имело значение при взгляде из центра.

О том, что это действительно два разных народа, Россия узнала осенью 1991 года, когда Объединенный конгресс чеченского народа отделил Чечню не только от России, но и от Ингушетии, чья государственность, в свою очередь, стала ответом на чеченский сепаратизм. Дальше начинается как будто мем про веселого и грустного пассажиров в автобусе. Первыми лицами обеих республик стали типажно одинаковые люди — и у чеченцев, и у ингушей имелся свой заслуженный советский генерал с усами, военная карьера которого как будто автоматически делала его национальным лидером, и чем более зловещим и опасным для Москвы делался Джохар Дудаев, тем более системообразующей фигурой становился Руслан Аушев, спокойно (в отличие, скажем, от Минтимера Шаймиева) подписавший в 1992 году федеративный договор, бывший тогда базовым государственным документом наравне с конституцией, и в дальнейших запоздалых разговорах о том, что чеченской войны бы не было, если бы Дудаева Москва обласкала и обвешала наградами, образ Аушева как Дудаева здорового человека (не центробежного, а центростремительного) играл очень важную роль. Чем Ингушетия девяностых отличалась от Чечни? Да ничем, но Москву не смущало ни то, что бойцы чеченских формирований во время первой войны спокойно лечились и восстанавливались в больницах и санаториях Ингушетии, ни массовый исход русских из республики Аушева. Станица Орджоникидзевская (Слепцовская), жители которой считали ее самым большим сельским поселением в мире — когда-то абсолютно русская, к началу нулевых стала почти полностью ингушской (1,36% русских по данным переписи 2002 года, 0,91% в 2010-м), при Евкурове стала городом Сунжа — я ездил туда лет пятнадцать назад писать о серии убийств местных русских, в том числе о взрыве на кладбище во время похорон зарезанной русской учительницы и двух ее детей. Но если о геноциде русских в Чечне до сих пор говорят как об историческом факте, оправдывающем даже войну, кто хоть раз слышал о геноциде русских в Ингушетии? Ингушетия — это мир, спокойствие и некоторая скука.

О разнице репутаций двух народов есть анекдот военных времен — ингуши, ревнуя к успехам Басаева и Радуева, решили тоже захватить какую-нибудь больницу, захватили и услышали в телевизионных новостях, что чеченские террористы снова взяли заложников, но что интересно — в этот раз чеченцы почему-то называют себя ингушами. Юмор, может быть, и так себе, но в самом деле — ни почти публичное бессудное убийство силовиками местного оппозиционера Магомеда Евлоева, ни знаменитая фотография на тему армейских издевательств, когда на туловищах солдат кто-то пишет «Ингуш сила», ни история с извинениями телеканала ТНТ за довольно невинную шутку про ингушек — ничто не смогло наделить ингушей той же мрачноватой репутацией, на которой до сих пор держится Чечня. Даже бесланский теракт, среди участников которого были ингуши, так и воспринимается однозначно как эпизод именно чеченской войны, а вовсе не осетино-ингушского противостояния, которое, между прочим, еще наверняка даст о себе знать; Пригородный район, в котором до 1992 года жили ингуши — это наш Карабах, потенциальная зона конфликта на поколения вперед, но кто всерьез об этом думает?

Есть некоторая логика в том, что конфликт вокруг «Вайлдбериз», сам по себе чрезмерно многонациональный, на уровне силовой поддержки сторон со стрельбой в Москве оказался чечено-ингушским — противоречия между двумя братскими народами время от времени дают о себе знать, и, если снова вздыхать о москвоцентричности, кто помнит, что до сих пор самое большое политическое дело в России — «ингушское дело», массовая посадка участников протестов 2019 года, вызванных именно чечено-ингушским размежеванием административных границ, когда глава республики Евкуров (протесты, по сути, лишат его власти, он тихо уедет в Москву заместителем к Шойгу) уступил давлению Рамзана Кадырова и отдал чеченцам какие-то очень важные для ингушей гектары. Фантазируя по поводу неприятного будущего Кавказа в условиях ослабления вертикали (например, после падения или смерти Путина), не забывайте о перспективах войны, и совсем

Наступит прекрасная Россия будущего, освободят политзаключенных, проведут свободные выборы, заменят в телевизоре Соловьева на какого-нибудь приличного человека, снесут путинские памятники, поставят новые, и с Западом будет дружба, и «Макдоналдс» вернется. А в военкоматах — веселая суета, набирают контрактников или даже призывников на спецоперацию на Кавказ, в самом деле, а как без спецоперации, ведь иначе терроризм, халифат, нестабильность, поэтому придется воевать, какие еще варианты?

25 сентября 2024

Центробанк выпустил монетку с изображением Ежика в тумане. Автор классического мультфильма (и муж художницы Франчески Ярбусовой, непосредственно нарисовавшей Ежика) Юрий Норштейн назвал это воровством — монетку выпустили без согласия авторов. Центробанк ответил, что с правами все в порядке, они приобретены у «Союзмультфильма», которому и принадлежат. «Союзмультфильм» подтвердил, что права у него, и конкретным «Ежиком в тумане» студия не только торгует, но и заботится о нем, проводя реставрацию картины и готовя ее повторный прокат. Тот случай, когда у каждого, вероятно, своя правда, и чью сторону принять, пожилого гения или современных эффективных менеджеров — этот выбор все сделали, как правило, еще задолго до конкретного спора о монетках, и ничего особенно интересного в этом споре, в общем, нет.

При этом помимо копирайтно-денежной стороны в таких коллизиях есть и культурно-политическая. Понятно, что монетка это всего лишь монетка, не патч бойца СВО, хотя представить на камуфляже бойца нашивку с Ежиком несложно, бывают же с Чебурашкой, — но, как и с Чебурашкой, пережившим второе или третье рождение уже в военную эпоху в статусе главного киногероя воюющей России, монетизация Ежика отлично ложится в контекст продолжающейся апроприации вот этим (воюющим, репрессивным, полицейским, путинским, вообще отвратительным) государством всего человеческого и незапятнанного из прошлых эпох, и эта проблема кажется более существенной и неразрешимой, чем локальный спор о правах. Становится ли, будучи отчеканенным на монетном дворе, Ежик в тумане соучастником Владимира Путина в его бесчеловечных начинаниях?

Интерес государства к наследию отечественного масскульта прошлых времен можно объяснить не только миссией сохранения и прославления всего лучшего, что когда-либо было, и не только утилитарным подходом, будь то деньги или политическая пропаганда. Наследие советских лет (а отчасти и девяностых, если иметь в виду прежде всего технологическую составляющую — интернета не было, а телевизор в 1995 году работал примерно так же, как в 1985-м, кого показали, того и любят) — ресурс конечный и невосполнимый, сейчас уже не сделаешь ни нового Штирлица, ни новую Аллу Пугачеву, ни новую группу «Комбинация». Невозможны и Эльдар Рязанов с Тарковским, но здесь причина другая — принципиально новый подход к расходованию государственных денег на культуру, не подразумевающий в наше время ни фронды, ни чистого творчества, кино должно быть патриотическим, иначе — вплоть до запрета на профессию. «Ежик в тумане» сегодня потому и бесценен, что нового никто не снимет и денег на него не дадут.

И если вы согласны с таким пересказом этого сюжета, то вывод напрашивается сам собой — если культура времен Брежнева (а в каком-то смысле даже и Сталина — остались же у нас и фильмы типа «Золушки», и песни военных лет) лучше культуры времен Путина, то и сами времена Брежнева (а в каком-то смысле и Сталина) тоже лучше — да? Наверняка найдутся те, кто и с этим согласится, но вообще-то — ну нет, даже в нынешнем безумном состоянии российское государство здоровее советского, и доказательств, по крайней мере, пока хватает — степеней свободы у людей 2024 года все равно несравнимо больше, чем у их отцов и дедов из 1974-го. Сейчас — война и всевластие силовиков, но открытые границы, интернет, горизонтальные связи. Тогда — закрытые границы, карательная психиатрия, тотальная цензура и все такое. И при этом — «Ежик в тумане», в него как будто все упирается, он делает то время лучше нынешнего.

Это может прозвучать как пародия на (вышедшие из моды, но до сих пор продолжающиеся) разговоры про ответственность всей русской культуры за наше имперство, но даже если так — допустим, увязывать путинизм с авторами оды «Вольность» и «Записок из мертвого дома» и в самом деле глупо, но что если скверное исполнение не отменяет сам принцип, который все-таки верен — корни государственного и общественного ада нужно искать в культуре?

Советская культура — вовсе не частный случай культуры русской. Манифестированная Лениным в «Партийной организации и партийной литературе» и достроенная Сталиным при утверждении принципов социалистического реализма, она, даже вовлекая в себя старых мастеров в диапазоне от Маяковского и Горького до художников Нестерова и Бродского, была прежде всего политическим инструментом той системы, которая убивала, грабила, оболванивала, превращала личности в винтики. Наверное, утопия была нереализуемой с самого начала, и каким бы ни был большой стиль, живое и человеческое прорывалось в нем то стихами Симонова, то фильмами типа упомянутой «Золушки» или «Весны», а уж после оттепельного оттаивания пропорция партийного и человеческого вообще стала как будто терпимой, и тут уже каждый назовет десятки фильмов, книг и спектаклей, созданных при Хрущеве и Брежневе, но при этом любимых до сих пор. «Ежик в тумане» — разумеется, среди них.

Пережив свое время, они пережили и контекст, в отрыве от которого их легко считать и частью общемирового культурного процесса, недаром в любви к «Ежику» признавался сам Миядзаки. Но, может быть, именно здесь надо искать корень последовавших несчастий? Хорошее и лишенное идеологии кино, театр или литература — они воспринимались современниками как глоток свежего воздуха и, разумеется, были им. Но когда глоток воздуха застает человека на пороге газовой камеры — нужен ли этот воздух вообще?

То, что наша традиция учит воспринимать как доблесть, то, что принято любить, шедевры мрачных времен — про них же всегда все было понятно, это и шедевры двоемыслия, и шедевры конформизма, шедевры взаимодействия с цензурой. В любом тоталитаризме самое отвратительное — именно человечинка. Даже нежнейший «Ежик в тумане» — да, он гармонизировал советское дерьмо, помогал примириться и сосуществовать с ним, укреплял режим и, как бы это ни звучало, растлевал людей. Год его выпуска, семьдесят пятый — разумеется, не худший из советских семидесяти, но кто-то

27 сентября 2024

О перспективах ядерной войны Владимир Путин (как правило, с неповторимой мечтательной интонацией) рассуждает не первый год, но никогда еще его угрозы не были так конкретно привязаны ко времени и к обстоятельствам — поправки к российской ядерной доктрине явно приурочены к пребыванию Владимира Зеленского в США, к его «плану победы» и к ожидаемому Украиной разрешению использовать поставляемое Западом оружие для ударов в глубину российской территории. И все пункты, по которым Путин понизил порог применения ядерного оружия («агрессия против России со стороны любого неядерного государства при поддержке ядерного государства», «получение достоверной информации о массированном старте средств воздушно-космического нападения и пересечении ими нашей государственной границы») очевидно спорят с надеждами Киева — порог применения понижается пропорционально повышению ставок; загорится где-нибудь в России очередной НПЗ, а Путин ответит ядерным ударом по Киеву (или по Варшаве?) и скажет, что предупреждал.

Но слова, которые три года назад звучали бы страшно, сейчас не звучат никак. Антипутинские медиа с удовлетворением отмечают, что грозная речь российского диктатора не попала на первые полосы западных газет. Два с половиной года войны многому научили, над путинскими «красными линиями» давно все смеются, а привязка к американской поездке Зеленского — она тоже ведь не в пользу Путина. Если понятно, что повод у угроз настолько конкретный, а адресат — буквально один, Байден, то и обращать внимание на эти угрозы, в общем, не стоит, а интрига, с ними связанная, гораздо проще и приземленнее глобальной ядерной катастрофы — поверит ли Байден Путину, испугается ли выполнять (как будто судьбоносную, но при этом тоже ведь очередную, сколько их уже было) просьбу Киева. Здесь нет никакого всемирного «быть или не быть», здесь выбор совсем другой.

Если Байден не поверит угрозам Путина — тогда эскалация, более болезненные, чем были до сих пор, удары вглубь России, изменения не в пользу России на фронте, ну и наверное, новая мобилизация, тоже, конечно, частичная, но при этом более масштабная, чем два года назад. И вся эта картина — в рамке из ядерных обещаний Путина, которые как будто пустые, но вдруг нет, и вдруг по мере разрушений в российском тылу идея «агрессии против России со стороны любого неядерного государства при поддержке ядерного государства» из пропагандистской фигуры речи незаметно превратится в реальный повод для ядерного ответа. Нехорошая перспектива, как ни посмотри. И значит, надо надеяться на то, что Байден угрозам поверит.

Поверит — и, как все они хорошо умеют, найдет способ, похлопывая Зеленского по плечу и произнося максимально обнадеживающие слова, пообещает обеспечить любую помощь, но не сейчас, не немедленно, а пока — в Конгрессе согласия нет, на складах недостаточно ракет, европейцы чем-нибудь недовольны, и надо будет еще раз переговорить с условными немцами; способов отказать, даже не говоря об этом прямо, достаточно, а дальше выборы, и, если победит Харрис, окажется, что Зеленскому надо будет повторять свою просьбу еще раз, и она тоже скажет, что поможет, но не немедленно — и так пролетит 2025 год. Ну то есть для кого-то пролетит, а для кого-то будет тянуться невыносимо медленно, Покровск, Угледар и что там еще полыхает на карте Донбасса, еще на год или дольше застрянут во фронтовых сводках, ежедневные продвижения на сантиметры, ежедневные смерти, ежедневный ад. В России удвоят разовую выплату при подписании контракта и упразднят за ненадобностью треть фсиновских колоний, на Украине начнут отправлять на фронт с 18 лет и продолжат борьбу за возвращение уехавших из Европы — если Запад не готов помогать оружием, пусть хотя бы людей вернет (а Запад такой — ну да, в самом деле, пора бы и свернуть эксперимент с безвизом).

Верить или нет угрозам Путина — в обоих случаях война продолжится и будет долгой, разница, пожалуй, только в скорости массового убийства и в его интенсивности. Варианта, чтобы никто не погибал, и чтобы война прекратилась, нет в принципе. Спор о способе казни — как поступим, будем рубить голову или лучше повешение?

А стороны этого спора — да, Запад и Путин, и это тот случай, когда давняя формула, уравнивающая Путина и Россию, не работает. Путин и Запад спорят, каким именно способом они убьют еще сколько-то сотен тысяч украинцев и русских, и каким именно путем Россия и Украина будут отправлены к конечной точке, в которой и людей поменьше, и руин побольше. Путин — понятный злодей, ядерный маньяк, обезумевший диктатор, фигура настолько колоритная, что на ее фоне теряются соавторы этой беды, упакованные в какие-то более цивильные образы. Но вообще-то именно в такие моменты, когда в привычный уже ход войны вторгается хотя бы символическая неопределенность, и все участники действия на минуту замешкались — именно при таких заминках бросается в глаза, что в одиночку злодей Путин со своей маньяческой задачей не справился бы, и каждый раз его полноценными соавторами выступают те, кто придумал поддерживать Украину исключительно в тех пределах, чтобы война длилась бесконечно, не допуская ни перелома в пользу Украины, ни принуждения сторон к прекращению огня и (давно назревшим) мирным переговорам. Разговоры об ответственности, покаянии и репарациях в какой-то момент вышли из моды, но по-хорошему, по справедливости, если кто и должен будет поколениями выплачивать украинцам компенсацию за то,

Когда угрозы Путина сработают, и начнется третья мировая война, украинцы вспомнят, чего на самом деле стоит западное союзничество, и повернут оружие против этих лицемеров и обманщиков. Дойдут (вместе с Россией, очевидно) до Вашингтона и поднимут желто-синий флаг над Капитолием. Это фантастика, конечно, но как будто уже не может быть другого хэппи-энда в украинской судьбе.

30 сентября 2024

«Осужденный Навальный А.А. лег на пол, после чего начал высказывать жалобы на резкую боль в области живота, у него началось рефлекторное извержение содержимого желудка, проявились судороги, и он потерял сознание», — новые сведения об обстоятельствах гибели Алексея Навального опубликовало издание The Insider. Симптомы, описанные в публикации, «однозначно указывают на то, что Навальный был отравлен» — такой вывод делает The Insider со слов врача Александра Полупана, лечившего Навального в Омске после отравления в 2020 году. За семь с половиной месяцев, прошедших после смерти политика, публикация The Insider — самый заметный шаг вперед в расследовании случившегося. Пока неясно, кто приказал отравить Навального и кто исполнил приказ, но сам факт насильственной смерти, наверное, можно считать доказанным, до сих пор это была просто версия.

О том, что Навального могли отравить, экс-представитель Bellingcat Христо Грозев говорил еще в начале марта. Он же обещал как можно быстрее провести расследование всех обстоятельств гибели Навального, называл даже срок — в течение месяца, то есть до начала апреля. По словам Грозева, вместе с ним над расследованием работает большая группа журналистов, а координирует их работу глава ФБК Мария Певчих. Когда ни в апреле, ни в мае, ни летом никакого расследования так и не появилось, а ФБК при этом последовательно увлекался разными отвлеченными сюжетами (самым громким тогда был сериал «Предатели»), вопрос о расследовании смерти Навального превратился в легкий способ разозлить функционеров ФБК, чем с удовольствием пользовались критики фонда — особенно после того, как директор ФБК Иван Жданов в ответ на очередной вопрос опубликовал видеоролик «А тебя это е…ть не должно». К осени вопросы сошли на нет, но теперь, после публикации The Insider, стоит уточнить — это именно оно, обещанное Грозевым?

Христо Грозев исторически выступает соавтором и партнером главреда The Insider Романа Доброхотова, но под материалом об отравлении Навального подпись Доброхотова — единственная. Христо Грозев молчит у себя в соцсетях, и не только он. За годы работы ФБК уже сложился привычный стандарт распространения важных для них публикаций, когда и официальные ресурсы фонда, и его функционеры, и близкие к ним лидеры общественного мнения один за другим публикуют ссылку с каким-нибудь завлекательным тизером, а тут сутки прошли, и тишина. Как будто публикация The Insider стала для ФБК (и Грозева?) неприятным сюрпризом, ну или ладно, не неприятным, но именно сюрпризом.

«Обычные» сторонники Навального реагируют на публикацию предсказуемо — мы и так знали, что его убил Путин, вот и доказательство. Но если вдумываться, то можно и растеряться. Журналист Дмитрий Колезев обратил внимание, что в описи изъятого оперативниками после смерти Навального есть образцы рвоты, а также смывы с одежды, с пола, с дверных ручек и стола, и если тюремщики отравили человека, то зачем им сохранять и приобщать к делу улики, особенно такие, сохранять которые вообще не принято (Колезев резонно спрашивает, каждая ли смерть в тюрьме влечет за собой взятие смывов для экспертизы даже не с одежды, а с пола, на котором лежала одежда). Такая забота об уликах, наверное, на алиби не тянет, но как повод для сомнений — вполне годится.

И сомнения ложатся на подготовленную почву. За семь с половиной месяцев главное, что изменилось в антипутинском массовом сознании — разрушена монополия власти на насилие против ее оппонентов. На сцене теперь новый антигерой — Леонид Невзлин, которого команда Певчих вполне убедительно обвиняет в организации нападений на Леонида Волкова, Ивана Жданова и жену близкого к ФБК экономиста Миронова, и если учесть, что в момент каждого из нападений не было вообще никаких сомнений, что свои руки к Волкову и другим протянуло российское государство (об этом прямо заявляли не только российские политэмигранты, но и литовские власти), то можно задуматься и о том, за всеми ли приписываемыми ему преступлениями стоит тот, на кого все привыкли думать. Может, и Навального отравили по приказу не Путина, а Невзлина?

Между прочим, в недавнем расследовании того же The Insider, посвященном Невзлину, речь шла и о том, что он через своих людей отслеживал и передвижения Навального по тюремной системе. И если люди, коррумпированные Невзлиным, имели доступ к Навальному в колонии, то получается, они и отравить его могли. Зачем? А на Волкова нападать зачем?

И более того, если уж возникает вопрос, зачем, то он же и к Путину применим. О том, что Навального должны были обменять на путинского киллера Красикова, уверенно говорят и ФБК-шники с Грозевым, и американцы, и ведомство Сергея Нарышкина, и даже сам Путин. И для того, чтобы срыв обмена не выглядел аргументом в пользу непричастности Путина, как-то само собой придумалось сложнейшее и хитрейшее объяснение — Германия не была готова менять Красикова на кого-либо кроме Навального, а Путин отдавать Навального не хотел, поэтому сделал вид, что готов, чтобы получить принципиальное согласие на обмен, а сам распорядился Навального убить (Грозев, март: «Думаю, что это было либо прикрытием планов об убийстве, либо стратегическим ходом, чтобы довести переговоры почти до конца, думая что раз Германия согласилась принципиально отдать Вадима Красикова, то при отсутствии Навального они согласятся его обменять и на другого, не настолько важного для Путина заключенного»). Конструкция слишком громоздкая и скорее неправдоподобная, а почему ее можно было обсуждать всерьез — во-первых, потому что репутация Путина такова, что любое злодейство, какое только можно вообразить, вполне может быть совершено им, и во-вторых, кроме него — кто еще мог хотеть смерти Навального? За неимением других версий можно было и согласиться со «стратегическим ходом». Но это было весной, теперь же другая версия, по крайней мере, возможна.

Пока — именно возможна, не более. Пока эта версия зеленым росточком высунулась из-под земли, а что с ней будет дальше, зачахнет, или будет затоптана, или наоборот, кто-то возьмется поливать и оберегать — вот это на самом деле интрига. Здесь хочется избежать слова «постправда», но трудно. В условиях, когда прямых доказательств, скорее всего, быть не может, и когда наряду с косвенными доказательствами на чаше весов лежат репутации (а репутация Леонида Невзлина стараниями ФБК

Первый такой игрок — «решальщик Матус», находящийся в России, скорее всего, под контролем ФСБ и активно комментирующий ситуацию с Невзлиным через телеграм-каналы. Если завтра Матус даст интервью, в котором расскажет, как Невзлин организовывал передачу «новичка» в колонию — можно будет ему не поверить, но тогда предметом спора будет, почему про Волкова ему поверили, а про Навального нет. Переписки? А если он и тут покажет переписки? Мы же не знаем, сколько у него еще скриншотов и где он их берет.

Вторая фигура, чье поведение будет иметь значение — арестованный в Польше Анатолий Блинов, которого ФБК называет непосредственным организатором нападений на Волкова и других. Блинову, наверное, незачем сдавать Невзлина (и по тем нападениям — мы еще дождемся, когда Блинов скажет, что сам их организовал, а Невзлин был не в курсе; у таких людей, как правило, в рабочие обязанности входит и сидение в тюрьме за других), но если вдруг — это ведь будет разумный ход. Обвинив Невзлина в организации убийства Навального, Блинов может как-то обезопасить себя или, например, обеспечить себе сделку с польским следствием — не такая уж это и фантастика.

Но и в том, и в другом (и в третьем — например, если The Insider опубликует еще что-нибудь сенсационное) случае решающее слово будет за наследниками Навального — функционерами ФБК, а также вдовой. Если речь о причастности Невзлина к убийству политика зайдет всерьез, за неимением прямых доказательств веса ФБК и Юлии Навальной хватит, чтобы либо сказать «Да, это он, Путин не виноват», либо наоборот — «да ну, ерунда», и дальше обвинять Путина (российская пропаганда наоборот, наверняка с удовольствием ухватится за версию с Невзлиным, но, как и в случае с нападением на Волкова, в котором Невзлина сначала обвинила RT, если Невзлина в отравлении Навального будут обвинять пропутинские круги, этого никто не заметит и никто не поверит). Политически разумным по-прежнему выглядит вариант с Путиным, но в угаре противостояния с Леонидом Невзлиным (и Михаилом Ходорковским) можно совершать самые невероятные ходы. В конце концов, Путин и без отравления Навального останется всемирного значения преступником, заслуживающим любого наказания, а смерть Навального — мученическая и героическая вне зависимости от того, кто именно распорядился его убить (в тюрьме, в которую его бесспорно посадил Путин). Просто на всякий случай нужно быть готовыми к тому, что завтра путиноцентричная картина мира еще раз пошатнется, а точек опоры в наше время и так почти не осталось.

2 октября 2024

Советский промышленный город, за который бьются месяцами, гибнут тысячами, сравнивают его со Сталинградом или Верденом, объясняют его стратегическое значение и, в зависимости от стороны, радуются или скорбят, когда над обугленными пятиэтажками после бесконечных боев поднимается российский (чаще советский, «знамя победы», дань государственному фетишизму путинских времен) флаг. Первым был Мариуполь, потом, кажется, Северодонецк, а уже Бахмут, наверное, потерялся бы в остальных новостях, если бы не истерики Пригожина. Теперь Угледар; это ему теперь конкурировать за внимание вовлеченной аудитории с израильскими новостями, расследованием Максима Каца, государственной борьбой с абортами и о чем там еще пишут в эти дни. Шансов у Угледара мало, безликое название не запомнится. Дальше, наверное, будет Покровск или Торецк, о которые тоже никто не споткнется, пролистывая завтрашние новости. Война окончательно слилась с фоном, в каком-то смысле даже закончилась, если иметь в виду, что настоящая война подразумевает абсолютную вовлеченность, неотрывное взволнованное слежение, полную привязку к жизни хоть в тылу, хоть в эмиграции.

Признайтесь уже — вам нет никакого дела до войны. Она идет, она ежедневно уносит жизни, но она не скажет о себе ничего нового, про нее все понятно и все известно, и не может, наверное, быть уже ни побед, ни поражений, ни военных преступлений, ни потерь, которые всерьез могли бы заставить отвлечься от чего-то более животрепещущего, чтобы склониться над картой фронта у Угледара. В каком-то смысле и равнодушие можно интерпретировать как форму антивоенного протеста, но даже и этот эпитет, — антивоенный, — давно утратил смысл, разбившись о неоднозначность толкования, потому что одни говорят, что быть за мир значит требовать немедленного прекращения огня, а другие считают миром только полное изгнание российских войск с общепризнанной украинской территории, попадая в такую, что ли, петлю — считая, что нужно воевать дальше, ты как будто соглашаешься с тем, что нужно ждать, пока Путин возьмет еще сколько-то важных для Украины городов, и прекращать огонь придется в менее выгодных для Украины условиях — ну и какой в этом смысл?

И в этом, видимо, и секрет, смысл — последнее, что стоит искать в происходящем. Ценностная составляющая, как будто бесспорная в первый военный год, проиграла общевоенному аду, политическим интригам (сожрали Залужного, убили Пригожина — ну да, разный уровень гуманности, но так-то одна и та же история), международной конъюнктуре. Так, наверное, происходит с любой затяжной войной, и в дураках сейчас прежде всего те, кто верил в уникальность именно этой, в битву добра и зла, в решающее противостояние, которое должно разрешиться, открыв перспективы чему-то совсем новому и долгожданному. Такое описание, очевидно, уравнивает стороны, что действительно недопустимо, о разнице между агрессором и жертвой никто не забывает, но все же давайте уравняем их, и пусть недопустимость этого сама по себе будет антивоенным аргументом — если в проигрыше и агрессор, и жертва, то разве это не говорит о том, что заканчивать войну нужно было еще вчера?

Призывы к миру, впрочем, лишены смысла так же, как и сама война. К кому обращаться — к Путину? О да, он услышит и поймет. Лев Шлосберг придумал «партию чужой крови», основываясь на том, что уж с болельщиками-то можно вступить в диалог, но не преуспел — в итоге у него теперь обыски и уголовное дело, и те, кого он обвинял в желании воевать чужими руками, наверное, тихо злорадствуют по его поводу или, что даже вероятнее, просто забыли о нем, поставив напротив имени галочку — мол, подыгрывает Путину, призывает Украину сдаться. Но даже если призывает — она ведь не услышит, и это вполне очевидно, а раз так, может быть, и призыв, обращенный в никуда, не настолько криминален?

Российское общество с довоенных еще времен находится в том положении, когда любые политические решения принимаются без его участия и, как правило, вопреки его интересам. В

4 октября 2024

Попробуйте рассказать эту историю себе же лет хотя бы пять назад. Глава «Лиги безопасного интернета» Екатерина Мизулина выступала перед молодежью в Челябинске, речь шла о борьбе с пропагандой чайлдфри, и местная журналистка спросила Мизулину, есть ли у нее дети, та отказалась отвечать — «я личную жизнь не обсуждаю», — а потом обратилась к силовикам с просьбой пробить журналистку по базе. К журналистке подошли двое в штатском, сфотографировали ее паспорт и задали несколько вопросов, в том числе о ее знакомом оппозиционере, которого они подчеркнуто называли по имени-отчеству.

Итак, пересказываем себе довоенному, поясняя на ходу, что изменилось за несколько лет. «Лига безопасного интернета» — одна из множества бессмысленных как бы консервативных общественных организаций, непонятно для чего придуманных и лезущих в каждый информационный повод, но пресса от них отмахивается, — «а, пиарятся», — и старается лишний раз не помогать им в саморекламе. То есть так было раньше, а теперь — ну да, крайне влиятельная структура, такая первая ступень Роскомнадзора, если тобой заинтересовались такие общественники, дальше будет блокировка интернет-ресурсов, а там и до уголовного дела с посадкой рукой подать, ну и решай, либо уезжать от греха, либо искать контакта с Мизулиной, договариваться, извиняться на камеру.

Мизулина — привычная политическая фамилия, еще с девяностых, яблочница с грустным лицом, потом — один из символов постболотного похолодания, тогда уже в «Справедливой России» (это за нее голосовали в 2011-м — «за любую другую», «против жуликов и воров»), загадочное превращение в радикальную охранительницу, самые жесткие репрессивные и запретительные законопроекты — ее; самая, тогда еще даже экзотическая консервативная риторика — тоже от нее, лицо уже не грустное, скорее унылое, и ты смотришь на него и думаешь — ну хорошо, сейчас они как будто на коне, но это же вопреки любой исторической логике; кто тянет в прошлое, того самого туда и унесет, не нас. В конце концов, даже поколенчески — ну сколько ей еще там заседать, ну до пенсии, а пенсия скоро, и поколения сменятся, а молодежь совсем другая. И про Мизулину тогда ходили слухи, что у нее, у патентованной гомофобки сын гей где-то в Европе, и этот сын гей в Европе — ну не персонально, а как символ, — как раз и внушает надежду. Сменится поколение, сменится и атмосфера, не будет больше ни запретов, ни репрессий, все будет хорошо.

И вот поколение сменяется, старшая Мизулина уже где-то глубоко на пенсии, ее и не слышно совсем, но вместо сына-гея появляется дочка, которой, видимо, забыли рассказать о неотвратимости прогресса и о логике смены поколений, и вместо молодого-прогрессивного-свободного перед нами — упрощенная копия старшей охранительницы, злобная сорокалетняя тетка, которая тоже вся — про запреты и про репрессии, а если ищете прогресса и молодежных мод, то посмотрите в зал. Старшая Мизулина не ездила с гастролями по студенческим аудиториям большой страны, ей это в голову не приходило, а эта ездит, и собирает залы, успех, ажиотаж — расскажите, расскажите себе довоенному, что наступит время, когда залы будут собирать не рэперы и не стендаперы, не звезды реалити-шоу, а черт знает кто, чья социальная функция — запрещать и угрожать. Как это вообще объяснить, как описать?

И — что она запрещает. Во времена старшей Мизулиной государство робко подступалось к «ЛГБТ-пропаганде», и было непонятно, как это вообще будет, что будет — они радугу, что ли, запретят, или фильм «Горбатая гора»? Теперь — уже которая по счету серия, и самый въедливый и душный летописец собьется со счета, перечисляя, кого именно они уже запретили — сейчас на повестке уже вообще какие-то квадроберы, а из уже побежденных, законодательно подавленных — чайлдфри; давно знакомое слово, это еще в ЖЖ тогдашние эльфийские принцессы любили в каком-нибудь споре, необязательно о детях, о чем угодно, томно ввернуть — а я, например, чайлдфри, и сразу понятно — имеешь дело с богатым внутренним миром, будь осторожен. Теперь, как говорится, в другом месте будешь объяснять про свое чайлдфри, и оратор из Москвы, разъясняющий в регионах опасность деструктивного экстремистского движения — это что-то из давних советских времен, даже не лекторы общества «Знание», а какие-то двадцатипятитысячники, экстремисты из центра, которые вздыбят сейчас своим трактором дремлющую Русь, что-то такое. На повестке дня два вопроса — сначала я вам, дорогие челябинцы, расскажу, что есть на свете такое чайлдфри, а потом объясню, почему его надо запрещать.

И региональный журналист перед столичным гостем, язвительный и подобострастный одновременно, хорошо на самом деле чувствующий предел допустимого острого вопроса. Поймать гостя на слове, на противоречии — отлично же, что-то из классического рассказа «Срезал». Но в наше время оппонента срежет тот, кого слушаются силовики, и даже нет, силовики — это второй ход, а первый — неписаные, но всем понятные правила. Не говорить о личной жизни — когда-то ведь можно было о ней, о любовницах, о внебрачных детях,

То есть они в штатском сегодня, на этом мероприятии, а так-то понятно — офицеры, мундир, погоны, присяга. Честь там, родина, служение. Но при этом — быть этакими шнырями при младшей Мизулиной. Она шевельнет бровью (если получится, там с лицом что-то), и они тут как тут — служить рады, прислуживаться тоже не тошно. Ту бедную журналистку припугнули — может быть, остановили врага на дальнем рубеже, за это и воюем, и даже гордиться есть повод. Ну а сравнивать с довоенными временами — да, наверное, было время, и эти в штатском не могли представить, как будут выполнять просьбы загадочной общественницы. Да и ладно, тут-то всего разговор, а вспомните тиктокера Некоглая — он тоже разозлил однажды эту общественницу, и с ним не просто разговаривали — пытали. Расскажите себе пять лет назад, что в России будут пытать за какие-то неполиткорректные слова в тиктоке — нет, в те времена пытки уже были, пытали сначала подозреваемых в терроризме, потом (дело «Сети» и прочее) более широкий круг экстремистов, давно перестали быть экзотикой и проявления чистого садизма, как в ОВД «Дальний», когда личность пытаемого значения не имеет, но чтобы за тикток — это примета нашего времени. Та девушка в Челябинске, она ведь поняла, что ей повезло, что с ней просто поговорили, да еще на месте, даже не повезли никуда. Это теперь везение.

Многое, как видите, изменилось за несколько лет, и здесь нужен, наверное, какой-то вывод о логике системы, о закономерностях и прочем. Ну и да, тут и логика есть, и закономерности, но не хитрый политический расчет — нельзя же представить себе, что вот десять лет назад вызывает к себе Путин старшую Мизулину и говорит, мол, вам уже недолго до пенсии, а я знаю, дочка подросла, давайте ее выдвинем, — или, скажем, когда с геями начали бороться, совещание в Кремле — сейчас их поборем, а там и до квадроберов доберемся, это важно. Нет же. Никто не думал на старте ни о чем таком — ни о том, что вырастет младшая Мизулина, ни о борьбе с чайлдфри, ни о людях в штатском, которые будут стоять на страже чьей-то личной жизни. В 2000 году, в 2008-м, 2014-м, даже 2022-м никто ничего такого не имел в виду. Все происходит само, сами заводятся самые отвратительные формы жизни, сами вырабатываются самые подлые привычки. Закономерности — да, логика — да, но это логика деградации, логика гниения. Все сгнило, и самозародилась Мизулина.

7 октября 2024

Баданинский «Проект» обнаружил, что на месте резиденции Путина в Бочаровом ручье теперь котлован, снесли резиденцию, да и по официальной хронике последних двух лет понятно, что Путин почти совсем перестал бывать в Сочи, а ведь было время, жил там чуть ли не постоянно. Котлован на месте резиденции — такая не очень буквально воспроизведенная прохановская метафора из старого романа, когда Путин заперся в кабине самолета и не отзывается, пилоты взломали дверь, а его там нет, вместо него радуга. Исчез и следов не осталось.

У него еще до войны было что-то не то с местом базирования. О нелюбви Владимира Путина к Кремлю знающие люди говорили и писали с самого начала, и даже можно было понять — тут, наверное, и понятное отношение петербуржца к московским «местам силы», и конкретная ситуация рубежа столетий, когда старинная резиденция царей и генсеков досталась Путину практически сразу после устроенного Павлом Бородиным и его криминальными албанскими партнерами евроремонта, художественно оформленного Зурабом Церетели и сыном Ильи Глазунова; дурновкусные жулики конца девяностых строили Ельцину-царю царское жилье, ему-то наверняка понравилось, но толком поцарствовать в новых интерьерах не успел, уступил преемнику, а тот потерялся в пластмассовой позолоте, не проникся ею, и в Кремле стал бывать, дань российской медиакратии, только для протокольных телевизионных съемок, а чтобы постоянно работать или жить (Павел Бородин для Ельцина ведь и кремлевскую квартиру обустроил; что в ней теперь?) — так и не смог.

В России тогда уже был культ Рублевки, и, как подобает внезапно разбогатевшему провинциалу, Владимир Путин тоже поселился там, выбрал один из цековских особняков, ставший известным в последний год Горбачева, когда именно на ново-огаревской даче лидеры союзных республик собирались, обсуждая уже не нужный им новый союзный договор. Путин же называл распад СССР геополитической катастрофой, ну и логично, наверное, жить там, где все о ней напоминает, а само разделение — есть городская резиденция, есть загородная — тоже вполне институциональное. Точнее, было институциональным до 2008 года, когда президентом объявили Медведева, но в Ново-Огарево он так и не въехал, оказалось вдруг, что это не резиденция президента, а резиденция именно Путина — сделавшись премьером, он так и остался жить где жил, а Медведеву отвели новую дачу (под названием настолько вычурным, Майендорф, что даже странно — как оно не вошло в поговорку).

Теперь ясно, что это было время максимальной определенности, когда Путин жил между Огаревом и Сочи, иногда заезжая в Кремль. Определенность закончилась во время ковида. В телевизионных сюжетах о Путине появились новые, незнакомые интерьеры; все запомнили сверхдлинный стол, но он-то как раз в Кремле, а стены — они-то где, что за бункер? В какой-то момент стали показывать привычный кабинет с темными деревянными панелями, но в газетах (кажется, в том же «Проекте») писали, что Путину выстроили несколько одинаковых кабинетов в разных местах, и попробуй угадай, где это, тем более что помимо привычных локаций добавились какие-то новые — совершенно точно Валдай, а путинский охранник Дюмин, после назначения губернатором в Тулу давший, кажется, до сих пор единственное подробное интервью о себе Андрею Колесникову, рассказал, как ему пришлось отстреливаться от медведя, пытавшегося пройти в резиденцию Путина, а где — «это был очень дальний объект,

А еще не надо забывать о воспетом Навальным геленджикском дворце — пожил в нем Путин или нет, а если пожил, то как долго, и что у него там теперь, и, если этот объект осквернило общественное внимание — может быть, уже построили другой, о котором пока никто не знает?

Возможно, перед нами единственный современный (да и в истории много ли таких было?) глава государства, о котором никто точно не знает, где он живет. Президентский дворец или, в парламентских государствах, резиденция премьера — важнейший государственный символ, весь мир знает, что такое Белый дом, Даунинг стрит 10 или Елисейский дворец. От нас в этом ряду формально до сих пор стоит Кремль, но попробуйте застать в нем Путина; собственно, центр Москвы не позволяет скрывать такие вещи, и время от времени пресса молнирует — Путин неожиданно прибыл в Кремль! — дважды в год, может, трижды. А где он проводит остальное время, где у него личные вещи — книги там, семейные какие-нибудь реликвии, вешалка с выходными костюмами, любимая кружка, — есть ли у него вообще дом? Не насытился в гебешной юности оперативной работой, живет засекреченной жизнью, скрывается от кого-то, не замечая, как тонка грань между конспиративной работой и бродяжничеством. Первый в мире президент-бомж.

Что дворцовый заговор с табакеркой, что классический русский бунт с топорами и вилами, что военный мятеж наподобие пригожинского — любому, кто захотел бы свергнуть Владимира Путина, пришлось бы столкнуться с непроходимым квестом по его поиску, да просто понять, где он может прятаться, и заблудиться между Валдаем и Алтаем, как когда-то поляки с Сусаниным. Путин везде и нигде, и наверняка сам, просыпаясь, тратит какое-то время, чтобы сориентироваться и понять, куда попал. Да и спит наверняка в носках. Личная неустроенность, вошедшая в привычку — может, именно она и стала источником того, что он сделал с Россией? Загнав себя под позолоченный плинтус — он и России не дает чувствовать себя спокойно, ровно из тех соображений, что если у него все настолько не в порядке, то и у страны должно быть так же. Может быть, и войне нет другого объяснения, только такое.

В прекрасной России будущего, если она еще возможна, у главы государства будет обязательный фиксированный адрес с номером дома и почтовым индексом. Переезд равноценен отставке.

9 октября 2024

Сергей Лавров, начиная разговор с армянским коллегой, вместо «как дела» говорит о квадроберах. Гость не в курсе и растерян, но на помощь приходит посол Армении в Москве — он следит за местным контекстом и со знанием дела говорит, что на Западе квадроберы считают себя отдельным гендером.

Месяца с небольшим хватило, чтобы слово, до того не встречавшееся в российских медиа, проникло в лексикон высшей номенклатуры. Дальше только Путин, о котором Песков говорит, что он не в курсе проблемы квадроберов, но Пескову давно веры нет, его уже ловили на том, что отрицая безумие своего босса, он выдает желаемое за действительное (помните, накануне войны, когда Россия признала ДНР и ЛНР, Песков говорил о признании в фактических границах — вряд ли ведь врал, просто хотел верить, что обойдется), и видимо, нужно ждать очередного путинского фристайла типа «прямой линии», когда его спросят, и он вдруг подробно и увлеченно, как у него бывает, изложит свое представление об этой проблеме, и станет понятно, что дело именно в нем — может быть, услышал, постарался вникнуть, ужаснулся. И можно будет гадать, откуда у него такое личное отношение к этому всему — может, внук поселился в собачьей будке, может, маленький сын, которого он скрывает, объявил, что просит считать себя котиком? Такие кампании всегда ведь начинаются сверху. Но перед нами тот случай, когда можно отследить, с чего и как все началось, и нет, власть тут именно в роли подхватившего и догоняющего.

2 сентября в интернете появилось видео с концерта певицы Мии Бойки, которая обхамила со сцены маленькую девочку в костюме котенка. Случайные информационные поводы, попадающие в резонанс с чем-то общественным бессознательным — такое бывает часто, и скандал на концерте, завирусившись, двинулся по рельсам привычного скандала в формате «обнаглевшая звезда» — девочку-квадробершу поддержали известные артисты Егор Крид и Хаски, а когда включилась Екатерина Мизулина (она поддержала маму девочки, написавшую заявление в полицию, и выразила готовность оказать семье любую поддержку), стало понятно, что и извинениями Бойка не отделается — возможно, придется выступить в зоне СВО, или еще что-нибудь в этом духе, или вообще — как Ивлеева, долго добиваться прощения, но так и не получить его.

Обидев девочку, Миа Бойка оказалась на краю ямы государственного кэнселинга, и топоры уже были наточены, и деготь с перьями наготове, и судьба предрешена, но Миа Бойка сумела перевернуть игру, и это само по себе поразительно — до нее каждый, кто оказывался в подобной ситуации, смиренно принимал государственную травлю, каялся, обещал исправиться, говорил про не ту дверь, пытался договориться закулисно. А Бойка, которая совсем не Киркоров, даже как певица не очень знаменита, чаще пишут — блогерша, — вместо деятельного раскаяния сразу перешла в контратаку и подтвердила, что стоит на своем — мол, сегодня они кошечками наряжаются, завтра будут пол менять, а послезавтра уже родитель-1 и родитель-2. И это сработало! И нет уже никакого заявления в полицию, и Мизулина замолчала, и артисты-лоялисты, и никто уже ни в чем Бойку не винит, а квадроберы наоборот, превратились в общепризнанную угрозу, и вот уже комитет Госдумы по защите семьи готовит законопроект о борьбе с пропагандой отказа от человеческой идентичности или, иначе говоря, с нечеловеческим образом жизни. Квадробер — враг, наряду с бандеровцем и трансгендером. Квадроберов сравнивают с «синими китами», квадроберам противостоит само государство. Можно предположить, что будет трудно, но рано или поздно квадроберы будут побеждены.

Специфика скандала — очевидно, в том, что до случая на концерте квадроберской субкультуры вообще не было в сфере общественного внимания, и люди, спорящие теперь о квадроберах, сами узнали о них из той самой, первой реплики Мии Бойки. Пресса вспоминает эксперименты Олега Кулика в образе собаки, нашлась и фотография того же Пескова в костюме медведя, не забыт и Путин в костюме журавля, а в зоне СВО некоторые неоязычники носят лисьи хвосты

11 октября 2024

Этот четверг получился очень насыщенным с точки зрения новостей из жизни глав регионов. Губернатор Забайкальского края Александр Осипов, поковырявшись в носу, вытер руку о свою подчиненную Елену Шаляпину, и эта тошнотворная картинка была зафиксирована на видео присутствовавшими рядом корреспондентами. В свою очередь, глава еще одного региона, Чеченской республики, Рамзан Кадыров, выступая на совещании республиканского руководства, пообещал объявить кровную месть сенатору Сулейману Керимову и депутатам Госдумы Бекхану Барахоеву и Ризвану Курбанову, которые, по мнению Кадырова, планировали убить его самого в рамках конфликта вокруг Wildberries. Два региона, два информационных повода, и вопрос — какой из сюжетов пережил сутки, а какой тихо угас?

Все верно, вне конкуренции — нос губернатора Осипова. Информационные агентства, в том числе государственные, наперебой дают подробности козявочной драмы — губернатор не помнит, как вытирал руку о Елену Шаляпину, в окружении губернатора надеются, что Шаляпина не расстроена, губернатор не ковырял в носу, а отгонял мошек, губернатор принес Шаляпиной извинения, Шаляпина их приняла. Куда уж тут Кадырову, пусть учится ковырять в носу, если хочет цитируемости, а кровная месть — ну в самом деле, он ведь ее даже не объявил, а только пообещал объявить, если сенатор и депутаты не докажут ему, что ничего против него не имеют, и вообще — мало ли что сказал Кадыров, никого ведь после его слов не убили. Ни Керимова, ни Курбанова, ни Барахоева, ни тем более бывшего ингушского вице-премьера Шерипа Алихаджиева, в которого, конечно, стреляли через несколько часов после выступления Кадырова, но, во-первых, только ранили, и во-вторых, Кадыров же его, говоря о кровной мести, вообще не упоминал, а только называл преступником, и не на этой неделе, а много лет назад, так что делать выводы о причастности Кадырова к покушению на Алихаджиева, по крайней мере, преждевременно, это может быть либо совпадением, либо, того хуже, преднамеренной провокацией против Кадырова, за которой, если поискать, вполне могут стоять те же люди, которые и ему угрожают смертью. Как видим, серьезных поводов драматизировать нет, ситуация вполне рабочая.

Это как будто звучит иронически, но попробуйте возразить и сказать, что на самом деле угрозы Кадырова Керимову и двум депутатам (один из которых, между прочим, еще в молодости был помощником Иосифа Кобзона) прозвучали как гром среди ясного неба — нет же, и если вытертая о начальницу лесничества губернаторская рука действительно в наших условиях пока в новинку, обычно государственное начальство такого себе не позволяет, то самые свирепые угрозы в исполнении чеченских властей — здесь-то ничего нового, все уже привычно, то есть почти все, так-то некоторые детали меняются — раньше, когда Кадыров или его соратники что-то адское говорили на своих совещаниях по-чеченски, их переводила независимая пресса, а они ругались и объясняли, что переводчики не уловили тонкой иронии, а теперь угрозы Кадырова невозмутимо цитирует ТАСС; раньше Кадыров говорил, что с кровной местью как явлением в Чечне покончено, теперь перестал стесняться и использует этот пережиток в своих интересах; да и сама концепция корпоративных войн с участием чеченских силовиков — тоже ведь с одной стороны ничего нового, а с другой — раньше все-таки не было так открыто, а теперь все на виду и все публично. То есть речь уже не идет о нормализации грозненских людоедских практик в общероссийском масштабе — они нормализованы давно, теперь меняются только границы нормы, происходит тонкая ее настройка, и привычная уже чеченизация наполняется еще каким-то новым смыслом. Было ведь время, когда о чеченизации говорили в связи с распространением на всю Россию традиции публичных извинений на видео — теперь это совсем привычная рутина, никто уже не обращает на нее внимания, потому что раз за разом возникали и возникают новые сюжеты — особый статус «Ахмата» на войне, трагедия Никиты Журавеля, теперь вот — Wildberries и кровная месть. По мере того, как кадыровской Чечни в российской повседневности становится больше, меняется и сама кадыровская Чечня. Попробуйте вспомнить, чем она пугала пять или десять лет назад — убивают геев, но только своих, и можно отнестись к этому как к их делу, там-то действительно какая-то своя духовно-нравственная атмосфера; ходят с геройскими звездами и золотыми пистолетами — когда чеченский депутат подрался в Госдуме с русским, и во время драки у чеченца выпал золотой пистолет, это воспринималось как даже какой-то милый курьез — он ведь не стал из того пистолета стрелять, просто носил его за пазухой и даже не доставал, оружие само выпало; когда убили Немцова — при желании («Путин был в ярости») можно было воспринять это как исключительный эксцесс и считать, что такое не повторится — оно ведь и не повторилось, теперь кадыровский террор приобрел институциональные формы — см. опыт Никиты Журавеля.

Говорить о том, что кадыровская Чечня рано или поздно станет источником больших общероссийских проблем, было общим местом еще много лет назад, но сейчас все прогнозы такого рода («умрет Путин, а новая власть не будет

16 октября 2024

Это ведь даже сенсацией не было — кто вообще заметил 2 октября, что Путин подписал закон о поправках к УПК и закону о военной службе? Об этих поправках больше, хотя тоже не сказать чтобы много, писали в сентябре, когда их в первом чтении приняла Госдума, и даже если фамилии авторов законопроекта выглядели впечатляюще (что вносят Крашенинников и Клишас, то обязательно будет принято, их голосом с Госдумой говорит администрация президента), сама, наверное, фантастичность этой идеи не позволяла отнестись к ней всерьез; в конце концов, новости формата «в Госдуме предложили» давно воспринимаются как заведомый мусор. И еще скорость: первое чтение было 18 сентября, а первый известный случай правоприменения — меньше чем через месяц, 15 октября.

Хорошая, между прочим, иллюстрация к зависимости общественного мнения от медиа, тем более что здесь пропаганда и антипропаганда сработали почти слаженно, и кстати — если бы, допустим, Соловьев посвятил несколько своих программ тому, как здорово, что такой закон наконец принят, может быть, эмигрантская пресса тоже среагировала бы, отталкиваясь как раз от Соловьева — смотрите, мол, за что он агитирует. А он не агитировал, он молчал, и этого как будто оказалось достаточно, чтобы и в антипутинском мире никто не возмущался, и неполный месяц между внесением проекта и новой жизнью прошел в полной тишине, которая вообще-то стоит, чтобы ее нарушить каким-нибудь набатом, если бы кто-нибудь на него еще был способен.

Итак, о чем речь. Новый закон радикально расширяет допустимость приостановки уголовного дела, добавляя к уже существующим основаниям (до сих пор было — если обвиняемый смертельно болен, или скрылся неизвестно куда, или живет за границей) контракт с вооруженными силами в период мобилизации или военного положения. Для решения суда об освобождении от уголовного преследования, согласно принятым поправкам, достаточно ходатайства от командира части или начальника призывного учреждения. Закон уже начал работать — в Чите ветерана «Вагнера» со знаковой фамилией Патрушев (он уже сидел за изнасилование и убийство, и из четырнадцати присужденных лет отсидел девять, завербовашись из колонии на войну) отпустили из СИЗО на фронт, приостановив уголовное дело по покушению на убийство и разбою, возбужденное после того, как Патрушев попытался угнать автомобиль, напав на его владелицу и нанеся ей шесть ударов ножом (женщина выжила).

С учетом пригожинского (и не только — потом же придумали «Шторм Z») опыта даже как будто логично, в самом деле — если колонии успешно разгрузили, то почему бы не разгрузить таким же способом и СИЗО, которые, как известно, хронически переполнены. Но понятна и разница. Отправка на фронт осужденного из колонии — хоть и с натяжкой, но все же ближе к продолжению наказания, сокращение срока компенсируется вероятностью погибнуть, настолько высокой, что это можно воспринимать даже как форму смертной казни, кто-то, конечно, и домой вернется, но на каждого вернувшегося придется сотня погибших, ну и почему бы возвращение одного из сотен не воспринимать как обычное помилование, тем более что с помилованиями в путинской России и так сверх меры сложно. Ну и вообще, человек осужден и наказан вручением его судьбы в руки государства, а уж как оно его судьбой распоряжается — да можно и сказать, что его дело, отношения государства с обществом располагают к тому, чтобы не делать вид, что по ту сторону приговора кого-то всерьез заботят права человека и бесценность его жизни.

У разгрузки следственных тюрем философия другая, и здесь важнейшее отличие — война начинается не по ту сторону приговора, а по эту, то есть на войну отправляют не преступника, а обвиняемого, предлагая или даже заставляя его пожертвовать своим правом на состязательный суд и возможную доказанную невиновность. Напрашивается допущение, что контракт с минобороны для обвиняемого сам по себе подразумевает признание вины, и отсутствие приговора в такой конструкции будет мало кого всерьез интересующей формальностью — дело раскрыто, а преступник приговорен к войне, все в порядке. Но даже с такой точки зрения ситуация оказывается заведомо антиправовой — давно ли признание стало царицей доказательств (и знаете ли вы, что даже сталинский прокурор Вышинский, с которым эта фраза у всех ассоциируется, приводил ее в своих работах лишь как пример недопустимого буржуазного подхода)? Есть множество вариантов, при которых и невиновный будет готов признать вину. Заплатили за самооговор, принудили к нему силой, взял на себя вину за групповое преступление, невыносимость условий в СИЗО, да даже простая человеческая депрессия, что угодно. Когда на войну уходит осужденный, можно возмущаться, что виновный в преступлении избежал тюремного наказания. Когда возможность контракта вмешивается в сюжет на стадии следствия, вполне может быть, что преступник избежал наказания в принципе — не потому, что ушел на войну, а потому, что тот, которого посадили в СИЗО и потом отправили на фронт, оказывается наказан за него.

Дополнительным актом изнасилования права выглядит и фактическое наделение функциями судьи командира части или военкома, и дело даже не в том, что командир и военком не обладают достаточной квалификацией, это-то, допустим, у нас уже никого не волнует. Но само делегирование ключевых полномочий непонятно куда, за колючую проволоку и железные двери частей, в абсолютную закрытость и непрозрачность — это уже не легализованная смертная казнь, а легализованная коррупция, причем размытость формулировок (в законе же не написано, например, что за контрактом можно обращаться только в военкомат по месту совершения преступления) легализует и

Да и сам по себе предлагаемый алгоритм государственного поведения в случае преступления, когда вместо неотвратимости наказания преступнику предлагается выбор — тюрьма, война или взятка, — это новая реальность, в которой цена преступления делается максимально доступной, практически до нуля — можно же представить себе и человека, который сам хочет на войну, и к этому его желанию теперь прилагается (приятный?) бонус — по дороге на фронт можно кого-нибудь убить или хотя бы изнасиловать, и тебе вообще ничего за это не будет. Когда-то Юрия Даниэля посадили за книгу про «день открытых убийств» — время перечитать, теперь это реализм.

Будет ли преувеличением назвать происходящее конституционным переворотом? В 2020 году не решились корректировать первую главу конституции, в которую вписаны базовые принципы правового государства, но, как видим, отказ от них в наших условиях возможен и без конституционных формальностей. В одностороннем порядке государство отказывается от своих обязательств и по судебным процедурам, и по самой защите безопасности граждан. По пригожинскому опыту известно, что на фронт отпускают далеко не всех — политзаключенным, например, такая возможность недоступна, и целевой аудиторией новых внеправовых норм оказываются прежде всего те, кого судили или собирались судить за преступления против личности. Формула первых советских лет о «социально близких» спустя сто лет после большевиков оказалась востребована путинизмом — да, между женщиной, которую резали в Чите, и тем, кто ее резал, российское государство выбирает не задумываясь. На лояльность или благодарность той женщины оно, вероятно, давно не рассчитывает, а человек с ножом докажет свою лояльность на фронте, все честно.

В этом, наверное, и дело — все честно. То есть реальным общественным потрясением это все было бы, если бы Путин сейчас разрушал настоящее право и настоящий суд, а не то, чем эти вещи стали в России в период его царствования. Когда судья ничем не отличается от военкома, какая разница, кто из них выносит приговор? Когда тюрьма — это настолько ад, что и война воспринимается как спасение, кто всерьез будет возмущаться, что людей лишают права на тюрьму? Когда государство само по себе давно стало преступной группировкой, кого удивят его эксперименты по криминализации общества?

18 октября 2024

Когда в Госдуме принимали закон против чайлдфри, Вячеслав Володин, объясняя важность таких вещей, вспомнил фильм «Интердевочка» — «Все рукоплескали, очереди в кинотеатры, секретари ЦК ходили смотрели. Итог? Страны не стало». Очередная дежурная глупость с государственной трибуны в наше время не удивляет в принципе, но когда речь идет о самой высокой российской номенклатуре, даже и абсурдные реплики «от себя», безусловно, ценны для понимания, и вера в то, что кинофильм на остросоциальную скандальную тему может стать одним из решающих факторов для крушения государства — Володин ведь ее продемонстрировал, и эта вера уже как элемент современной нам, а не «Интердевочке» политической культуры (и не впервые ведь — было время, и о группе «Кино» у нас похожее говорили, да и учебник Мединского весь построен на отрицании перестроечных сенсаций вплоть до лысенковщины и бульдозерной выставки, как будто это как-то важно для воспитания современных патриотов), очевидно, имеет некоторое значение, не бывает ведь так, что такие издержки магического мышления остаются только в публичных речах, а решения принимаются на каких-то более рациональных и серьезных основаниях.

Характерно, что спустя тридцать пять лет политику (не киноведу) Володину, когда он вспомнил об антисоветском деструктивном кино, первым в голову пришел не какой-нибудь тех же лет жесткий чернушный фильм (а в те времена было все, даже фильм, который назывался «Бля»!), а довольно сдержанная «Интердевочка» от бесспорного мастера и к тому же, в России сейчас такие вещи имеют значение, ветерана-фронтовика Петра Тодоровского. Популярный с тех еще времен и до сих пор публицистический штамп (неизвестно на каких конкретно анкетах основанный, да и были ли они) подразумевает, что в то сложное время наиболее чуткие к общественной атмосфере дети хотели быть — мальчики бандитами, девочки проститутками, а почему хотели — видимо, потому что кино, и запоминающийся неологизм в названии картины Тодоровского довольно быстро действительно стал обозначать женщину, неприличная профессия которой компенсируется исключительным по тем временам материальным благополучием, сладкой жизнью. К самому фильму это отношения, в общем, не имеет, и в фильмографии Тодоровского «Интердевочка» совершенно логично стоит рядом со снятым накануне перестройки «Военно-полевым романом» — сентиментальные мелодраматические истории с моралью устроены одинаково вне зависимости от того, где происходит действие, на Великой Отечественной войне или в советских интуристовских гостиницах, и может быть, успех «Интердевочки» тем и был вызван, что в отличие от других хэдлайнеров чернушного перестроечного кино Тодоровский нырнул в изменившуюся реальность не с головой, а прошелся по стыку стихий, соединив актуальность «Шестисот секунд» с такой старомодной, почти викторианской морализаторской прозой Владимира Кунина, которую агитацией за проституцию счесть невозможно в принципе — пройдя через все положенные соблазны, героиня «Интердевочки» показательно и горько во всем разочаровывалась, а в финале и вовсе погибала, вот уж всем агитациям агитация. Или Володин имеет в виду, что это и была метафора крушения СССР, и если бы фильм заканчивался хэппи-эндом, то и держава устояла бы?

В перестроечные годы отечественное кино оказалось в самом авангарде перемен — во главе по-советски монополизированной отрасли встали самые антисоветские лидеры, революционный (когда свергли коллективного Бондарчука) V съезд кинематографистов стал своего рода учредительным собранием перестройки за три года до Съезда народных депутатов. Сейчас в это трудно поверить, но и для кинематографических революционеров «Интердевочка» была скорее реакционным фильмом — автор «Белорусского вокзала» и один из руководителей перестроечного Союза кинематографистов Андрей Смирнов ругался в «Советской культуре» — «Все ринулись в перестройку… Таких возможностей не было ни у одного поколения советских кинематографистов. Как же мы их используем? Отшумели "Воры в законе", на пороге "Интердевочка"».

Неясно, о каких секретарях ЦК говорит Вячеслав Володин — возможно, кому-то из них и в самом деле понравился фильм Тодоровского (наверное, Александру Яковлеву — в те времена любые прогрессивные вещи в медиа и культуре ассоциировались с ним), но это замечание кажется избыточным, потому что к 1989 году одобрение партийных секретарей уже давно перестало быть обязательным условием успешного кинопроката или вообще кинопроката, СССР 1989 года был свободной страной, и стоит ли уточнять, что на самом деле не что-то

Степень политической развращенности российского правящего класса сейчас такова, что в принципе ничто не мешает ни Володину, ни самому Путину сказать это вслух — да, нам угрожает свобода, поэтому именно с ней мы боремся каждую минуту, изобретая новые запреты и репрессивные практики и ведя войну. Если бы они понимали это, они бы, хоть кто-нибудь, сказали бы это вслух, но нет, речей против свободы мы от них не услышим — очевидно, именно потому, что они не в состоянии охватить картину целиком, они верят, что советскую власть смело не просто свободой, а конкретной «Интердевочкой», верят, что борются с какими-то конкретными группами — чайлдфри, квадроберами, — а не с народом как таковым. Как в анекдоте про мужчину, который не гей — просто у него пару раз был секс с мужиком, у которого был секс с мужиком. Он не скрывает свою натуру, он реально верит, что он не такой, и если мы говорим о Володине (ладно, не будем, а то совсем уже черт знает что за разговор)….

21 октября 2024

Тому, кто верит в воюющие против российских войск отряды польских, немецких, французских и каких там еще наемников, новость о северокорейском контингенте на российской стороне сенсацией не покажется, хотя даже в этом случае можно зафиксировать важную перемену — до сих пор Z-патриот мог говорить, что его армия в одиночку противостоит натовским полчищам, а теперь все, уже не в одиночку. Это вообще недооцененный аспект происходящего — приглашая на войну корейцев, Путин расписывается в том, что даже в условиях непрекращающихся неудач украинской стороны собственными силами он справиться не может, и даже новая мобилизация по какой-то причине (недостаточно людей? угроза социального взрыва?) сейчас невозможна. Нужно, конечно, делать скидку на то, что пост «Корейцы забыты» в соответствующем телеграм-канале через две недели окажется последним документальным свидетельством того, что кто-то это вообще обсуждал, но пока все кажется вполне серьезным — уже и Песков не отрицает отправку контингента, называя сведения о ней всего лишь противоречивыми, а российский посол, вызванный в южнокорейский МИД, заверяет Сеул в том, что совместные действия России и КНДР «не направлены против интересов безопасности Республики Корея».

О том, что на украинский фронт рвутся «добровольцы» из ближневосточных стран, Сергей Шойгу, тоже ныне забытый, говорил Владимиру Путину еще в самом начале войны. До сирийских дивизий дело, как мы знаем, не дошло (видимо, Шойгу преувеличил добровольческие настроения), но за два с половиной года и без них скопилось достаточно информации об иностранцах, воюющих на российской стороне — помимо действительно существующих убежденных Z-интернационалистов наподобие американца Рассела Бентли (убитого, как известно, собственными товарищами по оружию), героями военных новостей становились люди из многих стран, включая довольно экзотические Непал, поставляющий на войну классических наемников, и Индию, чьих граждан, судя по всему, заманивали на фронт обманом, что потребовало вмешательства индийского премьера. Но ни в одном случае не было такого, чтобы какая-нибудь страна организованно отправляла на эту войну (с любой из сторон) свой полноценный контингент, КНДР — первая. И стоит, наверное, учесть, что именно потому, что это КНДР, не имеет никакого значения, как именно будет подано присутствие корейских солдат на фронте, будут ли их, как писала южнокорейская пресса, выдавать за бурятов, или оденут в форму без опознавательных знаков, или заставят подписать российские контракты — тут содержание важнее формы, и северный кореец в любом мундире останется северным корейцем, человеком из страны, где любая частная инициатива исключена в принципе, и если такой человек на далекой войне, то это не он туда поехал, а родина его туда отправила.

Зачем это его родине — говорят, что Ким Чен Ын заинтересован в том, чтобы его армия, не воевавшая с 1953 года, опробовала себя в условиях реальной современной войны (а как опробует, можно будет планировать и реванш на своем полуострове). Возможно также, что солдатами, которых у него без счета, Ким платит Владимиру Путину за пока неизвестно какую помощь, может быть, с ядерной программой, может, с ракетным вооружением или чем-то еще. Но это — возможное краткое содержание следующего сезона, на пути к которому корейским солдатам надо повоевать под Покровском, выполнить поставленные задачи и, тем, кто не погибнет, вернуться домой.

И это сейчас представляется самым слабым местом всей конструкции. То есть понятно, что Ким тоже не дурак, свое дело знает, и механизмы удержания подданных даже в загранкомандировке у северокорейского режима давно отлажены — можно вспомнить работающие в российском Приморье еще с кимирсеновских времен леспромхозы с северокорейскими вахтовиками, которые, под надзором нарубив плановую норму, спокойно возвращаются на родину, не причиняя хлопот ни принимающей стороне, ни своему правительству, в наше время к лесорубам добавились и строители. Но все-таки Донбасс не Приморье и война не лесоповал, и вероятность, что что-нибудь может пойти не так, в случае отправки армейского контингента за тысячи километров многократно возрастает. Наверное, еще на стадии отбора останутся те, в ком корейское командование уверено, что они не дезертируют и не станут невозвращенцами; наверное, и заградотряды в какой-то форме будут, и корейские располаги, в отличие от обыкновенных, будут неотличимы от классических концлагерей — но и то, и другое, и третье вопросы внутрикорейские, русскому в них и вникать не стоит, если он не Андрей Ланьков, конечно.

Корейцы с корейцами, положим, справятся, но ведь тут имеет значение, что у россиян нет, в общем, никакого опыта союзнического взаимодействия на поле боя (самое близкое к нему — показушные учения с участием хорошо знакомых постсоветских партнеров по ОДКБ). Даже не на стадии первого «мясного штурма», а допустим, когда корейцев где-нибудь построят на открытой местности в ожидании прибытия какого-нибудь «генерала Ахмедова», и построение закончится, как уже бывало, прилетом украинской ракеты — как вести себя в таких ситуациях с соотечественниками, российское командование знает, но вдруг корейские командиры в такой ситуации поведут себя иначе, начнут выяснять отношения, забастуют? Или (у них же есть и политическое руководство) подключат соответствующий ресурс, которого у российских генералов нет, дойдет до Кима, и тот поругается с Путиным — я, мол, тебе бойцов на обучение отправил, а не на утилизацию; слово за слово, и уже не союзники.

Звучит, может быть, опереточно, но в

23 октября 2024

Чего точно не было — соображений высокого гуманизма, и если бы могли, не думая устроили бы штурм, но в том-то и дело, что не могли, никак. Уже с утра в четверг «Альфа» начала тренировочные штурмы ДК «Меридиан» на Профсоюзной, типовой проект, такое же здание, как на Дубровке, и черт его знает, что имел в виду архитектор Ранинский — он не ДК строил, он крепость строил, к которой даже если скрытно подойдешь, внутрь не проникнешь. Вечером Патрушев приехал в Кремль — Владимир Владимирович, невозможно, гражданских положим без счета. В кабинете был и Волошин, почесал бороду — а если газ пустить, успыпить? Оба на него посмотрели — нет, нет, какой газ, бред же совсем, и Путин вздохнул — продолжайте, мол, тренировки, хотя сам уже понимал, что это все напрасно, штурма не получится.

Любили повторять — с террористами переговоров не ведем, но это как в тридцатые годы с «если завтра война», теоретически все отлично получается, а на практике — что и говорить. Днем был Лужков, рассказывал, как встретился с чеченскими авторитетами, они предлагают посредничество, а Кобзон уже даже внутрь заходил и вроде бы даже кого-то из заложников вывел. Созвонились и с Черномырдиным, Путин расспрашивал его про Буденновск, и старик даже выразил сам готовность, если надо, поучаствовать в переговорах. Оказалось, что и переговорщиков достаточно — по НТВ включали Березовского из Лондона, у него есть кандидатура Ивана Рыбкина, по поводу которого чеченцы даже как будто согласны, но Рыбкина к черту, конечно. Велосипеда изобретать не будем, если в Буденновске переговоры вел премьер, то пусть и тут будет премьер — Михал Михалыч, что скажете? Касьянов изменился в лице, но нельзя же отказываться, понятно, готов — кстати, можно вместе с доктором Рошалем. Путин даже чуть успокоился, в конце концов, если не выйдет, вот и ответственного нашли, Касьянов и так засиделся в правительстве, пусть отдохнет.

Уехал, зашел, и дальше томительные часы переговоров, вся ночь на пятницу, тишина, неизвестность. После трех движение у ДК — вышел Рошаль, с ним большая группа детей. Прямой эфир, комментарий на камеру — детей в здании больше нет, гарантия. Дальше уже за кадром, доктора в машине ждет Патрушев, первый разговор — кажется, Бараев настроен договариваться, условия — вывод войск, независимость, освобождение пленных. Совещание у Путина — ну что, ведь совсем не реалистично, да? И вдруг оказывается, что даже и реалистично — понятно, что не в таком объеме, но народ объективно же устал от войны (вот социология), и эксперимент с муфтием скорее неудачный, авторитет нулевой, в Грозном старается не бывать. Войска, положим, вывести не согласны — Ханкала остается. Независимость — тоже нет, но хасавюртская модель рабочая, отложенный статус. Масхадов президент — ну что делать, в конце концов. Передайте еще, чтобы Басаева в руководящих органах не было. Передали. Касьянов выходит утром, после семи. Террористы согласны, коридор до Чечни по буденновской схеме — пресса готова поменяться местами с заложниками. Составляют список, первыми идут Политковская и Бабицкий — ну куда ж без них, возражений нет. А Немцов откуда, он в какой газете работает? Сам попросился, пиариться хочет, мудак — и Путин сам звонит, объясняет — Борис Ефимович, договоренность только по прессе, не надо, сорвется.

Автобусы дал Лужков. Выстроилась колонна по улице Мельникова, инструктируют водителей, машины обнюхивают собаки, журналистам-добровольцам опять раздают бланки «присоединяюсь к группе Бараева, об ответственности предупрежден». Заложники выходят после полудня, с ними женщины в черном, дальше у автобусов — обмен, один заложник, один журналист. Бараев выходит последним, садится в головную машину — в ДК больше никого, в ДК заходит «Альфа».

До Грозного — сутки езды, за движением колонны следит вся страна, но это уже не то напряжение, какое было в первые ночи. Драма заложников разрешилась. Путин обращается к нации — мы еще раз доказали, что нет для нас большей ценности, чем человеческая жизнь. Телефонный разговор с Бушем. Правительственный час в Госдуме, приглашены директор ФСБ Патрушев и министр внутренних дел Грызлов. Последнему, кажется, и нести ответственность за проникновение террористов в Москву, отставка. К Патрушеву вопросов скорее нет, операция признана успешной. В субботу колонну в Грозном встречает уже Масхадов, как и когда он прибыл в город, не уточняется. В чеченской столице торжества; московские автобусы уходят обратно пустыми — журналисты решили остаться на несколько дней, чтобы своими глазами увидеть смену власти в республике. В эфире НТВ — сын бежавшего (формально — ушел в отставку по своей инициативе, назначен кем-то в МИД) муфтия Рамзан Кадыров говорит, что наступил долгожданный мир, и что сам он намерен заняться девелоперским бизнесом в Грозном, из республики не уедет. О Басаеве не слышно. Спустя неделю социологи фиксируют незначительный, но все же рост рейтинга Владимира Путина.  Михаил Касьянов продолжает руководить правительством, за успешные переговоры на Дубровке он награжден орденом Мужества. Чеченская

Не такая ведь и фантастика, если разобраться. Всего-то и нужно было — преодолеть запрос на государственную крутизну, в искусстве возможного сделать ход, который напрашивается, а не тот, которого требует выдуманный, в общем, стереотип, и дальше — наверное, удивляться тому, что небо не упало на землю, и что все разрешилось более-менее нормально. И многому не удивляться, воспринимать как должное — что у спецслужб, да и лично у Путина возможности и, как следствие, права все-таки ограничены, и, значит, дальнейшая жизнь страны — чуть более мирная, чем оно вышло в нашей реальности. В новом году спокойно завершают сделку по слиянию «Юкос» и «Сибнефть», никто никого не сажает. Партия «Родина» не преодолевает на выборах пятипроцентный барьер (и Владислав Сурков, ее придумавший, тихо уходит из Кремля в корпоративный пиар), а «Яблоко» и СПС — проходят. Йордановское НТВ не разгромлено, и даже нет особого скандала, когда Борис Корчевников в Катаре берет для «Намедни» интервью у Зелимхана Яндарбиева — ну чего скандалить, какой-то маргинальный радикал ругает Масхадова за сговор с Путиным и излишнюю компромиссность, над радикалом и в Чечне смеются, и молодец Парфенов, что показал. Страна живет, Путина одинаково ругают либералы и радикальные патриоты (Проханов все вспоминает «Норд-ост» и говорит о предательстве), но через полтора года выборы, и если что-то пойдет не так, можно будет выбрать кого-то нового, и хотя новый так и не появится, и Путин спокойно пройдет на второй срок, это будет немного не тот Путин, которого знаем мы — не то чтобы добрее или либеральнее, но действительно другой, не искушенный всевластием и потому всегда оглядывающийся на общество, на чужие интересы, на здравый смысл. Ну да, не стали образцовым антитеррористическим Израилем (да мы же им и так не стали, и никто уже всерьез об этом не мечтает), зато остались Россией. 1 сентября 2004 года главная новость по всей стране — первосентябрьские линейки. В декабре Путин в Киеве — поздравляет нового президента Ющенко на его инаугурации. Спустя десять лет третий президент России Дмитрий Медведев и президент МОК Владимир Путин откроют Олимпиаду в Сочи, главное событие 2014 года. Вице-спикер Госдумы Борис Немцов опять куда-нибудь придет в белых штанах, и над этим будет издеваться Шендерович в «Куклах». Елена Проничева никогда не станет директором Третьяковки. Ничего ведь кощунственного и ничего ужасного на самом деле.

25 октября 2024

Понятно, что завтра никто и не вспомнит слово «Коркино», такие сюжеты в архив уходят моментально; собственно, когда главной новостью следующего дня оказывается поимка админа телеграм-канала, призывавшего к беспорядкам — это уже вполне надежный показатель того, что ситуация приведена в норму, а все, что было накануне, уже проходит по категории страшного сна — убийство таксистки предположительно цыганами, толпа и стрельба у цыганских домов, вмешательство спецназа и самая впечатляющая картина уличного противостояния, когда все запретительные законы и сопутствующие им страхи вдруг перестают действовать, и граждане начинают выяснять отношения уже даже не с цыганами, а непосредственно с государством.

И если наутро никаких беспорядков уже нет, и пойман не только админ неизвестного канала, но заодно и подозреваемый в убийстве таксистки (его задерживала не полиция, а прямо ФСБ!), и волнения не перекинулись на соседние районы, и даже губернатор не сказал какую-нибудь раздражающую глупость, которая бы только разозлила толпу, вместо него с народом разговаривает прилетевший из Москвы зам генпрокурора, а начальник местного ОВД вообще отстранен — стоит признать, что со времен Кондопоги, оказавшейся чуть ли не единственным за двадцать лет незабытым топонимом межэтнического противостояния, государство научилось технично и эффективно купировать вспышки русского бунта по криминально-межнациональным поводам. Рассказывая о коркинских стычках с цыганами, пресса вспоминает пятилетней давности противостояние с той же этнической группой в Чемодановке под Пензой, когда тоже вначале было остро, но потом власть всех успокоила. Разделенные годами тишины разрозненные эпизоды (сюда же, кстати — и прошлогодний Дагестан с евреями) трудно воспринимать как цельную картину непрерывного гражданского противостояния, но все ведь познается в сравнении, и если одновременно с событиями в Коркине антипутинская общественность продолжает спор о том, заслуживает ли понимания и прощения воровство в «Пробизнесбанке», то можно заметить, что с точки зрения причинения государству неудобств и неприятностей восставшее Коркино выглядит гораздо убедительнее любых финансовых аналитиков из твиттера.

Государство действительно научилось оперативно гасить межнациональные вспышки в разных концах страны — давно отработано и силовое вмешательство, и медийное успокоение общественности, и ручное управление местными полицейскими структурами, когда вдруг оказывается, что раскрыть резонансное преступление и поймать виновных не так уж и сложно. Но угроза, с которой (пока) удается справиться — это все равно угроза. Коркино вновь, в очередной раз доказало, что самым слабым местом российского государства остаются межнациональные отношения. Ни один другой конфликтный повод не способен за несколько часов превратить самый тихий (по нашим временам — тыловой) город или поселок в горячую точку. Не существует сравнимых с этим способов дестабилизации обстановки в России.

Да и история учит тому же самому. Вопреки концепции Вячеслава Володина, не фильм «Интердевочка», а регулярные конфликты на национальной почве стали, по крайней мере, одной из ключевых причин крушения Советского союза. Пока в Москве снимали прогрессивное кино, а в печати разоблачали давно умершего Сталина, по окраинам люди раз за разом, начиная с Алма-аты 1986 года, обнаруживали, что кроме прежнего репрессивного давления нет ничего, что оправдывало бы их сосуществование с другими народами. Крайней формой противостояния стала затянувшаяся на тридцать лет война в Нагорном Карабахе, но в ее тени остались многие, в какой-то момент пошедшие непрерывным потоком конфликты наподобие резни в Фергане, когда, по выражению одного из тогдашних начальников, из-за тарелки клубники на рынке началась полноценная этническая чистка. Только относительное спокойствие в центре не позволяет воспринимать СССР конца восьмидесятых как пространство полноценной гражданской войны, но крови, пролитой тогда, вообще-то достаточно, чтобы опровергнуть стереотипное представление о бескровном крушении государства.

Когда сейчас за сутки удается остановить волнения в Коркине, стоит иметь в виду, что с этим справляется

Чем это считать — кощеевой иглой российского государства или сознательно заложенными (или сохраненными с советских времен) минами замедленного действия — вопрос философский, но в любом случае выбор между полицейщиной и погромами, пусть и навязанный, входит в обязательный пакет с любой возможной демократизацией. Коркинские цыгане — только малая часть общей картины, понятно, что через запятую в перечне угроз должен стоять и мигрантский вопрос, и кавказский (а отдельно чеченский), и, что, может быть, важнее всего, русский вопрос в российских этнократиях.

Исторический выбор, маячащий на горизонте, можно сделать и в пользу полицейщины — условно, и Юлии Навальной, когда она станет президентом, придется учиться разгонять антицыганские акции или воевать на Кавказе, — и наоборот, — посчитав, например, что если будущей кровью оплачивается ликвидация репрессивного режима, то, с учетом чудовищности режима, цену можно считать и приемлемой. Ответ может быть каким угодно, но избегать его вообще — худший выбор.

28 октября 2024

Разумеется, конфликты в антипутинской среде ни на что всерьез не влияют (режим от них не падет, война не закончится, уехавшие не вернутся) и мало кого всерьез интересуют, кроме каких-то тысяч вовлеченных эмигрантов. Но такие вещи и нельзя рассчитать вульгарно-социологически — допустим, очередной разоблачительный ролик посмотрит всего миллион зрителей, это мало, но это тот случай, когда глубина просмотров измеряется не привычными механизмами ютуба, а как-то иначе — в ком-то умрет и без того хилая надежда, человек перестанет связывать свои жизненные планы с Россией, станет обустраиваться в Европе или Америке, вычтет себя из российского будущего. Другой — убедится, что привычные способы оппонирования Путину ни к чему не ведут, станет радикалом, запишется во ВСУ или сам займется в России чем-нибудь подпольным и опасным, и когда жандарм в ужасе склонится над взорванной каретой императора — догадается ли кто-нибудь, что этого бы не случилось без того давнего спора о «Пробизнесбанке»? Шутки шутками, так история и делается. В купе начальника департамента полиции Лопухина заходит незнакомый пассажир — Владимир Бурцев, — что-то говорит, смотрит в глаза, и Лопухин сдавленным голосом отвечает: «Никакого Раскина я не знаю, но инженера Евно Азефа я видел несколько раз».

Фонд борьбы с коррупцией, самая влиятельная и популярная оппозиционная сила времен зрелого путинизма, переживает кризис, сравнимый с арестом и гибелью основателя фонда Алексея Навального. Впервые за годы функционеры ФБК вынуждены оправдываться, отвечая на обвинения в коррупции, адресованные уже им. Расследование Максима Каца «Казначей», посвященное банкиру Александру Железняку, уже привело к (возможно, формальной) отставке Железняка с занимаемых им в международном ФБК должностей и беспрецедентной волне критики фонда со стороны в том числе и давних его знаковых сторонников — таких, как Сергей Алексашенко, участвовавший в разработке и редактировании президентской программы Алексея Навального шесть лет назад.

Ключевое обвинение в расследовании Каца — «политическая крыша», предоставленная фондом банкиру, укравшему деньги вкладчиков. Отвергая это обвинение, лидеры ФБК многословно объясняют, почему они не считают Железняка вором, не замечая, что публичная его защита с их стороны сама по себе и есть та самая «политическая крыша». Максиму Кацу удалось вынудить их оправдываться, Максиму Кацу удалось добиться отставки Железняка. Максим Кац действительно совершил по меркам антипутинской среды сверхусилие, даже чудо, вытолкнув ФБК из его зоны комфорта, в которой фонд годами существовал вне критики и острых вопросов.

Для фигуры его масштаба (политэмигрант-одиночка, пусть и популярный в ютубе) это колоссальный успех. В этом раунде Кацу удалось добиться невозможного, выдержать противостояние — нет, не только с ФБК. Самый сложный, до сих пор никем не преодоленный рубеж обороны, который удалось ему прорвать — это медиа. Антипутинская эмигрантская пресса. Журналисты коллективной «Медузы» учатся называть Каца политиком (а не «блогером», как было до сих пор), цитируют его и тех, кто в споре о ФБК принял его сторону, и даже иногда дают ему слово. Впервые за годы лояльность ФБК по умолчанию перестает быть законом для эмигрантских СМИ.

The Insider публикует собственное расследование с выводами о воровстве в банке Железняка, главред издания Роман Доброхотов, до сих пор выступавший публичным союзником ФБК, заявляет, что ответ Кацу, выпущенный лидерами фонда, только подтверждает факт воровства. Но категоричность Доброхотова нетипична для эмигрантского медиаполя, которое предпочитает вялое «с одной стороны, с другой стороны» с обязательными реверансами в адрес функционеров фонда, не уклонившихся от прямого разговора на сложную тему, а даже если за Кацем приходится признать правоту хотя бы отчасти, почему-то обязательно нужно обозвать его, например, «показушным истериком и циничным клоуном» — не дай Бог люди подумают, что ты встал на его сторону.

Почему голос Романа Доброхотова вдруг выбился из привычного хора? The Insider известен давними и серьезными связями с крупнейшими игроками западной расследовательской журналистики — наверное, это показатель той независимости, которой не могут похвастаться «обычные» эмигрантские СМИ. Год назад, столкнувшись с давлением европейских спецслужб, главред «Медузы» Иван Колпаков с горечью констатировал — «Эта ситуация приводит к деградации профессиональных стандартов и самоцензуре, к тому, что редакции, оказавшиеся в изгнании, теряют чувство собственного достоинства и смысл существования. Заниматься качественной и объективной журналистикой в таких обстоятельствах невозможно». Может быть, эта формула применима и к конфликту вокруг ФБК, когда, даже все понимая, журналисты в лучшем случае сквозь зубы говорят о Железняке, а чаще — не глядя принимают сторону ФБК.

Главред знаменитейшего расследовательского «Проекта» Роман Баданин пишет о Каце — «Он как капля кетчупа на рукаве, ничтожная нелепость, случается, бывает. Но всякий раз, когда попадает на глаза, очень досадно и хочется вытереть». Можно порадоваться тому, что хочется не равно можется, и, вопреки желаниям Баданина, большое расследование о банке Железняка вышло и в респектабельном The Bell — а ведь тоже могли бы сравнить Каца с кетчупом и промолчать по существу. Разумеется, журналисты все живые люди, имеющие право на человеческие чувства, но когда чувства настолько

О том, что ключевой фигурой в международной структуре ФБК стали двое (второй — Сергей Леонтьев) российских банкиров с сомнительной репутацией, подробно написала британская FT еще в 2022 году, но та публикация прошла незамеченной даже в неподцензурных русскоязычных СМИ, резонанса смог добиться только Кац спустя два года. Еще более удивительна судьба расследования Андрея Заякина, опубликованного теперь The Insider — оказывается, оно было готово еще четыре года назад, но почему-то и The Insider, и «Новая газета» не решились его опубликовать. И снова проклятая неопределенность — это отсутствие журналистского чутья, партийная лояльность ФБК или коррупция, «блок на негатив»? Кто ответит за эти четыре года сознательного умолчания — да и перед кем?

Конфликты в антипутинской среде, наверное, и в самом деле не имеют большого значения ни для будущего России, ни для нынешней российской аудитории. А если смотреть на происходящее не как на эпизод из истории политических структур, а как на позорный провал эмигрантской журналистики? Она до сих пор на равных конкурирует с государственной пропагандой, ее охват и влияние огромны, и даже лояльные режиму россияне знают, где им искать правдивую информацию в тех случаях, когда государство молчит или врет. Скандал вокруг ФБК продемонстрировал, что, по крайней мере, часть эмигрантских СМИ ведет себя как пиар-отдел фонда. Посмотрите, как разговаривает с Марией Певчих Михаил Фишман на «Дожде» — Боже, он ведь боится ее, и кто объяснит, почему?

Не все знают, но с точки зрения многих журналистов Фонд борьбы с коррупцией — не столько ньюсмейкеры, сколько коллеги, такие же журналисты, как репортеры той же «Медузы» или «Проекта». Об участии функционеров ФБК во внутрицеховых спорах (в том числе и с правом, если можно так назвать, решающего голоса) было известно давно — например, когда по инициативе той же Марии Певчих из жюри главной профессиональной премии «Редколлегия» был изгнан ветеран «Коммерсанта» Дмитрий Бутрин. «Мария Певчих состоит в «Редколлегии» постольку-поскольку и до тех пор, пока сама считает себя членом этого журналистского сообщества, и пока сообщество с этим согласно», — невозмутимо заявляет спонсирующий «Редколлегию» (и, между прочим, до недавних пор спонсировавший и ФБК) Борис Зимин. До сих пор большой проблемы в этом не было, но нынешний конфликт интересов — он ведь мешает друзьям и коллегам («коллегам») функционеров ФБК по журналистскому сообществу объективно освещать историю с Железняком. Ведь мешает же, разве нет?

Александр Железняк — в какой-то мере живая иллюстрация к более давним спорам на похожую тему. Прошлый раз спорили о Марии Певчих — об этом человеке, который, как теперь известно, стоял у самых истоков ФБК, широкая публика узнала из полицейского пресс-релиза об отравлении Навального в 2020 году — оказывается, есть у него такая соратница, о которой никто до сих пор ничего не слышал. А где была неподцензурная русскоязычная пресса? Ответ даст архив русской службы Би-би-си, ее профессиональный позор — выяснять, кто такая Певчих, редакция отправила ее давнего друга, который взял самое подобострастное интервью, где нет ни слова ни об Александре Дугине, у которого героиня писала диплом, ни о молодежном саммите «восьмерки», где она представляла Россию, ни о чем вообще — только «почему вы такая прекрасная». По кочану, ага. Были робкие голоса, высказывавшиеся в том духе, что если вдруг случайно обнаружились непубличные ключевые фигуры в ФБК, сколько там еще таких непубличных, и какие, в каком, может быть, звании? Время дало, по крайней мере, еще один ответ на этот вопрос — среди непубличных и важных там есть еще и мутнейший Железняк. Но чтобы пробиться к этому ответу, понадобились годы, въедливость FT и сверхусилие Каца.

Если бы в системе отношений между обычными людьми и политическими игроками у нас существовала реально независимая и беспристрастная пресса, выступление Каца с историей о Железняке стало бы полноценным российским Уотергейтом, там ведь и сейчас есть куда копать — один прокурорский общак чего стоит. Но журналистское сообщество отвечает блогеру Кацу сравнением с каплей кетчупа и прочей невнятной бранью. Они могли бы унести с собой из России высокие профессиональные стандарты, журналистскую этику, ту миссию служения правде, которая так важна не только для профессии, для всего общества, но почему-то вместо этого эмигрантский журналистский багаж оказался набит предвзятостью, самоцензурой, блоками на негатив и круговой порукой, и та журналистская молодежь, которая работает теперь в антипутинских медиа, растлевается столь же, если не более, эффективно, как их сверстники на российских госканалах. Кац хотел вскрыть (и вскрыл) неприятные тайны ФБК, но он же, сам, наверное, того не желая, продемонстрировал, в каком аду находится эмигрантская журналистика, и ответственность за этот ад давно несет не только (да уже, наверное, и не столько) российская власть с ее цензурными и репрессивными практиками.

30 октября 2024

День рождения комсомола — преувеличением будет говорить, что в путинской России его отмечают как полноценный праздник, но комсомольская фракция в российской элите вполне представительна, там и Валентина Матвиенко, и Сергей Кириенко, они и празднуют, конечно. «Многие великие достижения в истории нашей страны связаны с организацией комсомольцев. Сегодня их преемники продолжают своё дело - "Движение Первых" и многие другие», — это пишет Георгий Филимонов, вологодский губернатор, чья антиалкогольная инициатива (и сталинский костюм, в котором он эту инициативу провозгласил) медийно срезонировала на этой неделе. Филимонов молодой, сам в комсомоле не был, но его отец, знаменитый кикбоксер, тренировался вместе с комсомольцем Кириенко, то есть почему для молодого губернатора Филимонова это праздник — вполне понятно.

Но, между прочим, уточним — молодой-то он молодой, но вообще 44 года, пятый десяток. Путину 47 было, когда он впервые стал президентом, и, как бы к нему ни относиться, Путин и тогда, двадцать пять лет назад, в отличие от Филимонова, не воспринимался как недоросль-дегенерат, взрослый серьезный дядька (еще и из КГБ), а этот — ну что говорить. Надежды, которые когда-то хотелось возлагать на номенклатурную молодежь — вырастут, выучатся и станут умнее отцов, — очевидно не оправдываются, и лицом поколения стал не крепкий хозяйственник младший Патрушев, а хоккейный фрик Роман Ротенберг, которого в каком-то смысле

Ну и молодежь, что такое вообще молодежь — Филимонов правильно заметил, «Движение первых» и прочие; со времен «Идущих вместе» и «Наших» путинская власть пытается сконструировать собственную массовую молодежь, понимая, что, будучи предоставленными сами себе, новые поколения пойдут куда-нибудь не туда. Здесь, наверное, действительно воспроизводится, сознательно или нет, философия комсомола, предусматривавшая искусственную подготовку смены правящего поколения, но если смотреть на реальную историю реального комсомола — первых лидеров ВЛКСМ перестреляли в тридцать седьмом году, комсомольские вожди пятидесятых-шестидесятых пытались быть самостоятельной силой, подсиживали Брежнева, который их победил, поломав им всем карьеры, следующих комсомольцев зачищали на рубеже восьмидесятых как «русскую партию», а дальше уже — «ЧП районного масштаба» и поколение Ходорковского, герои совсем других времен. То есть немного странно повторять тот опыт, который в прошлом ни разу не приводил к успеху — понятно же, что и теперь не приведет. В комсомольской песне тридцатых пелось — «Покуда не выйдет вторая навстречу тебе молодежь». Стоит ли уточнять, что автора текста вскоре расстреляли — тоже ведь способ смены поколений, но есть нюанс. Да и выжившие оказались не так уж и счастливы — «Волосы дыбом, зубы торчком, старый мудак с комсомольским значком», — эпиграмма написана в шестидесятые, а адресат ее — комсомольский поэт, начинавший в двадцатые, но так и не сумевший закончить.

Миф о каком-то особом нонконформизме молодежи жить, наверное, будет всегда, но где тот нонконформизм — посмотрите, что ли, в архивах флагманского с этой точки зрения КВН и представьте, могли бы люди за сорок так стелиться перед Александром Васильевичем и Константином Львовичем. Но за эти имена можно и зацепиться — и конкретный Масляков, и конкретный Эрнст каждый в свое время, в оттепель и в девяностые соответственно, как раз и были той молодежью, которая приходила, вытесняла засидевшихся стариков, создавала новый язык и новые порядки, а что их самих никто не вытеснил, позволив стареть на занятых когда-то позициях, покидая их буквально ногами вперед — это, очевидно, особенность времени, когда несменяемость высшей власти сама (при Брежневе было так же) влечет за собой несменяемость всеобщую, и даже молодые, рекрутируемые в номенклатуру, как тот же Филимонов, сразу по назначении превращаются в таких же номенклатурных маразматиков или даже не в таких же, а более жутких, потому что, видимо, в их положении молодость и нужно компенсировать бо́льшим маразмом, чтобы соответствовать.

Неизбежное побочное следствие затянувшейся диктатуры — поколенческий сбой, слом привычной череды молодых, взрослых и старых. Молодость логично становится главным оппонентом режима, но так же логично она затягивается вместе с ним, «вгиковские девушки превращаются в мосфильмовских теток», в бездетных кошатниц, по слову Тейлор Свифт. Молодежь, поющая, что завтра принадлежит ей, раздражает, но та, которой ничего не принадлежит — трагическая же, и это, наверное, важнее.

Молодость — это неустроенность, съемные углы, «все сложно» в личной жизни, самая неприятная, стажерская часть карьеры; реальную ценность молодость приобретает, когда она заканчивается, и когда оказывается, что есть что вспомнить — но именно вспомнить, не повторять. Затянув свою старость у власти, Путин затянул и молодость тех, кто в России здорового человека давно бы повзрослел и продвинулся по социальным лифтам вверх. Самым заметным фигурам и оппозиционной эмиграции, и неподцензурных медиа сейчас плюс-минус по сорок, и каждую судьбу можно описать так, что человек двадцатилетним пришел в протест (вступил в молодежное «Яблоко», устроился в «Новую газету» и т.п.), а дальше время остановилось или даже пошло вспять, как в сказке Шварца — современные оппозиционные видео часто визуально похожи на экранизацию «Сказки о потерянном времени». Вспоминая ту молодежь, которая символизировала надежду во времена Болотной, приходишь к выводу, что самые успешные из них — те, о ком ты много лет ничего не слышал. Тимур Хорев, Изабель Магкоева, Данила Линдэле, Вера Кичанова — могли ведь тоже остаться навсегда комсомольцами, но в какой-то момент выбрали свою жизнь и не прогадали. Хорев — старшее поколение помнит его, фактурного толстяка с вечным рюкзаком, из которого торчит коврик-пенка на случай, если сегодня ночью опять какой-нибудь оккупай-абай, — ищет срочно сеньора: SDE/SDET на уровень L6 для работы в Саннивейле, Калифорния, и найти этого сеньора, надо полагать, немного проще, чем построить прекрасную Россию будущего. Выход из комсомола — именно туда, в частную жизнь, ничего лучше и за эти годы тоже никто не придумал.

6 ноября 2024

Самодовольная улыбочка сползла с лиц болевших за Харрис, и это приятно, но демпартийные болельщики — это ведь не только всевозможные экоактивистки и левые интеллектуалы, и хотя оставшаяся от пропаганды 2016 года привычка еще сбивает с толку, хотелось бы видеть этим утром и лицо Владимира Путина, много раз нервно шутившего про американские выборы, но болевшего, бесспорно, за ту же, за кого и коллективная Тейлор Свифт. Камала Харрис должна была продлить на четыре года этот приятный Путину спарринг, продолжить предательскую по отношению к Украине байденовскую линию, дождаться окончательного истощения украинской стороны и развести руками — что ж, мол, будем исходить из положения на земле. Можно, конечно, предположить, что у Москвы был и какой-нибудь оригинальный сценарий на случай победы Трампа, но к концу 2024 года о хитром плане не заикаются даже самые лояльные путинисты. Понятно, что сейчас все будут вспоминать, как Трамп обещал остановить украинскую войну в течение суток после своего избрания, и утром четверга нас, наверное, ждет какой-то поток соответствующего юмора, но в сравнении с двумя с половиной кровавыми и страшными годами — и пара месяцев сойдет за сутки. Та система координат, в которой Путин давно освоился, уверенно воевал, перестроил экономику — все ведь и держалось на Байдене и на уверенности Путина в том, что демпартийный курс так и останется данностью на все обозримое будущее. Теперь эта система координат рухнула, ее больше нет, а что вместо — как будто неизвестность и непредсказуемость, но в обстановке, когда до сих пор царила уже стабильная, почти забетонированная безнадежность, только неизвестность и способна внушать надежду.

И в нашем восточноевропейском понятно каком углу эта надежда — на мир, на прекращение российско-украинской войны, на обнуление всех гласных и негласных договоренностей и красных линий, благодаря которым за два с половиной года война ушла в хроническое состояние. В Белый дом возвращается американский президент, первым поставивший Украине вооружение, президент, по приказу которого американские войска впервые

Можно представить, каким огорчением для Украины стали бы эти выборы, пройди они осенью 2022 года — Суровикин только что сдал Херсон, российские войска ушли из Купянска, и смена власти в США воспринималась бы как украденная украинская победа, которая была так близка. Спустя два года, когда от тех победных надежд не осталось вообще ничего, и когда лицом воюющей Украины вместо «призрака Киева» стал уплывающий через Тиссу ухилянт, внешние обстоятельства непреодолимой силы на самом деле только и могут принести ту развязку, о которой наверняка все давно мечтают, но не могут сказать об этом вслух. Киеву стоит отнестись к Трампу как к подарку судьбы — на него вполне убедительно можно списать и невозможность войны до победного конца в границах 1991 года, и уход из Курской области (утечка об этом через Марьяну Безуглую последовала практически сразу после американских выборных новостей), невозможность вступить в НАТО — да что угодно. Если верны упреки в адрес Зеленского, что он хочет воевать как можно дольше, потому что в мирное время его ждут неприятные вопросы от украинского общества, теперь все вопросы легко переадресуются Трампу, который Украине и в самом деле ничего не обещал. После этих выборов поводов закончить войну стало на один больше, на тот один, весомее которого в нынешних условиях пожалуй что и нет.

Способность (и не раз продекларированная готовность) Трампа оказать решающее давление на Москву и на Киев для остановки затянувшейся войны — это главная новость американских выборов для наших краев. Начинается обратный отсчет к миру, но пока он идет — каждый погибающий на этой войне уже точно погибает вообще ни за что, абсолютно зря, и это — беда, которая уже навсегда с нами вне зависимости от того, что там у американцев.

8 ноября 2024

В учебнике Владимира Мединского воссоединение Германии описано как аннексия ГДР западногерманским государством, мейнстримная западная мифология характеризует случившееся ровно 35 лет назад падение стены как сочетание случайности (Гюнтер Шабовски на знаменитой пресс-конференции не сумел внятно описать новые правила пересечения германо-германской границы, и восточные немцы хлынули на запад, сметая все на пути) и революционного порыва масс, который за эти годы стал гораздо более удобным объяснением, чем дипломатический торг великих держав, решавших судьбу Германии через головы самих немцев, и добрая воля советского руководства во главе с Михаилом Горбачевым. Как бы это ни звучало, нынешняя российская пропаганда здесь ближе к правде — само слово «объединение», на которое с самого начала делался упор в речах официальных лиц всех заинтересованных стран, носило во многом манипулятивный характер — из двух германских государств, существовавших к 1990 году, одно безоговорочно (буквально — как капитуляция в проигранной войне) прекратило свое существование, другое — приросло новыми землями, и если слово «аннексия» кажется несправедливым, потому что оно как будто подразумевает некоторую недобровольность, хотя немцы объективно были рады случившемуся, то, может быть, имеет смысл вернуться к советской традиции давать немецкую политическую терминологию без перевода (чтобы Гитлер не был вождем, а нацистские партийцы — товарищами) и назвать случившееся аншлюсом, хотя и здесь все будет не вполне точно — в отличие от ГДР, в Австрии 1938 года был, по крайней мере, референдум о присоединении к рейху.

Завороженные стремительностью и волшебством перемен, современники ничему не удивлялись, но уж тридцать пять-то лет спустя можно и удивиться — Бог с ним с нейтралитетом, но можно же было хотя бы символически, на уровне нового государственного устройства или нового хотя бы флага объявить о создании нового государства, в равной мере наследующего и ФРГ, и ГДР, и пусть бы в новом государстве «осси» и «весси» хотя бы формально шли навстречу друг другу (а не так чтобы только одни идут, а другие остались где были), осваивались вместе даже с поправкой на разницу в уровне жизни, тоталитарном и нетоталитарном опыте и прочем, но некому было сражаться тогда за права восточных немцев, у которых вместе со стеной разрушилась, в общем, вся жизнь, даже вузовские дипломы и ученые степени оказались недействительны, во всем второй сорт. Поневоле задумаешься о том, не были ли не просто очарованы, но прямо коррумпированы Гельмутом Колем постхонеккеровские лидеры ГДР — они ведь совсем не боролись даже за то, за что бороться следовало. За самих себя не боролись. Вопросы есть, конечно, и к нашим — ну в самом деле, случайно ли секретарь горбачевского ЦК по международным делам Валентин Фалин, игравший ключевую роль в переговорах по германскому вопросу, после 1991 года превратился в респектабельного гамбургского профессора — не взяткой ли это было, не вознаграждением ли?

В нашей, русской исторической плоскости значение имеет и тот невзрачный мужичок, вышедший (якобы) к толпе демонстрантов перед советской резидентурой в Дрездене — никто не заметил и не придал значения, но он ведь именно в тот момент твердо запомнил, что хорошо — это

Украинцы после Крыма заныли про Будапештский меморандум — а чего же никто не плакал по Хельсинкским соглашениям 1975 года, фиксировавшим нерушимость европейских границ. На косовский прецедент любит в наше время ссылаться российская сторона, оправдывая аннексию Крыма и украинских областей, но вообще-то можно и с другой стороны посмотреть: почему Германии можно было объединиться, а Албании — нельзя, и два албанских государства, которым сам Бог велит жить вместе (простите, сербы, но ушел же ваш поезд, чего уж теперь), так и соседствуют на карте Европы, разделенные, ну, не стеной, но все равно границей — которой могло бы не быть, если бы континент жил по каким-то понятным универсальным правилам.

В массовой памяти, которая всегда все упрощает, два события почти сразу же слились в одно — падение стены и объединение, но из одного ведь не должно было следовать другое. Мы хорошо знаем, как тяжело бывает разделенным народам — но ведь и объединение после десятилетий полярно разной жизни тоже во многом трагедия, сопровождаемая и сломанными судьбами, и насилием, и много чем еще. Прекращение конфронтации и разрушение непроницаемой границы, зримого воплощения железного занавеса, не обязано было влечь за собой появление на карте Европы циклопического, заведомо доминирующего сверхгосударства. Годы спустя, по мере раскрытия архивов мы узнали, что именно это опасение разделяли британский и французский лидеры — Маргарет Тэтчер и Франсуа Миттеран прямо говорили об угрозе, исходящей от Германии, и время показало, что все опасения, в общем, сбылись — в нынешнем Евросоюзе лидерство Германии бесспорно, она богаче и сильнее остальных, а чем это чревато на практике, показали годы шредеро-меркелевского путинферштеерства, во многом ставшего причиной и украинской войны в том числе. В порядке игры в альтернативную историю представим, что скептики оказались сильнее энтузиастов объединения, и свободная ГДР (вероятно, с единым Берлином в составе) пошла тем же путем, что и другие восточноевропейские страны, освобожденные советской «доктриной Синатры» — пережила бы экономические реформы в первой половине девяностых, пометалась бы влево-вправо на выборах (и в худшем случае — то, что сегодня называется «Альтернатива для Германии», стало бы там правящей партией, а сама республика в Евросоюзе — чем-то вроде орбановской Венгрии, мятежной провинцией; а может, наоборот, была бы ГДР, сравнимая по антироссийской непримиримости с Литвой и Эстонией, уравновешивая лояльную Москве с брежневских еще времен практичную ФРГ), вступила бы и в НАТО, но оставалась бы собой — прожившей послевоенные десятилетия иначе, чем ФРГ, рефлексирующей тоталитарный опыт, не знавшей денацификации по западному образцу, но построенной поколением реальных антигитлеровских борцов. Страной, не снесшей Дворец республики (главную хонеккеровскую постройку Берлина явно из символических соображений разрушили в нулевые под предлогом превышения нормы асбеста в стройматериалах), переосмысливающей в масскульте Гойко Митича и Дина Рида, модернизирующей вместе с западными инвесторами автомобили «Трабант» и отели «Интерхотель». Интересная была бы страна, и Европа с ней была бы совсем другой — хотя на евросоюзовских саммитах по-немецки между собой говорили бы лидеры трех (третья — Австрия) стран, Евросоюз был бы менее германоцентричным и значит, тоже другим. И как всегда при таких фантазиях кажется — лучшим, чем получился.

(И контрольный вопрос о будущем России, вот как раз с учетом опыта европейских объединений и разъединений — какая может быть приемлемая и реалистичная альтернатива китайскому сателлиту, на западе граничащему с Финляндией, Норвегией и Польшей? А если два государства, и вместо стены — уральский хребет? К востоку — младшие партнеры КНР, особый путь, духовность и «Сила Сибири», к западу — большая восточноевропейская страна, лишенная, по крайней мере, многих недостатков нынешней Российской Федерации. Если, допустим, человечество придет к прямому столкновению Китая и НАТО (вследствие «воссоединения Китая» — это же так можно называть, как у немцев?), и все кончится каким-нибудь новым большим договором о мироустройстве — кого им еще делить. И может быть, лучше так, чем выбор между путинской псевдофедерацией и антипутинскими мечтами о деколонизации?).

11 ноября 2024

Декабрь 2010 года, убийство Егора Свиридова, противостояние на Манежной, возмущенные футбольные болельщики и не только болельщики, растерянная полиция, перепуганные гастарбайтеры — такое беспрецедентное по тем временам (а по нашим — вообще фантастическое) событие, равнодушных не было, и каждый считал своим долгом высказаться. Одни говорили, что это такая форма национального восстания — против обнаглевших диаспор и коррумпированных силовиков. Другие — что это фашизм поднимает голову. Системные либеральные партии дарили (и вручал, кажется, Леонид Гозман, будущий иноагент и уголовник) айфоны отличившимся на Манежной омоновцам. Владимир Путин ездил на могилу Егора Свиридова и встречался с делегациями болельщиков, обещал больше внимания уделять поднимаемым им вопросам. Дмитрий Медведев, тогда еще президент, говорил о недопустимости масок на лицах во время таких мероприятий. Много чего говорилось в те дни, но только теперь, 14 лет спустя, становится ясно, какого голоса тогда не хватало — такого иронично-всезнающего, на грани даже бесстыжести, когда возмущенного националиста и испуганного либерала успокаивает — да вы что, это вы просто не в теме, это же околофутбол, там ведь никуда без агрессии, я вам таких Манежек на любом стадионе покажу десяток, не берите в голову, не приплетайте политику и тем более межнациональные отношения — нет их тут, это просто футбол, который и существует, чтобы все насилие сублимировать и канализировать, понимаете?

Не было тогда такого голоса, зато сейчас он есть, он окреп и возобладал. Иронично-всезнающий, он звучит убедительнее того гевалта, которым соцсети встретили утро после матча «Маккаби»—«Аякс», он срывается на смех, он передразнивает характерную картавинку — Пог’ом, гово’ите? Ну что вы, вы не видели настоящего погрома, это просто футбол, но между нами говоря, чего ожидали израильские болельщики — они ведь сорвали палестинский флаг, а сам «Маккаби» в палестинском вопросе занимает самую непримиримую позицию, и это тоже нужно учитывать, понимаете?

Мы понимаем, конечно, и даже не получается спорить — флаг действительно сорвали, и кричалки про школы в Газе, и само поведение Израиля после 7 октября прошлого года настолько спорное, что в сравнении с ним любые уличные стычки в Европе можно считать погрешностью — там же даже никого не убили. И уже к

Просто обращать внимание, наверное, нужно было не на то, что говорит тот голос, а на сам факт его возникновения. Людям, разным и многим, почему-то показалось важным именно это — доказать, что никакой антисемитской составляющей в амстердамских событиях нет, и что беспокоиться не о чем, а евреям, затянувшим привычную волынку о погроме, лучше бы вообще заткнуться с учетом происходящего вокруг Газы. Сама драматургия спора, когда один говорит — мне страшно, а другой отвечает — нет, тебе не страшно, успокойся, да и сам ты не безгрешен — это такая прямо классика абьюза. Тому, который боялся, дальше так и будет страшно, но он постарается не подавать вида, потому что иначе тот, который успокаивал, снова станет над ним смеяться, а то и затрещину отвесит — тоже, конечно, ироничную, не имея целью причинение боли.

Объяснять тому, кому сейчас плохо, тому, кто испуган, что ему показалось — странная социальная миссия, и если вдруг сейчас на нее возникает запрос, это стоит считать важной приметой времени. Тот, кто говорит, что все в порядке, он же на самом деле не может этого гарантировать всерьез, но говорит, и значит, берет на себя ответственность за будущие неприятности, и такая потребность в ответственности — наверное, это потребность в солидарности. С теми, кого боятся.

У евреев есть присказка, что тому, кто обещает тебя убить, обязательно нужно верить; кажется, она возникла уже задним числом, уже после того, как злые слова воплотились в самые адские действия, доказав, что да, злым словам стоит верить вне зависимости от сопутствующего контекста, ну и в мирное время это звучало такой парадоксальной мудростью, которую повторяешь, не проверяя, да и слава Богу, что нет возможности проверить. А теперь оказалось — кто-то обещает тебя убить, и ты, как учили, готов этому поверить, но снова тот же ироничный всезнайка хлопает по плечу — эй, мол, ты чего, никто тебя в газовую камеру не погонит, ислам религия мира, «от реки до моря» — фигура речи, все нормально, и заодно на Биби своего посмотри.

Мы не евреи, нам проще, у нас этот голос заведомого отторжения не вызывает, и здравый смысл в нем улавливается. Вообще, если вникнуть, относиться к любой стычке со своим участием как к погрому — это привилегия, и надо еще разобраться, справедливо ли они ею наделены, хотя и разбираться уже необязательно, видно же, что этой привилегии уже и нет, и если один пискнет — «Погром», — другие ответят ему дружным смехом, ну и с кем разумнее идти дальше, к кому стоит тянуться — к тому плаксе, или к сильным уверенным в себе людям, лишенным уходящих в толщу ХХ века предрассудков, все правильно понимающим, не имеющим привычки трясти пыльным дневником Анны Франк и обладающим этим прекрасным ироничным и всезнающим голосом. Надо только дождаться следующего эпизода, как в Амстердаме (или как в Махачкале год назад), найти ближайшего еврея и похлопать его по плечу — ну что же ты, старичок, перепугался? Просто надо адекватно смотреть на мир, людей с палестинскими флагами не провоцировать, звездочку у себя на шее лучше спрятать под одежду, и поменьше драматизма, пустое это. Ответа можно не ждать, еврей растеряется и промолчит, а нам — главное не отставать, колонна с палестинским флагом шагает в будущее, в которое возьмут не всех.

13 ноября 2024

У спора Льва Шлосберга со сторонниками войны до победного (для Украины) конца — уже третий виток, хотя витками такие споры описывать неправильно, все вполне статично, повторяются аргументы, высказанные летом, и меняется только эмоциональный накал, летом было, как теперь кажется, довольно вежливо, а теперь самое сдержанное — «Шлосберг сошел с ума», и наверное, стоит добавить, что автор диагноза, полагая себя ментально здоровым, уверенно интерпретирует формулу «партия чужой крови» как ксенофобскую, считывая «чужую кровь» как «другую», «не нашу». Наверное, и в этом споре когда-нибудь родится истина, но какая — доспорив, можно будет выяснить, кто больший идиот и кто большая мразь, такое, наверное, полезное по нашим временам знание, тем более ценное, что быть меньшей мразью и меньшим идиотом сегодня уже как будто счастье, и претендовать на что-то сверх этого — можно, наверное, но только до очередного, уже во всех смыслах хармсовского «А по-моему, ты говно».

Что война никого не сделает лучше, давно сказано, и будущее время («не сделает») кажется уже неуместным — все перемены уже как будто свершились, и даже если найдется кто-то, кто скажет о себе, что лично он стал лучше после 24 февраля 2022 года, такая информация нуждается, мягко говоря, в проверке, и дополнительный вопрос — осталась ли инстанция, чья проверка обеспечит удовлетворительный, убедительный ответ. Моральные банкротства поставлены на поток, и если не идиотом, то, по крайней мере, человеком самого бессмысленного занятия оказывается тот, кто встает на позицию обличения, и дело даже не в том, что «а сам-то», — это, допустим, уже вообще по умолчанию, и одной из точек консенсуса стала невозможность реальной белизны пальто в принципе, — а в том, что, обличив и вычеркнув всех, кто этого заслуживает — сам-то с кем останешься, и что в их компании будешь делать?

Новостной поток, в который попадает и спор о Шлосберге, дает ответ на вопрос, с кем можно остаться, избавившись от тех и этих моральных банкротов. Есть имя — Денис Синицын, но речь даже не о нем, самого его полтора года как нет, он покойник, а в новости попал как человек с уличной мемориальной фотографии в Чебаркуле Челябинской области, которую, между прочим, уже убрали, по официальной версии — работы по установке стенда с героями «находятся в процессе выполнения», и та «вдова разведчика», с которой все и началось — она ведь и жаловалась прежде всего на то, что стенд не очень крепкий, и фотографии с него скоро попадают, а про Синицына сказала вскользь, между прочим — а он, мол, у нас женщину убил. Как убил — об этом все написали, сначала выколол глаза и изнасиловал. История жуткая, и еще, наверное, важный момент — как сказал

К тюремному населению особого предубеждения ни у кого нет, на каждого разбойника приходится десяток или сотня людей плюс-минус случайных, обычных — наркотическая «народная статья», или что-то про бедность, условно, курицу украл и сел. Теперь еще политических без счета, но сейчас речь не о них, их на фронт не отправляют, а кого отправляют, тех война как будто уравнивает — убийца и студент, которого приняли с какими-то граммами, становятся одинаковыми штурмовиками, и если, помня, как недолго живет штурмовик на фронте, предположить, что погибают оба, можно отнестись к их судьбе даже как к (несправедливому, конечно) случаю распределенной смертной казни, которая достается, наверное, большинству из отправленных на фронт, а кому не досталась — считайте это амнистией. О тех вот так амнистированных, кто возвращается живым и довольным к месту преступления, часто пишут в новостях, и может возникнуть иллюзия, что выживают именно самые злодеи (о них просто чаще пишут, о студенте-то что писать), и представьте, если бы тот, который выколол глаза, просто вернулся бы с орденами домой — это же, наверное, было бы хуже, чем мертвая фотография? Ты киваешь, но чувствуешь — что-то не то. Нормой было бы, чтобы Синицын так и сидел в тюрьме, стенда с героями бы не было, потому что не было бы и героев, потому что не было бы и войны. И эта норма уже недостижима — вообще никогда.

А еще: можно же и принять логику такой смертной казни, давайте без ханжества, мир жесток, и Бородай, когда говорил о расходном материале и лишних людях — он же кого-то такого и имел в виду, не конкретно Синицына из Чебаркуля, но типаж. И допустим, государство принимает по поводу таких людей непростое решение, убивает их, попутно решая свои военные задачи. Ну, плохо, но война сама по себе плохо, с этим вообще никто не спорит. Но хотя бы по особо тяжким резонансным, на уровне чиновника, сидящего над наградным листом, чтобы что-то дрогнуло — давайте, мол, сохраним в тайне. Это было бы лицемерием, конечно, и обманом, но если цена честности — такое, ну как назвать, демонстративное унижение тех, кто десять лет назад боялся, или плакал, унижение всего этого Чебаркуля — может, лучше лицемерие?

Об этом легко теоретизировать, потому что в реальности такого выбора нет, наоборот, велик соблазн сказать, что это они ведь нарочно, и у того чиновника с наградным листом, наоборот, радостно загораются глаза, когда он в череде обычных, ничего не значащих имен, видит то самое резонансное и думает — сейчас повесим портрет или лучше мемориальную доску, пусть знают, на чьей мы стороне и как относимся к ним — и к той женщине с выколотыми глазами, и к тем, кто живет в городе. Но ведь нет, чиновник ничего такого не думает, и все получается само, но получается именно так, потому что не может быть иначе, когда в основу буквально всего в государстве поставлено зло. Пусть ему ставят памятник, пусть он нависает над Чебаркулем, именно чтобы все видели, что здесь на самом деле торжествует, ради чего все и ради кого. Все-таки без лицемерия лучше, чиновник прав (хотя, повторим, он об этом и не думал, все само).

И, представляя себе изнасилованную женщину с выколотыми глазами, попробуйте ответить, кто прав в споре Шлосберга с эмигрантами. Они не имеют политического будущего в России — да, очевидно, не имеют, то есть там, где чиновник вешает на доску почета фотографию маньяка, этим людям политически ловить нечего. И вопрос: а это точно плохо? Политическое будущее в России — это заведомое проклятие, и претендовать на него, бороться за него — так себе тактика. Быков об этом Шлосбергу не скажет, но у кого есть приемлемое будущее, у американского профессора или у оставшегося в России яблочника — ответ вообще-то даже слишком очевиден, так что и спорить не о чем.

15 ноября 2024

Директор Пушкинского музея Елизавета Лихачева (которую недавно саму ругали за соучастие в государственной борьбе с памятью, когда со стены ее музея исчезли таблички «Последнего адреса»; сама она, очевидно, действительно не имея к этому отношения, болезненно реагировала на все выпады и, так и не простив обличителей, даже добилась возвращения табличек) закрытие Музея Гулага прокомментировала довольно остроумно — «Говоря словами товарища Сталина, „глупость, граничащая с преступлением“», явный расчет на разрыв шаблона у слушателей — защищать антисталинскую институцию ссылками на самого Сталина, буквально — он бы за закрытие гулаговского музея расстрелял. Самого Сталина Лихачева когда-то, вызвав возмущение сталинистов, сравнивала с Микки Маусом, поэтому оба, вместе с музейным, эпизода можно списать на обычный троллинг, но ведь и троллинг может быть способом переосмысления — Лихачева явно спорит с государственной политикой памяти, не первый год корректирующей отношения со сталинизмом не в пользу его жертв, и новые слова, новый взгляд на проблему в любом случае приобретают ценность хотя бы потому, что все привычные способы возражения, как не раз можно было убедиться (см. опыт «Мемориала»), не действуют ни на государство, ни даже на общественное мнение.

Российская власть действительно прикладывает самые серьезные усилия к тому, чтобы память о советском терроре ушла за пределы поля зрения общества, которому в качестве альфы и омеги коллективной памяти предложена Великая Отечественная война и, в общем, только она. Способ закрытия Музея Гулага — разумеется, временно, и разумеется, по сугубо техническим причинам, пожарная безопасность и только (представьте закрытие по жалобе пожарных — ну, скажем, Большого театра или того же Пушкинского музея; не получается? И явно ведь не потому, что там все огнетушители на месте), — выглядит вполне понятной манифестацией дальнейшего давления на память. К неосталинистским кампаниям власть пока не готова, но последовательно заметать под ковер — ладно музей, но дела о реабилитации пересматривают явно не по противопожарным причинам. Будучи несущей конструкцией

Ну и неправильно игнорировать то обстоятельство, что возвращение (именно возвращение; многие ли интересовались этой темой в начале нулевых?) интереса к советскому террору — явление именно протестное, интуитивный ответ на движение путинской системы к тоталитаризму. «Возвращение имен» у Соловецкого камня — разумеется, это протестная акция, и «Последний адрес» — протестная, а не нейтрально-краеведческая активность, и фильм «Капитан Волконогов бежал» (так, кажется, и не вышедший в российский прокат) — не просто кино, а протестное высказывание. Музей Гулага, особенно после разгрома «Мемориала», будь он хоть тысячу раз государственным, историческую память от государства и обороняет, и странно было бы, если бы оно не добралось и до него. Но забегать вперед не будем, музей не раздавлен окончательно, и та же Лихачева, если уж ей выпало быть самым влиятельным публичным его защитником, может быть, сумеет достучаться и докричаться до кого надо, и пожарные претензии так и останутся техническими, их устранят, музей откроется вновь.

Но на кону в любом случае судьба островка антисталинизма в сталинистском океане. Музей Гулага на момент переезда в новое здание был частью контекста, в котором было «Возвращение имен», «Последний адрес» и Сахаровский центр (а если актуально-политически — приметой ранней «похорошевшей Москвы» с «Гоголь-центром» и прочими точками приложения умеренной фронды), теперь — досадный и вынужденный для чекистских реваншистов компромисс с неприемлемой для них, но пока не подлежащей полному стиранию памятью. Через годик посадят, допустим, Лихачеву, и можно еще раз присылать пожарных, уже никто не вступится, и когда это случится, опять возникнет проклятая неопределенность — может, и не надо было иллюзий, что возможен такой музей в путинской России, и без него она — честнее, нагляднее, понятнее?

Аргументы против такой ясности тоже давно сказаны и вполне убедительны, принцип «чем хуже, тем лучше» слишком жесток и деструктивен, и пока есть возможность делать что-то хорошее даже в концлагере, надо делать. Спор ведется давно, уже и не так чтобы было интересно. Интереснее содержательное, а именно — вот сейчас, когда государство уже отвоевало в прошлом практически все высоты, и даже НКВД, по крайней мере, в 1941-45 гг. вообще вне критики (им, конкретно им, уже и памятники ставят, хотя Гулаг и на время войны никто не распускал), и послевоенные «солженицынские» волны посадок уведены из категории однозначного зла, потому что тогда ведь и власовцев сажали и бандеровцев, ну вы понимаете, да и про тридцать седьмой год поощряемая альтернативная версия, что весь сыр-бор из-за старых большевиков (и память хранят их неблагонадежные внуки), а кто-то уже и перестал стесняться одобрять ликвидацию «пятой колонны». Вот контекст, в котором музей, если выживет, будет существовать дальше — да, никто не отрицает, есть некоторое количество человеческих трагедий в противоречивом, но скорее славном историческом периоде. Как в путинской экранизации «Ивана Денисовича» — честный фронтовик попал в плен, потом выбрался к своим, но не смог убедительно объяснить обстоятельства смершевцам, пришлось сажать, но таков закон, а хорошие опера в лагере даже и помогали иногда. И уж про такую историческую правду и сожалеть не получается — частичка правды, упакованная в большую ложь, правдой быть перестает, беречь ее незачем.

Музей Гулага по всем отзывам — один из лучших музеев в России, современный, грамотно устроенный и т.д. Аналогичные тематические музеи Восточной Европы уступают ему и по оснащению, и по организации, да даже и по архитектуре здания. Но даже у самого скромного музея террора (или оккупации, или еще как-нибудь) в самой бедной стране есть преимущество перед московским — ему не приходится сосуществовать и соотносить себя с памятниками героям НКВД, Сталину или, скажем, Дзержинскому, и вся гулаговская трагедия для поляка, чеха или эстонца свободно умещается в логику подавления его страны злой внешней силой. У нас о таком всерьез никто не говорит, к другой крайности — мол, это мы себя сажали и убивали, давайте каяться, — никто не готов и вряд ли будет, промежуточный вариант — написать историю народа без оглядки на государство, — едва ли кому-то по силам и точно никому политически не выгоден, и что остается? Только вот этот модернизированный, со всевозможными деталями, но в целом неизменный нарратив ХХ съезда — «сталинские репрессии» (как будто при Ленине и Хрущеве-Брежневе никого не сажали и не убивали), противоречивое и неоднозначное прошлое, наша история, какой бы она ни была, ну и все это, конечно, в тени возвышающейся над этим прошлым Великой Победы. Питательная среда, которая, по большому счету, и Путина тоже произвела.

Консенсусное с восьмидесятых годов интеллигентское представление о репрессиях, как можно было убедиться за тридцать лет, не в состоянии противостоять государственному представлению о прошлом (и, значит, о настоящем и будущем тоже), а чтобы изменить его, нужно переосмысление всего остального — да, и Великой Отечественной войны тоже, и вообще отношения к государству, остающегося неизменным даже у критиков нынешнего режима.

18 ноября 2024

Владимир Путин два месяца назад говорил, что если Запад разрешит Украине нанесение ударов по территории России поставляемым оружием, для России это будет означать вступление западных стран в войну. И, значит, теперь Россия уже воюет с Соединенными Штатами, которые вроде бы разрешили Украине бить своими ракетами по Курской области. Но это «вроде бы» распространяется на всю конструкцию — официальных заявлений от американской стороны не было, и о том, что стрелять можно (но только по Курской области и желательно по северным корейцам, которые, и тоже вроде бы, потому что их никто не видел, находятся там), мир узнал из анонимных источников американских газет. Еще были европейские газеты с похожими сообщениями о европейских ракетах, но те вообще отыграли назад, и упоминания о разрешении стрелять французскими и британскими ракетами исчезли с сайта парижской Le Figaro.  Владимир Зеленский, комментируя газетные сообщения сразу же после их публикации, заявил, что «ракеты сами за себя скажут обязательно», ну и сказали — уже на следующее утро Россия нанесла удары по Сумам и по жилому району Одессы, где, как сообщается, погибло не менее восьми человек.

Если продолжать спор о том, является ли Украина жертвой, то вот вам страшный и убедительный ответ — убитые Россией одесситы. Но даже они не возвращают войну в то состояние, которое все помнят по 2022 году. Та война, которая была потрясением два

Все попытки уравнять агрессора и жертву, безусловно, безнравственны, но что делать, если их действительно уравняли американские выборы, обнаружившие, что, пусть и по разным причинам, без Байдена весь привычный военный порядок рушится у обеих сторон, и если обещания Байдена Украине, как и их последующее невыполнение или выполнение в издевательски малых объемах, были вполне публичными, то о договоренностях Москвы и Вашингтона — и о предвоенных, и о тех, которые, вероятно, достигались уже и во время войны, — нам только предстоит узнать.

Прекращение войны на линии разграничения кажется теперь единственной возможной развязкой, а самой интригующей подробностью можно считать относительно свежую идею, популярную и в околотрамповских кругах, и даже вроде бы («вроде бы» — потому что об этом написал «Блумберг», а официальная Анкара отрицает) поддерживаемую Эрдоганом: разместить на линии разграничения некие международные войска, которым предстоит гарантировать невозобновление боевых действий. Такая идея, будучи реализованной, сделает будущее мирное соглашение гораздо более убедительным, чем десятилетней давности Минск и тем более полумифический Стамбул; вообразить, что через год-два-десять Владимир Путин захочет прорываться через контингенты третьих стран к Киеву — невозможно. Но что это могут быть за третьи страны? Если представить себе в этой роли, как пишет о плане Трампа западная пресса, европейских и британских миротворцев, то с точки зрения российской официальной мифологии (в которую Владимир Путин, по крайней мере, в этой части, очевидно, верит всерьез) это будет даже хуже, чем формальное вступление Украины в НАТО, даже если под Белгородом и Курском встанут, защищая от них Сумы и Харьков, не немцы с британцами, а (вполне к этому готовые и пригодные) поляки с эстонцами. Даже имея в виду, что любое завершение войны можно риторически сформулировать как победу, вообще непонятно, как официальная Москва будет объяснять это хотя бы себе — они ведь и войну начали, чтобы не позволить Украине стать натовским плацдармом, а она в итоге именно им и становится. А если искать компромисса — то, наверное, наряду с натовцами между Россией и Украиной должны будут встать какие-нибудь приемлемые для Москвы страны. Одна, допустим, совсем рядом, и для Киева она будет, конечно, совсем не нейтральным игроком, потенциальным союзником Москвы в возможном повторении агрессии — Белоруссия, а кроме нее, кем Путин сможет уравновесить союзников Украины, сербами? Тут уж логичнее оставить корейцев. Чем везти их назад, пусть стоят и охраняют линию разграничения, делая эту войну еще более похожей на ту, которая была у них на полуострове семьдесят лет назад. Натовские, белорусские и каэндээровские базы на выжженной земле между Россией и Украиной — то, что несколько лет назад воспринималось бы безумной фантастикой, выглядит теперь вполне приемлемой перспективой в сравнении с бесконечной войной.

20 ноября 2024

Приобретенные в двадцатом веке рефлексы как ничего уже не значащий, но оттого не менее важный признак жизненного порядка, вера, если не спасающая, то утешающая. Хиросима и потом Чернобыль (про который, как известно, сказано, что это звезда Полынь), понятные и привычные черты конца света, на выбор — военный атом, мирный атом, и на выходе — подзабытая угроза ядерной зимы от будущих создателей глобального потепления. Росли поколениями, веря и зная, что мир погибнет именно в ядерном, а не каком-то другом огне; по другому поводу было сказано «мы погибли б, если б не погибали», а тут как-то наоборот — мы погибнем и поэтому не погибнем, в том смысле что если все верят, что за таким решением последует всеобщая гибель, значит, такого решения не будет никогда.

Актуализация ядерной угрозы обнаруживает, что прежние рефлексы давно атрофированы, и прежняя вера давно утрачена. Невозможность всемирных, касающихся каждого потрясений отменена ковидом, и не надо недооценивать — это было, и уже четыре года как доказано, что если человечеству сказать, что вместо старой жизни теперь будет новая, более дискомфортная, но так надо, человечество кивнет и послушно заживет новой жизнью, и в каком-то смысле у ядерной войны есть преимущества перед опытом 2020 года — она ни масок не предусматривает, ни прививок, а если посчитать, то и смертность окажется ниже ковидной — понятно, за вычетом непосредственного места прилета, но и тут уместны самые успокаивающие оговорки, по столицам же вряд ли станут бить, а там, куда, скорее всего, ударят, люди и так гибнут третий год, статистика скакнет, но не сильно. Прежние страхи уже подвергнуты ревизии, тот же Чернобыль — так к нему же уже подходили в 2022-м, и российская армия рыла окопы в Рыжем лесу, и даже те, кто рассказывал о кастрированных пленных, ничего не слышали о том, чтобы кто-то подхватил радиацию и умер в страшных муках. Не так и страшно получается? А есть еще Запорожская АЭС, по которой сколько раз стреляли, и ничего не случилось, и даже Хиросима давно никого всерьез не пугает — современная Япония с ядерным пеплом ассоциируется в последнюю очередь, даже если иметь в виду совсем забытую и никого всерьез не испугавшую Фукусиму. Нежное «ядерка», вошедшее в обиход именно в наше время — стоит, наверное, задуматься,

Всеобщий страх ядерной катастрофы давно стал мифом, нет давно никакого страха, а перспектива катастрофы, сделавшись реальной, обесценилась, перестала быть синонимом конца света, ну и можно себе представить — там, где привыкли разбирать завалы, так и будут их разбирать, только погибших больше и спасатели с дозиметрами, а там, где привыкли выражать озабоченность, так и будут ее выражать. Новый звонок Шольца, реакция Байдена, реакция Трампа, твит Маска, большая панельная дискуссия с участием Путина, который так и будет шутить, демонстрируя хорошее настроение, потом уточнение Пескова, потом пост Шлосберга, ну и если кому надо про Хиросиму, будет видео Тамары Эйдельман, и даже напрашивающиеся проклятия будут звучать дежурно и неубедительно, потому что не по разу уже все сказано, а через неделю — ну, допустим, не скажешь, что все забыто, но какие-то новые обстоятельства наслоятся, бесконечные бои за Покровск на фоне слухов о мирных переговорах, и ожидание трамповской инаугурации как более убедительной вехи, чем даже ядерный удар.

Перехода войны в ядерную стадию можно было бы ждать как развязку, как ужасный конец, но то ли особенности восприятия, то ли действительно где-то потерялся миф о конце света, и нет теперь уверенности, что существует вообще какая-то красная линия, переход которой общепризнанно (а не пропагандистски) недопустим и потому невозможен. А как жить, когда возможно вообще все — этому ведь никого не учили, и в новой обстановке теперь предстоит одинаково всем осваиваться, и наверное, 2020 год с масочным режимом и локдаунами — действительно самый близкий пример. И самое очевидное — что прецедент, кажущийся теперь уже неизбежным, снимет атавистические барьеры во всех других конфликтах с участием ядерных и предположительно ядерных держав, и ирано-израильская перестрелка, или пакистано-индийская в будущих новостях будут идти не первым номером, рутина, и ядерный гриб в тиктоках.

В потрясениях последних лет сложился консенсус, что жизнь после ядерки — есть, и если потрясение пережито еще до его наступления, оно, наверное, потрясением быть перестает, и только совсем для специалистов вопрос — когда это произошло, когда Путин первый раз пошутил про рай, или 24 февраля 2022 года, или где-то посреди войны (были же еще совсем проходные эпизоды вроде угроз Караганова), но в любом случае угрозу ядерной войны встречают люди, готовые ко всему, всего отбоявшиеся и не имеющие такого завтра, которым стоило бы дорожить и за которое стоило бы держаться. И наползает даже еще такая хитрая надежда, что ну допустим, до сих пор у Путина все ставки более-менее сыграли, но если он делает новую и до сих пор невиданную, может, здесь уже будет перебор? Солженицынский Спиридон надеялся на Эйзенхауэра, а разумнее было на Сталина — что он ударит первым, и уж тогда все посыпется, при этом мы уже знаем, что никто тогда не ударил, и дальше началась оттепель, и может, этот опыт тоже влияет на восприятие, и даже сейчас ядерная угроза так и остается виртуальной вне зависимости от степени ее серьезности.

И между прочим, стоит вспомнить, что еще в безоблачном 2017 году Оливер Стоун показал Путину (впервые в его жизни) «Доктора Стрейнджлава», и может быть, именно тогда все началось — про рай Путин скажет спустя год, а дальше уже финишная прямая, «вы находитесь здесь».

22 ноября 2024

В обращении Путина, обогатившем политический язык словом «Орешник», Украина упоминается пять раз — трижды как место применения обсуждаемой ракеты, дважды — как место действия конфликта, причем в обоих случаях уточняется, что конфликт спровоцирован Западом. Есть еще слово «сателлит», очевидно, тоже подразумевающее Украину (но, может, и всю Европу) — Путин говорит, что дальнейшее развертывание ракет будет зависеть от того, как себя будут вести США и сателлиты; США в обращении упомянуты восемь раз. Даже если иметь в виду, что такие речи пишутся в спешке, уж что-нибудь ритуальное хотя бы на тему денацификации можно было вставить, но, видимо, уже никто об этом просто не подумал. Путин отказывал Украине в субъектности с самого начала, теперь она для него даже не объект, выпала из картины мира, оставшись только обстоятельством места. Может быть, впервые за годы он перестал думать об Украине — о Ленине, об австрийском генштабе, о Бандере, о девяносто первом годе. Единственное, за что цепляется слух — упоминание о «Южмаше», который, как заведено, не назван по имени, но Путин описывает его как предприятие, оставшееся со времен Советского союза (то есть как будто подразумевается, что оно наше, хотим и бомбим), ну и наверняка он помнит, что гендиректором «Южмаша» когда-то был первый украинский контрагент Путина Леонид Кучма — черт его знает, может, это и стало реальной причиной выбора цели, запоздалый ответ Кучме на «Украина не Россия», с них же станется. Но все живые эмоции обращены теперь не к Украине, Путин действительно воюет не с ней, Путин воюет с Западом. То есть ему кажется, что он воюет с Западом.

Но ведь не воюет же на самом деле. Даже если считать, что Украина полностью подчинена Западу и следует только его воле — настоящая война идет именно между Россией и Украиной, это их, а не западных стран армии противостоят друг другу на фронте, это их, а не западных стран мирные граждане гибнут от регулярных взаимных ударов в прифронтовых и тыловых регионах. По американцам или по немцам никто не стреляет, с ними у Путина идет какой-то более замысловатый разговор, аргументами в котором оказываются да, удары по Украине, но сам разговор о чем-то другом.

О чем — как будто понятно; Путин называет удар «Орешником» ответом на разрешение Украине бить по российской территории поставляемыми ракетами, и значит, если Запад не хочет, чтобы такие ракеты снова запускались, разрешения должны быть отозваны, и это будет шаг назад от нынешней эскалации, а дальше, вероятно, должен начаться какой-то путь к миру; прошлые жалобы и воспоминания Путина дают некоторое представление о том, какого мира он желает, буквально по Высоцкому — «чтобы помнили, чтобы всюду пускали» — Путин в этом смысле довольно откровенен, и он не скрывает, что до сих пор обижен на то, как еще в самое мирное время, в эпоху «восьмерки», западные лидеры не были готовы относиться к нему как к равному, путинское «обманули» давно вошло в анекдот, но допустим — анекдот или нет, но он действительно

И, заявляя об этой своей потребности, он суетится, теряет лицо, срывается — когда-то просто на хамство, потом на ядерный шантаж, потом на корейскую интервенцию, теперь вот на демонстрацию этих «десяти Махов», и даже Трампа, который, кажется, до сих пор верит, что уж он-то с Путиным договорится, в этом «орешниковом» обращении Путин зачем-то пнул, указав ему на ошибочность принятого в 2019 году решения о выходе из договора по РСД-РМД. Допустим, он действительно сейчас испугает западных лидеров, те, как говорит Маргарита Симоньян, дадут заднюю, не будет больше у Украины западных ракет и права стрелять по России, а будет принуждение к переговорам на неприятных для нее условиях, и вот наступает мирное завтра.

И, чтобы оно оставалось мирным, западные лидеры должны будут относиться к Владимиру Путину с неподдельным уважением, пускать его к себе за стол, вести себя с ним так, чтобы даже намеком не дать ему повода вновь расчехлить «Орешник». Это даже не «как раньше», потому что он ведь сказал, что все его обиды — как раз из эпохи Буша и Шредера, из того времени, которое до сих пор кажется историческим максимумом человеческой и политической близости Путина и западных лидеров, то есть «как раньше» его не устроит, он хочет большего.

Драматизм войны уводит это обстоятельство в тень, но вообще-то оно очень важное: замирение на украинском фронте представить себе уже несложно, рано или поздно оно произойдет, но вообразить, чтобы после этого даже следующее поколение западных лидеров как ни в чем не бывало садилось с Путиным за стол как с равным, как с ответственным политиком, надежным партнером — вот это уже запредельная фантастика, нереалистичность которой вообще никак не зависит от обстановки на фронте. Войну можно прекратить, отстроить разрушенные дома, поставить памятники на могилах, калек обеспечить протезами, но маньяк останется маньяком, шантажист останется шантажистом, убийца останется убийцей. Бывших маньяков не бывает, бывших людоедов не бывает. Да, конечно, любая политика основана на циничном прагматизме, и этот прагматизм поможет Западу, как и до войны, и сейчас, покупать у Путина углеводороды и продавать ему западные товары. Но он ведь не этого хочет на самом деле, он много лет прямым текстом говорит, что хочет уважения и доверия, а кого уважать — его? Кому доверять — вот этому? Он третий год воюет, убивает людей и разрушает города, чтобы доказать, что он может быть достойным партнером по разделу мира, но с такими партнерами мир не делят, от них отгораживаются и кладут топор под подушку. А он не понимает этого и с упорством дегенерата добивается, добивается, добивается уважения. Война закончится, а он так и будет добиваться, и страшно представить, как.

25 ноября 2024

С другой стороны, если бы не было мальчика с флагом, не было бы и поводов вспоминать берлинский митинг спустя неделю; нападение функционеров «Фонда свободной России» на Луку Андреева — единственное, чем в итоге запомнилось широко разрекламированное мероприятие, а сам тинейджер стал по итогам митинга медийным дебютантом, который при должном везении и собственных усилиях, наверное, может в перспективе стать заметной фигурой в эмиграции, ну или в России, если его удастся туда выдавить.

Не спор о флаге (формально важный, а на самом деле — вымученный и давно необязательный), а спор о мальчике оказался имеющим значение. Если современный европеец строит свою идентичность на основе страны происхождения — должно ли это влиять на его положение там, где он живет? Когда вопрос формулируется так, он и в ответе не нуждается, ответ давно дала практика; есть ирландцы всех стран, празднующие день святого Патрика под флагом Ирландской республики, итальянцы, греки, поляки, не забывающие о национальном флаге, где бы они ни жили, а если нужно что-то менее мирное и более токсичное — есть палестинский флаг, достигший исторического максимума моды за последний год, есть, особенно в США, кубинская диаспора, размахивающая своим флагом, не опасаясь депортации, есть иранцы и венесуэльцы, остающиеся иранцами и венесуэльцами даже после побега от диктатуры и протестующие против нее в западных столицах под теми же национальными флагами, которые с этими диктатурами ассоциируются. Житель Эстонии Лука Андреев, вышедший с российским флагом на антипутинский митинг в Берлине, вообще никак не выпадает из общезападной диаспоральной традиции, и более того, можно предположить, что если бы во всем этом сюжете не фигурировала Эстония, никакого скандала бы не было, то есть, окажись Лука берлинцем (или парижанином, или римлянином), в немецкой прессе (или французской, или итальянской) не было бы дискуссий о том, имеет ли он право оставаться жить в своем городе и кто ему дал денег на автобус до Берлина (двадцать с чем-то евро, между прочим). Скандал вокруг Луки — не европейский скандал, а чисто прибалтийская история.

Тут кто-нибудь уточнит — не надо говорить «прибалтийская», это имперское слово, надо говорить «страны Балтии». Все верно, надо, но и нужно, наверное, различать — Балтия означает цивилизованный европейский регион, а если речь заходит о рецидивах совка, уместно именно советское наименование, и скопившиеся за эти почти три года позорные и антиевропейские по своему духу эпизоды давления властей и общественности трех конкретных государств на антипутинскую эмиграцию из России — увольнение религиоведа Десницкого в Литве, арест политолога Морозова в Эстонии, изгнание «Дождя» из Латвии — должны быть описаны в каких-то особых, неевропейских терминах, чтобы не приписывать прибалтийскую специфику всей остальной Европе (тот же «Дождь», как известно, переехал в Нидерланды и уже больше года спокойно там работает, не опасаясь повторения того, что было в Латвии).

Но неправильно бы было описывать неприятности Луки Андреева и его семьи как чистый конфликт с эстонским государством и обществом. Есть подозрение, что если бы парень затерялся в новостях среди сотен берлинских митингующих, не было бы ни статей в «Постимеэс», ни уличных экранов с его портретом, ни вообще чего бы то ни было. Конфликт у Луки — с соотечественниками, и идея прогнать его из Эстонии — тоже российского происхождения. Среди тех, кто разоблачает его как пропутинского агента, тон задают совсем не эстонские голоса. Провокатором Луку Андреева называет, например, Марат Гельман, а билет в Россию ему обещает Евгения Чирикова — может быть, не самый статусный лидер по общеэмигрантским меркам, но тут имеет значение место ее пребывания, она живет в Эстонии, и вполне может быть, что, если местным властям потребуется экспертное мнение по поводу парня, они

Здесь начинается так до сих пор не отрефлексированная за три года, но уже обросшая множеством конкретных обстоятельств история новых отношений между гражданами Российской Федерации в условиях украинской войны, когда антивоенная часть общества, вставая на сторону Украины, начинает балансировать буквально на грани гражданской войны, и преувеличения в этом нет — и поддержка русских добровольческих формирований ВСУ подразумевает буквально войну между русскими и русскими, и более простое как технически, так и морально, спонсирование украинской армии делает российских спонсоров ответственными за удары по российским же городам, ну и где-то в этом ряду должно стоять и изгнание из Европы соотечественника, который сделал и сказал что-то не то. Понятно, что наказание изгнанием несравнимо более гуманная вещь, чем удар беспилотника по российскому городу или рейд вооруженных бойцов в российскую деревню, но в деревне или в городе живут, в общем, абстрактные незнакомые люди, а тут — парень с именем, фамилией, с семьей (у которой в Эстонии магазин игрушек, и если их будут изгонять, им еще повезет, если магазин позволят продать), и обнаружившееся у многих желание сделать ему плохо в каком-то смысле более людоедское, чем надписи на снарядах; понятно, что разоренный дом эстонских лавочников это не так страшно, как сгоревшая избушка в Судже, но избушку ты в лучшем случае увидишь в сепии снятого с беспилотника видео, а кто в избушке живет, вообще непонятно, а здесь — все близко, все в цвете и со звуком, и если Евгении Чириковой повезет, она даже услышит плач мамы этого Луки, отправляемой вместе с сыном в мир статей о фейках и дискредитации, разговоров о важном, борьбы с квадроберами и срочной службы в армии.

Старый анекдот про разницу между декабристом и большевиком (один хотел, чтобы не было бедных, другой — чтобы богатых) воспроизводится в новом виде. Никто не борется за то, чтобы другим было хорошо, зато чтобы кому-нибудь было плохо — о да, это самая четко сформулированная, а во многих случаях уже и реализованная программа. Мечта о прекрасной России будущего начинается с того, что кого-нибудь следует посадить, давно не кажется фантастикой категорический императив Маргариты Симоньян (которая боится, что ее повесят), ну и из более достижимого — санкции, депортации, увольнения. Здесь не имеет значения, хорош этот Лука на самом деле или плох, да и станет это ясно, скорее всего, только когда-нибудь в будущем, но даже если он в итоге окажется каким-нибудь «блогером RT», это не придаст правоты никому из тех, кто сегодня его пинает, потому что вся история — не про него, а именно про них. О цветущем саде никто всерьез не мечтает, да и понятно, что его никогда не будет, реалистичная политическая мечта — именно сделать плохо другому, ну и логично, что в рамках этой мечты в зону риска попадает именно тот, кто по глупости рвется со своим флажком к политэмигрантской номенклатуре, которая давно заслуживает того, чтобы относиться к ней как к российскому менту — избегать зрительного контакта, не попадаться под руку ну и, как в песне, ждать того злого гололеда, на котором она поскользнется и упадет. Ждать льда или быть льдом.

29 ноября 2024

Уже не раз говорилось, что вторая волна эмиграции из СССР (послевоенная, те, кто или ушел с немцами, или не вернулся, будучи взятым в плен или отправленным в Германию на работы, или ушел на Запад, придя в Германию или в Австрию с Красной армией) в нашей массовой памяти занимает наименее почетное место, тут роль сыграло и советское жесткое неприятие коллаборационизма, и отсутствие имен, сравнимых с Буниным или Бродским, и общий политический контекст середины прошлого века, на которую пришелся исторический минимум интереса людей в метрополии к соотечественникам за рубежом — в Союзе было интереснее, хоронили Сталина, потом запускали Гагарина, на уехавших не оглядывались. Вероятно, поэтому нынешняя эмиграция чаще себя сравнивает с первой или третьей волной, свой отъезд из России приятнее видеть как новый рейс философского парохода, или как эвакуацию из Крыма, ну или, для менее пафосных — как сорок лет назад пересадка в Вене с израильской визой. Но если посадить нынешнего эмигранта в машину времени — с кем он легче найдет общий язык, с ветераном гражданской войны, проигравшим большевикам у Перекопа, или с человеком из родительского поколения, который задолго до подачи на выезд исходил из того, что хоть тушкой, хоть чучелком надо себя вывозить? Нет, с ними-то на самом деле ничего общего, а реальное сходство именно с «ди-пи» сороковых, когда ядерной войны по разные стороны занавеса, как и сейчас, ждали по-разному, и главное — как и нынешние уехавшие, наши эмигранты и невозвращенцы второй волны всего несколькими годами ранее были обычными лояльными советскими гражданами, и если бы не понятные исторические обстоятельства, сами и не помыслили бы об эмиграции. Игорь «Лабас» Петров годами составляет впечатляющую галерею этих образов — активные советские лоялисты, прогадавшие с выбором на старте войны, и волею судеб ставшие кто антисоветским пропагандистом, кто «парашютистом НТС», а кто просто тихим западным обывателем, давно забывшим и о самой возможности возвращения, и о существовании страны происхождения, да и в самом деле, зачем помнить.

И черт его знает, может, так же было и у них, у тех перемещенных (и ведь наше «релокант» ближе к «перемещенному», чем к «эмигранту») — остался с немцами, прошел фильтрацию у американцев, осел где-то под Мюнхеном, живешь, но чувствуешь себя при этом не вчерашним комсомольцем, которого случайно подхватил исторический вихрь, а героем Ледяного похода, каппелевцем из кинофильма «Чапаев»; если сочиняешь и если писал когда-то в советской газетке — то Буниным, не меньше. Но даже про этот сбой самоощущения не осталось и свидетельств, люди растворялись в новой своей жизни, старели, кто-то умирал на чужбине, а кто-то в конце концов становился заинтересованным читателем газеты «За возвращение на родину» и сколько-то лет спустя, при Хрущеве или позже, тихо возвращался, ни на что уже не претендуя.

Нынешняя эмигрантская волна в политически активной ее части — это ведь тоже сплошь пассионарии и диссиденты со стажем, но, в отличие от предшественников восьмидесятилетней давности, с этим самоощущением многие жили и до отъезда; вообще «эпоха Болотной», начало десятых, ретроспективно (вероятно, потому, что теперь-то мы понимаем, как выглядит настоящая диктатура в России) поражает больше всего именно этим — люди, искренне

С тех пор, как эмигрантские политические форумы вошли в нашу повседневность, новую популярность обрела повесть Довлатова «Филиал» об аналогичных мероприятиях в семидесятые, но, опять же ретроспективно, у той антисоветской эмигрантской среды было очень серьезное преимущество — теперь-то мы знаем, что времена были предперестроечные, и сам «Филиал» скоро напечатают в России, и хулиган Лимонов вернется и станет важнейшим протестным политиком на родине. Сейчас уместнее вспоминать эмигрантскую активность пятидесятых-шестидесятых, тот же НТС, радио «Освобождение», всевозможные комитеты, не оставившие к нашему времени и следа в истории, а еще (и с нынешней «деколонизацией» это вообще-то актуальнее некуда) — американский закон 1959 года о порабощенных народах, в котором слово «русский» использовано только как эпитет к словам «коммунизм» и «тирания» (зато среди порабощенных есть «Казакия»). Наблюдая за обострившимися конфликтами в сегодняшней политэмиграции, стоит помнить, что и 60-70 лет назад герои второй волны ругались между собой, обвиняли друг друга в просоветскости, боролись за те места в комитетах и на радиостанциях, откуда через десять-двадцать лет их всех выдавит уже поколение Довлатова — люди тоже советские, но с более релевантным («оттепельным») социальным и культурным опытом. Бои за выживание в историческом тупике — однажды становится ясно, что можно было их вообще не вести, ничего бы не изменилось, но это задним числом легко так сказать, потому что в реальном времени всегда срабатывает «а вдруг». Уйдешь, не дождавшись, с остановки, а там как раз автобус подъедет. Все исходят из этого, и на остановке скапливается толпа, ругаются, толкаются, вот уже, кажется, кого-то и убили, и только потом появляется автобус (и проезжает мимо, не останавливаясь).

2 декабря 2024

Нацболы в Петербурге пикетируют здание Главного штаба с плакатом «Кто ответит за сдачу русского Алеппо», не зная, видимо, что здание много лет уже принадлежит Эрмитажу — или зная, нарочно встали у художественного музея, как бы заявляя тем самым, что сирийская война Владимира Путина тоже остается где-то там, в пространстве если не художественного высказывания, то в любом случае не настоящей истории и не настоящей войны, и частью этой ненастоящести можно считать и сам этот пикет, свидетельствующий в том числе и о том, что кроме этих позеров в России никому и дела нет до того, что сирийские правительственные войска сдали Алеппо протурецкой вооруженной оппозиции.

Речи об эвакуации российских баз при этом пока нет, а если дойдет и до этого, ориентиром всегда будет бегство американцев из Кабула, в сравнении с которым возможное российское отступление будет смотреться, скорее всего, вполне выигрышно, как и сама кампания, продлившаяся, между прочим, почти десять лет, но, вопреки опасениям алармистов на старте, так и не ставшая новым Афганистаном ни в советской, ни в американской его версии, а напротив, для России, которую мы потеряли (в 2022 году), оказавшаяся вершинным достижением — военным, внешнеполитическим, пиаровским, культурным.

Анонсировать сирийскую кампанию Владимир Путин, тогда еще совсем не изгой, поехал в Нью-Йорк на сессию Генеральной ассамблеи ООН, где сумел даже переговорить, пусть и коротко, с Бараком Обамой, обозначив формальную общую цель — борьбу с ИГИЛ. На внутриполитическом рынке идея была уточнена до борьбы с терроризмом «на дальних подступах», а что с терроризмом надо бороться — с этим в России традиционно не спорит даже либеральная оппозиция. Все опасения по поводу цинковых гробов и сопутствующей им социальной напряженности оказались напрасными, и хотя сегодня напрашивается вывод, что именно в Сирии это все отработали в расчете на будущую украинскую войну, на самом-то деле наоборот — сама товарно-денежная модель, в которой посмертная выплата гарантирует молчание родных, а также использование ЧВК (буквально того же еще не знаменитого «Вагнера») — все это ранний, 2014-15 гг., Донбасс, то есть еще вопрос, где репетировали, а где повторяли.

Еще Путин однажды скажет, что Сирия хороша как полигон для тестирования новейших российских вооружений — цинизм, конечно, но в самом по себе государственном цинизме особой новости никогда не было; может быть, если бы он сказал, что разгоны демонстраций в Москве позволяют опробовать в деле новейшую полицейскую технику, это прозвучало бы для многих возмутительно, а про дальнюю войну — ну а что такого, в конце концов. Вообще с точки зрения торжества российской военщины вторая половина десятых — время буквально золотое, бесконечный бенефис самого популярного министра Шойгу, танки на «Нашествии», магазин «Армия России» на Тверской, рекламные вкладки «Юнармии» в «Коммерсанте», освящение Главного храма вооруженных сил, танковый биатлон и фестиваль «Спасская башня». Пацифист поморщится, но средний обыватель, особенно если он помнит, какой была армия десять-двадцать лет назад, порадуется — державы ведь не бывает без сильной армии. Молодой офицер с боевыми наградами — совсем не тот же аутсайдер, какими были люди из поколения его отца после Афганистана или Чечни, и этот сленг — не «Сирия», а «песочница», не «Хмеймим», а «Химки» — с придыханием повторяет патриотическая молодежь (в 2022 модный словарик пополнится «ленточкой»).

Штурм конкретного Алеппо, ныне кажущийся буквальной репетицией будущего Бахмута — долгая первополосная тема западной, не российской (включая независимую) прессы. До российской аудитории сюжет доходил уже в отражении пропаганды, это болезненная для нее со времен Грузии-2008 тема информационной войны, и лояльный российский телезритель именно с 2016 года твердо знает, что если западные медиа обвиняют в чем-то российскую сторону, нужно прежде всего присмотреться к тому, не шевелятся ли трупы на видео, и не кажется ли знакомой по прошлым эпизодам

ИГИЛ, с которым шли воевать в 2015 году, сойдет со сцены так тихо и незаметно, что не останется и фиксированной даты победы над ним — просто был, да весь вышел. Западные критики с самого начала говорили, что Россия воюет не столько с ИГИЛом, сколько с антиасадовской оппозицией, но даже в таком изложении — это ведь не криминал, и допустим, целью кампании действительно было прежде всего сохранение союзного России режима, который, сделавшись зависимым от российских штыков, стал за это время еще более союзным. Воевать за свои интересы в проблемном регионе — естественное свойство великой державы. Самый (и пожалуй что и единственный за эти годы) яркий медийный образ российских военных успехов — отвоеванные у бармалеев античные руины Пальмиры, знакомые советским и постсоветским поколениям по обложке школьного учебника истории, и симфонический концерт на этих руинах, хедлайнер — виолончелист Ролдугин в кепочке, человек к тому времени уже знаменитый как герой действительно нашумевшего международного расследования об офшорах; на Ролдугина записаны явно коррупционные счета, за которыми может стоять и сам Владимир Путин, и не то чтобы концерт на руинах Пальмиры реабилитировал Ролдугина по коррупционным обвинениям, просто они, наверное, теряются на фоне такого концерта в таком месте. Потом окажется, что бармалеи вскоре после концерта Пальмиру отобьют, придется брать ее заново уже без фанфар и победных рапортов силами «вагнеров», от которых из тех же примерно времен останется страшное видео с издевательствами над трупом сирийского пленного; ролик опубликует «Новая», но всероссийским потрясением он не станет — тема уже общепризнанно спорная, в самом деле, это же исламист, и уверены ли вы, что с ними можно как-то иначе.

Сейчас в Москве начались продажи билетов на новогоднего «Щелкунчика» в Большом, традиционный ажиотаж, а в нынешних условиях — привет из мирной жизни, ну то есть как мирной, как раз той самой, конца десятых (кто вспомнит такой же ажиотаж в условном 2007?). Империя немыслима без такого театра, как Большой, и она же немыслима без экспедиционного корпуса, как тот, который воевал тогда в песочнице. И, вспоминая то время, сердце хочет вздохнуть — эх, мол, остановить бы то мгновенье, а разум отвечает, что нет, это так всегда, сегодня смотришь — все сияет, а завтра и война гораздо ближе, и билеты в театр по паспортам, и в песочницу вернулись бармалеи, и реальным геополитическим конкурентом оказывается периферийная Турция, и смотришь назад — все ведь понарошку на самом деле, и империя, и армия, и ценности, и действительно пикетировать, если ты недоволен падением песочницы, лучше музей, а не какое-нибудь военное или административное учреждение. Путинское государство и в лучшие годы упрекали в излишнем пристрастии к симулякрам, и однажды оно дошло до предела. Самоварное золото фальшивой империи отвалилось, под ним — руины городов, безымянные могилы, ростовский морг, безумный военкор. По-другому и быть не могло.

4 декабря 2024

Крушение Советского союза застало живыми и активными сразу два военных ветеранских поколения — старшее, массовое, люди за шестьдесят, успевшие повоевать в Великую Отечественную и встретившие перестройку бодрыми пенсионерами, и молодежь, значительная (но несравнимо меньшая на фоне ветеранов ВОВ) часть которой солдатами или офицерами повоевала в Афганистане. Общественная поляризация конца восьмидесятых привела в движение все слои тогдашнего советского общества, и ветеранов обоих поколений политическая борьба тоже не обошла стороной. Можно было бы предположить, что люди, в разное время воевавшие за свою советскую родину, станут ее защитниками и в условиях внутреннего кризиса, заявят о себе как о консервативной политической силе, но, как известно, ничего подобного не случилось. Более того, если читать стенограммы всевозможных перестроечных заседаний — съездов творческих союзов (там острейшая полемика между реформистами и консерваторами началась еще за два-три года до горбачевского парламентаризма), XIX партконференции, съездов народных депутатов, — можно обнаружить, что воспоминания о войне (о той, главной; ветеран-афганец на таких трибунах так и останется гостем максимально экзотическим) там звучат преимущественно в том духе, что вот я, ветеран, — Даниил Гранин или, скажем, Виктор Астафьев, — и на фронте не боялся немцев, и сейчас не боюсь партократов из КПСС и готов дать им последний решительный бой. Никаких особенных социологических выводов из этого, конечно, не следует, максимум — можно сказать, что по тем временам желание перемен и уверенность, что «так жить нельзя», стали частью всеобщего консенсуса, включающего в себя и традиционную пассивность большинства, то есть и обыватель, не готовый и не пригодный к активной политической борьбе, в какой-то момент стал по умолчанию антисоветским и антикоммунистическим, а неприятие советского режима стало признаком как активных граждан, так и тихих конформистов.

На первом Съезде народных депутатов СССР Андрей Сахаров рассказывал о том, как советские вертолетчики в Афганистане с воздуха расстреливали попавших в окружение собственных товарищей, чтобы не дать тем сдаться в плен — с той же трибуны академику даст довольно жесткую отповедь бывший комендант кабульского аэропорта безногий майор из украинских Черкасс (в независимой Украине он возглавит госкомитет по делам ветеранов) Сергей Червонопиский, но его, на тот момент секретаря обкома комсомола, человека номенклатурного, никто не воспримет как голос воевавшего поколения — участники афганской войны к тому времени благодаря перестроечным медиа будут уже однозначно восприниматься как жертвы советского (брежневского) режима, ныне нуждающиеся в сочувствии и защите от равнодушных чиновников. Сахаров умрет через несколько месяцев и будет похоронен с почестями, о Червонописком быстро забудут — в таком голосе афганские ветераны уже не нуждаются, затащить их в советский консерватизм невозможно, у них к советской власти счет — как у репрессированных при Сталине, и перечисляя, чем русский народ будет бить идеологов большевизма, Игорь Тальков в своей программной песне ставил через запятую — «враг народа киркою, протезом афганец».

В 1988 году Свердловский райсуд Москвы рассматривал самый странный иск того времени — бывший прокурор из Харькова Иван Шеховцов подал в суд на писателя Алеся Адамовича, защищая честь и достоинство Иосифа Сталина. Оба, истец и ответчик, воевали в Великую Отечественную войну, и хотя Шеховцов типажно больше походил на «обыкновенного» ветерана, пресса тех лет ставила его в один ряд

Будь тогдашние консерваторы в советских верхах поумнее, им бы через провокаторов и полезных идиотов организовать в перестроечной прессе и на съездах обличительную кампанию — и что старшие ветераны все сплошь сталинисты и палачи, которым нет места в общечеловеческом будущем, и что молодые афганцы — заведомые военные преступники, каждый из которых заслуживает если не реального уголовного суда, то общественного презрения и клейма убийцы. Старикам, воевавшим в ВОВ, дают вне очереди льготный дефицит — и надо было бы, чтоб борцы с привилегиями тыкали пальцем, вот, мол, этот сталинист перехватил «Оку» с ручной коробкой у честного гражданина, а когда афганцу тетка в военкомате скажет «Я тебя туда не посылала», демократический митинг на Манежной ответит хором — И мы, и мы не посылали, будь ты проклят. Какая-нибудь прогрессивная рок-группа спела бы песенку о родителях погибшего солдата, консервативных совках, которые сами виноваты, что их сын погиб в далекой стране. В КВН бы шутили о туповатых старичках, которые в своем Сталинграде орали «За родину, за Сталина». Уж в этом-то точно никакой фантастики нет, и при должной политической хитрости (и если бы в тогдашнем СССР существовала профессия политтехнолога) проще простого было бы настроить оба ветеранских поколения против любых реформ, и в августе 1991-го колонны ветеранов ВОВ вышли бы на демонстрацию в поддержку ГКЧП, а более активные афганцы отправились бы к Белому дому избивать его защитников. Но ничего такого не было, более того — на выборах 1991 года Ельцин себе в вице-президенты позвал медийного героя Афганистана Александра Руцкого, а, придя к власти, озаботился завоеванием лояльности и старых ветеранов, и молодых — первые даже в самые суровые годы рыночных реформ получали все новые и новые социальные льготы, а вторые — наряду с церковными иерархами и спортсменами приобрели особый коррупционный ресурс в виде налоговых и таможенных льгот.

Об этом ведь даже не нужно читать книги или изучать архивы, все — совсем недавно, на памяти ныне живущего поколения. И тот, кто сегодня в эмиграции ли, внутри ли России всерьез думает или о свержении Путина, или о том, как добиться перемен на следующем витке эволюции режима — он ведь просто обязан думать об отношениях с ветеранами нынешней войны.

Начиная, между прочим, с названия, которого у нее как будто бы и нет — «российско-украинская война» не прижилось, видимо, потому, что антипутинская публика боится уравнять агрессора и жертву, просто «украинская война» — тоже, видимо, слишком россиецентрично звучит, не годится; «полномасштабное вторжение» из эмигрантских медиа — какая-то бюрократическая мертвечина, вот и выходит, что самое жизнеспособное название для этой войны, уже прижившееся, узнаваемое и эксклюзивное — путинское «СВО», и с этим «эс-вэ-о» как-то придется жить и много лет потом, оно уже в русском языке, и адекватной замены ему нет.

Сами ветераны, а также их родные, близкие и сочувствующие — социальная группа, уже более массовая чем афганцы, а ветеранам ВОВ она хоть и уступает, но уже не на порядки, ненамного. За два с половиной года, если почитать антивоенные медиа типа «Верстки» или «Астры», уже скопилось достаточно фактического материала, позволяющего судить, каких размеров счет у многих из воевавших к путинскому режиму, и то, что имеющиеся претензии вообще никак не политизируются, можно считать аномалией — хотя все логично, вопрос только, это в бездарности антипутинских лидеров дело, или они сознательно тайно работают на режим.

О том, что уже сейчас между фракциями воюющей части общества существуют неразрешимые противоречия, проще узнать от зет-военкоров, чем из антипутинских медиа. Ни ненависть бойцов к генералам-мясникам, ни обреченность мобилизованных воевать до конца (а кто из тюрем — те возвращаются домой!), ни демонстративная привилегированность кадыровцев — ничто не конвертируется в политический конфликт, ничто не делается антипутинской программой. Но и ворчать по этому поводу в конце третьего года войны — глуповато, наверное. Другой вопрос, что ветераны и их близкие останутся особой социальной группой с особыми интересами вне зависимости от того, готов ли кто-то политизировать их сегодня. На политической карте России и тридцатых, и сороковых годов XXI века это сообщество занимает особое место, и нынешние путинские эксперименты с рекрутированием ветеранов во власть или с фондом «племянницы» Анны Цивилевой выглядят только как очень приблизительный набросок возможного ветеранского будущего, необходимым условием которого остается монополия нынешней власти на взаимодействие с ветеранами. Сможет ли кто-то говорить с ними убедительнее, чем сегодня говорит Путин — главная политическая интрига ближайших лет. Без ветеранов Путина не свергнуть, эмигрантская оппозиция их игнорирует, но, может быть, найдется в нынешней номенклатуре какой-нибудь «Ельцин», которому удастся опереться на них в будущих, непредставимых пока, но ведь и неизбежных политических конфликтах.

6 декабря 2024

Александр Хинштейн во главе Курской области — очевидная большая сенсация, но попробуйте объяснить иностранцу или

И вот этого, наверное, не объяснишь ни иностранцу, ни инопланетянину: в нашем зазеркалье карьера публичного политика настоящей карьере идет не в плюс, а в минус. Публичный политик в путинской России — позиция клоунская, несерьезная. Быть публичным политиком — жить светской жизнью, ругаться в телевизионных ток-шоу, какие-нибудь дебоши, оргии — это на здоровье, над каждым публичным политиком нависает тень эталонного с точки зрения этой общественной роли Владимира Жириновского, человека для новейшей политической истории крайне важного, но при этом крайне же несерьезного и, вероятно, тем прежде всего и ценного — тридцать лет он убедительно доказывал людям, что политик только и должен, что орать и драться, и к власти он не придет, да и не хочет, понимая, что реальная власть — она у серьезных людей за закрытыми дверями. И чтобы за путинские двадцать пять лет кто-то сумел переместиться из мира орущих и дерущихся в непроницаемую тишь кабинетов — сколько таких случаев было, единицы. Михаил Дегтярев, один из «пацанчиков» Владимира Жириновского, сумел пересесть из партийной сауны сначала в губернаторский кабинет, потом и в министерский, но системному оппозиционеру в каком-то смысле проще — с некоторых пор для них существует благотворительная квота при губернаторских назначениях, а у единороссов ничего такого нет, и если ты попал в Госдуму, то сидеть тебе там до конца, дальше пути нет. Из тех, кто вырвался за эти годы, разве что Владимира Мединского можно вспомнить (тоже когда-то был депутатом и писателем-скандалистом), но и он по аппаратным меркам человек не совсем полноценный — потешный гуманитарий, у которого сфера ответственности понятно какая — от учебника истории до переговоров с Украиной, то есть такие дела, которыми серьезным людям заниматься не по чину. А кроме него — какие еще имена?

Идеальный губернатор для России двадцатых — как раз тот курский Смирнов, которого заменили Хинштейном. Невыразительная фамилия, невыразительное лицо, невыразительная биография, чтобы было вообще не за что зацепиться — чтобы люди думали, мол, ага, сказать про него нечего ни хорошего, ни плохого, и если Путин его назначил, значит, он что-то имеет в виду, и можно на что-нибудь надеяться. Этого Смирнова назначили в мае, в сентябре провели через выборы, на следующую неделю у него была назначена «прямая линия» на курском телевидении, и по той же логике («значит, Путин что-то имеет в виду»), если так скоропостижно сняли, значит, чем-то сумел очень сильно огорчить Москву, дискредитировав даже не столько себя, — он-то, в общем, действительно никто, — сколько сам этот типаж бесцветных назначенцев, которому теперь потребовалась максимально контрастная замена, и кто в этом смысле ярче Хинштейна?

Понятно, что все слова и Пескова, и самого Путина по поводу нового губернатора — что ситуация в регионе (видимо, имеется в виду украинская оккупация приграничных районов) близка к развязке, что нужен кризисный управленец, что надо заниматься ЖКХ — все это заведомая чушь; у Александра Хинштейна нет никакого опыта ни в антикризисном администрировании, ни в ЖКХ, ни в освобождении занятых чужой армией сел. Но понятно также, что из этих вводных вообще не следует, что Хинштейн с чем-нибудь не справится. Справится, конечно. Жилищно-коммунальными делами будет заниматься профильный (и, скорее всего, вполне профессиональный) министр, ВСУ выбивать будут северокорейские или какие там еще солдаты, с любыми сложными вопросами регионального управления разберется, как везде, начальник УФСБ, а Хинштейн — он и «прямую линию» проведет лучше любого Смирнова, и с погорельцами-переселенцами нормально поговорит, и солдатам напутствие скажет, и Путину доложит. Профессиональных политических свойств, по которым он объективно выше любого российского губернатора, у Хинштейна действительно хватает. А когда (и не имеет значение — после боев ли, после договоренностей ли) регион покинут украинские войска, ему и на Героя России можно будет рассчитывать, а дальше и федеральные перспективы какие-нибудь.

Вполне очевидно, что назначение Хинштейна — это прежде всего жест Москвы, лично Путина. Позапрошлый губернатор Старовойт, комментируя увольнение Смирнова, сказал, что у того были проблемы с коммуникацией — ну и вполне бесспорно, что если региону нужен губернатор-коммуникатор, то Хинштейн, опытный журналист и пиарщик, вполне подходит на должность. Но это — если смотреть на ситуацию глазами Москвы. А если глазами Хинштейна — вот открылось окно возможностей, повезло, проскочил. На старте его политической карьеры даже с учетом того, что тогда губернаторов выбирали по-настоящему, и согласия Кремля не требовалось — едва ли он тогда вообще мог думать о каких-то губернаторских перспективах. Непризнанный праотец всей нынешней российской расследовательской журналистики от ФБК до «Важных историй», первопроходец и главный евангелист жанра «в распоряжении редакции оказался документик», он и в Думу 25 лет назад шел, как тогда было принято, чтобы усилить свой скандальный репортерский статус государственным мандатом, не планируя увольняться из родного МК. Но времена менялись быстрее, чем люди, депутат-единоросс в нулевые — это уже не отчаянный авантюрист, а человек послушный и подневольный, и не имеет значения, кто ты сам по себе — провинциальный чиновник, известный спортсмен или космонавт, у тебя теперь работа — голосовать за, и потом в программе «Время» объяснять, как мудр Владимир Путин. Валерий Комиссаров из «Моей семьи», Николай Валуев, Валентина Терешкова, Иосиф Кобзон, Станислав Говорухин — обновленная машина власти смогла поглотить любых, в том числе самых ярких людей, ставших депутатами, и если искать в Хинштейне сенсацию — то она не в нынешнем назначении, а в том, как ему, не самому статусному в той обойме, удалось остаться собой, отвоевывая или даже изобретая для себя новые пространства, в которых он мог быть не просто депутатом, а Хинштейном, уникальным и влиятельным — от Самары до Росгвардии, выдающийся профессиональный политик уже не в клоунском, как принято в путинской России, а в реальном, «искусство возможного», значении этого слова. Калининградский коллега (ставший диссидентом) Игорь Рудников, вспоминая о встречах с ним, сравнивает его с разведчиком в тылу врага

И чтобы это не звучало совсем как панегирик, уточним — вся многолетняя публичная деятельность Александра Хинштейна и как журналиста, и как политика, позволяет уверенно считать его сволочью и никем больше. Наверное, это плохо. Но мы знаем также, что не-сволочи, в разное время оппонировавшие режиму или взаимодействовавшие с ним чуть тоньше (как условный Алексей Венедиктов), теперь либо пропали в тюрьмах, либо осели в каких-то совсем одиозных эмигрантских центрах и морально обанкротились. Может быть, скопившихся фактов достаточно, чтобы признать, что не-сволочь Путина победить не может? И если искать какую-то реальную кандидатуру на роль будущего могильщика путинизма, нужно смотреть как раз на Хинштейна и на таких, как он, а должность губернатора именно в таком регионе (прифронтовом, частично оккупированном; может быть, этому губернатору и придется мир подписывать, Путин любит вспоминать о федерации, когда сам не хочет брать на себя ответственность) — отличный трамплин для самых удивительных дальнейших карьерных взлетов.

9 декабря 2024

Когда тирания падает от рук политической силы, которая сама по себе производит отпугивающее впечатление — как относиться к этому людям со средними, назовем их так, западными представлениями о добре и зле, свободе и тоталитаризме, допустимом и неприемлемом? Кто не исламист, кто не мечтает о халифате и не хочет жить по шариату — перед ним падение Башара Асада ставит самый неприятный вопрос. Рухнула зловещая диктатура, опиравшаяся к тому же на российские штыки, на которые этот вопрос тоже распространяется — мы не любим Путина, но если его, как и Асада, свергнут какие-нибудь зловещие бармалеи? В наших условиях на эту роль напрашивается кадыровская группировка, и об этом уже дискутирует антипутинская общественность, взволнованная уверенным заявлением (не последнего в этой среде человека) Леонида Волкова, что да, даже Кадыров, если он свергнет Владимира Путина, будет лучше, чем то, что есть теперь. Пока был жив Евгений Пригожин, именно он делил с Кадыровым первенство по особой зловещести в рамках путинской системы, и его «марш справедливости» стал, пусть и на полдня, первым тестом для противников Путина, позволившим определить реальные границы неприемлемости существующего режима в условиях угрозы ему с неожиданной стороны. Единственной заметной антипутинской фигурой, успевшей поддержать Пригожина (знаменитый призыв делиться солярой с его колонной), оказался Михаил Ходорковский, которому его многочисленные оппоненты до сих пор припоминают тот романтический порыв, особенно в контексте скандала с участием Леонида Невзлина в организации нападения на того же Леонида Волкова — мол, вы видите, как неразборчив Ходорковский в своих симпатиях, и если он самого Пригожина был готов поддержать, то уж своего друга Невзлина в его самых грязных делах — и подавно.

Теперь, когда и сам Волков говорит, что Кадыров, свергающий Путина, более предпочтителен, чем Путин — можно, наверное, вернуться к опыту 2023 года и пофантазировать, что было бы, если бы Пригожин, чувствуя за собой не только поддержку или хотя бы непротивление части элит, но и согласие, в общем, не такой уж и малочисленной антипутинской среды, включая «новых тихих», не сдался бы, не остановился и дошел бы до Москвы, радостно встречаемый не только патриотически настроенными зеваками, но и завсегдатаями оппозиционных митингов — может, и удалась бы революция, и не одним Шойгу и Герасимовым (мы помним, что именно они, а вовсе не Путин, были заявленной целью марша) все бы ограничилось, и назавтра в Москве бы установилась новая власть. Велика ли вероятность, что рядом с бойцами ЧВК «Вагнер» и перешедшими на их сторону чиновниками (а такие, конечно, были бы, как и силовики) за круглым столом какого-нибудь временного управляющего органа оказались бы вернувшиеся из эмиграции или тюрем (Алексей Навальный был тогда, между прочим, еще жив) протестные лидеры? Если власть взяла группа Пригожина — ей зачем делиться завоеванным с теми, кто ничего для этого не сделал, максимум, как Ходорковский, написал твит. Стоит ли твит приглашения за тот стол, за которым и так мест может не хватить?

Но, наверное, никто ведь и не рассчитывает, что мятежники станут делиться с ним властью. Логика тут скорее такая, что, если диктатор сметен какой-то другой, пусть даже и более зловещей силой, эта сила не сможет немедленно установить такую же тиранию, как была, и довольно долгое время займет политическая нестабильность; новая власть слаба по умолчанию, и этой слабостью надо пользоваться — не был же Ленин союзником Керенского, но это не помешало ему и триумфально вернуться на Финляндский вокзал, и не быть арестованным после неудавшегося мятежа в июле, и, наконец, победить в октябре.

Тут, правда, вопрос, можно ли сравнивать Керенского с Пригожиным, Кадыровым или сирийскими исламистами. Вот если бы царя свергла, скажем, дикая дивизия — может, и не случилось бы никакого великого октября, Ильичу (а также Троцкому, Зиновьеву и еще десятку или сотне вождей) отрезали бы голову, и до сих пор бы левая молодежь вспоминала об упущенном шансе 1917 года, веком исторических поражений выстрадав очевидный как будто вывод, что если царя валит дикая дивизия, то разумнее быть за царя.

Но есть же и более близкий исторический опыт — наш 1991 год, когда президента Горбачева, к тому времени (о чем все забывают) растерявшего едва ли не весь свой исходный либерализм и имевшего за плечами несколько самых кровавых (Тбилиси, Баку, Вильнюс) эпизодов подавления антигосударственных протестов — его, тогдашнего почти диктатора, попытались сместить еще более радикальные ястребы из Кремля и КГБ. До 19 августа 1991 года главным и по сути не имевшим конкурентов оппонентом Горбачева был Борис Ельцин, и, следуй он той же логике, что

Ельцин, как известно, рассудил иначе, и хотя его отношение к Горбачеву, граничащее с ненавистью, никак не изменилось, именно он возглавил борьбу за возвращение Горбачева, увенчавшуюся победой через три дня, и знаменитое (которое и потом ни разу не даст сбоев) политическое чутье Бориса Николаевича принесло ему победу — гэкачепистам дали отпор, Горбачев вернулся в Москву, но Горбачев, обязанный своим спасением Ельцину — он ведь уже не мог быть тем Горбачевым, который давил Вильнюс танками. Впереди было три месяца соправления и неизбежное воцарение одного Ельцина — уже без танков и толп на площадях, самым спокойным, как будто естественным образом. Самый успешный опыт взятия власти всего 33 года назад — неужели его можно игнорировать?

И здесь, наверное, нужен вывод, что если или когда Путин впадет в такую степень диктаторского безумия, что его трон начнут шатать игроки и силы, либо лояльные ему сейчас, либо (условные турбопатриоты тех же взглядов, что и сидящий в тюрьме Игорь Стрелков) более радикальные, чем он сам, либеральной политэмиграции нужно будет поддержать не тех, кто захочет сменить неэффективную диктатуру на эффективную, а наоборот, неэффективного диктатора, который, удержавшись у власти, окажется в зависимости от тех, кто его поддержал — но если перекладывать эту абстрактную формулу на наши реалии, выглядеть это будет так, что если Кадыров или какой-то новый Пригожин отправится свергать Владимира Путина, то Михаил Ходорковский или Леонид Волков (а также Максим Кац) будут должны написать по твиту в поддержку Путина — не сдавайся, мол, старик, мы с тобой. Что будет дальше, догадаться несложно — оживленная дискуссия в соцсети Х и какой-нибудь новый непреодолимый конфликт в антипутинских кругах. Диктатуру свергнут или отстоят в любом случае совсем другие люди, и окажется, что позиция антипутинских лидеров на тему «Путин или Кадыров», какой бы она ни была, так же весома, то есть невесома, как их же нынешнее отношение к выбору между Асадом и исламистами («Говна пожуй, выбиратель», — говорит им известный израильский комментатор, и скажите, что он неправ). Падение тирании влечет за собой катастрофу, при этом сама тирания — тоже катастрофа, и если кто-то по глупости или самонадеянности хочет присоединиться к катастрофе — может, и неплохо, что реальных возможностей для этого у них нет. Иногда (на самом деле всегда) лучше остаться в твиттере, чем искупаться в крови.

11 декабря 2024

А теперь объясните, почему Израилю можно вопреки соглашениям 1974 года оккупировать буферную зону на сирийской территории, а России нельзя было аннексировать Крым. Израиль в этом смысле вообще дан нам за грехи, а за какие — ну как это назвать, за лицемерие, за двойные стандарты, вот за это все. Чтобы тот, у кого от зубов отлетают чеканные обличительные формулировки по поводу России, вдруг начал теряться и елозить, и самое убедительное, что он скажет по поводу Израиля сдавленным голосом — «Это другое». Первым тестом был ордер Международного уголовного суда — тот, который выглядел карающим ордером справедливости, когда его выписали на Путина и Львову-Белову, а в тех же глазах, которые сияли восторгом по поводу Путина, теперь дискредитировал саму идею международного суда, будучи выписанным на Биньямина Нетаньяху.

И вот пожалуйста, объясните эту разницу. Не для протокола, мы, в конце концов, не в суде — просто чтобы было понятно. Должна же быть какая-то формула, в которой переменная приобретает значение России, и тогда все верно, а когда подставляем вместо нее Израиль — все ломается. Без далеко идущих выводов, без приговоров, просто интеллектуальное упражнение.

Асада ведь и так сравнивают с Януковичем, ну и это ведь не только параллели в персональных судьбах — оба доигрались, оба бежали в одну и ту же Россию к одному и тому же Путину. Еще — у обоих рухнул режим, у обоих есть соседи, готовые уравнивать падение режима с обрушением государства и на этом основании отказываться от прежних обязательств и захватывать ставшую как будто бесхозной территорию. Поведение остального мира — да, к вторжению Израиля в Сирию относятся спокойнее, чем к военным кампаниям Путина, но к новой революционной власти в обоих случаях плюс-минус одинаково; да, есть вопросы к легитимности, но уж какая есть, там же никто больше на власть и не претендует, захватили и захватили, мир признает, налаживает контакты с новым правительством, над посольствами (в сирийском случае; украинцы флага не меняли) спокойно поднимают новый флаг.

Может быть, все дело в угрозе? Нетаньяху говорит, что буферную зону Израиль захватывает, чтобы «не позволить враждебной силе утвердиться на границе» — тут историческая параллель дает сбой в том смысле, что Крымом (или Донецком) для Израиля стоит считать давным-давно занятые Голанские высоты, а то, что они захватили теперь — на наши деньги это либо путинский «сухопутный коридор» в Крым, либо те районы Донбасса, откуда во времена АТО украинцы стреляли по Донецку, и где теперь стоит российская армия. Такая магия территориальной экспансии — ты, борясь с угрозой, захватываешь соседний район, граница смещается, и теперь уже вновь захваченный район нуждается в защите, и рано или поздно зайдет речь и о том, чтобы продвигаться дальше, но чем дальше продвигаешься, тем неубедительнее звучат слова об угрозе.

Но с другой стороны, с кем мы сейчас спорим. Люди, для которых и Путин, и Нетаньяху одинаковые агрессоры — существуют, и их много. Начиная с тех же прокуроров МУС, и многочисленная западная левая интеллигенция, проукраинская и пропалестинская одновременно — найдутся, конечно, голоса, которые и захват буферной зоны на сирийской границе сравнят с Крымом и назовут преступлением. Но понятно также, что изгоем путинского масштаба Нетаньяху не станет никогда, и Израилю не отключат SWIFT, и не будет никаких «хороших евреев» в изгнании, и споров о репарациях, и всего прочего, хорошо нам знакомого. А все сходства между двумя государствами-захватчиками и разница между тем, какой спрос с одного, и какой с другого, это станет любимой темой российской пропаганды — помните, как она обсасывала случайный твит сотрудницы «Яндекса» о том, что она не хочет жить в стране, воюющей с соседями? Теперь тот твит оброс дополнительным мясом, и Небензя в ООН, сочиняя очередную антиукраинскую речь, сточил уже четвертый карандаш

А когда удобнее Небензе — неудобнее честным людям. И им теперь придется искать объяснения, заново определять границы международного права, ну или сдаваться, соглашаясь с тем, что сирийские исламисты правы, а мировой сионизм — нет. Противно, конечно, но принцип дороже, да и Грета Тунберг на этой стороне, вот придется держаться ее.

Но если совсем не хочется превращаться в Грету, давайте шепотом — ну да, израильский казус в Сирии доказывает прежде всего, что международное право — явление, в общем, выдуманное, никакого практического смысла не имеющее кроме формального обеспечения права сильного; невозможна ситуация, когда в межгосударственном конфликте на одной стороне танки, ракеты и готовность биться, а на другое — только моральная правота и международная бумажка, и чтобы эта бумажка была сильнее танков; не будет она сильнее. Те, на чьей стороне международное право, всегда будут выглядеть по-разному — в зависимости от того, сколькими танками та бумажка подкреплена. В руках того, у кого больше танков, бумажка смотрится солидным довеском к оружию. В руках слабого та же бумажка смотрится жалко. Именно этому учит нас 2014 год, этому же учит 2024-й. Да в любом году так на самом деле.

Выбирать сторону в межгосударственном конфликте, ориентируясь или делая вид, что ориентируешься на международное право — утопично, глупо, бессмысленно. Даже самые субъективные пристрастия и собственное, пусть и наивное представление о добре и зле на самом деле убедительнее любых абстрактных формул, которые и к реальной жизни неприменимы, и универсальными быть не могут. Если международное право на стороне тех, кто делает девочкам обрезания, забивает камнями геев и мечтает о смерти для всех неверных — стоит ли ориентироваться на международное право? Субъекты, на чьей стороне оно, могут быть такими, что в сравнении с ними любой агрессор ангел. Вот Нетаньяху (и даже не лично он, а в целом — любой израильтянин) по умолчанию ангел на фоне любого исламиста, и это как-то надо учитывать — пусть с оговорками, пусть с исключениями, но надо. И если с Путиным так не получается (а с ним не получается), то дело совсем не в международном праве. Принципиальная ошибка критиков Путина с 2014 года в том и заключалась, что свое обоснованное неприятие Путина, а кое-кто и давнюю «бытовую» русофобию, они пытались упаковать в какие-то как будто абстрактные формулы, сами при этом становясь заложниками тех формул и загоняя себя в нынешнюю ловушку, когда ты либо с Гретой за Палестину, либо «это другое».

Как будто так сложно признать, что сама по себе бескровная аннексия Крыма не была ни военным преступлением, ни просто преступлением, ни даже войной, а украинская государственность ни на каком этапе не была и не могла быть святыней. Аморальный внешнеполитический шаг — ну да, очевидно, и он даже мог заслуживать порицания, но не более того, и значение имело множество факторов — и подавленная травма 1954-91 гг., и настроения на полуострове (не референдум, в него-то и не верил никто, но что люди там всегда были совсем не проукраинские — с этим тоже ведь никто и никогда не спорил), и много чего еще. История по многим признакам неоднозначная, но международное право в ней вообще значения не имело, как и в войне 2022 года, которая стала и не могла не стать преступной не потому, что она нарушала какие-то договоры, а потому, что это была немотивированная и жестокая агрессия, основанная на выдуманных угрозах и прочих химерах, а если говорить прямо — на исходном желании сделать прежде всего плохо другим, а не хорошо себе, как это было с Крымом. Историческая вина Владимира Путина не в том, что он нарушил какой-то международный документ, а в том, что он выстроил государство, основанное на человеконенавистничестве, установил репрессивный режим внутри и развязал снаружи кровопролитную войну, которая в таком виде и стала возможна именно потому, что государство не считает жизни подданных ценностью и готово расходовать их, не делая различия между тюрьмой или войной. Именно это, а вовсе не сходства или различия между Крымом и Голанами не позволяет уравнивать Путина с Нетаньяху. Израиль еврею друг, Российская Федерация русскому враг — и это важно. Израиль волкодав, РФ — людоед. Было бы российское государство другим, и разговор с ним можно было бы вести иначе (да и самой этой войны в таком случае, скорее всего, просто не было бы). Снисхождения, уважения, сочувствия российское государство и персонально Путин не заслуживают совсем не из-за несоблюдения ими каких-то норм международного права.

13 декабря 2024

Вслед за мной об июньских событиях 2023 года в контексте происходящего в Сирии вспомнил и Михаил Ходорковский — единственный из антипутинских лидеров, поддержавший полтора года назад «марш справедливости» Евгения Пригожина и до сих пор сожалеющий (как оппозиционеры 2011 года, которые не пошли на площадь Революции), что мейнстримная оппозиция испугалась мятежа. Но важное, почти сенсационное уточнение от Ходорковского — поддерживать Пригожина отказались не сами эмигрантские лидеры, а американский Госдепартамент. Американцы, как и в 1991 году, больше всего боятся хаоса в нашей ядерной державе, и крушение режима воспринимают как угрозу, российская же политэмиграция, полностью зависимая от них в своем нынешнем положении, не может позволить себе действовать самостоятельно.

О критической зависимости антипутинских сил от западных государств давно и настойчиво говорит российская пропаганда, эти обвинения много лет звучат белым шумом и никого всерьез не шокируют, а в последние годы зависимость от Запада из непроверяемого и неподтверждаемого навета превратилась в данность — особенно с тех пор, как ключевым антипутинским игроком в эмиграции стал «Фонд Свободная Россия», вполне открыто осваивающий американские государственные гранты. Но риторика пропутинских обличителей основана на советском неприятии «измены» и неубедительна в том числе и поэтому — особенно теперь, когда сам Путин наворотил столько, что и его без особой натяжки можно назвать предателем России. Если США или Европа хотят его свергнуть — да что в этом плохого, в самом-то деле. Свидетельство Ходорковского позволяет сместить акценты — если бы Госдеп добивался смены власти в России, было бы хорошо, но проблема как раз в том, что он не хочет этой смены, и весь антипутинский пафос — на самом деле понарошку, до следующей «перезагрузки». Тут можно и посочувствовать тем людям из России, которые искренне хотели избавить свое Отечество от тирании, кружили по миру

Можно сочувствовать, а можно и чуть пожестче — не всем ведь нравится, когда кто-то предлагает и к российским военным (прежде всего контрактникам) или к «ипотечникам» из государственных медиа или культурной сферы относиться как к жертвам обстоятельств — нет ведь, люди все взрослые, выбор каждый делает сам, и никто с ножом у горла не стоит. Нынешняя зависимость политэмигрантских лидеров — следствие не погодных условий и не безвыходных ситуаций, люди добились этого сами, всему виной — их собственная самонадеянность, часто глупость, желание идти по пути наименьшего сопротивления. Поиск союзников в политике, в том числе союзников внешних — серьезная работа, в которой помимо ораторских и организаторских талантов нужны способности и дипломатические, и даже, почему нет, шпионские, а у наших дурачков как будто в руках глобус Америки — вертят его и думают, что в мире есть только одна страна и одна сила, и часто кажется, что и те оппозиционеры, которые пытаются конкурировать с «главными» эмигрантскими лидерами, как будто борются с ними за тот же самый ресурс — за право быть принятым и услышанным в Госдепе, не более того.

Между тем стоит вспомнить, например, что главный (наряду, конечно, с разоблачением Железняка) политический успех Максима Каца в этом году — освобождение музыкантов «Би-2» из таиландской тюрьмы, — стал возможен прежде всего благодаря связям политика в израильских дипломатических кругах. Если бы Кац обратился за помощью в Вашингтон, его затоптали бы еще на пороге госдеповской приемной, где дежурит Наталья Арно, а всего шаг в сторону — в израильском МИДе и толп в приемной нет, и люди более вменяемые и отзывчивые, помогли решить проблему. Михаил Ходорковский жалуется нам, своей ютуб-аудитории, на лицемерие и трусость Госдепа — жалуется убедительно, но что толку с этих жалоб? У него, у всемирно знаменитого человека, было десять лет после тюрьмы, чтобы выстроить или восстановить (если они остались с юкосовских времен) свои собственные связи во всем остальном мире. Даже Путин, столкнувшись с изоляцией на Западе, эту проблему сразу отрефлексировал и отчасти решил, переориентировавшись на БРИКС, «глобальный юг» и прочее, а была ли хоть одна попытка антипутинских лидеров хотя бы на невысоком уровне пообщаться с китайцами, с индусами, да с кем угодно; дипломаты всех стран вполне охотно контактируют с оппозиционерами, сам по себе контакт не равен объявлению войны, но ведь не было контактов вообще ни с кем. Тот же аргентинский Милей за год у власти зарекомендовал себя политиком, способным на самые нетривиальные ходы и решения. С ним кто-нибудь пытался связаться? Хотя бы из медийщиков (известно, что у них та же проблема зависимости на грани заложничества — см. опыт «Дождя» в Латвии или «Медузы» в Германии) — в конце концов, не такая уж и фантастика разместить редакцию большого антипутинского СМИ не в Европе под колпаком местных спецслужб, а в более свободной и комфортной Аргентине. Кто-нибудь пробовал? И совсем неприличный вопрос — а с командой Трампа выходил кто-нибудь на связь, или люди добровольно решили намертво связать себя — даже не с Америкой как таковой, а именно с демпартией?

Проанонсирован второй за последнее время большой антипутинский митинг в Берлине, почему-то именно Берлин предлагают нам в качестве политэмигрантской столицы — так организаторам удобнее, наверное, надо только перетерпеть троллей в соцсетях, которые будут спрашивать про флаг и писать, что, конечно, приехали бы помитинговать, но только если им помогут с шенгенской визой. Но вообще-то да — мир ведь не ограничен шенгенской зоной, и есть на свете места, куда легко и из самой России приехали бы люди митинговать. Почему бы не устроить митинг там, где нет виз для россиян и куда летают прямые рейсы из Москвы? Антипутинский марш, скажем, в Стамбуле — что, это какая-то совсем фантастика? На самом ведь деле вот уж кто действительно мог бы стать хорошим внешним союзником для российских антипутинских сил — эрдогановская Турция. В западоцентричном мире Россия — токсичная периферия, хулиган на последней парте, а для Турции, такого же хулигана по сути — самый очевидный и сопоставимый по весу, не побоимся этого слова, геополитический конкурент. В последние годы Эрдоган не раз демонстрировал свою способность успешно оппонировать Путину, обнаруживая самые слабые его места — в Карабахе, в Сирии, да мало ли где, и странно даже, что турецкие власти и наша политэмиграция не пытались искать точки соприкосновения хотя бы после начала войны. В отличие от Соединенных Штатов, Турция не глобальный игрок, и тактический альянс с ней не подразумевает абсолютной зависимости и подчинения — но даже непонятно, к кому может быть обращен совет попробовать. Множить сущности никто не хочет, и у сутенеров-распильщиков из «Фрираши», в общем, нет конкурентов — амбиции антипутинских эмигрантских лидеров не выходят за пределы поиска синекур в том же Берлине. Ну и война, война. Главное чтобы не кончалась война — в самом деле, тяжело ведь будет антивоенным эмигрантам без войны, поэтому пусть она продолжается как можно дольше.

18 декабря 2024

Генерал Кириллов производит сейчас впечатление уникальной фигуры, одинаково удобной и для того, чтобы канонизировать его как героя в российском военном мифе, и чтобы зачислить его в украинскую галерею бесспорных злодеев со стороны агрессора. Ничего не липнет ни к одному, ни к другому образу. Высокопоставленный генерал, командующий родом войск, но таким родом, который как бы вне всех репутационных рисков, таких не спрашивают «почему не на фронте», потому что он и не должен быть на фронте, и значит, весь привычный набор претензий или, прямо скажем, поводов для ненависти, неизбежный для обычного генерала на войне, его не касается; генералов тыловых обычно по умолчанию подозревают в коррупции, но тут само место происшествия, сам адрес ставит его вне подозрений — уж на Рязанке-то коррупционеры не живут, а если живут, тогда коррупцию надо доказывать, чего никто делать не будет. Гибель при исполнении, коварный подрыв самоката (на официальном российском языке — теракт) в мирной утренней Москве, все вполне однозначно. И если с другой стороны смотреть — однозначность практически

А тут действительно фигура, и не стыдно будет смотреть ни на памятник генералу Кириллову, ни на улицу его имени, и у украинцев чуть ли не первый повод честно гордиться тем, что вон кого ликвидировали. Все в обычаях и традициях войны, нет серьезных поводов ни жаловаться, ни возмущаться. Если цепляться к чему-то — ну, может быть, к тому, что в украинской войне Кириллов отыгрывал все-таки прежде всего роль пропагандиста, и клоунские его выступления про боевых комаров меньше всего располагали к тому, чтобы воспринимать его как серьезную фигуру, но это ладно — все-таки действительно командовал родом войск, Сирия опять же, огнеметы.

Другое дело, что именно сейчас, к концу третьего года войны, дебютировать в жанре ударов по центрам принятия решений — ну, странно. Война практически закончилась, и дело даже не в ожиданиях, связанных с Трампом (который, кажется, даже уже что-то понял и начал говорить о своих мирных планах гораздо сдержаннее, чем поначалу), а в общей ее исчерпанности, в этом тупике, когда армии, конечно, продолжают биться за Покровск, но даже в сравнении с бесконечной (было навсегда, пока не кончилось) бахмутской мясорубкой эти битвы не привлекают особенного внимания, уступая в медийном поле и мобилизационным драмам с украинской стороны, и всякой повседневной чепухе с российской. Адреналиновый запас 2022 года давно закончился, порыв сменился апатией, а о целях войны даже на уровне риторических упражнений говорить просто перестали — воюем себе и воюем. Из этого как будто автоматически следует, что всеобщей целью должно быть как можно более скорое окончание войны, и кажущаяся бесспорность этого ожидания позволяет, наверное, не замечать, до какой степени болезненным может быть прекращение огня для тех, кто уже освоился в хроническом состоянии войны, научился, как лимонад из лимона, добывать деньги из крови, кто живет по принципу «война все спишет» и, что важнее, готов его отстаивать, не полагаясь на волю случая.

Вероятно, именно это и дает ответ на вопрос, почему все так. В самые суровые месяцы войны ни одна, ни другая сторона не убивала высокопоставленных начальников в тылу, почему Владимир Зеленский со своей стороны и российские министры обороны со своей спокойно ездят на фронт, как будто не опасаясь, что об их выезде станет известно противнику, почему словосочетание «центры принятия решений» превратилось в неприятный мем и до сих пор им и остается; была ли на этот счет прямая договоренность, или стороны действовали по наитию, исходя из того, что реальные красные линии никто на самом деле не пересечет — да черт его знает, прочитаем в мемуарах, но сейчас, если не подозревать, что и Кириллова списала сама российская сторона (допустим, как слишком много знающего по тому же сирийскому вопросу), все выглядит так, что эта красная линия всерьез нарушена именно теперь и именно для того, чтобы продлить войну. Чтобы Россия от трамповских надежд отвлеклась на какие-нибудь «удары возмездия», чтобы потом Украине дали еще каких-нибудь ракет, и чтобы как-то уже не было поводов прекращать — еще, может быть, на год, а еще лучше на два, а еще лучше — навсегда.

Дело не в том, что генерал-лейтенант Игорь Кириллов был героем, военным преступником, законной военной целью или жертвой теракта — ярлыки-то можно раздавать и прижизненно. Что существеннее — кто радуется его гибели, тот пусть помнит, что она с большой вероятностью повлечет за собой еще сколько-то месяцев (или лет!) украинской мобилизационной невыносимости, и всерьез радоваться такому можно, только если вы служите непосредственно в ТЦК. А кто скорбит о герое, чье имя узнал непосредственно в момент гибели — того, наверное, не успокоит привычная со времен «хитрого плана» рекомендация не поддаваться на провокации, но вообще-то здесь она уместна, а то с «ударами возмездия» можно ведь и новую волну российской мобилизации накликать, а кому это надо? Не имеет большого значения, кем был этот человек, важнее — что его убили те, кто не хочет, чтобы война заканчивалась. Радуйтесь, скорбите, но не забывайте именно об этом.

20 декабря 2024

Экологическая катастрофа в тылу во время войны — такая очень философская история, как в известном анекдоте про рыцаря. Третий год мир рушится, по линии фронта — какие-то бесконечные уже пространства, где никакой жизни не будет никогда, ну и вообще по поводу жизни и по поводу будущего много самых неприятных вопросов вне зависимости от того, насколько удалено место происшествия от места боевых действий, да и в любом случае — не Сибирь, все довольно близко, и на конкретной Кубани сколько раз уже стреляли по НПЗ и хранилищам, и если не каждый день, то уж раз в месяц точно сгорают большие объемы нефтепродуктов, что-то наверняка и выливается, и как-то нет ни у кого рефлекса вспоминать об экологии, когда горит очередной резервуар — и кого всерьез будет волновать залитая мазутом из погибших танкеров береговая линия? Какой бы трагической ни была тема, общий фон, видимо, еще более трагический, поэтому о погубленных пляжах (к тому же не в сезон; летом, может быть, было бы не так) переживают только

И вот они — которые толпами (говорят о тысячах добровольцев) выходят на эти пляжи, раскапывают песок, уже совсем глубоко пропитанный мазутом, моют птиц в тазиках — в нынешней обстановке производят какое-то совсем особенное впечатление. Волонтерские инициативы в России как будто поощряются, но что такое волонтер — это какой-нибудь комсомольский функционер, рапортующий Путину о том, сколько детских писем или посылок с маскировочными сетями отправлено бойцам на СВО, заведомая какая-то казенщина и гадость. Волонтеры из кубанских пабликов производят какое-то довоенное впечатление; вот в 2012 году в тех же краях затопило Крымск — что-то похожее, живая человеческая активность, кто-то закупает лопаты, кто-то раздает инструкции, как одеваться и обуваться, кто-то произносит мотивирующую речь насчет того, что даже если вы за день очистили от мазута один квадратный метр пляжа — это уже хорошо, и не надо переживать, что мало. Но если двенадцать лет назад такие вещи выглядели как типичная гражданская инициатива, вполне естественная для тогдашнего (сейчас можно сказать, что свободного; тогда такое в голову, конечно, не приходило, общественный климат уже ощущался как несвобода) общества, теперь — ну вот такой островок нормальности даже с поправкой на то, что у этих людей наверняка кто-нибудь и воюет, и сети они, может быть, и сами плели, и окопные свечи делали, и на вопросы социологов отвечают не задумываясь, но нет ведь здесь никакого противоречия — человек в любом случае зависим от внешних обстоятельств, и когда государство делает его соучастником — вопросы все-таки к государству. А секрет нормальности, видимо, в том и заключается, что государства на этих пляжах нет. И вообще-то государственные люди, которые третий год безуспешно пытаются разжечь народный энтузиазм во всяких околовоенных делах, должны со смесью тревоги и зависти наблюдать за происходящим на пляжах — им-то народный порыв так и не удалось обеспечить, а когда происходит что-то действительно важное, народ, оказывается, сам умеет вставать и идти делать.

Пишут, лопат не хватает на всех, и нужны совки, сита, грабли — такой даже не двадцатый век, а совсем доиндустриальное прошлое (но и в Крымске людям не хватало лопат и прочего, а о технике никто и не вспоминал). МЧС, как всегда бывает, проходит в этом сюжете совсем фоном, скорее как источник пресс-релизов о том, что ситуация под контролем. Есть оно, нет его, не имеет значения, и раньше можно было, наверное, выступать в том духе, что давайте распустим это министерство, никому оно на самом деле не нужно, но в наше время любые рацпредложения по повышению эффективности государства звучат дико — что, сделаем его более эффективным, чтобы оно смогло взять Киев? Каждый раз, когда обнаруживается, что оно слабее, чем казалось, немощнее — это ведь хорошая новость; если государству не хватает сил, чтобы убрать с пляжа мазут — значит, не хватит сил и для всех злых дел. Не убьет всех на войне, не посадит в тылу всех в тюрьму, не окажется сильнее общества, когда или если встанет вопрос, или-или.

Люди, бросающие свои дела, чтобы на продуваемом декабрьском побережье дышать токсичным (класс 9) мазутом, спасая пляжи — они исходят из того, что будущее есть персонально у них, у края, у страны. Загрязненность пляжа не имеет значения после ядерной войны, и если они чистят пляж, они не верят в ядерную войну, не верят в конец света, и если не ко всей стране, то, по крайней мере, к местам, в которых живут, относятся как к собственному дому, наводят в нем порядок.

И тут нет никакого подвоха и никакого двойного дна. Просто редкий случай бесспорной надежды. Даже если считать, что Путин навсегда, это такое навсегда, которое, по известной присказке, однажды закончится, а те люди, которые чистят пляжи и моют птиц — Путина-то точно переживут. И пусть он смотрит на них и видит, что они сильнее, и будущее у них есть, и в России они — дома.

Так-то верить в это, конечно, необязательно. Поводов думать, что будущего на самом деле нет, предостаточно, и с этой точки зрения да, странно выглядят люди, тратящие время на очистку пляжа, на котором в лучшем случае осядет ядерный пепел, а скорее — будут загорать ветераны «Ахмата» и «Шторма Z». Но пусть те люди с лопатами окажутся правы, да и птиц в любом случае жалко, птицы же не виноваты ни в чем.

24 декабря 2024

Накануне «дня чекиста» в украинских пабликах появились документы из архивов КГБ УССР о вербовке в 1963 году молодого писателя Виталия Коротича и о последующей его работе на спецслужбы, в том числе о выполнении деликатных поручений в загранпоездках. Типичный случай исторической сенсации, до которой никому нет никакого дела, и если кто-то до сих пор боится, что открытие архивов (а ведь когда-нибудь их откроют и в Москве; ну когда-нибудь, пусть даже и очень нескоро) вызовет какое-нибудь общественное потрясение — ну смотрите, многих ли взволновала история с Коротичем. Она ведь даже в новости не попала, так и оставшись достоянием соцсетей, хотя Коротич даже жив и, несмотря на преклонный возраст, довольно активен — регулярно дает пророссийские интервью Александру Гамову в «Комсомольской правде», и тут при желании даже можно его уличить — мол, потому и пророссийский, что еще вон когда завербовали, — а если учесть, что вся постсоветская карьера Коротича в украинских медиа привязана к знаменитейшему Дмитрию Гордону, соответствующие вопросики можно адресовать и ему, в самом деле, Дмитро — вот этот дедушка в вашем холдинге, про которого все думали, что он свадебный генерал — а не куратор ли он ваш, а?

Но это для Украины Виталий Коротич — мэтр местной литературы, автор классического (и по понятным причинам многократно вспоминаемого до сих пор) «Переведи меня через майдан» и старший друг Гордона. В нашей, российской медиаистории он — легенда перестройки, главред знакового для той эпохи «Огонька». Как раз в последние дни в соцсетях вирусилась обложка 1989 года с огромными ножницами и надписью «Прощай, цензура», ну и есть ведь некоторая пикантность в том, что цензуру 35 лет назад побеждал кагэбэшный осведомитель, и свободу слова нам принес — агент «Январский».

Тут еще интересно. Сам Коротич в многочисленных своих интервью любил вспоминать о единственном, по его словам, случае, когда лубянское ведомство пыталось использовать его журнал для своих пиаровских целей. Когда отменили 6-ю статью, и в СССР только-только началась многопартийность, председатель

И вот, значит, Коротич разоблачен, и из этого должно что-то следовать — вот только что? На одной чаше весов — та первая поездка в Канаду шестьдесят лет назад, успешный, судя по всему, отпор вылазкам местных украинцев, последующие отчеты начальству в КГБ, пусть даже не только о загранице, но и о том, что болтают между собой киевские писатели — допустим. А на другой чаше — пять лет самого острого советского журнала, успешное противостояние с цензурой, возвращенные имена запрещенных писателей, впервые за десятилетия опубликованных «Огоньком», много правды о сталинизме, много — о язвах современной эпохи. Целая школа журналистики, из которой вырастут и постсоветские звезды, и не только, кстати, медийщики — чего стоит один Валентин Юмашев (а кроме него — Владимир Вигилянский, впоследствии священник, важная фигура в патриархии). Должен же «Огонек» перевесить стукаческое прошлое? На фоне перестроечных свершений оно ведь вообще не имеет никакого значения. Если, конечно, не думать, что сами перестроечные свершения были продолжением той истории, которая началась при вербовке в 1963 году.

Прежде чем окончательно ступить на скользкий путь конспирологического безумия — один контрольный вопрос. Вот КГБ, вовлекая в свои сети самый широкий круг советских людей — он чего хотел? Очевидно, прежде всего контроля. Безобидную для режима активность поощрять, потенциально опасную — пресекать. Даже доносы — это же не столько про репрессии, сколько чистая социология (и, кажется, дожившая до нашего времени; знаменитые «опросы ФСО» — это ведь не поквартирный обзвон, наверное, не «здравствуйте, вас из ФСО беспокоят»). В отличие от 1937 года, задачи накрыть выдуманную антисоветскую ячейку и всех в ней расстрелять у чекистов послевоенных поколений уже не было, и если в экстремальных ситуациях, условно — группа евреев-отказников собирается угнать самолет, — все заканчивалось грубым вмешательством, то в пространстве интеллигентской фронды — с диссидентскими проявлениями, конечно, боролись, но не так, чтобы побороть всех намертво и окончательно. Даже с поправкой на тех, кто отсидел, был выдавлен из страны, или и то, и другое — либерализацию восьмидесятых советское общество встретило, имея внушительную авангардную прослойку, ту часть интеллигенции, которая как-то (да нормально, в общем) жила при Брежневе, и которой выпало быть движущей силой перемен, и тут-то уже нет никакого особенного безумия и конспирологии — время от времени, вот как теперь с Коротичем, обнаруживается, что та среда была здорово инфильтрована агентурой КГБ, а реальная интрига — в какой мере наступившая свобода противоречила интересам ведомства или соответствовала им.

Ну и, откровенно говоря, трудно, даже невозможно отнестись к тому, что пережила страна после 1985 года, как к бунту секретных сотрудников и негласных осведомителей. Более естественным кажется, что каждый из них на своем участке так и продолжал делать то, что было предписано в момент начала сотрудничества. Тот же «Огонек», если уж на то пошло — да, воевал в конце восьмидесятых со Сталиным и Брежневым, разоблачал (эту тему в журнале вел знаменитый до сих пор Александр Минкин) хлопковую мафию Узбекистана, рассказывал о злоупотреблениях в армии так много и откровенно, что в какой-то момент министр обороны Язов даже запретил распространение журнала в воинских частях — и только сейчас, перебирая в памяти самые громкие публикации тех пяти лет, понимаешь вдруг, что как раз КГБ-то там никто особенно не критиковал. Тогда это действительно не бросалось в глаза, а теперь (особенно с учетом вскрывшегося факта о Коротиче) легко представить себе, как главный редактор выбрасывает из номера статью, скажем, о подконтрольных КГБ кружках экономистов-рыночников, понимая, что после публикации неизбежен звонок — Виталий, мол, Алексеевич, что ж вы забыли наш разговор тогда в Монреале?

Кстати, о том, откуда взялись те кружки рыночников, вполне откровенно и публично рассказывал банкир Александр Лебедев, в прошлом — кадровый офицер КГБ. Лебедев писал для Андропова записки о «коэффициентах обновления основных фондов» в Москве, а такой же кружок в Ленинграде прославит через несколько лет Анатолия Чубайса — ну и странно думать, что ленинградские экономисты, в отличие от столичных коллег, работали не под контролем КГБ. А если уж мы о Ленинграде — то не забудем и о рок-клубе, подконтрольность которого именно Литейному — с тех же восьмидесятых общее знание, и главная звезда клуба Борис Гребенщиков в наше время в своих интервью довольно подробно вспоминал о работе кагэбистов с музыкантами. Но стоит помнить, что формальная принадлежность рок-клуба — это обком комсомола (и конкретный функционер, занимавшийся музыкантами — Николай Левичев, — сделал заметную политическую карьеру уже в путинской России), и странно даже, что в общественном сознании нет прямой связки ВЛКСМ-КГБ, ведь еще с хрущевских времен комсомол был ключевым кадровым резервом спецслужб, и эта связка вообще-то объяснила бы и успех первых коммерсантов из комсмольских центров научно-технического творчества молодежи (привет Михаилу Ходорковскому!), и феноменальную выживаемость комсомольских медиа в постсоветской России. Почему Павлу Гусеву и его МК оказались не страшны ни перестройка (Гусев руководит газетой с 1983 года!), ни гайдаровские реформы, ни падение Лужкова. покровительствовавшего газете — если предположить, что Гусев конторский, все встает на свои места.

Советская журналистика — в ней концентрация людей, работавших на или с КГБ, была, очевидно, рекордной. О советских разведчиках, работавших по всему миру под крышей АПН или «Известий», написаны тома воспоминаний, но странно думать, что в редакциях Москвы или Ленинграда работали не связанные со спецслужбами журналисты-романтики. Всемирная служба московского радио — буквальный филиал Лубянки и Ясенева и кадровая кузница «Взгляда» (все ведущие были оттуда; да-да, и Листьев тоже), «До и после полуночи» и, между прочим, основанного в 1990 году «Эха Москвы». Самая несоветская из советских газет — «Литературка», которую современники так и воспринимали, что в ней вперемешку идет непредставимая в СССР честная социальная и даже криминальная журналистика (Ваксберг, Чайковская, чуть позже и Щекочихин) и «отработка» по лубянской линии — разоблачения диссидентов или военных приготовлений Вашингтона, но это ведь наивно — думать, что на девятой полосе статья согласована с КГБ, а на десятой напечатана вопреки ему. Конечно,

Но эпоха Чаковского — она да, доперестроечная, и сама «Литературка» сдулась в новых условиях, зачахла. Конец восьмидесятых — это свобода не только «Огонька»; в американской журналистике до сих пор у руля поколение Дэвида Ремника — те репортеры 35-летней давности, которые приезжали в СССР вычислять расстановку сил в политбюро по расстановке его членов на мавзолее, а оказались в самом эпицентре ежеминутно меняющейся реальности, и никто не мешал им работать, в отличие от доперестроечных предшественников.

Они, западные репортеры конца восьмидесятых, так и жили в Москве, как было заведено, в домах управления по обслуживанию дипкорпуса, в которых даже горничные до сих пор носят погоны, и странно думать, что горничные — работали на КГБ, а местные переводчики, фиксеры, стрингеры не работали. Это же просто фантастика, и, сказать прямо, если в наше время какой-нибудь журналист старшего поколения, хвастаясь своим мирового уровня профессионализмом, вспоминает, как еще в 1988 году он начал подрабатывать для большой американской или даже французской газеты — это же вообще-то повод не для восхищения, а для подозрения. Ну-ка, старичок, скажи, что ты не работал на КГБ. А если архивы когда-нибудь откроются, а?

Когда не стало последнего начальника Первого главного управления КГБ Леонида Шебаршина, из прочувствованного некролога в журнале «Нью Таймс» мы узнали, что он был дружен с Евгенией Альбац — ну а что, в самом деле, это ведь даже мило, что бескомпромиссная антисоветская журналистка сохранила человеческие отношения с большим боссом из КГБ. Но сам босс — может быть, он и не терял Евгению из вида ровно потому, что в его служебном или личном сейфе так и лежала взятая у нее когда-то подписка о сотрудничестве? Заместитель Шебаршина Николай Леонов, ставший в 2003 году депутатом Госдумы от «Родины», тоже дружил с журналистами, предпочитая не либеральных, а патриотических — вместе с бывшим ведущим «Прожектора перестройки» (а потом издателем знаменитого православного журнала) Александром Крутовым вел передачу «Русский дом», и тоже вопрос — они когда познакомились, в 1998-м или двадцатью годами ранее, и возможна ли какая-то другая, кроме классического сотрудничества, дружба между генералом КГБ и тележурналистом в СССР восьмидесятых? Прохановская газета «День» буквально отпочковалась от кагэбэшной «Литературки» — ну уж Проханова-то нетрудно заподозрить в том, что он конторский? А его тогдашнего публичного друга (и героя статьи «Сексот секунд» в «Московских новостях») Александра Невзорова?

Весной 1990 года номенклатура КПСС с треском проиграла выборы народных депутатов в союзных республиках и регионах. Многие первые секретари обкомов не получили мандатов, уступив малоизвестным беспартийным активистам. Кроме парламентов Прибалтики, Армении, Грузии и Молдавии антисоветское большинство сформировалось в городских советах Ленинграда и Москвы. На совещании в политбюро настроение похоронное, и только председатель КГБ Крючков доволен — все кандидаты от КГБ избраны, говорит он, и это можно прочитать так, что какие-нибудь заслуженные чекисты сумели избраться на этих альтернативных выборах. Но не было ведь никаких заслуженных чекистов ни на Съезде народных депутатов, ни в региональных парламентах, и тогда кого имел в виду Крючков — ведущих «Взгляда»? Наверное, и их, но вряд ли их одних, а вот этот съездовский, моссоветовский или ленсоветовский типаж — демократ первой волны, мэнээс, прославившийся на митинге — ну что, среди них не было завербованных? Кумир тогдашних зрителей телетрансляций профессор Собчак, который приведет во власть известную обойму ветеранов КГБ — ну как вы это себе представляете, все окружение конторское, а сам нет? А общество «Память» — даже еще до перестройки собираться и жидоборствовать, не опасаясь ни арестов, ни вообще ничего — это как вообще?

Сцена из поздней гайдаевской комедии — в Большом театре во время балетного спектакля объявлен общий сбор сотрудников КГБ, и большая часть зрителей в зале вскакивает с мест, и музыканты в оркестровой яме, и даже на сцене танцор бросает партнершу и строевым шагом уходит выполнять приказ. Гротеск? Да вообще-то реализм. В тогдашнем останкинском телецентре объяви такой сбор — кто останется на своих местах, Татьяна Миткова, Олег Добродеев, кто? Когда спустя десять лет знаковые демократы начала девяностых начнут присягать Путину, все будут удивляться, но что там странного, если и в девяностые их начальником был буквально сам Филипп Бобков — а бывших, как мы много раз могли убедиться, не бывает.

Даже такая грубо набросанная картина — дает, конечно, пространство для паранойи, но не спешите сходить с ума. Допустим, все конторские, но что это значит, они кого-то убивали, сажали, мучили — да нет же. Снова повторим слово — контроль. Мостики в наше время перебрасываются проще простого, кто-то до сих пор в силе, кто-то воспитал себе наследников, и непрерывная традиция кагэбэшного контроля оказывается сильнее любого путинизма, и того, что было до него, и главное — того, что будет после. Идут годы, меняются поколения, а они так и контролируют. Поощряют безобидное, пресекают опасное, успешно делают все, чтобы в каждый конкретный момент общество хотело того же, чего хотят они. Есть жутковатое подозрение, что так будет всегда, а альтернатива — ну какая? Всех их посадить в тюрьму, даже Коротича? Нереально же. Разумнее исходить из того, что страна захвачена ими навсегда, ну и как-то расслабиться по этому поводу — выбора-то все равно нет.

26 декабря 2024

По-настоящему болезненная тема в условиях общественного раскола — та, которая оказывается одинаково болезненной по обе его стороны. Спустя месяц после берлинского политэмигрантского марша, на котором нежелательным оказался бело-сине-красный флаг, скандальная ситуация с флагом возникла и в Z-кругах — телевизионный репортаж корреспондента ВГТРК Николая Долгачева стал сенсацией не благодаря тому, что Долгачев что-то показал, а из-за того, что он чего-то не показал, причем эти формулировки — «что-то», «то, что висит на стене» — их использует в своих объяснениях сам Долгачев, анекдотически избегающий слова «флаг», хотя сенсацией стало именно замазывание

Почему имперку нельзя показывать по телевизору — непонятно. Сам Долгачев невнятно объясняет, что условия съемок на фронте диктует «встречающая сторона», осведомленные Z-активисты уточняют, что имеется в виду минобороновский департамент информации и массовых коммуникаций, который вообще не любит все неформальное; если искать разгадку в новостном контексте этих дней, то незадолго до сюжета Долгачева скандал с имперкой случился в Тольятти, где учителя отобрали у школьника черно-желто-белый флаг и обозвали его нацистом, после чего проверку, как они это любят, начал Следственный комитет, и уже выяснилось, что имперка была не простая, а с коловратом — но вполне может быть, что минобороновские (или телевизионные) цензоры не стали вникать в детали и решили подстраховаться от обвинений в нацизме. Защитники флага напоминают, что персонально Владимир Путин открывал в Петербурге парк, где над Лахтой развеваются три огромных флага — наряду с государственным и советским там поднят и имперский (триединство советского, постсоветского и националистического символов — как знаменитое правило 33%, отводящее в героических пресс-релизах и на плакатах по трети для славян, кавказцев и азиатских буддистов). Требуют придать черно-желто-белому флагу официальный статус, но, наверное, будут считать своей победой и просто новый репортаж, в котором флаги уже не будут замазаны.

Социология по телеграм-каналам — конечно, тот еще жанр, но ведь других медиа у нас и нет, поэтому стоит учесть, что скандал с флагом случился именно в день крушения азербайджанского самолета в Казахстане, и в соревновании двух важных тем флаг безоговорочно побеждает, эмоции по его поводу оказались более живыми и острыми, чем реакция на падение самолета, который, предположительно, был сбит грозненской ПВО. Будь на дворе даже не 2014 год (времена малайзийского «боинга» сейчас по многим причинам кажутся доисторическими), а хотя бы и 2022-й, как с Бучей, была бы волна написанных не только по методичке, но и по велению сердца, — «когда надо, врем всей страной», — постов о том, что сбили украинцы, что провокация, что несвежие трупы, а сейчас — совсем тишина, и это какое-то новое качество общественной атмосферы, отпала в какой-то момент необходимость доказывать, что мы не злодеи, наступило принятие, и то, что несколько лет назад было невыносимым, превратилось в норму.

Людей, согласных с войной, в антипутинских кругах принято лишать субъектности, считать бесспорными лоялистами, которые всегда будут за вне зависимости от того, за что именно им нужно быть сегодня. Таких людей, безусловно, хватает, но все же ими одними провоенная среда не исчерпывается, а уж ее актив, то есть те, кто что-то публично говорит и пишет, чистым конформизмом не описывается, и практически во всех случаях есть сложная, но более-менее логичная система ценностей и взглядов, в которую поддержка войны укладывается вполне естественно — у кого-то это давнее антизападничество, у кого-то ресентимент, у кого-то ситуативное в диапазоне от возмездия за Дом профсоюзов до «раз уж начали, надо побеждать». В каждом случае убеждения основаны не на какой-нибудь гадости, которую так удобно приписывать оппонентам, а на вполне честном представлении о добре и зле и об идеале. И странно, что никто не замечает, каким испытаниям это честное представление подвергается непрерывно на протяжении трех военных лет. Когда каждый день приходится на что-нибудь закрывать глаза — ну сколько-то дней можно продержаться, а потом уже перестаешь верить.

А дальше непонятно. Хрестоматийный, стереотипный разуверившийся — это человек, который переходит на другую сторону и начинает защищать ее с жаром неофита, недоступным тому, кто на той стороне давно. Типаж, наверное, Аркадия Бабченко, если так понятнее. И нынешняя война по всей логике должна была бы воспроизводить такой типаж, условно — человек, мечтая о русском национальном государстве, стал Z-лоялистом, но быстро обнаружил, что война только укрепляет антинациональную сущность государства, противоречит интересам русских и, между прочим, уменьшает народ количественно. Поводы взвыть, сказать «будьте вы прокляты» генерируются каждый день, но много ли за три года было патриотов и националистов, которые бы сказали — хватит, мол, я в этом не участвую. Можно было бы предположить, что некоторая вина за это лежит на украинской (и следующей ей российской антипутинской) среде, не раз доказавшей, что антивоенному русскому там делать нечего, будешь как Ильдар Дадин, если честный, или как проукраинские ютуберы, если хитрый, но в любом случае так себе альтернатива. Но никто ведь и не говорит, что несогласие с войной непременно должно повлечь за собой переход на ту сторону; есть же, в конце концов, опыт Игоря Димитриева (но — чуть ли не единственного в своем роде, и происходящего все-таки из «пророссийских украинцев», а не российских патриотов, и видимо, это имеет значение), но за три года мы так и не увидели разочаровавшихся зетов, выступающих против войны. Утрата веры вместо этого конвертируется в цинизм, в безверие, в растворение среди «обычных» лоялистов, которые да, всегда будут за вне зависимости от того, за что именно. Кажется, война вообще уничтожила эту маленькую социальную группу — честных патриотов-националистов, ну или ее вообще на самом деле никогда не существовало, с самого начала были чуть более хитрые, чем обычные лоялисты, лицемеры-конъюнктурщики.

30 декабря 2024

Борис Ельцин сложил с себя президентские полномочия 31 декабря 1999 года в полдень — народная память сдвинула хронологию события на 12 часов вперед, потому что новогоднее чудо естественнее пережить в новогоднюю ночь, и, как говорят, изначальная идея в том и заключалась, чтобы отставка под бой курантов, и только огромность России не позволила провернуть трюк именно в таком виде — если Ельцин уходит в полночь по Москве, то это значит, что восток и запад России встречают новый год с разными президентами. Но отставка в полночь — это простенький миф, легко опровергаемый, а есть ведь еще один, более важный — что не стал цепляться за власть, что ушел досрочно и добровольно, и на контрасте с Путиным, который, как теперь кажется, сам навсегда исключил для себя возможность уйти из власти живым, тот поступок Ельцина кажется вершиной политического и человеческого благородства, и кому уже какое дело, что это неправда. Отставка Ельцина была, разумеется, вынужденной и торопливой. Не цепляться за власть — это красиво и достойно, когда тебе есть чем цепляться, и когда выбор действительно есть — уйти или оставаться, доказывая, что без тебя не обойдутся, а тут-то вариантов особых не было, никто

В общем, не такое уж это и чудо — досрочный уход старого и больного президента, который и так всем надоел и никому не нужен. Но чем по-настоящему удивителен транзит 1999 года и что позволяет считать его главным политическим чудом эпохи — механическая, по большому счету, замена первого лица поломала всю сложившуюся к тому времени систему политических координат, потому что никто как будто и не представлял, до какой степени общественное устройство России привязано к персоналиям, к личному. Ельцин, в разное время оказывавшийся ключевой фигурой внутрироссийского раскола (в 1991 году, в 1993-м, 1996-м), на старте ассоциировался с демократическим протестным движением, к концу стал основополагающей фигурой новой российской державности, и какой бы естественной ни была эта метаморфоза, ее деструктивное воздействие на постсоветское общество кажется недооцененным. Ты демократ в 1991 году, с Ельциным связаны все твои надежды на создание новой свободной страны, и ты разочаровываешься по мере того, как демократическая власть оказывается просто властью, сползает в авторитаризм, погрязает в воровстве, устраивает чеченскую войну — к концу девяностых Ельцин для тебя в лучшем случае остается напоминанием о несбывшихся надеждах. А если ты патриот-державник, то Ельцин для тебя — разрушение большого государства, избыточная лояльность Западу, ослабление обороноспособности и все такое прочее, чего ты Ельцину никогда не простишь, и даже государственное строительство во второй половине девяностых тебя не воодушевляет, кажется неправильным. Причудливая траектория (по-ельцински говоря — загогулина) российского государства в те восемь лет привела к тому, что для честного демократа и для честного патриота власть к концу девяностых оказалась одинаково неприемлема, и социальной базой ее по остаточному принципу стали люди, лишенные каких бы то ни было взглядов и ценностей. Смена первого лица стала в этом смысле политическим дефолтом системы — главным свойством Путина ведь и было то, что в масштабах уходящей эпохи он был никем, петербургский чиновник вне общероссийских координат, и, заняв место Ельцина, он стал, если угодно, обнуленной его версией, лишенной обеих отягощающих строчек в резюме — с ним не были связаны демократические надежды, но и державу он не разрушал. Честные демократы к такому человеку могли относиться именно так, как он (тогда еще не лично он на самом деле, а государство, оставленное Ельциным) того заслуживает — плохо (и если в начале путинского правления можно было делить демократов на честных, яблочного извода, и компромиссных эсэпээсников, то с годами разделение ушло, и умеренное пропутинство в 2000 году, скажем, Бориса Немцова забылось как недоразумение — каким оно, в общем, и было), а честные патриоты — хорошо. В этом смысле наш первый эпизод самодержавного престолонаследия мог иметь вполне оздоравливающий эффект, да и кажутся ведь сейчас первые нулевые лучшими постсоветскими годами, но какое это имеет значение — победителями все равно оказались те, кто всегда был за; честных либералов из политики выжили, честным патриотам пришлось в конце концов стать нечестными. С какого-то момента любой ценностный разговор возможен только среди тех, кто не может ни на что претендовать всерьез в российской политике, а если так, то зачем его вести вообще? Персональная лояльность хоть Путину, хоть эмигрантским вождям не нуждается в дополнительных характеристиках, и единственной возможной системой взглядов оказывается что-то глубоко неполитическое по природе, человеческая симпатия, которая не подразумевает ни левизны, ни правизны, вообще ничего. Но при этом странно ставить в одно предложение политику и человеческие симпатии, это какой-то нехороший абсурд. Политика — это где война, или где тюрьма, или где грязные деньги, и если кто ищет, куда приложить свою неизрасходованную человеческую симпатию и свое доверие — наверное, лучше искать не там. Чему по-настоящему научили эти двадцать пять лет — ни власть, ни записные ее оппоненты не заслуживают расходования на них человеческих чувств, пусть живут сами. И никакого им нового года (а нам — счастливого).

5 января 2025

Специально сверился с википедией и узнал, что слово «субъектность» в известном нам его значении происходит из советской психологической науки семидесятых годов, а аналогичный термин в английском — agency — появился десять лет спустя (но если бы не появился, наверное, и мы бы отечественным не пользовались). Сам хорошо помню, когда и от кого впервые услышал это слово — по телефону, это была осень 2005 года, мне позвонил Сергей Доренко, с которым мы не были знакомы, но он прочитал мою рецензию на его роман «2008» и рассердился как раз потому, что я лишил его субъектности — и спустя двадцать лет я готов с ним согласиться; мой текст назывался «Роман Березовского и Доренко», и идея была такая, что если в свое время по телевизору голосом знаменитого ведущего с нами разговаривал стоявший за ним олигарх, то и книжную антиутопию о падении режима Путина Сергею Доренко надиктовал его зловещий покровитель, и это ему, Борису Березовскому, хочется, чтобы нацболы штурмовали Кремль, Басаев — атомную станцию в Обнинске, и чтобы Владимира Путина застрелил Игорь Сечин, то есть вместо литературной фантазии Доренко я увидел в его тексте сценарий Бориса Березовского, и именно это, — отказ в субъектности, — обидело моего собеседника сильнее, чем какие-то конкретные замечания к его тексту.

Если потребуется, я и сейчас смогу доказать, что Доренко был голосом Березовского — история его еженедельной программы на Первом канале хорошо известна, и даже сам Доренко несколько лет спустя в большом интервью подробно рассказывал мне, как эту программу придумал лично Борис Березовский — он позвонил отстраненному (по требованию премьер-министра Примакова) от работы ведущему, предложил ему вернуться в эфир и кричал — «Мы всех трахнем, мы всех трахнем». Свои особые отношения Березовский и Доренко демонстрировали и в эфире — ведущий называл олигарха Борей и на «ты», но сам разговор был со стороны Доренко слишком подобострастным, чтобы всерьез поверить, что с нами беседуют просто двое старых друзей. Сергей Доренко и исчез из эфира — да, после программы про «Курск», но не только после нее, но и после падения Бориса Березовского, олигарх утратил контроль над каналом, и его любимый ведущий ушел одновременно с ним. Это факты. Другое дело, что любой факт так или иначе может

Вышедшие в прошлом году на новый уровень конфликты внутри антипутинской и прежде всего эмигрантской среды (но не только эмигрантской — вспомним хотя бы споры вокруг выступлений Льва Шлосберга) обнаружили прежде всего дефицит субъектности — как будто всеобщий. Точкой отсчета можно брать «невзлингейт», можно — расследование Максима Каца о банкирах ФБК, но дело скорее не в конкретных точках скандала, а в том, что к моменту начала всех споров уже обозначились центры силы, и на третий год войны политэмигрант, ищущий себе занятие и заработок, идет либо к тем, либо к этим, а третьих, в общем, и нет, и дальше уже — корпоративная лояльность в сочетании с пацанской системой ценностей, и когда наших бьют — лица и голоса сливаются в единый фон, и уже заранее понятно, кто за кого, и кто что скажет, и кто промолчит. Поведенческий стандарт бота распространился и на людей, чье имя и голос давно и хорошо всем знакомы; программным в этом смысле стоит считать знаменитый эфир Михаила Фишмана на «Популярной политике» после интервью Максима Каца тому же Фишману на «Дожде». Это было несколько месяцев назад, сейчас таким никого не удивишь, и на том же «Дожде» неожиданный в этом контексте (он же давно живет в украинском медиаполе) Евгений Киселев на вопрос о Леониде Невзлине прямо отвечает, что он на его стороне, потому что Невзлин оплачивал лечение многим его друзьям — черт его знает, может, в этой логике и Путин, который, как известно, тоже много кому чего оплатил, заслуживает снисхождения? Тут ведь даже и без «может» — в Риге живет Чулпан Хаматова, у которой вся общественная деятельность до войны была построена именно на этой логике, и если сейчас Хаматова ее преодолела, избавилась от нее — может, и Киселеву стоит с ней поговорить, чтобы посмотреть, куда приводит вот это «он вылечил, и поэтому я за него»?

Вообще с какого-то момента возникло впечатление, что с точки зрения дисциплины и лояльности оппонирующая Путину среда устроена гораздо более жестко, и свободы в ней — да чуть ли не меньше, чем в Москве на федеральных телеканалах, с которых, по крайней мере, можно уйти в никуда (а с условного «Дождя» — как будто и не уйдешь), но не стоит срываться в обличительство, тут ведь разница, помимо прочего, еще и в том, что путинизму двадцать пять лет, а политэмиграции в нынешнем виде — неполных три. На старте строй всегда ровнее, энтузиазма на лицах больше, и даже если вера в правоту дела уже мутировала в цинизм — это цинизм еще не прожженный, не терминальный, ничем толком не испытанный и не проверенный, во многих случаях заведомо ненастоящий, и как раз здесь есть повод для некоторого оптимизма — сейчас пока мы видели, как люди выдержали первый компромисс (одни — «наш босс заказал избиение оппонента, но», другие — «мы живем на ворованные деньги из прокурорского общака, но»), а по мере того, как компромиссов будет больше, а предмет компромисса будет менее абстрактным (условно — когда уже персонально тебе придется как-то сподличать в рамках своей партийности), неизбежно обнаружатся люди, которых это не устроит, и которые, даже уже имея что терять, будут готовы к потерям — тогда и услышим хлопание дверями, и неожиданные разоблачения, и много чего еще. Тусовочные конфигурации, партийные, корпоративные никогда не застывают навечно, жизнь —

8 января 2025

Кого точно не жалко — «фактчекеров фейсбука»; просто представьте такую гниду, неудачливого журналиста или человека вовсе без профессии, который думал, что вытянул счастливый билет на годы вперед, шел по улице с картонным стаканчиком кофе и, прищурившись, смотрел на встречных прохожих — проходят мимо него и не знают, какая в его руках власть, а вместе с властью и самоощущение благополучнейшего человека, служащего передовой корпорации, двигающей человечество вперед. Сколько там народу работает — программисты, дизайнеры, всякие менеджеры, и фактчекер среди них, как минимум равный среди равных, хотя как посмотреть — может, и более равным себя чувствовал, и иногда даже и сослуживца мог одергивать — нарушаешь, мол, правила сообщества, не ннада, — и виртуальной дубинкой в руках так поигрывал. Куда ему теперь ту дубинку засунуть, куда ему засунуть и себя после заявления Цукерберга о «возвращении к истокам»? Фактчекеров — не жалко. Вот бы еще неотвинчиваемые крышечки от бутылок отменили. Хотя, честно говоря, к этим крышечкам оказалось не очень сложно привыкнуть, не большая беда.

А дальше непонятное. Мечтая о том, чтобы единственным вопросом, который можно адресовать мировому леволиберальному комсомолу, было «что с лицом» — кто думал о захвате Гренландии, о Канаде и о переименовании Мексиканского залива в Американский (это что-то из КНДР, в которой на картах Желтое и Японское моря подписаны как Восточно-Корейское и Западно-Корейское), и о том, что вместо депрессивной феминистки из десятых лицом нового мира будет Маск в образе твиттерского гопника, как будто переведенный на английский из старого удаффкомовского «полит.сру»?

Антиутопия, в которой американские морпехи гоняются за датчанами по арктическим льдам, канадская граница обставлена «зубами дракона», а в соцсетях наряду с сердечком и лайком в ходу новая реакция — свастичка, — ну, наверное, много всякого такого, что может заставить и заскучать по временам Греты Тунберг и «центра двухпартийной политики». Путин, опять же, воспрянет — через запятую со спорным островом наш спорный полуостров станет чуть менее спорным, чего Москве, в общем, и было нужно. В эти январские недели образ того, чего человечеству следует бояться, рисуется подробно, обстоятельно, ну и завораживает настолько, что даже тот, кому бы давно привыкнуть, что все, отбоялся — не отведет взгляда и, равнодушно проскользив по фронтовым сводкам из «курского приграничья», застрянет на новостях из Гренландии — Трамп-младший приехал, местным кепки раздал, и Господи, что же будет дальше.

Что-то будет, конечно, но если история чему-то и учит, то как раз тому, что никакие утопии и антиутопии не сбываются никогда, и точка чьего угодно триумфа так и остается точкой, которую человечество проезжает не снижая скорости, а потом вдруг как-то оказывается, что и триумфатор согнулся под грузом внутренних противоречий, и коммунизм не построен, и еврейский вопрос не решен окончательно, и угрозы, составлявшие основу всеобщих страхов, давно померкли и побледнели на фоне каких-то новых, невиданных вчера. По-настоящему невыносимо только мгновение чужого торжества, и его-то пережить проще простого — на то оно и мгновение. И те, кто сегодня с ужасом смотрит на меняющийся мир, пусть представят на своем месте тех, кого пугало их торжество лет пять назад — ну, пугало, ну, было неприятно. И чем в итоге кончилось?

Идеальный мир — не тот, в котором завершен вечный долгострой и достигнута окончательная гармония, а тот, в котором этих мгновений триумфа не бывает в принципе — только в этом случае все, то есть буквально все, надеются на лучшее и стремятся к нему. В недостижимости идеала человечество убеждается постоянно, только на памяти ныне живущих сколько раз такое было — с коммунизмом, с исламизмом, да много еще с чем, и как-то можно было догадаться, что и угроз, которые окончательно погубят мир, скорее не существует, и утопий, которые можно построить, не бывает, и модели поведения, построенные на отрицании этих бесспорных вещей, заведомо проигрышны — тот, кто строил убежище, готовясь ко всемирной катастрофе, оказывается в дураках точно так же, как тот, кто откладывал жизнь до финального торжества своей идеи. Когда на пересадке в Стамбуле встречаются тот, кто ждал Киева за три дня, и тот, кто хотел границ 1991 года — понимают ли они, что у них одинаковый опыт, и уроки, которые из него можно извлечь — тоже одинаковые?

В сказку никогда не попадем, жизнь всегда будет трудная, новости всегда будут вызывать оторопь, но не закончатся. Жизнь борьба, но привычка вести себя так, чтобы в этой борьбе победить — вредная, и нет такого кладбища, которое вместило бы всех, кто планировал быть победителем, но что-то пошло не так. В бесконечной борьбе лучшая тактика — неучастие, пресловутый санскрит вполне универсален не только в российской политике. За Гренландию умирать не надо. Ни за что не надо на самом деле (и за Суджу? И за Суджу). Торжество Трампа-Маска — не более чем окончание торжества «фактчекеров фейсбука», на которых, впрочем, тоже плевать. Потом еще кто-нибудь восторжествует, и будет повод поужасаться или поскучать по 2025 году, потом еще кто-нибудь и что-нибудь, а потом — что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной. Вот пусть длинной и будет, это единственный критерий.

10 января 2025

Нательные крестики с инициалами Владимира Путина для героев войны — как будто дикость, но вообще — что-то такое напрашивается, конечно. Любая диктатура в какой-то мере основана на личном комплексе ее первого лица, достигшего монаршей власти, но лишенного при этом положенных монарху символических или даже метафизических качеств — диктатор, каким бы всесильным он ни был, не считается

Как минимум с момента присоединения Крыма любой шаг Владимира Путина можно объяснить его персональными историческими амбициями. На наших глазах, вполне публично он пытался соотносить себя с разными историческими деятелями прошлого — памятником этим поискам осталось изваяние князя Владимира на Боровицком холме. Когда он воевал в Сирии, чуть ли не единственным четко обозначенным военным достижением было (как потом выяснилось, даже двукратное) овладение руинами Пальмиры, которые были изображены на обложке советского учебника истории, ну и это даже не метафора — он ведь и воюет за место в этом учебнике. И тем удивительнее, что за все эти годы он так ни разу и не озаботился созданием самого очевидного атрибута великого человека — не написал книгу.

Сам или с помощью гострайтеров, написать или надиктовать, мемуары или какое-нибудь теоретическое наследие, «Малую землю», «Майн кампф» или «Рухнаму» — почему за двадцать пять лет ничего подобного так и не случилось? Даже на самом старте, в 2000 году, люди, которые вели его на первые выборы, понимали, что такому человеку нужна книга — и в сжатые сроки сделали «От первого лица», но это было многостраничное интервью трем коммерсантовским журналистам, не авторское повествование, и теперь кажется, что это был не только вопрос дедлайнов — он как будто избегает книги с собой в роли автора (хотя есть и курьез — написанный в соавторстве учебник по дзюдо). При этом мы уже хорошо знаем, что он любит и пускаться в воспоминания, и рассуждать об устройстве мира, и о прошлом, несколько раз писал исторические статьи, самые важные (и по-настоящему исторические) речи оформлял как полноценные лекции; в какой-то момент полюбил жанр документального кино о себе, снялся в десятке фильмов, в том числе у Оливера Стоуна, и нет вообще никаких сомнений, что его мыслей, идей, наблюдений хватит не на один увесистый том. Но почему-то нет такого тома, и видимо, не будет.

А в его нынешнем положении книги ведь прежде всего и не хватает. Чтобы на всех языках народов России, и в переводе на западные языки — в каких-нибудь токсичных издательствах, которые бы ругала западная пресса, только прибавляя интерес к произведению, и на китайском, и на корейском, и на арабском, вообще по всему миру. Чтобы гонорар на нужды СВО. Чтобы все, кого называют его марионетками — от Орбана до каких-нибудь деятелей «Альтернативы для Германии», — хвалили, а мейнстримная пресса и политики визжали бы, требуя запретить. Чтобы отечественные деятели искусства наперебой восхищались — Никита Михалков, Захар Прилепин, Валерий Гергиев, — чтобы в модном театре (у Богомолова?) постановка по мотивам, ну и в школах, конечно, и в высших учебных заведениях, и по радио артист Машков читал бы вслух. Здесь нет вообще никакой проблемы, все реализуемо и достижимо, и если книги до сих пор не случилось, причина может только одна — он сам не хочет, не решается. На крестики решился (хотя это сложнее), а на книгу нет.

Случайностью это быть не может. Книга — самый бесспорный след в вечности, и если человек, не раз доказавший свою претензию на то, чтобы остаться в истории, игнорирует самый очевидный ход — что-то важное его останавливает. Скромность? Тут снова вспомним о крестиках — какая уж тут скромность. Нежелание становиться в один ряд с другими диктаторами, у которых была своя «Рухнама»? Так он уже в одном ряду с ними, и сам это, очевидно, понимает. Неприятные воспоминания о молодости, в которой его заставляли конспектировать мемуары Брежнева? Но в остальном же он ту молодость любовно реконструирует. В чем же тогда дело?

Планку радикального высказывания он сам для себя задал выступлениями по украинскому вопросу — спорил, обличал, настаивал, — но после 24 февраля 2022 года стало ясно, что те высказывания потому и были так радикальны, что могли быть подкреплены войной. Об Украине умеет высказываться, а об Азербайджане, допустим, уже нет — и понятно, почему нет. Но можно ведь на другие темы, или нельзя? Сформулировать какую-нибудь мудрость, описать идеальное государственное устройство, воспеть славное прошлое, что угодно — и вот есть подозрение, что никакого «чего угодно» у него нет. Ему на самом деле нечего сказать, и как человек, съевший собаку на ежегодном пустословии «прямых линий», он сам отдает себе в этом отчет. Провалились даже его попытки объяснить (возможно, и себе), зачем он воюет — за три года «денацификация» упростилась до постыдной «движухи», а все остальное — до ожидания трамповской инагурации и надежды на встречу с американским президентом. Пустоту и несостоятельность — политическую, историческую, духовную, — несложно спрятать за телевизионной картинкой, тем более — за разрывами снарядов. А текст — это текст, он всегда говорит об авторе больше, чем тот хотел сказать, он выдаст, да и как документ — он легко может быть подшит к делу, устная речь заведомо легковеснее. Может быть, как раз всеобщее представление о Путине как о человеке, который хочет остаться в истории — ложное, и он не хочет, чтобы от него что-то осталось?

13 января 2025

Бывший федеральный чиновник рассказывает, как вывез из России «адское количество денег» (а еще — что «осознал себя абсолютным дегенератом», и что для него «никакой России не существует», и что его «ничего кроме женщин не интересовало никогда»), и все так возмущаются, как будто было бы лучше, если бы он оставил всю свою откровенность при себе, а сам бы задержался на госслужбе и продолжал бы

Но это — если смотреть на Василия Якеменко как на классического российского чиновника, хотя его четыре года на госслужбе — такой же курьез, как и сами четыре медведевских года, на которые пришлась краткая государственная карьера Якеменко. Вообще же он если и типичен, то скорее как креативщик пелевинского поколения, рекрутированный в политику кампанией 1999 года, и если говорить о той плеяде околополитических персонажей, к которой он принадлежал, то вспомните хотя бы Марата Гельмана, который живет теперь буквально такой же жизнью, что и Василий Якеменко, просто описывает ее в своих публичных объяснениях чуть иначе.

В 1999 году Якеменко продюсировал (очевидно, никогда не существовавшую, собранную ради единственного клипа) группу «Музыка лежа», которая пела песню «Старый примус» с легко читаемыми издевательскими намеками на Евгения Примакова, и в программе «Время» рассказывали, что «чересчур активные сторонники» Примакова избили Якеменко и побили окна в квартире солиста группы (сына, между прочим, Романа Карцева) — вероятно, ради этого все и было придумано. Такие персонажи в те времена довольно массово были представлены и в Фонде эффективной политике у Глеба Павловского, и в предвыборном штабе Сергея Кириенко, выдвигавшегося в мэры Москвы не столько для того, чтобы действительно возглавить столицу, сколько чтобы потрепать нервы опасному для Кремля Юрию Лужкову. Верховным креативщиком в том, все еще ельцинском Кремле уже был Владислав Сурков, и все дальнейшие проекты Якеменко так или иначе были связаны с интересами Суркова — от «Идущих вместе» (которые, что тоже уже забыто, тратили самые серьезные усилия на борьбу с зюгановской КПРФ, которую как раз тогда Кремль довольно безжалостно укрощал) до сколковских молодежно-научных инициатив позднемедведевских времен. Самым известным проектом Василия Якеменко так и осталось движение «Наши», которое он теперь называет провальным — «Я должен был защитить родину, вывести на улицы сотни тысяч людей, которые отпиздят всех белоленточников… Это должен быть инструмент лояльности, подавления, пропаганды, с этими задачами оно (движение) не справилось», — но едва ли это тот случай, когда признание можно считать царицей доказательств. Якеменко повторяет то, что либеральная пресса писала о «Наших» при их запуске в 2005 году, но все реальные доказательства ориентированности «Наших» на драки с оппозицией к тем же временам и относятся — речь здесь прежде всего о нападении близких к Якеменко футбольных хулиганов на участников собрания в офисе КПРФ на Автозаводской в том же 2005 году, и это не единственный криминал, который тогдашняя пресса связывала с Якеменко — о нем даже писали как о сутенере, обслуживающим высшее российское чиновничество, и трудно представить себе, чтобы что-то из того, чем он занимался, могло происходить без ведома и контроля силовиков. Активный в юности любер, но при этом — мажор, сын знаменитого конструктора-вертолетостроителя, Якеменко никогда не был похож на чиновника, но на подментованного гангстера — очень даже, и странно, что для современников это не было очевидно, пресса и оппоненты смотрели на него как на комсомольца нового поколения, не видя особой разницы между «Нашими» и какой-нибудь «Молодой гвардией Единой России» — вот и сейчас возмущенные его интервью критики говорят, что он учил молодежь патриотизму, а сам оказался лицемером. Но он никого не учил патриотизму, это синдром Манделы, он всегда занимался другим.

В середине нулевых «Наши» несколько раз проводили в центре Москвы беспрецедентно массовые акции с как будто намеренно абсурдным посылом (например, сто тысяч молодых людей в костюмах Дедов Морозов должны были поздравить с новым годом ветеранов, которые из-за войны пропустили празднование нового 1942 года), к концу же эпохи «Наши» и их форум на Селигере стали не то чтобы респектабельным учреждением, но решали явно другие задачи — в тогдашней деловой прессе то и дело встречались очерки о молодых бизнесменах, чья история успеха началась именно с поездок на Селигер, на самом форуме, кроме знаменитой (пожалуй, преувеличенно знаменитой) инсталляции с нацистскими фуражками на головах известных правозащитников и журналистов, проводились дебаты с участием оппозиционеров вроде Романа Доброхотова или Ильи Пономарева. Публика считала типичным нашистом дурачка-провинциала типа «Светы из Иванова», не замечая, что за самыми модными контркультурными проектами того времени вроде «Спасибо, Ева» или «Литл биг» стоят те же якеменковские структуры. Скорее всего, реальной задачей движения и было взаимодействие с любой активной молодежью не для того, чтобы та активно противостояла протестным движениям, а чтобы была при деле, и чтобы это дело для нее было более привлекательным (и буквально выгодным), чем какой бы то ни было протест. Близкая сотрудница Якеменко Кристина Потупчик, ныне один из лидеров лояльного режиму креативного класса, занята примерно тем же самым — круг журнала «Москвичка» далек от нужд СВО, но и против, разумеется, не выступает. Вероятно, пассивной лояльности для этой части медийно-богемной среды вполне достаточно.

Впрочем, выступление Якеменко уже не укладывается в определение пассивной лояльности — несмотря на все оговорки об уважении к Владимиру Путину, основатель «Наших» сумел дискредитировать российскую власть убедительнее любого политэмигранта. «Я дегенерат» — объяснение так себе, настоящие дегенераты живут и ведут себя совсем иначе, чем этот человек, и очевидно, его интервью на Кремль и на силовиков произведет самое сильное впечатление хотя бы с той точки зрения, что осевший в Германии бывший член правительства не может не находиться в разработке у местных спецслужб — что он им рассказал, о чем они его могли попросить, чем он может быть опасен? Проще простого представить себе Василия Якеменко в самое ближайшее время убитым или как-то иначе наказанным и выведенным из строя, и уж это он и сам должен понимать. Может быть, такое интервью для него — форма самозащиты, что-то поменялось, и он счел, что публичность для него теперь лучше и безопаснее, чем пребывание в тени. Или, понимая, как его высказывания будут восприняты в Москве, сознательно подставляет оставшихся при деле бывших соратников (и прежде всего ту же Потупчик), сводя с ними счеты из обиды на то, что он выпал из системы, а они нет. Или решает собственные

15 января 2025

Россия, лет пять назад. Звонок с неизвестного номера.

— Здравствуйте, вас беспокоит служба безопасности Сбербанка…

Но на этом конце линии — человек знающий, подготовленный. Вежливо выслушав монолог звонящего насчет того, что ваши средства под угрозой, он, сдерживая смех, спросит — сколько, мол, еще чалиться, — и когда собеседник матом или тоже смехом подтвердит, что ни к какому Сбербанку он, конечно, отношения не имеет, можно даже крикнуть «Жизнь ворам», пока он не бросил трубку, и потом рассказывать друзьям об этом маленьком телефонном приключении.

Довоенная Россия, забытая, как будто никогда и не существовавшая. Газеты регулярно пишут о проблеме тюремных колл-центров. Приводятся самые впечатляющие цифры — 27 тысяч телефонных номеров нелегально работают в российских колониях. В год регистрируется больше тысячи случаев мошенничества по телефону, когда людям звонят из тюрем и выманивают у них деньги. Петербургские заключенные дистанционно ограбили более двухсот человек на 20 миллионов рублей. В «Матросской тишине» обнаружен криминальный колл-центр, оборудованный техникой на 7 миллионов рублей. Разумеется, арестантам помогали сотрудники тюрьмы. Задержаны двое — оперативник Владислав Остапенко и инспектор Сергей Войтко. «Ростех» обещает ФСИНу поставить ультрасовременную систему глушения стоимостью три миллиарда рублей. И несмотря на это — каждый день звонки, и все уже знают, что если позвонили из Сбербанка, надо сказать «жизнь ворам».

В какой момент вместо «за что чалишься?» стало нужно спрашивать «чей Крым?»? Сразу после начала войны, или еще до, или потом — уже не вспомнишь. В наше время первая, она же и последняя ассоциация с мошенническими звонками — Украина, и само содержание звонков, помимо выманивания денег, стало гораздо более разнообразным, с военно-диверсионным уклоном — что-нибудь поджечь, взорвать, написать что-нибудь на стене. Есть и более дикие сюжеты — на днях шестнадцатилетний подросток по требованию позвонивших ему мошенников попытался убить молотком депутата Саратовской областной думы. Неделю назад покончил с собой студент МФТИ, которому звонили мошенники. Прошлой зимой страну шокировала история про 56-летнюю москвичку, у которой не только отобрали деньги, но и заставили ее сделать себе татуировки, а также вставить в себя и поджечь петарду.

С тем, что за звонками практически во всех случаях стоят украинские спецслужбы, не спорит почти никто. Российские официальные медиа с удовольствием преподносят каждый очередной эпизод как пример коварства украинской стороны, и, кажется, это единственная тема, по которой официальная позиция российских властей не воспринимается широкой аудиторией как заведомая ложь. Только самые отчаянные проукраинские комментаторы робко высказываются в том духе, что, сваливая все на украинских мошенников, российская власть пытается доказать, что никто не поджигает релейные шкафы и военкоматы по идейным соображениям: «Такое признание на следствии либо смягчает участь арестованных, либо дает им надежду на смягчение приговора. И власть довольна: корыстный мотив предпочтительнее идеологического», — пишет диссидент Александр Подрабинек, но его понятное желание оправдать симпатичных ему украинцев выглядит менее убедительно, чем даже анонимный комментарий украинского силовика британскому The Economist о том, что и мошенники «иногда могут служить Отечеству» и что звонки — это «рутинная операция» украинских спецслужб.

На таком фоне странно смотрится фундаментальное исследование «Медиазоны», насчитавшей в открытых источниках с начала войны 187 организованных мошенниками поджогов, но ни разу не упомянувшей в своем тексте украинские спецслужбы (только в полной версии материала Украина упомянута как местоположение колл-центров) — речь как будто идет просто о мошенниках и не более того. Можно возразить, что об украинском происхождении звонков сообщают российские силовики, которым верить не нужно, но ведь и сам по себе мошеннический мотив поджогов, о котором «Медиазона» пишет как о факте, известен тоже только со слов российской полиции и ФСБ, которым и в самом деле выгодно подавать любую антивоенную диверсию как следствие обмана и шантажа с украинской стороны. По этой статистике, в 2023 году в России случился только один «идейный» поджог — может ли такое быть, или действительно, лучше поверить Подрабинеку, предполагающему, что и идейных оформляют как жертв мошенничества, чтобы скрыть реальный масштаб антивоенной активности в России? И даже самые шокирующие сюжеты — про ту женщину с петардой или про подростка с молотком, — кто проверял их, кто готов поручиться, что источник в ФСБ, рассказавший лояльной прессе эти ужасы, не обманывает общество в своих военно-пропагандистских целях? Чем женщина с петардой в вагине отличается от распятого мальчика?

Но такой разговор имел бы смысл, если бы сама украинская сторона устами своих официальных лиц, или через медиа, или хотя бы, как теперь в «Экономисте», через анонимные источники давала понять, что ничем таким не занимается, и что на нее клевещут. А этого нет, за три года ни один украинский спикер даже не намекнул, что обвинение в организации телефонного мошенничества, провоцировании посадок ни в чем не повинных людей и издевательстве над ними стоит считать несправедливым и клеветническим. Российские силовики — источник минимально надежный, но его ненадежность компенсируется выразительным молчанием украинской стороны, которое трудно истолковать иначе как согласие с тем, что да, это они. Если какой-нибудь отчаянный российский активист, движимый желанием отомстить государству за войну и репрессии, отправится поджигать релейный шкаф или какое-нибудь учреждение, он должен знать, что о его самоубийственном порыве общество не узнает, потому что любой порыв уже не имеет значения в сравнении с консенсусом по поводу того, что за поджогами и подрывами всегда стоят украинские спецслужбы, причем консенсус этот одинаково прочен и в провоенной, и в антивоенной части общества — разница только в том, что лоялисты радуются каждому случаю телефонного мошенничества — вот, мол, с кем воюем, — а оппозиционно настроенным россиянам приходится отводить глаза или неубедительно бубнить, что все не так однозначно.

И самое загадочное: российская сторона в одиночку этого консенсуса не достигла бы. Украинской стороне ведь не составило бы труда с самого начала выстроить свою линию поведения так, чтобы над обвинениями в причастности спецслужб Украины можно было только смеяться. Допустим, ФСБ рапортует о том, что поймана жертва мошенников, а дружественная украинцам «Медуза» публикует переписку этой жертвы накануне поджога — мол, ненавижу Путина, иду поджигать

17 января 2025

Полгода назад журналистка Анна Наринская поругалась с директором Пушкинского музея Елизаветой Лихачевой из-за табличек «Последнего адреса», которые с довоенных еще времен висели на одном из зданий музея, а потом исчезли — понятно, что по таким поводам официальных заявлений никто не делает, но у любой стены есть хозяин, и в фейсбучной интеллигентской среде сразу сложился консенсус насчет того, что без ведома Лихачевой табличек никто не снял бы. Среди сторонников этой, вполне очевидной версии была и Наринская, которую с Лихачевой связывали давние отношения — еще когда Лихачева руководила Музеем архитектуры, Наринская проводила в нем выставки, в том числе о «Последнем адресе», и обвинения в причастности к снятию табличек Лихачеву задели — «Я не ожидала в свой адрес такого от Анны Наринской. У неё что телефон сломался? Моего номера нет? Я в тундре что ли живу, и до меня не дозвониться и не спросить? И это люди, которые меня знают, которым я помогала. Как мило. Больше никаких дел я иметь не буду с этими людьми, которые улыбаются в лицо, а за спиной вон что творят. Пока я работаю в ГМИИ, ни один из них не сделает проекта с музеем и не будет приглашен на музейные события». Такие ссоры в большинстве случаев — навсегда, а тут конфликт оказался исчерпан под воздействием внешних обстоятельств. Лихачеву уволили из музея, и Анна Наринская пишет примирительный пост в том духе, что «наш конфликт не мешает мне видеть, что уход Лихачевой — потеря для музея и для его посетителей».

С табличками, между прочим, было еще продолжение сюжета — летом они исчезли, все стали обвинять Лихачеву, она огрызалась в ответ, а сама заказала новые и установила их на том же месте. Теперь они снова исчезли, уже в новом году, в 2025-м, и журналистка Татьяна Малкина публикует фотографии места, на котором они висели — это уже не назовешь «сняли» или «убрали», это что-то более вандальное — выломали, вырубили вместе с куском стены, Малкина предполагает, что топором или отбойным молотком — ну да, что-то такое. О своем увольнении из музея Елизавета Лихачева узнала тогда же, когда и все остальные — 16 января. Люди, которые выламывали таблички из музейной стены — видимо, они знали о кадровом решении заранее, ну или не сами те, которые с топором, а те, которые их туда отправили. Несмотря на привычные в таких случаях хамские утечки от бывшего работодателя — плохо работала, не справилась, — в первые же часы после отставки Лихачевой в прессе и соцсетях сложился консенсус, что все дело в ее заявлениях, в том числе публичных (но не только — говорят, и по кабинетам ходила, отстаивала) в защиту Музея Гулага, закрытого под предлогом противопожарной безопасности в конце прошлого года. Еще вспоминают о ее публичной позиции против передачи патриархии «Троицы» Андрея Рублева, но вообще никакие «информированные источники» здесь скорее и не нужны — вид изуродованной стены музея вполне красноречив сам по себе, и если жест Лихачевой потребовал ответного, — физического! — усилия со стороны власти (никто ведь не думает, что активист-одиночка с отбойным молотком час или больше долбил стену памятника архитектуры в охранной зоне ФСО?), значит, в табличках и дело. «Просто» гражданскую позицию директора музея еще кое-как терпели, а материальное ее свидетельство вызвало тряску — и отбойного молотка, и тех людей (даже не факт, что в Минкульте — в Кремле? В компании околопутинских историков? В кругу ветеранов госбезопасности, давно уже переставших скрывать, что любая память о советском терроре для них — это личное оскорбление?), которые выгнали Лихачеву с работы, кажется, даже с нарушением трудового законодательства — об увольнении узнала в четверг, в пятницу на ее рабочем месте уже новый человек.

Про нового человека вообще-то было ясно, что далеко пойдет — тележурналистка (как и министр культуры, чьей подругой ее называют в прессе) Ольга Галактионова превратила унылое советское управление художественной пропаганды в моднейшую именно в контексте нынешнего государственного неосоветизма культурную институцию — РОСИЗО; желающие могут поизучать телеграм-канал этого ведомства, ежечасно публикующий репродукции советских плакатов и политических карикатур с таким посылом, что смотрите, легендарные Кукрыниксы предупреждали нас о коварстве коллективного Запада еще в 1952 году.

Кстати о Кукрыниксах — их монументальная выставка в Манеже в конце прошлого года упоминается во всех сообщениях о назначении Галактионовой как доказательство ее состоятельности в музейном деле, ну и наверное, это оправданно — мало у кого в резюме есть настолько масштабный проект. Другой вопрос, что даже специализированная пресса освещала ту

Для оптимизма поводы при этом тоже есть. Елизавету Лихачеву протестная интеллигенция (коллективная Анна Наринская) провожает аплодисментами — а встречала ведь настороженно, едва ли не как гонительницу. Работала в ФМС, начинала вообще в «Идущих вместе», выселяла из Дома Мельникова внучку великого архитектора Екатерину Каринскую, ну и вообще, замена уже в военное время прежнего директора Марины Лошак, которая символизировала «интернационализацию музейной работы» (а еще родила иноагента Анну Монгайт), выглядело как элемент закручивания гаек уже и в музейном деле. Но всегда же так — вроде бы и зачистили всех, все законопатили, и внутри периметра остались как будто только благонадежные люди. А не бывает так, чтобы все были одинаково благонадежны — Маргариту Симоньян возьмем за единицу, пусть все другие колеблются в пределах от 0,00001 до 0,9 Симоньянов, но обязательно кто-нибудь выйдет на нулевое или даже на отрицательное значение, и за неполные два года этакой анти-Маргаритой в государственной культуре как раз и стала бывшая охранительница Лихачева — все ее публичные высказывания начиная со знаменитого «Сталина Микки Мауса» создают впечатляющий образ диссидента внутри системы, и можно быть уверенным, что, отторгнув этого диссидента, системе предстоит ждать, пока какой-нибудь очередной неожиданный персонаж встанет с места на совещании и скажет — «Я, конечно, все понимаю, но». Как ни конопать все щели, протестный потенциал внутри никуда не денется.

И еще: понятно, что Елизавета Лихачева именно как ценный и уникальный профессионал музейного дела могла, понимая свою незаменимость, позволять себе публично и непублично больше, чем какой-нибудь государственный болванчик депутатского типа, которого легко заменить вообще без труда. В любой диктатуре, даже в советской сталинской, бывают такие люди, про которых система понимает, что без них не обойтись, позволяя им в связи с этим больше, чем обычному человеку. В путинской системе Лихачева бесспорно относилась к таким людям, а дальше — уже что-то необычное, идеологическая составляющая, вопреки логике, оказывается для государства важнее незаменимости и профессионализма. Есть байка про Петра Капицу, остановившего в физической науке кампанию по приведению ее к чистому марксизму, как у Лысенко в генетике — якобы академик спросил у Сталина, уверен ли тот, что идеологически правильные ученые сумеют сделать бомбу, и вопрос был снят навсегда. Путинская система на этот вопрос отвечает уверенно и совсем не так, как можно было ожидать (причем даже и в физике — вспомните, кто у Путина руководит Курчатовским институтом). Значит — тоже повод для оптимизма. Поувольняют всех Лихачевых и останутся с певцом Шаманом — ну и не жалко.

20 января 2020

Америка рейгановская, клинтиствудовская, солженицынская — как герой боевика в финальной сцене, идет на камеру, выбираясь навстречу нам из пожаров, дымов и руин. Сейчас будут титры (продюсер — Илон Маск), а дальше сиквел, наверняка провальный, но пока-то можно и выдохнуть и, если настроение позволяет, смахнуть слезу, и нет, это не метафора, иллюстрирующая сложный политический или исторический сюжет, а чистое кино, пусть и не снятое на привычную пленку или на что там теперь снимают, а реализованное в жизни — которой живет зритель, которой живет мир. Немного неуклюжая развязка, приносящая удовлетворение прежде всего потому, что запутанный сюжет был слишком невыносимым и казался не оставляющим выбора, и даже то, что выбор в итоге был сделан, пусть и не нами, кажется теперь чудом, одинаково вдохновляющим применительно к будущему и утешающим по поводу того, что было сделано не так или не сделано вовсе в прошлом.

Две крайне неприятные утечки на украинскую тему — что Блинкен, когда был возможен мир, требовал воевать не останавливаясь, и что Байден не обещал победы (зато «сохранил единство Запада и не допустил прямой войны с Москвой» — вот уж удача) — уточняют роль Америки в событиях последних трех лет до самой ужасной, заслуживающей проклятий, но и обнадеживают в том смысле, что уж от такого дна оттолкнуться пожалуй что и не страшно вне зависимости от того, что ждет на поверхности. Робкая пока замена MAGA на MEGA, где Е — Европа, — пусть она заставляет нервничать тех еврокомсомольцев, чья привычная система координат разрушается теперь в танце под YMCA, и если им нечего этому противопоставить кроме путинской риторики про иностранное вмешательство — это ведь само по себе демонстрирует их реальный политический, да и человеческий уровень; к стабильности, которую можно сотрясти одним твитом, вопросов больше, чем даже к диктатурам, но и сам разговор о мировых делах, если его теперь получается вести в несерьезном жанре «обзоров блогосферы», перестает иметь значение. «Аналена Бербок отказалась фотографироваться с Шольцем», — как будто у Хармса была об этом пьеса, а если не было, то и не надо.

Применительно к российским судьбам американские перемены помимо хоть и ослабших за последние недели, но все же ненулевых надежд на прекращение украинской войны располагают к как будто тревожным ожиданиям по поводу общего языка, который Трамп обязательно найдет с Путиным, что повлечет за собой как можно более долгое сохранение существующего в России режима — как будто ужас, но чтобы всерьез бояться, нужно (было), по крайней мере, верить, что уходящая американская администрация как-то грозила устойчивости путинской власти или хотя бы всерьез хотела, чтобы Путин пал. А если без этих иллюзий — в худшем случае все останется как при Байдене, но так ли это вероятно? В первый свой срок Трамп был ограничен почти всеобщими подозрениями в лояльности Москве, сейчас с этим попроще, и так ли ужасна сама возможность общего языка с Путиным, который и в сравнении с собой пять лет

Собственно, пусть это и будет формулой ожиданий от Трампа — в худшем случае все останется как есть, а это вообще-то буквально нулевой риск, потому что мы же и так который год живем внутри «худшего случая», и любая перспектива выхода из него — заведомое благо. Цепляться за непредсказуемость американского лидера и общемировую, во многом связанную с ним нестабильность все равно лучше, чем рассчитывать, как Путин после 2022 года, на изменение своего положения в мире ценой сотен тысяч жизней, а то, что они были навсегда истрачены в воображаемом конфликте с Западом, не останется безнаказанным вне зависимости от того, как на нынешнем этапе будут строиться российско-американские отношения — в конце концов, и посмертное историческое проклятие никто не отменял, а уж его-то Владимир Путин себе давно обеспечил, и оно от Трампа никак не зависит.

22 января 2025

Еврокомиссар по обороне Андрюс Кубилюс говорит, что Европа должна способствовать затягиванию украинского конфликта, чтобы сдерживать Россию и готовиться к новой войне. Военкор российской ВГТРК Александр Сладков, комментируя внешнеполитические инициативы Дональда Трампа, называет его поведение «манерами баклана, которому леща давно не выписывали». Два советских человека (Кубилюс старше Сладкова на десять лет), хоть жизнь их и разбросала по разным окопам, говорят на одном языке, и понять друг друга им несложно. Оба, как только на горизонте замаячила хоть и не бесспорная, но, по крайней мере, интригующая, — никто ведь не знает, чего на самом деле ждать от Трампа, — перспектива мира, ястребы по обе стороны занервничали и чуть ли не впервые за три года открытым текстом заговорили о том, что продолжение войны для них предпочтительнее ее завершения.

В принципе это действительно показатель нервозности и не более того, потому что сама по себе риторика на темы войны и мира — вещь максимально гибкая и простая, доступная любому генералу, и можно быть каким угодно ястребом, на словах оставаясь за мир, потому что в самом деле — что такое мир как не последствие той победы, во имя которой ведется война? Видимо, скорость, с которой Трамп после инаугурации меняет привычную реальность, настолько велика, что ястребы опасаются не успеть — пока упакуешь своя ястребиную идею в пацифистскую риторику, война может закончиться.

Но ведь и без всякого Трампа состояние войны уже не первый день именно таково, что, будучи остановленной, эта война никого не оставит удовлетворенным, причем речь даже не о том, что Украине так и не удалось вернуться к границам 1991 года, а Владимир Путин не добился установления в Киеве пророссийского режима. Существеннее то, что ни тот, ни другой сценарий, очевидно, не был реализуем ни в один из дней войны начиная с самого ее начала, и не сказать, чтобы эта нереализуемость была каким-то тайным знанием для всех заинтересованных лиц — но понимая, что образ победы абсолютно фальшивый, люди продолжали вести войну каждый на своем участке фронта или тыла, не задаваясь вопросом, зачем, если желаемая победа недостижима. Войны такого типа (чаще всего вспоминают ирано-иракскую) можно вести десятилетиями, а можно прекратить по щелчку пальцев немедленно. Перемена, которая пришла с Трампом, состоит только в том, что до сих пор не было субъекта, способного на такой щелчок пальцами, а теперь он — ну, слишком смело будет сказать, что он появился, но, по крайней мере, он возможен, и сама вероятность Трампа-миротворца уже меняет ситуацию на этой войне.

Кто помнит, что всего три дня назад в селе Русское Поречное Суджанского района Курской области российские военные, по их словам, обнаружили в подвале одного из домов тела семерых человек (и одной собаки) с огнестрельными ранениями и следами пыток? Российский следственный комитет возбудил уголовное дело, а Мария Захарова сделала заявление в том духе, что «эти зверства являются еще одной вопиющей констатацией террористического и неонацистского нутра киевского режима, который в очередной раз в своем злобном военном и политическом бессилии на фоне поражений на фронте устроил людоедскую расправу над мирными жителями». Дело даже не в том, правда это или нет (российским официальным источникам принято не верить, но кто сказал, что украинская армия состоит из ангелов, которые никогда не убивают мирных жителей?), тут интереснее, что и российская сторона, сделавшая как будто внушительную заявку на отзеркаливание Бучи, сама вдруг спасовала, передумала и отложила обличительный пафос до лучших (худших) времен. Замученные старики и собака — такие сюжеты очень уместны, когда воюющей армии требуется источник гнева для отмщения, а когда каждый день несет ястребам тревогу по поводу того, что войну могут остановить — зачем нагнетать; в итоге Русское Поречное забыто.

Любая война неизбежно проходит стадию, когда на старте все озабочены благородными (а других ведь и не бывает) миссиями, идеями,

24 января 2025

О мире говорить рано, но переговоры уже как будто решенное дело. Москва заявляет о готовности разговаривать и ждет сигналов от Трампа. Трамп тоже говорит, что намерен пообщаться с Путиным. Очевидно, это вопрос времени, причем времени ближайшего. Выберут место, прилетят, встретятся, обозначат позиции — а дальше непонятно.

Что тревожит — это ведь только для Москвы прямой разговор с Вашингтоном равен мирным переговорам, которыми закончится украинская война. О своей потребности в, как тогда было модно говорить, новой Ялте, в разделе сфер влияния в Европе, выяснении отношений с НАТО — об этом российская сторона говорила еще до нынешней войны, и саму войну она воспринимает как часть общемирового контекста, в котором Украины как субъекта, в общем, и нет; понятно, что тут трудно отделить пропагандистскую составляющую от того, что они думают на самом деле, но нет и поводов сомневаться в том, что у Владимира Путина картина мира именно такая — Зеленский сложит оружие только тогда, когда ему это прикажут из Вашингтона, и цель российской стороны — уговорить Вашингтон дать такую команду.

Понимает ли это Дональд Трамп? Вспоминая попеременно о Путине и о Зеленском (который, как теперь сказано, тоже не ангел), он говорит о российском и украинском лидерах как о равноправных сторонах войны, заслуживающих давления, пусть и разного, но с единственной целью принуждения к миру. В эти дни Трамп публично активен как никогда, он много выступает и пишет в соцсетях, в том числе на российско-украинскую тему. Нет сомнений, что он действительно хочет остановить эту войну — но не более того. Делить мир, Европу или даже Украину вместе с одной из сторон — нет у Трампа такой задачи. Сверхдержава в этом сюжете только одна, а кроме нее участвуют две периферийные страны, одна побольше, другая поменьше, но равных трамповской державе здесь нет, и даже желание Путина влиять на внутреннее устройство Украины (то, что он называл денацификацией и демилитаризацией), очевидно, выходит за пределы возможного в этой схеме.

Задача, стоящая перед Трампом — заставить стороны перестать стрелять. Он в этом конфликте арбитр, но Москва видит в нем своего соперника, сторону. И сейчас это противоречие кажется потенциально трагическим — допустим, Трамп встретится с Путиным, но каково будет разочарование последнего, когда он обнаружит, что это не Ялта, а в лучшем случае Портсмут 1905 года. Существующие и как будто уже неоспоримые (ладно границы 1991 года, но ведь и о возвращении Украине Мелитополя и Бердянска никто давно всерьез не говорит) завоевания российской стороны вряд ли могут быть восприняты Путиным как реальный успех — он ведь уже их завоевал в ходе боевых действий, и чтобы остановиться, он должен получить что-то еще. А для Украины и ее союзников признание фактической границы само по себе будет колоссальной, беспрецедентной уступкой. И о чем тогда можно будет вообще договариваться?

И вот есть подозрение, что на самом деле — ни о чем. Любые переговоры начинаются с несовпадения позиций сторон, но тут ведь не несовпадение, тут концептуальная разница картин мира, которые между собой как будто не сочетаются в принципе, а чтобы сочетались — тут или Путин должен признать себя равным Зеленскому, или Америка должна согласиться с тем, что это она, а не Украина три последних года воевала с Россией. Оба варианта гораздо более недостижимы, чем передача какого-нибудь города из рук в руки или даже размещение армий третьих стран на линии соприкосновения. Думает ли об этом кто-нибудь из тех, кто ждет переговоров? И если нет — значит, наверное, стоит быть готовыми к тому, что переговоры не закончатся ничем, и продолжится вечный 2022 год, когда все одновременно ждут украинского контрнаступа, российской мобилизации и новых западных санкций, и потом все, чего ждали, происходит, но ничего при этом не меняется. Эмоциональные качели первых трамповских дней сами по себе выматывают, но тем ценнее та надежда на мир, которая в эти дни сама по себе стала более важным фактором, чем любые события на фронте. Россия спустила на тормозах потенциально гневогенный сюжет с убитыми в Русском Поречном мирными жителями, но и Украина спустя пару дней не особенно бушует по поводу расстрела своих пленных «Русичем» — умение «не поддаваться на провокации», оказывается, свойственно обеим сторонам. Мира хочется, но на пути к нему стоит это переговорное противоречие с несочетаемыми представлениями о реальности. Наверное, нужно сразу рассчитывать, что Трамп и Путин закончат свой разговор, будучи каждый уверенным в том, что над ним издеваются, и дальше российская сторона с остервенением вгрызется в привычный уже Покровск, а украинцы получат новое оружие, и реальная перспектива мира вновь возникнет только тогда, когда это дежа вю 2022 года станет невыносимым настолько, что перестанут иметь значение и украинский закон, запрещающий разговаривать с Путиным, и российское официальное представление о нелегитимном Зеленском. Мир будет, но только тогда, когда о нем договорятся именно Москва и Киев. Других сторон в этом разговоре быть не может, надежда на Трампа оправданна, но только в том смысле, что его неудача в переговорах

27 января 2025

Неясно, когда наступит мир, но каким он будет, когда наступит — это уже вполне очевидно. Встанут ли между Россией и Украиной войска третьих стран, или, как следует из новейших утечек, Украине будет предложено пойти навстречу Москве в ее требованиях по языку, церкви и партиям — здесь есть простор для торга, но чего точно не будет и о чем уже никто не вспоминает — границы 1991 года. Ситуация «на земле» — самая бесспорная точка отсчета. России, конечно, никто не отдаст административные центры Херсонской и Запорожской областей, но и забирать у нее завоеванные районы никто, очевидно, не станет. Под российским контролем останутся Бердянск и Мелитополь, останутся Донецк и Луганск, останется Крым.

Что это будет на практике — в принципе не забыт межвоенный опыт «частично признанного» российского Крыма. «Крым наш» — это когда федеральный центр с особым вниманием относится к социальным обязательствам и инфраструктурным проектам в регионе, а также обеспечивает репрессивный террор выше среднего по стране и уровень гражданских свобод ниже среднего. Большие общероссийские компании или избегают работы в регионе, или создают прокси-дочек наподобие «Почты Крыма» или «Крымских железных дорог», местный аэропорт также обслуживают те авиакомпании, которые согласны со своим статусом международных изгоев. Местные жители лишены доступа к международным сервисам. При этом совершаются сделки по российским законам, школьники, выучившись по российским программам (подразумевающим, конечно, и идеологическую подготовку), получают российские аттестаты, призывники уходят служить в российскую армию. В какой-то мере эти практики уже внедрены в Бердянске, Донецке и прочих местах того же ряда, но несложно представить себе, что будущий торг позволит Москве добиться и смягчения в сравнении с межвоенной нетолерантностью, и, скажем, донецкие пользователи Apple смогут делать покупки в официальном магазине приложений (с предустановленными по российскому закону VK и «Госуслугами»), а жители Мелитополя, не скрывая российского гражданства и местной прописки, смогут получать американские и шенгенские визы на тех же правах, что и москвичи.

Такой очевидный и даже вполне четкий набросок послевоенного будущего этих регионов. Чего-то не хватает? Наверное. В отличие от Севастополя и Симферополя 2014 года российский город Бахмут или российский город Мариуполь 202… года — это не только доступные или недоступные сервисы, не только пенсии и школьные аттестаты и даже не только местные УМВД и УФСБ, но еще и огромная братская могила, безлюдье вместо погибших и ставших беженцами, неприятное для условного Романа Юнемана миграционное замещение этого безлюдья, запрет (очевидно, подкрепленный репрессиями) на любую честную память, ну и для российского обывателя из тех местностей, которые теперь научились называть «вне зоны СВО» — и точка конфликта с новыми россиянами, которые ведут себя так, будто все им должны, а обывателя это злит, или, если обыватель протестно-политизированный — повод хотеть, чтобы эти области, включая Крым, рано или поздно были возвращены Украине. Именно хотеть — на уровне риторики в политических спорах в соцсетях и на кухнях, не более, потому что перспективы существующего режима кажутся теперь уходящими куда-то в даль будущего, и представить себе какую-то власть, которая через год или два без особого повода (мир-то заключен, и вопрос как бы закрыт) заявляет о жесте доброй воли, возвращая границы к довоенному состоянию — ну, трудно. Исходить стоит из того, что эта часть востока Украины останется под контролем России в течение очень долгого времени.

Это будет противно, это будет несправедливо, этого никогда по-настоящему не простят украинцы, особенно те, которые когда-то там жили, а теперь будут вынуждены осесть в других, не родных украинских областях, или в других странах. Всегда найдется тот, кто напомнит, и всегда найдется тот, кто смиренно примет напоминание, произнесет слово покаяния в очередной раз, молча сотрет с лица плевок (это про Чехословакию частое интеллигентское воспоминание — я приехал в Прагу, заказал пива, подошел мужик из-за соседнего столика и плюнул мне в лицо), но на каждого кающегося придется сотня недовольных напоминанием, недоумевающих — чего они от нас хотят-то? — возмущенных ответно — да у меня в этом Бахмуте брат погиб! И среди этих недовольных хватит и тех, кто родился в Мелитополе и в Мариуполе, кто уже уверенно назовет себя русским, или кто просто всю жизнь вне политики. Массовое захоронение в пятиэтажечном дворе — это у читателя гуманистических книг от такого мороз по коже, но ведь и сам он, скорее всего, в детстве спокойно катался на карусели в советском парке, разбитом на разоренном кладбище, или собирал грибы в лесу, до которого еще не добрались поисковики, да что угодно — культура сосуществования с каким угодно адом из недавнего прошлого (вспомните томское Колпашево) у нас развита сильнее любого человеколюбия или брезгливости, и если, допустим, мариупольские выпускники, гуляющие на «Алых парусах», еще не избавились от темноты в глазах, то уж петербургские сверстники, которые видят Мариуполь на экранах своего праздника, едва ли думают о чьих-нибудь останках в чужих дворах — да и давайте прямо, у некоторых из тех выпускников собственные прадеды сами ели человечину, тут уж никакой Мариуполь не страшен.

В первый год, во второй, в третий еще несложно будет показывать пальцем и говорить, что там мертвецы. На двадцатый год будет уже странно, да и мертвецов, наверное, к тому времени всех откопают и перезахоронят. Сменится поколение россиян, уже без пометки «новые» — родители да, были новыми, а эти уже обыкновенные, как в Рязани. Говоря, что Мелитополь нужно вернуть, вы будете иметь в виду их, или нет, будете готовы сломать им жизни во имя священной пунктирной линии из старого атласа?

Характерно, кстати, что приверженцы максималистской проукраинской точки зрения до сих пор на голубом глазу называют Судеты приемлемым образцом для будущего Крыма — это при том, что и в самой Чехии уже не спорят, что с немцами после войны там нехорошо получилось. Понятно, что много лет еще будет звучать аргументация про международное право, про границы и что нехорошо брать краденое — конечно, нехорошо, только каждый очередной день, прожитый с учетом обстановки «на земле», делает утопию международного права более болезненной для очень многих ни в чем не виноватых людей, и с какого-то момента благополучный человек в Москве или, скажем, в Берлине, который не задумываясь, на автомате скажет — конечно, надо вернуть,

Но повторим, это касается политически мотивированного и ни на что не влияющего меньшинства, а у общества впереди — годы вынужденного согласия с существующим положением вещей. Накопленный исторический опыт, даже постсоветский (о советском не говорим), весь построен на выборе между плохим и очень плохим, альтернативой которому всегда оказывается утопия, на практике еще более омерзительная и даже кровавая. Накануне нынешней войны было сказано: «Мир, который возможен сейчас, мир, который есть альтернатива войне, по состоянию на конец января 2022 года может быть описан единственным образом: чтобы все было как сейчас. Чтобы Крым наш, все танки — по российскую сторону границы, Донецк и Луганск — непризнанные пророссийские анклавы, в Киеве Зеленский, в Москве Путин, никто никого не трогает, а Патрушев время от времени видится с Салливаном и приходит к пониманию по широкому кругу вопросов. Угрозы, которые мы увидели и почувствовали в эти суровые дни, располагают к тому, чтобы дорожить тем немногим, что имеется в наличии», — но кто тогда был готов согласиться с этой (наверное, действительно неприятной) формулой? Мечта о Киеве за три дня уже неслась на всех парах навстречу мечте о границах 1991 года. Встретились, провели вместе три года, но кто остался доволен?

В какой-то момент, тоже в межвоенные времена, в спорах о Крыме популярность приобрел прибалтийский пример — Запад ведь никогда не признавал советскими Литву, Латвию и Эстонию, но и войной за них на Советы не шел, как-то научились балансировать, и при Брежневе даже в Таллинне и Риге действовал упрощенный, безвизовый режим посещения для интуристов, которые с удовольствием туда приезжали, не опасаясь, что на родине их объявят соучастниками советской оккупации. Если развивать эту историческую параллель, давайте представим себе, что каким-то чудом три балтийские страны вернули себе независимость, скажем, после смерти Сталина, то есть советская история республик была бы ограничена неполными десятью годами. Вышло бы из лесу антисоветское сопротивление, ну и пришлось бы смотреть друг другу в глаза им, вышедшим из лесу, и тем, кто десять лет учился по советским учебникам, сидел на партсобраниях, вступал в комсомол и в пионеры. Наверное, были бы трения, возможно, даже кровавые. А вот в 1991 году, если не брать советские (то есть зашедшие извне) танковые и омоновские конвульсии, все как-то обошлось, и бывшие антисоветчики почему-то не стали вгрызаться в горло советским литовцам и латышам. Магия? Буквально. Второе поколение, выросшее в оккупации — это не только дети коллаборантов, но и внуки первых жертв оккупации, ну и в зависимости от политического контекста оказывается несложно решить, кем себя ощущает большинство; во втором поколении реальных поводов для мести уже нет. Но кто решится сейчас сказать, что оптимальное поведение для Украины в связи с потерянными территориями — выждать лет хотя бы сорок, а потом возвращаться к разговору.

29 января 2025

«Медуза» анонсирует гуманитарную катастрофу — по сведениям издания, решение Дональда Трампа о сворачивании иностранных проектов USAID повлечет за собой срыв терапии для 21 миллиона ВИЧ-инфицированных, голод для 15 миллионов жителей Афганистана и для 25 миллионов в Судане, а также проблемы с разминированием, образованием и восстановлением инфраструктуры на Украине. О мрачном будущем русскоязычных эмигрантских СМИ в материале «Медузы» ничего не написано, но есть подозрение, что если бы им сейчас не грозило прекращение американской помощи, то и об афганских и суданских голодающих «Медуза» писать бы не стала. О том, насколько болезненной для наших медиа и активистов в изгнании станет объявленная Трампом грантовая пауза, можно судить по соцсетям, причем еще неизвестно, что убедительнее и нагляднее — скорбь потенциальных жертв секвестра или злорадство тех, кто свою войну с грантососами начал задолго до Трампа (как, например, Юлия Латынина).

Драматизм ситуации, впрочем, кажется вымученным. По поводу проектов, связанных со спасением жизней, госсекретарь Рубио уже уточнил, что их сворачивать не будут, то есть голодающие могут выдохнуть, а что касается русских медиа, правозащитников и политиков — даже если их действительно сейчас бросит Америка, всерьез ждать какой-то катастрофы трудно, в конце концов, перед нами люди, уже успешно прошедшие стресс-тест 2022 года и сумевшие (кто не сумел — те просто забыты) на ходу перестроить свои экономические модели так, чтобы оставаться на плаву в течение целых трех лет. Что не убивает, то делает сильнее, и, скорее всего, Юлия Латынина останется разочарована — кто-то найдет государственные деньги в Европе, кто-то перенастроит свой бюджет на донатную систему, кто-то убедит американцев, что спасает чьи-то жизни, кто-то пересидит заморозку и дождется, пока Америка снова начнет помогать (возможно, как шутят недоброжелатели, уже с новыми идеологическими требованиями — и тогда придется писать о том, что в мире только два гендера, и что глобальное потепление никому не угрожает).

Пусть все выживут, конечно, и рыть другому яму, даже мысленно — занятие неблагородное. Кто вывозит беженцев, помогает больным, спасает геев на Кавказе, содержит приюты для животных — пусть дрогнет рука у госсекретаря Рубио, когда он станет подписывать им урезание финансирования. Ну и журналистам и активистам пусть тоже не урезает, конечно, пусть они выживут. На самом деле это ведь и есть единственная неабстрактная задача существования всех медийных и политических эмигрантских площадок — чтобы какое-то количество конкретных людей смогло выжить и существовать в изгнании, и не имеет значения, какие цели формулируются в грантовых заявках и в неформальных договоренностях. За три года сложилась понятная и в какой-то мере даже честная система гуманитарного велфэра, позволяющая не пропасть многим хорошим людям, и имеют ли вообще значение слова, которыми оформлена эта система?

Журналистов и активистов, которые бы начали свою карьеру в эмиграции, единицы. Пока, по крайней мере, типичен человек, который стартовал еще в России, в довоенные вегетарианские времена — ну и несложно реконструировать, какими амбициями и устремлениями можно было руководствоваться в те времена. Рассказывать правду, делать мир лучше, защищать жертв несправедливостей, да даже и бороться за власть, если ты политический активист — понятная система координат, понятные направления развития. И понятно также, что в эмиграции те амбиции и устремления оказываются нереализуемы. Они, конечно, подменяются эрзацами, и при желании, чуть зажмурившись, можно относиться к своей деятельности тут так же, как ты относился к своей деятельности там — все как будто примерно такое же, только вместо муниципальных выборов какая-нибудь антипутинская конференция, а вместо газеты, реально нервировавшей чиновников — заблокированный в России

Пусть все выживут. Но, выжив, стоит подумать — зачем. Политический активист, ни за что на самом деле не борющийся, журналист, которому не нужна аудитория, правозащитник, непонятно кого защищающий и защищающий ли вообще — гранты-то ладно, но можно ли бесконечно долго заниматься чем-то, что не имеет вообще никакого смысла? Это унизительно, это депрессивно, это сводит с ума, ведет либо к деградации, либо к какой-нибудь разовой вспышке безумия, за которой какая-то совсем тьма. Гранты наверняка вернутся, а ответ на вопрос, зачем ты живешь, никакой госсекретарь Рубио за тебя не придумает.

Накануне прошлого нового года «Медуза» опубликовала свой нашумевший список праздничных желаний, многие помнят — чтобы остановилось глобальное потепление, чтобы Трамп проиграл выборы, чтобы пал режим Путина. Не хватило самого очевидного желания — чтобы сложилась рыночная среда, в которой платежеспособным русским эмигрантам нужно большое медиа, и чтобы бизнес, не имеющий отношения к России, обнаружил потребность в русскоязычной рекламе. Чтобы новость о грантовых реформах в США значила столько же, сколько для самих американцев — несколько строк в разделе «разное». А если это настолько утопия — тогда просто, чтобы между миром, в котором люди зависят от (неважно чьих) государственных бюджетов, и миром, в котором о них заботится невидимая рука рынка, пролегал доступный каждому гуманитарный коридор. В конце концов, даже сам этот разговор, в реальности задевающий дай Бог если несколько сотен человек — какими глазами его читают те уехавшие, которые нашли себя за границей без грантов и без политической карьерной составляющей? И чтобы они совсем не сердились на грантососов, давайте скажем примирительно — вам в эти три года, наверное, было сложнее, зато у вас жизнь осмысленная. В мирное время это не так бросалось в глаза, а теперь прямо важно, важнее всего.

31 января 2025

Никому ничего не говорящие и ничего не значащие имена — Борис Подольский, Артур Галстян, Марина Касенкова. Можно представить даже, как их допрашивают — вежливо, на грани равнодушия, уж здесь-то точно ничего личного, нет у государства никакого желания посадить этого Подольского, отрапортовав в программе «Время» об очередной важной победе над коррупцией, нет — во всех сообщениях о задержании бывших топ-менеджеров «Роснано» подчеркивается, что задержанные дают показания на своего бывшего начальника Анатолия Чубайса, и можно догадаться, что ни для чего больше они не нужны, реальный фигурант у дела один — тот, которого Путин назвал Моше Израилевичем, тот, в честь которого когда-то в России называли рыжих котов, тот, который, по известной присказке девяностых, во всем виноват. Не рассчитывая добраться до него физически, российская власть взялась за него заочно на радость тому поколению, чья нелюбовь к нему была важнейшей политической константой первого постсоветского десятилетия России.

И — что чувствует он сам, наблюдая из израильского изгнания за собственным заочным превращением из номенклатурных отставников во враги государства? Чего в нем сейчас больше — досады или гнева, обиды или облегчения от того, что, кем бы его ни считали в Москве, им до него не дотянуться, и в российскую тюрьму он не сядет, сможет относительно спокойно дожить свою жизнь под израильским солнцем; наверное, это здорово — иметь возможность дожить, но если вы, отдыхая на пляже где-нибудь в Хайфе, заметите его дремлющим в шезлонге (панама, шортики, сандалии — ну, понятный образ), остановитесь и не поленитесь отхлестать его по щекам, чтобы он, здесь это слово уместно — пробудился. Потому что слишком не вяжутся эти понятия, Чубайс и дожитие. Когда самый деятельный и самый яркий постсоветский номенклатурщик в самом расцвете (семидесяти еще нет) оказывается на покое — есть в этом что-то неправильное. Зачем он себя хоронит, зачем он сдался?

Уехав (и, видимо, получив возможность уехать — выпустили, может быть, даже предупредили), замолчал, вероятно, следуя положенному в их кругах порядку — такие люди у нас не пишут мемуаров, интервью дают строго на археологические темы («Борис Николаевич был очень противоречивой личностью»), актуальной политики сторонятся. Уставы пишутся кровью, и можно догадаться, на чем держится этот устав — начнешь нарушать, пришлют Красикова, допустим. Но все же власть Красикова не абсолютна, и с Иордана выдачи нет, а бояться обидеть тех, кто сам походя обижает тебя — это и само по себе унизительно, а для такой фигуры вообще смертельно. Ему это нравится? Следить за новостями об арестах сотрудников, ждать запроса на экстрадицию, которой, конечно, не будет, но суд, адвокаты, нервы и унизительная радость от того, что не выдали — это разве жизнь? Уж ему-то, с его прошлым, с его темпераментом — не ждать удара, а встать, сжать кулаки и самому шагнуть навстречу опасности — врешь, мол, не возьмешь. Думал, непубличность спасет от неприятностей, но уж теперь, когда понятно, что не спасла — пришло, наверное, время публичности?

Не ждать запроса об экстрадиции или киллера, а самому включиться в борьбу, вернее, начать ее, потому что включаться некуда, вся антипутинская эмиграция или не знает, что делать, или имитирует активность под спудом собственного морального банкротства. Людей, сравнимых с ним, в этой среде нет — только он сочетает в себе политический опыт, интеллект и идейную заряженность. Да, репутация у него ни к черту, но она ведь у всех ни к черту, а когда у тебя нет репутации, нечем и рисковать — он это должен помнить по девяносто шестому году, когда Ельцин своим «во всем виноват» его как будто похоронил, а потом оказалось, что кроме него у Ельцина с его копеечным рейтингом никого нет, и когда мировой капитал в Давосе уже смирился с тем, что придется иметь дело с президентом Зюгановым — кто перевернул доску, кто собрал тогдашних олигархов, кто перестроил всю систему отношений внутри тогдашней элиты и привел правящую группу к казавшейся недостижимой победе?

Деньги

В популярных подборках русофобских цитат известных либералов часто встречается высказывание Чубайса о Достоевском — «Я испытываю почти физическую ненависть к этому человеку. Он, безусловно, гений, но его представление о русских как об избранном, святом народе, его культ страдания и тот ложный выбор, который он предлагает, вызывают у меня желание разорвать его на куски». Допустим, высказывание спорное, но вообще-то Достоевскому спор не стыдно и проиграть, значение имеет сама способность его вести, которая у Чубайса, бесспорно, есть, а у Путина или его привычных оппонентов — нет, они и не читали ничего. Из всех, кто поучаствовал в управлении постсоветской Россией, один только Чубайс и демонстрировал свои амбиции идеолога, а не пиарщика — и с «либеральной империей», и с попыткой создать социальную базу собственников, на которой бы держалась новая государственность (и не его вина, что этой базой в итоге стал класс силовиков, пытающийся теперь самого же его и съесть — это ведь не отменяет правильность идеи). Среди знаменитых отечественных изгнанников его место — в первом ряду. Он круче Березовского и Ходорковского, ближайший его аналог — наверное, Троцкий, который, пусть и проиграл, но доказал, что свой Интернационал можно строить и под угрозой ледоруба, и остаться легендой на поколения вперед.

Анатолию Чубайсу нужно заявить о своих политических амбициях. Новый сильный оппонент Путина — то, чего остро не хватает сейчас и России, и всему остальному миру, который явно не знает, как вести себя с российским диктатором. Первым шагом может стать обнародование каких-нибудь чувствительных секретов — может, о взрывах домов или каком-то другом неизвестном широкой публике кровавом преступлении Путина, может, о внутреннем устройстве российской власти (о котором до сих пор толком никто не знает), да даже о каких-нибудь интимных тайнах — в сложившейся ситуации это вполне этично. Нет также сомнений в его способности напрямую коммуницировать с недовольной Путиным номенклатурой, включая силовую, а что предложить им — это он в состоянии придумать. Верить сейчас особо не в кого, в Чубайса — можно. Просыпайся, Чубайс, твоя историческая миссия, в которую ты всегда верил, еще не выполнена!

3 февраля 2025

Утром, когда уже стало известно о взрыве в «Алых парусах», но еще не назвали имя погибшего, прошел слух, что взрывом («хлопком») убило какого-то влиятельного генерала, ну и понятно, как развивалась бы реакция в этом случае — гневные слова российских официальных лиц, уголовное дело по статье о теракте, геройское звание посмертно, сдержанное злорадство украинской стороны и неловкое забвение уже к концу дня — как с Кирилловым в конце прошлого года, если кто его еще помнит. И тут неожиданный поворот сюжета — покушались, оказывается, на живущего в Москве деятеля ДНР, человека не слишком знаменитого, и по мере того, как сведения об убитом (сначала о раненом, умрет он только в реанимации) распространялись по информационному полю, становилось ясно, что для официального возмущения и обещаний отомстить фигура жертвы подходит не очень. Кличка «Армен Горловский», употребляемая наравне с фамилией Саркисян, очень понятная должность — глава федерации бокса ДНР, и даже, хоть и не очень медийный человек, в новости попадал — год назад писали о перестрелке между охраной его дочери и чеченским бойцом ММА Расулом Очаевым, причем сел тогда в итоге чеченец, ну и попробуй уложи имеющиеся сведения в заранее заготовленный шаблон типа «украинские диверсанты убили в Москве героя СВО» — даже и про диверсантов уверенности нет, мало ли кто таких людей убивает, а что касается сочувствия — стоит сослаться на ДШРГ «Русич», среагировавшую на взрыв в том духе, что «От одного сдохшего бандита Родина ничего не потеряет».

Тот случай, когда даже можно поспорить, какая новость по-настоящему хуже — то, что его убили, или что он вообще жил в Москве; красиво было бы, если бы та конкретная квартира в «Алых парусах» была в спешке продана весной или осенью 2022-го, и прежний ее хозяин за московскими новостями следит теперь из Европы или хотя бы Израиля, припоминая мрачноватого армянина, который тогда не стал торговаться и заплатил наличными. Сколько московских квартир опустело три года назад, и в скольких теперь обитают такие вот новоселы, у которых в анамнезе какая-нибудь федерация бокса ДНР и батальон с загадочным названием, ну и понятно, что до конца войны всех не взорвут, и когда настанет время, как-то придется жить вместе, тебе, юзернейм, и этим милым людям, у которых вместо фамилии — почетное наименование «Горловский» или там «Енакиевский».

Это дополнительная сюжетная линия к всеми ожидаемому (и поэтому наверняка переоцененному, ничего на самом деле не случится) возвращению участников СВО в свои города — помимо реальных соотечественников, физически и морально искалеченных войной, России каким-то образом придется жить с коллективным Арменом Горловским (или, если брать живых — с коллективным Жогой), шагнувшим из донбасских вечных девяностых через мрачную межвоенную восьмилетку в ту российскую реальность, которая сама по себе никогда не будет прежней. И речь здесь в последнюю очередь о тех обычных людях, объективированных российской пропагандой, которые прожили восемь лет на грани физического выживания и ни о чем сверх него давно не просят, нет — те восемь лет были и временем жестокой дарвиновской борьбы, когда именно донецко-луганский криминал, во многом составивший элиту

Украинская сторона сколько угодно может делать вид, что скучает по отторгнутым регионам, но, может быть, только потомки и смогут оценить, какую услугу украинскому нацбилдингу оказал Владимир Путин, забрав себе коллективного Жогу, на протяжении всех постсоветских лет определявшего облик востока Украины, а теперь доставшегося России. Теперь России уклоняться от пуль в их перестрелках, разбирать завалы, когда их взрывают, прислушиваться к их мнению, когда они выступают с политическими инициативами (понятно, что это была формальность, но все же — на нынешний президентский срок Владимира Путина выдвинул конкретный Артем Жога, ныне полпред на далеком тыловом Урале), впитывать их нравы, эстетику и ценности, перенимать их привычки, уравновешивать их «Ахматом», считать их более своими, чем те, кто в эти три года перестал жить в России. Цивилизационный выбор, но не в пользу Запада или Востока, а в пользу «Армена Горловского». Журналистка ВГТРК невозмутимо рапортует, что дело пока возбудили по статье о покушении на убийство, но если найдут украинский след, то переквалифицируют на теракт — в этом случае прямо хочется, чтобы та некоторая неловкость, с которой пока по телевизору произносят «федерация бокса ДНР» была преодолена, и чтобы покойный получил, как его земляк Владлен Татарский, и посмертную награду, и улицы его имени, и памятники, и всевозможный почет. Лучшего героя для обновленной России не найти, и если сегодня российские артиллеристы не пишут на своих снарядах «За Армена» — почему так, они стесняются, им неловко, а в чем дело?

5 февраля 2025

«Строительный» вице-мэр Москвы Ефимов объявил, что путинско-собянинские варвары все-таки решились нанести, возможно, самый болезненный удар по архитектурному облику Москвы ХХ века — будет снесено здание, ранее известное как штаб-квартира СЭВ (Совета экономической взаимопомощи), 105-метровый небоскреб в виде раскрытой книги, построенный в конце шестидесятых на Новом Арбате Михаилом Посохиным и Ашотом Мндоянцем. Городские власти утверждают, что здание пришло в негодность и не соответствует «требованиям действующих норм в области механической и пожарной безопасности». Если обсуждать последнее утверждение всерьез, то было бы интересно знать, кто и как довел это здание до аварийного состояния — с 1991 года СЭВом владело правительство Москвы, городской бюджет бесперебойно финансировал содержание высотки, и если действительно нестарый (для таких сооружений 50 лет — вообще не возраст) дом пришел в негодность, может быть, кого-нибудь стоило бы и посадить в тюрьму, но понятно, что спрашивать не с кого, и чем абсурднее заявленный повод, тем неизбежнее снос — умение издеваться над здравым смыслом и не скрывать этого давно служит одним из ключевых критериев чиновничьего профессионализма, как и напрашивающееся подозрение в коррумпированности — группа компаний «Киевская площадь» Года Нисанова и Зараха Илиева занимает особое место в российском даже не девелопменте — в политике, известны их особые отношения как с московской, так и с федеральной властью, и передача СЭВа именно под их стройплощадку сама по себе выглядит не только градостроительным, но и политическим манифестом. Появившиеся в прессе рендеры будущей застройки позволяют думать, что, если все сложится, следующим снесут Белый дом Дмитрия Чечулина — по крайней мере, трудно представить себе, что помешанные на безопасности федеральные чиновники во главе с премьером Мишустиным согласятся работать в здании, над которым будет нависать коммерческий небоскреб, откуда можно и подглядывать, и подслушивать, и стрелять.

В первые месяцы войны бывший СЭВ был одним из зримых символов новой реальности — в отличие от большинства брежневских высоток, которые в наше время украсили медиафасадами с разноцветной рекламой, СЭВ разговаривал с городом по старинке, зажженным в особом порядке светом в некоторых окнах — так еще на советском Калининском высвечивали окнами надписи типа «СССР» или «70 лет», а в 2022 году окна СЭВа стали светиться, конечно, огромной буквой Z, и теперь это кажется такой подготовкой к сносу — здание, ассоциирующееся с войной, наверное, не так жалко; свет, впрочем, в какой-то момент погас — оказывается, его выключили совсем, обесточив дом в борьбе за аварийность.

Москва, конечно, особенный город. В отличие, скажем, от Петербурга, чья сплошная историческая застройка сама по себе является бесспорной ценностью, градостроительную историю Москвы на равных писали созидатели и разрушители. Сталинская эпоха оставила после себя семь высоток и парадные фасады Садового и основных магистралей, но еще вопрос, что сильнее повлияло на облик города в те годы — строительство главного здания МГУ или исчезновение Красных ворот, Сухаревой башни и Храма Христа Спасителя (последний вернется на свое место уже в совсем новом качестве, флагманским объектом лужковского историзма и заодно точкой отсчета для пречистенско-остоженской «золотой мили»). От Брежнева остались не только образцы социалистического модернизма, но и выразительные пустоты на Боровицком холме и Пушкинской площади. Эпоха Хрущева — черемушкинские пятиэтажки, но и заодно полностью выкошенное (такого себе и Сталин с Кагановичем не позволяли) околоарбатское пространство, заткнутое, как тогда говорили, вставной челюстью Калининского проспекта, перспективы которого в свете будущего уничтожения венчающего его ансамбль СЭВа кажутся теперь также довольно туманными — если главную книжку никому не жалко, то те, которые вдоль проспекта, и подавно. И кстати, если уж зашла речь о сносе этой шестидесятнической застройки, какой бы это был шанс для тех, кто оплакивал стертое большевиками лицо старой, европейской Москвы — у сегодняшней власти хватило бы и сил, и ресурсов, чтобы отстроить заново те кварталы, которые погибли при строительстве Нового Арбата. Другое дело, что на малоэтажную застройку Собачьей площадки и окрестностей не согласится Год Нисанов, а в путинско-собянинском градостроительстве последнее слово именно за ним, так что еще вопрос, чья на самом деле сейчас эпоха в Москве, но в общем этой формулой описывается не только градостроительная составляющая путинского царствования — будучи человеком мелким и лишенным чувства истории, этот петербургский чиновник, сколько бы власти он в своих руках ни сосредоточил, так и остается тем перепуганным временщиком, которому семья Ельцина двадцать пять лет назад передоверила президентскую

Вообще, вопрос именования эпох сам по себе интересен — Москва тридцатых, безусловно, сталинская (а не кагановичевская), Москва девяностых — лужковская (а не ельцинская), Москва двадцатых при всем ее собянинстве рискует остаться в истории нисановско-илиевской, заснеженным Дубаем без собственного лица, неуютным отелем окнами в никуда. Война с наследием «образцового коммунистического города», начатая строго тогда же, когда архитектура семидесятых вошла в моду (и скажите, что здесь нет элемента садизма; сносить то, что никто не любит — в этом никакого удовольствия, а хочется, чтобы людям именно было больно) — знаковый для города «Олимпийский» сожран «Киевской площадью», а подражающие ей девелоперы погубили Киноцентр на Пресне и берутся теперь за Дом кино на Васильевской и Цирк на Вернадского. Кому и когда придется сносить новые небоскребы, или они так и будут врастать в городскую ткань, сами становясь Москвой для новых поколений, и еще — какой из новых проектов ждет судьба сталинского Дворца советов, когда котлован уже вырыт, а эпоха закончилась, ну и максимум, что можно сделать — устроить в котловане плавательный бассейн, хотя и это уже можно считать свершившимся фактом, натурально — поломали город и устроили бассейн Скруджа МакДака, купаются в деньгах, однажды утонут.

7 февраля 2025

Лучшее кино про 2025 год сняли в России, вы помните — прогрессивный левый университетский профессор забрел на хутор к чудаковатому фермеру; у профессора сломалась машина, и пока работник-азиат ее чинит, фермер наливает ученому самогона, они пьют и разговаривают о разных вещах. Профессор пересказывает свои прогрессивные теории — Бога, разумеется, нет, человечество строит коммунизм и все такое, а фермер — что с него возьмешь, несет какую-то антинаучную чушь о городе Солнца на своей земле. Когда это кино показывали у нас, всех, конечно, больше привлекал сумасшедший мент, про которого как-то сразу было понятно, что это Путин (а теперь-то уж и подавно — нынешняя война дорисовала недостающее, и мертвый десантник на кровати — да, теперь точно видно, о чем это и о ком), а сейчас вспоминаешь и даже удивляешься — неужели не очевидно, что Серебряков играет Трампа? Ну и значит, надо ждать концовки — когда его расстреляют, но левый интеллектуал пойдет в церковь креститься, вот и думайте, кто на самом деле победил. Между прочим, Балабанов хотел экранизировать «Святилище», роман американского писателя Фолкнера, но не получилось с авторскими правами, поэтому уже на ходу пришлось переносить действие в советский город Ленинск 1984 года, а войну — в Афганистан.

И это ведь даже не про правоту Трампа, которая то ли есть, то ли нет, непонятно, время покажет. Давайте считать главным героем именно преподавателя научного атеизма — многие ли, когда смотрели, отождествляли его с собой? А ведь стоило. Советская гуманитарная наука, советская философия — она вся об этом; провозгласив практику критерием истины, она ведь и преследовала единственную цель — подвести теоретическую базу под реальность, создаваемую преимущественно грубой силой, доказать, что люди идут в колхоз не потому, что они в рабстве, а потому, что такова общественная формация, подогнать решение задачи под заранее заданный ответ. Мы действительно не знаем, чем там все закончится у Трампа, но очень интересная, пусть и не главная сюжетная линия — это массовый шок, вызванный разрушением даже не USAID (в самом деле, всех подозревать в продажности — это совсем дурной тон), а картины мира, которая складывалась в последние десятилетия усилиями целого поколения политиков, и под которую очень так по-советски подверстывалась теоретическая база — универсальная и всепобеждающая (учение всесильно, потому что оно верно) до прошлогодних американских выборов, и потускневшая сейчас под воздействием глубоко, разумеется, антинаучных трамповских указов. Это действительно должно причинять дискомфорт даже тем, кто не был вовлечен в конкретные системы и сообщества, подвергающиеся теперь удару — наши анпиловские бабушки из девяностых тоже ведь не были бенефициарами советской системы, но, всю жизнь веря в ее незыблемость, они оказались фрустрированы именно тем, что незыблемость оказалась ложной. С детства считал Сталина своим отцом, а потом узнал, что сирота. Мир сейчас переживает своего рода двадцатый съезд с той поправкой, что ниспровергнута не личность, а что-то большее. Когда ценности, в которые искренне веришь, прекращают существование вследствие политических новостей — это потрясение, конечно, а как с ним справляться — есть разные способы, но чему действительно учит вся человеческая история — как раньше, уже никогда не будет, и закрываемая Трампом эпоха уже ни для чего, кроме необязательной ностальгии, больше не пригодится.

Скептик с кафедры научного коммунизма, наблюдая за тем, как начинаются гайдаровские реформы, скептически щурится — это же противоречит законам общественного развития. Конечно, противоречит, дружище, но это законы у тебя такие, что реальное общественное развитие может ими пренебречь, не оглядываясь ни на них, ни на тебя персонально, и откровенно говоря, любая историческая встряска, безотносительно того, к чему она приведет — лучший стресс-тест и для ценностей, и для законов, и для интеллекта, и для совести, и что многие этот тест не проходят — вообще здорово, потому что устоявшиеся правила, особенно ценностные, ведут к застою, в котором все слишком хорошо знают, что нужно сказать, чтобы быть социально одобренным, о чем промолчать, о чем не подумать. Какое бы добро ни было обозначено на знаменах, склоняться под этими знаменами потому, что так положено — всегда конформизм, который добром быть не может. Дисциплинированное следование заведенным порядкам исключает интеллектуальную честность, а в конечном счете и мораль, и чем ужасаться возмутительному эпатажу Трампа и Маска, лучше потратить освободившееся время на то, чтобы разобраться, что именно погубило дотрамповский мир — не тот ли конформизм, по-оруэлловски упакованный в прогрессивные слова, цена которым оказалась слишком невелика даже по нынешним, и без того невзыскательным меркам. Это ведь так удобно было — быть на правильной стороне и верить, что не согласными с твоей правотой могут быть только конспирологи, кьюанонщики и тот сенатор с мозговым слизнем в голове. Он-то со

Эта встряска была необходима. И даже если нынешний исторический виток родит какого-нибудь убедительного трансгендера, который станет сражаться за свою правду и докажет, что гендеров на самом деле больше двух — это не будет шагом назад в 2020 год, потому что правда выстраданная и доказанная не равна правде, пропечатанной в обязательной к изучению юсейдовской брошюре, даже если тексты правд совпадают. Ну вот как триколор, поднятый Новодворской на митинге в столице СССР (или тем таллиннским школьником на митинге «Фри раши» в Берлине), и триколор, поднимаемый теперь российским государством хоть на донецких руинах, хоть на школьных линейках в тылу — это ведь разные триколоры на самом деле. Когда-нибудь станет бесспорным, что правда к цвету флага не привязана, и что каждая кажущаяся универсальной формула довольно быстро перестает работать, теряет силу, превращается в догму. Как с этим быть? Тот левый интеллектуал из фильма пришел в церковь. Трамп, между прочим, поручил главе Министерства юстиции Пэм Бонди создать целевую группу по борьбе с антихристианскими предубеждениями — и кажется, ничего лучше до сих пор не придумано, да и не надо.

10 февраля 2025

Сарик Андреасян пусть снимет ремейк «Забытой мелодии для флейты», сюжет самый злободневный — редактор каких-нибудь радиосвободовских «Реалий», мечтающий подсидеть начальника-американца и сходящий с ума от бессмысленности своих служебных занятий, влюбляется в честную российскую разведчицу и, глядя на нее, понимает, до какой степени беспросветной была его казавшаяся благополучной жизнь. Сцена в чешской электричке: уволенные по инициативе Илона Маска сотрудники радио «Свобода» собирают милостыню, распевая грустные куплеты — «Мы не сеем, не пашем, не строим, мы боремся с российским государственным строем». Просто представьте, какое это получится кино — самое отвратительное, даже по меркам Сарика слишком тупое и хамское, провал в прокате обеспечен.

Честно говоря, и оригинал был худшей работой Эльдара Рязанова, даже если сравнивать его с неудачными ранними или поздними картинами — может быть, «Старые клячи» или «Девушка без адреса» и были художественно послабее, но кроме эстетики значение имеет и этика, и с этой точки зрения «Забытая мелодия» уникальна; Рязанов и до нее, и после всегда был воплощением честной интеллигентской фронды, отстаивавшей человеческое и в хрущевско-брежневском совке, и в бесчеловечных девяностых, а в 1987 году дал слабину, поддался всеобщему увлечению, ну и соорудил буквально агитку в поддержку очередных партийных решений — борьба с бюрократизмом, с привилегиями, ускорение, гласность, вот это все. Для художника такое непростительно, и между прочим, даже формально более циничные журналисты сумели это понять в те же годы — создатели телепередачи «Взгляд» в своих мемуарных интервью много раз вспоминали тот репортаж, который и сделал из неуверенного в себе молодежного телекружка главное телешоу перестройки: когда Горбачев в 1988 году решил упразднить очередное бессмысленное ведомство, Госкомнефтепродукт СССР, съемочная группа «Взгляда» отправилась снимать буквально «Забытую мелодию для флейты», хотели показать разбегающихся бюрократов с портфелями, а увидели (и она стала главной героиней сюжета) растерянную тетку, которая повторяла — мне сорок лет, двое детей, куда я теперь пойду.

Сейчас, когда Илон Маск угрожает закрытием «Свободе» и «Свободной Европе» — может быть, стоило бы тоже показать несчастного маленького человека, которому глобальные перемены могут сломать жизнь, редактора какого-нибудь или монтажера (если он украинский беженец, то это вообще может быть до слез). Но, судя по соцсетям, линия защиты выбрана другая — защитники «Свободы» один за другим вспоминают славные страницы ее прошлого в противостоянии с советским тоталитаризмом, проклиная Маска за то, что он не способен ценить заслуги «Свободы» в донесении до советских граждан правды об Афганистане, Чернобыле и ГКЧП.

Стоит ли уточнять, что если самая последняя бесспорная заслуга уважаемого медиа датирована временами более чем тридцатилетней давности, то это не аргумент в защиту, а напротив, приговор (и это мы говорим только про русскую «Свободу», со «Свободной Европой» ситуация еще более очевидная — как заметил Маск, Европа-то давно свободна, и зачем тогда сохранять радио)? Постсоветская история «Свободы» — тихое угасание, вполне естественное в условиях расцвета оригинальных российских свободных СМИ, но необъяснимое в путинские времена, когда по мере захвата российским режимом прежнего медиапространства иностранные иновещательные госструктуры снова приобрели важное значение для российской свободы слова, но «Свобода» не стала лидером этого изгнаннического возрождения. Ее убожество особенно бросается в глаза на фоне русской службы «Би-би-си», собравшей на каком-то этапе полноценный дрим-тим из звезд московской прессы, неплохо в новых условиях выглядит и «Немецкая волна», а после начала войны очень достойную русскую службу запустил под брендом газеты «Бильд» тот же концерн Акселя Шпрингера, который в семидесятые организовал Владимиру Максимову легендарный «Континент» (а в вегетарианские российские нулевые — издавал в Москве «Форбс» Пола Хлебникова и «Ньюсвик» Парфенова).

Российские журналисты, не желающие подчиняться отечественной цензуре, с довоенных еще времен выстраивали собственную мини-вселенную, создавали свои СМИ в том числе в иностранных юрисдикциях (первой была «Медуза»), учились зарабатывать или, почему нет, находить грантовую поддержку, работали в самых неблагоприятных условиях, становились иноагентами и нежелательными и все равно продолжали и продолжают теперь. «Свобода» же, которую и радиостанцией-то называют только по привычке, так-то — обычное онлайн-издание с подкастами, потратила это время на создание почти пародийных деколонизаторских «Реалий», а когда война принесла эмигрантским медиа новые вызовы и возможности, «Свобода» среагировала на них позорнейшим и провальнейшим проектом «Вот-вот», который должен был перехватить аудиторию у российского телевидения, а запомнился только сюжетами типа «деколонизации пельменей» и совсем неприличными цифрами просмотров. Еще «Свобода» новейших времен запомнилась тем, что при малейшей спорной ситуации легко увольняла своих лояльных сотрудников. Единственная находка за военные три года — колумнистка Катя Марголис, которую, впрочем, тоже многие читают, как говорится, ради лулзов. Теперь, когда Маск спрашивает, зачем нужна «Свобода», заслуги в борьбе с советской властью в середине прошлого века остаются единственным ответом ему — трогательным, но не слишком убедительным. В конце концов, те люди, чьи голоса прорывались к советским и восточноевропейским слушателям сорок-пятьдесят лет назад, давно умерли, а к могилам у Маска претензий нет. Если Сарик будет снимать «Забытую мелодию», он может это обыграть — пусть дармоеды в электричке поют не о собственной важности, а о славных своих предшественниках, чьи заслуги должны оправдывать нынешний «Вот-вот». Более умный режиссер сделал бы акцент на трудоустроенных «Свободой» беженцах, которым действительно некуда идти, или на культурное вещание, которое, каким бы старомодным ни было, до сих пор имеет реальную,

12 февраля 2025

О том, что Россия и США готовят новый обмен заключенными, в начале ноября прошлого года объявила ведущая «Дождя» Анна Монгайт, и хотя некоторые беспокоились, что преждевременная утечка может угрожать срывом договоренностей, большого скандала не случилось — видимо, у всех до сих пор перед глазами успех августовского обмена, когда Владимир Путин смог вернуть себе своего любимого киллера Красикова, а также нескольких разведчиков-нелегалов и хакеров, а на Запад уехали самые заметные антипутинские активисты, включая Илью Яшина и Владимира Кара-мурзу. И вот, кажется, началось — в Америку вернулся бывший дипломат Марк Фогель, которого в России посадили на 14 лет «за наркотики». Кого на него обменяли, пока неясно, Песков говорит о каком-то россиянине, имени которого не называет. Журналист Андрей Захаров предполагает, что речь может идти о специалисте по криптовалютам Александре Виннике, но вполне может быть, что завтра мы услышим еще о каком-нибудь крайне ценном для России разведчике, который вернется домой по обмену, но именно о разведчике — о том, что поменять могут кого-нибудь из политзаключенных, со времен Анны Монгайт никто, кажется, не говорил.

При этом потребность в таком обмене, разумеется, есть. Первое имя, которое приходит в голову — Алексей Горинов, посаженный буквально ни за что в самом начале войны немолодой и нездоровый муниципальный депутат, о котором постоянно говорит Илья Яшин, как будто чувствующий вину перед Гориновым за то, что занял его место на свободе (и все спорные поступки и высказывания Яшина после обмена — наверное, тоже можно оправдать подготовкой освобождения Горинова). Но пока все выглядит так, что в перечне актуальных вопросов российско-американских отношений политзаключенных нет, грубо говоря, когда Трамп созвонится с Путиным, оба не вспомнят о том, что в российских тюрьмах сидят российские граждане, наказанные за политические взгляды. В контексте возможного российско-украинского перемирия гораздо большее значение имеют украинские пленные, содержащиеся в России — особенно после публикации WSJ о концлагерных практиках обращения с ними, санкционированных руководством российского ФСИН. Очевидно, что, какой бы ни была сделка, прекращающая войну, она невозможна без обмена «всех на всех», и те, кого не успели запытать до смерти в колониях и тюрьмах, быстро вернутся домой вскоре после последних выстрелов этой войны. А российские политузники — тема даже не периферийная, несуществующая в международном контексте. Даже если фантазировать на тему оптимистического сценария, на что-то надеяться могут только люди с именем — тот же Горинов, наверное, Борис Кагарлицкий, кто-то из тяжело больных политзаключенных — такие, как калининградец Игорь Барышников, умирающий от рака. Люди штучные, единичные, и да, разумеется, освобождение каждого из них будет счастьем и торжеством справедливости, если, конечно, возможно торжество справедливости, ограниченное очень коротким списком. Невозможно представить себе Дональда Трампа, уговаривающего Владимира Путина выпустить из тюрем сотни незнаменитых людей, посаженных на годы за записи в соцсетях, частные разговоры и тем более по «террористическим» статьям, даже если весь их терроризм не выходит за пределы чеховского «Злоумышленника». Но и политзаключенные с именем в большинстве не имеют никаких шансов на внешнеполитическое спасение — даже самые медийные и всеми любимые Женя Беркович и Светлана Петрийчук никогда не фигурировали в обсуждениях возможного обмена. Тем более некому заступиться за Ивана Сафронова, которого еще Алексей Навальный в свое время объявил ненастоящим политзаключенным. Можно долго перечислять, до кого нет дела американцам, и чьи судьбы при этом символизируют всю безжалостность российской репрессивной машины. Сидит педиатр Надежда Буянова, сидит шаман Александр Габышев, сидит поэт Слава Малахов, сидит канский подросток из «Майнкрафта» Никита Уваров. Некоторые правозащитники признали политзаключенным Никиту Журавеля, но едва ли этот символический статус делает его фигурой, которая могла бы стать предметом хоть каких-нибудь международных переговоров. Тем более нет шансов на освобождение у посаженных за ту же «дискредитацию» Андрея Куршина и Игоря Стрелкова — последнего если и захочет кто-то менять, то только как подсудимого для Гааги. И если резюмировать — война-то закончится, а люди в тюрьмах останутся. Всерьез бороться за их свободу некому и нечем, и, видимо, стоит готовиться к (в каком-то смысле более невыносимой, чем нынешняя) ситуации, когда в международных отношениях разрядка, внутри страны — ну, не оттепель, но какие-то гайки ослаблены, а люди как сидели, так и сидят.

Наверное, в этих условиях требование свободы политзаключенным станет главным для антипутинских сил, но крайне сомнительно, что оно сможет быть сколько-нибудь убедительным — если свободы для узников требуют те же, кто обещал мыть российским флагом полы в туалете, планировал деколонизацию, люстрации или казни, грозил Путину и его подручным судом, то ответом на их требование о свободе скорее станет продление сроков и новые посадки. Дискуссия в формате «эй ты, говно, выпускай людей из тюрем, а потом мы тебя повесим», какой бы эффектной ни была, все-таки контрпродуктивна. Если на кого-то можно надеяться, так это на системных игроков, способных, пусть и изогнувшись как-нибудь, сформулировать пожелание в понятной и необидной форме. Кто это может быть? Наберите, наверное, воздуха. В голову приходят — Даванков, Борис Надеждин, может быть (судя по реакции на арест их спонсора, там теперь какие-то связи с Бастрыкиным), Роман Юнеман. Может быть, Алексей Венедиктов, если у него реально остались высокопоставленные собутыльники. Может быть, Андрей Колесников (в смысле — выждет, когда у Путина будет хорошее настроение, и спросит). Есть и Симоньян, в конце концов. Есть Собчак. Может быть, стоит искать какие-то совсем экзотические ходы — почему-то кажется, что можно убедить Романа Абрамовича попросить хотя бы за некоторых, а он вполне способен убедить Путина. В любом случае поиск маршрутов к свободе для политзаключенных (а в идеале — и к отмене новых «военных» репрессивных статей) — он где-то там, в самых неприятных и неуютных пространствах, и если кто-то действительно хочет, чтобы невиновные были свободны, ему следует прежде всего отделить это желание от (понятного и естественного, конечно) желания уничтожить путинский режим.

14 февраля 2025

Если закончить войну немедленно, на нынешней линии соприкосновения, Владимир Путин получит возможность перегруппировать силы, перераспределить ресурсы и подготовиться к следующему нападению на Украину. От умиротворения агрессора угроза никуда не денется, любое перемирие будет временным и спокойствия никому не принесет. Люди, чьи жизни будут спасены вследствие прекращения огня, люди, которые

Следующая война — ну, наверное, она когда-нибудь наступит. Между первой мировой и второй — двадцать лет, между первой и второй чеченской — три года. Любой мир будет временным, и кто скажет, что в Дубровнике, в Грозном, в Багдаде или в том городе, который теперь называется Ханкенди, через какое-то время не станут снова стрелять — наверняка станут, но пока этого не случилось, у человека в этих городах, и тем более у человека, помнящего войну, есть выбор — обустроить бункер, или зарыть на заднем дворе пулемет, или уехать, или по-фаталистски расслабиться и не думать о том, что будет завтра. Дубровник бомбили чуть больше тридцати лет назад. Когда перестали, наверняка не каждый поверил, что это надолго, и если в Дубровнике через сколько-нибудь лет опять что-нибудь случится, найдутся и те, кто скажет — мол, я же говорил. А может, не найдутся, не успеют, умрут от старости.

Может быть, от старости умрет сам Владимир Путин. В конце концов, ему уже много лет, и каждый мирный день после этой войны ему придется брать в долг у себя же, у своей старости — он ведь, даже готовясь к следующей войне, элементарно может до нее не дожить. Не то чтобы стоило ему сочувствовать, но все же представьте, какие у него будут заботы — экономика, социальные дела (в том числе касающиеся массового возвращения с фронта), санкции, да что угодно. Он ведь отвык от мира, вот пусть и погрязает в нем, не надо ему мешать и переживать за него.

Но если закончить войну немедленно, на нынешней линии соприкосновения, Украина навсегда (хорошее слово, потому что непроверяемое) потеряет те двадцать процентов своей территории, которые захватил Путин. Это грустно и несправедливо, и, видимо, веселее и справедливее будет продолжать сражаться за Покровск, воображая, что на кону в этой битве не руины Покровска, а те двадцать процентов, включая Крым. Потом окажется, что это не так, и что в битве за Покровск решается судьба только Покровска, но это неинтересно, интереснее говорить о двадцати процентах. Наверное, Украина не сможет жить без этой выжженной земли с руинами пятиэтажек и промзон, наверное, жизнь людей, которые вследствие перемирия не погибнут, будет неполноценной и несчастливой, и лучше погибнуть, чем согласиться с тем, что в руках Путина останутся обломки Бахмута и Волновахи. И Крым, Крым. Это же так естественно — сражаться в Покровске, представляя себе, что сражаешься за Крым. Надо азербайджанцам рассказать — напрасно они в 1994 году перестали воевать за Карабах, надо было биться и дальше, чтобы выкосить поколение, выжечь землю и в конце концов дать армянам дойти до Баку. Все сделали неправильно, зачем-то потратили четверть века на строительство государства и армии, выстраивание альянса с Турцией, и только потом взяли реванш. Это так долго и так глупо, не правда ли? Надо было не останавливаться в 1994-м, ведь каждый день армянского контроля над регионом так невыносим, что лучше терять по тысяче жизней в день, чем терпеть такую несправедливость.

Гитлеру тоже, кстати, расскажите, что такое настоящий Мюнхенский сговор. Он зачем-то сначала договорился с Англией и Францией о судьбе Чехословакии, и только потом ее захватил, и это какая-то ерунда, потому что в 2025 году каждый знает, что Мюнхенский сговор — это когда вначале захватывают территорию, а потом добиваются признания фактического положения дел. Логики, может быть, никакой, зато про Гитлера, а это всегда убедительно. Бабушка, выходи из подвала, война кончилась, — и бабушка радостно улыбается. Но учти, бабушка, это как Мюнхенский сговор — и бабушка плачет, она боится Гитлера.

В самом деле, если вести с Путиным переговоры об Украине, это станет его победой, потому что он с самого начала и хотел делить мир с Америкой. То есть это называется делить мир, и если Трамп заставит Путина перестать стрелять, дальше они вместе начнут отбирать у Дании Гренландию, а у Панамы канал. Трамп же именно об этом всегда мечтал — не одному себе, не одной Америке вернуть утраченное величие, а поделиться им с периферийной диктатурой в другом полушарии, это же так естественно, так по-трамповски — повышает пошлины для товаров из Канады и из БРИКС, но имеет в виду, что от этого будет лучше Путину, а почему — ну потому что Трамп, сами понимаете. Это как Гитлер, только Трамп, хотя черт, Гитлер же у нас Путин — значит, исходим из того, что Гитлера теперь два. Мы не запутаемся, мы умеем.

Если закончить войну немедленно, на нынешней линии соприкосновения, договорившись об этом узким американо-российским кругом, это будет унизительно для Украины, потому что ее судьбу нельзя решать без ее участия. Тут-то вообще не с чем спорить, это действительно так, и любая бумага, подписанная представителями Вашингтона и Москвы, будет касаться только их, никто не заставит Украину ее исполнять. Или заставит? Тогда интересно, а они любой страны судьбу могут так решить — встретится Путин с Трампом и договорятся, допустим, о Франции, или об Индии, или о Китае? Нет? А почему, а в чем разница? Только не торопитесь с ответом и постарайтесь сформулировать его так, чтобы он не совпадал с ключевым тезисом путинской пропаганды, согласно которому с Россией на украинском фронте воюет не Украина, а коллективный Запад во главе с США. Вы же не хотите сказать, что Путин был прав, или хотите?

Прав или нет, но как видим, аргументов в пользу непрекращения войны хватает. Чтобы не умиротворять агрессора, люди должны умирать. Чтобы не мириться с потерей Украиной территорий, люди должны умирать. Чтобы у Путина не было иллюзии, что Трамп будет делить

17 февраля 2025

Решать судьбу Украины без участия Украины — преступно и безнравственно. Так решали судьбу Чехословакии в Мюнхене, судьбу Польши в Москве в 1939 году, да и судьбу Германии в Ялте и Потсдаме — последнее, впрочем, преступным и безнравственным называть не принято, но прежде всего потому, что сама Германия на момент ее раздела была лишена возможности что-то говорить, и до сих пор ее судьба остается предельным примером абсолютного исторического поражения, дальше только полное испепеление. Допустим, с Германией мы Украину не сравниваем, но Чехословакия, Польша — от зубов отскакивают, кого ни почитаешь — там либо Мюнхен, либо Молотов-Риббентроп.

И это странно. Даже во время трехлетней давности Стамбула никто не вспоминал о Мюнхене, и до сих пор совсем не только в пропутинских кругах неподписанный тогда мир воспринимается как упущенный шанс, хотя тогда речь шла о фактической ликвидации украинской армии, о допуске в политику «пророссийских партий», о статусе русского языка — Украина тогда отказалась не столько от мира, сколько от судьбы послевоенной (после 1944 года) Финляндии, на сорок с лишним лет ставшей советской криптоколонией. О том, чтобы что-то подобное обсуждалось теперь, не говорят даже самые радикальные алармисты. Никто не ждет от российских и американских переговорщиков, что они договорятся пустить в парламент Медведчука, снести памятники Бандере, распустить «Азов» (а даже если вдруг договорятся об этом — какие у них механизмы, чтобы это выполнить? Трамп должен будет высадить десант в Гостомеле? Открыть второй фронт у Львова?). Вообще это должно сильнее всего поражать — такое беспрецедентное несоответствие между драматизмом комментариев и тем, что на кону, потому что нет ведь вообще ничего, что указывало бы, будто в Эр-Рияде и где там еще будет решаться судьба Украины. Как она может решаться, о чем вообще идет речь? В крайнем случае можно было бы сказать, что там решается судьба пяти неполных (полностью только Луганская область, ну и Крым) регионов Украины, но даже это преувеличение — их судьба уже решилась на полях сражений. Бахмут и другие разрушенные города (и несколько неразрушенных вроде Бердянска или Симферополя) уже находятся под контролем России, ничего сверх этого России никто не даст и даже не пообещает, и максимум, чего может добиться Путин на переговорах — чтобы в течение нескольких будущих лет американская сторона не оспаривала принадлежность тех территорий, которые России и так удалось завоевать. Но даже территории не вполне корректно называть главным трофеем Путина. Трофей — это сам прямой разговор с Америкой, созвон с Трампом, встреча дипломатов в Саудовской Аравии. Насколько это унизительно для Украины? Вообще нинасколько в том смысле, что это ее действительно не касается. Судьба Украины не будет решаться на американо-российских переговорах. Судьба Украины уже решилась в течение войны, Украина сохранила государственность и реальную независимость, заплатив за это пятью неполными регионами и сотнями тысяч жизней.

Предмет разговора между США и Россией сейчас — условия, на которых российская сторона согласится сложить оружие. Наверное, такие вещи действительно логичнее обсуждать с воюющей стороной, с Украиной, но, очевидно, именно это для Путина и было бы невыносимее всего — в течение этой войны он много раз давал понять, что в его представлении Россия воюет с Западом, уж саму-то Украину победить было бы бы проще простого, а тут со всем НАТО воюем на равных, держимся. Это ложная картина, Путин придумал ее во время болезненных неудач начального периода войны. Подыгрывает ли Путину Трамп — в каком-то смысле да, но это подыгрывание того же рода, когда опасному сумасшедшему, размахивающему топором, в обмен на топор вручают нечто воображаемое. Если Путин сложит оружие в обмен на приезд Трампа на парад 9 мая — это что, какая-то победа Путина, или поражение Украины, или мюнхенский сговор? Больше похоже на то самое нестыдное поражение России, которое весной 2022 года казалось недостижимой фантастикой в сравнении с перспективами деколонизации, репараций и о чем еще было принято тогда писать в антивоенном и антипутинском российском мейнстриме, ну и в самом деле — начало агрессии 24 февраля 2022 года было настолько самоубийственным для российского государства шагом, что до сих пор кажется чудом, что оно может выйти из войны, не рухнув и не погребя под собственными обломками сто пятьдесят миллионов подданных. Теперь такое нестыдное поражение выглядит безальтернативным вариантом. Насколько он ужасен? Ну, очевидно, сколько-то лет еще просуществует коррумпированный репрессивный режим, и перспективы его демонтажа сдвигаются куда-то в будущее — наверное, это немного обидно для тех, кто ждал революционных перемен, но такую обиду не так и сложно перетерпеть, особенно имея в виду давний и до сих пор как будто крепкий антиреволюционный консенсус внутри российского общества. А чего еще ждать — да в общем, ничего. Будут разговоры о новой войне — так они всегда идут, во все времена. Кто в нее верит, тот пусть к ней готовится — это ведь тоже лучше делать в мирной обстановке.

В общем, та развилка, в которую Трамп увел российско-украинскую войну, выглядит при ближайшем рассмотрении не так уж и драматично. Война либо закончится, либо нет — и все. Ни превращение Украины в российский сателлит, ни возвращение России в первую лигу мировых держав, ни какая бы то ни было еще реальная победа Путина результатом «договорняка» стать не может. Откуда же этот саспенс, откуда почти всеобщее похоронное настроение? Уместно, наверное, вспомнить очень хорошее слово из военного новояза — псиоп. Удивительным образом совпали интересы путинской пропаганды, которой надо изобразить сколько-нибудь убедительную победу, и антитрамповского интернационала, которому срочно нужен пример деструктивной и пропутинской политики американского президента, то есть, в нынешних условиях — та же иллюзия путинской победы, в которой нуждается Кремль. Совместными усилиями, совместным псиопом они добиваются этой иллюзии, и если возвращаться к метафоре сумасшедшего с топором, которого успокоит воображаемый подарок — даже забавно, что не Трамп, а его европейские, украинские и российские политэмигрантские оппоненты имеют сегодня больше шансов убедить Путина в его победе. Он, может быть, и не поверил бы, но они так настойчивы, что он примет любые условия и согласится закончить войну. Пусть так и будет.

В своей публичной полемике с Владимиром Зеленским Дональд Трамп, как говорят, окончательно сорвался на путинскую риторику, ну и непонятно, как теперь быть. Но чтобы вопрос не был так невыносим, его можно и переформулировать. Трамп ведь не только языком Путина заговорил (да и где там язык Путина — там же нет ничего, например, про нацизм, а что за Путин без нацизма?), но и языком, например, Арестовича, или, если нужно что-то российское — языком Юлии Латыниной, языком Коха, и в таком виде описание проблемы становится менее шокирующим, в самом деле, просто попробуйте, как это ложится на язык — Трамп сорвался на риторику Арестовича, и что это значит — да, в общем, ничего, кроме того, что сам Арестович может в эти дни быть более доволен собой, чем обычно, а его антиподы из украинского политикума — скажем, коллективный Подоляк, — должны быть расстроены, но их и не жалко. Жалко может быть Зеленского, но это если ему нужна наша жалость; даже если относиться к нему как человеку глубоко обреченному, жалость тут неуместна (возможно, неподходящая параллель, но раз уж сейчас годовщина его смерти — часто ли вы слышали или сами произносили слово «жалость» применительно к Алексею Навальному?), исторический деятель волен сам выяснять отношения с историей, и помощники ему тут едва ли нужны. А что касается обреченности — да, разумеется, наше сознание ее дорисовывает, Трамп называет Зеленского комиком, диктатором и вором, и всезнайка зритель с давно сложившимся представлением об устройстве мира скажет сидящему рядом — мол, сейчас отдаст приказ о гуманитарных бомбардировках Киева, а если и не о бомбардировках, то отдаст Украину Путину, и даже самого Зеленского спасать не станет, «кабульский вариант», сами понимаете. Но вообще-то это всезнайство стоило бы оставить где-нибудь в январе, когда Трамп похожими (а в каком-то смысле даже более обидными — Зеленского он губернатором все-таки не называл) словами дразнил канадского премьера Трюдо, и как-то нельзя сказать, что после тех слов в судьбе Канады или лично Трюдо что-то всерьез переменилось. Вы скажете, что Украина не Канада — да, очевидно. Но ведь она и не Афганистан 2020 года, в котором власть талибов за пределами американских баз установилась задолго до скандальной эвакуации, и если вы боитесь, что Трамп будет бросать Украину, как Байден бросил Афганистан, то начинать стоит с того, чтобы придумать какую-нибудь пророссийскую силу, которая играла бы теперь роль талибов. Где эта сила, как она называется, кто ее представляет, какой Медведчук? И кто должен будет бежать от этого Медведчука — вся, что ли, Украина, которая, конечно, по итогам военных трех лет выглядит ужасно, но все же при всех понятных минусах в чем она не дала повода себя заподозрить за эти три года — в том, что где-то внутри ее, пусть даже в самой ненадежной ухилянтской среде вызрело желание видеть у себя власть, как по ту сторону в народных республиках, прощать палачей Мариуполя и Бучи, брататься с кадыровцами, любить Путина. Равнять Украину с Афганистаном — это неуважение к Украине, украинофобия похлеще путинской, и тот же отказ в субъектности, на котором и у Путина все строится с давних пор.

Но и этот пафос здесь нужен не очень. Если не дорисовывать картину, делая ее заведомо ужаснее, чем она есть на самом деле, бычка Трампа, продолжающая избранную им в этом президентском сроке (с Канадой, Данией, Панамой и, если считать вице-президента Вэнса не более чем голосом его патрона, с Германией и Евросоюзом) линию поведения, которая, может быть, и шокирует своим несоответствием нормам поведения времен «конца истории» (очевидно, устаревшим), но ничего в устройстве мира до сих пор не поломала и не испортила, — эта бычка сейчас преследует единственную цель — привести Владимира Зеленского к неизбежным переговорам не в том шапкозакидательском настроении, к которому приучили его украинский телемарафон и лицемеры из прошлой американской администрации. И если не достраивать конструкцию до выдуманной и, в общем, невозможной передачи Украины Путину, цель переговоров вполне очевидна, и Трамп называет ее прямым текстом — чтобы украинцы перестали умирать. Даже не россияне, о россиянах никто в этом ключе как будто и не думает — украинцы. И несколько обидных слов из нашумевшего трамповского поста — действительно ли они имеют большее значение, чем продолжающиеся смерти? Ну да, наше поколение привыкло к другим миротворцам, к другим американским президентам — к тому, который получил Нобелевскую премию мира на старте своего президентства, а потом воевал в Ливии, Сирии и где там еще; или к тому, который, собственно, и оставил Трампу в наследство украинскую войну, минимизировав необходимую Украине помощь и сделав все, чтобы удержание фронта не обернулось победой — да, он не называл Зеленского комиком и диктатором, но чтобы предавать, обзываться необязательно, ну и наоборот — обзываться не значит предать, нет такой логики.

Обращаясь к Зеленскому, Трамп, очевидно, сознательно выбирает самое слабое его место — выборы и реальный рейтинг (понятно, что это не те четыре процента, которые откуда-то взял Трамп, но смехотворно выглядят и ответные ссылки на официальную украинскую социологию, которая вообще, возможна ли в военной обстановке, многие ли станут отвечать социологам честно?). Что это значит на самом деле — что Трамп негодяй, или все-таки что у Зеленского действительно есть слабые места, о которых до Трампа с какой-то стати считалось хорошим тоном молчать? Теперь молчать невозможно, и вот уже лояльная Украине и очень хорошо разбирающаяся в церковной политике российская журналистка Ксения Лученко пишет о борьбе украинских властей с Украинской православной церковью Московского патриархата — «Ужас в том, что Зеленский дал им этот козырь, религиозную карту, и его об этом предупреждали европейские правозащитники — эти меры против УПЦ, включая закон, плохие, они действительно нарушают права человека и неэффективны ни во внутренней, ни во внешней политике, это тупик». Зеленский дал врагам козырь, но во имя правого дела и об этом козыре лучше молчать? Если Трамп невольно снял трехлетнее табу на эту тему — да спасибо ему на самом деле. А вот еще один вполне проукраинский российский автор: «По всем законам нужно выборы провести, для этого не надо никаких дополнительных соглашений заключать. Перестать щемить Залужного, Порошенко и всех других возможных кандидатов, убрать треклятый вечный марафон "Единые новости" и показать, чем все же Украина отличается от России политически. Сложно? Ну тогда не обижайтесь за резкие оценки с Запада». Это тоже путинская риторика, или все-таки

Возможно, «путинская риторика» в исполнении нормальных людей, симпатизирующих Украине, не так страшна, как «путинская риторика» в исполнении путинского агента Дональда Трампа. Но знаете что страшнее путинской риторики? Конспирология, теории заговоров. Это ведь как раз базовая установка той нормальной картины мира, приверженцы которой сейчас возмущены поведением Трампа, и как будто ничего в этом смысле не поменялось, конспирология как была религией неудачников, так и осталась, конспиролог как был заведомым дураком, так и остался. Так что если кто хочет быть нормальным человеком — гоните все конспирологические теории, все морозные истории про маньчжурского кандидата, завербованного КГБ в восьмидесятые и до сих пор остающегося марионеткой Москвы. Относитесь к президенту США как к президенту США — это несложно (если оставаться нормальным человеком и не сходить с ума).

Даже если Трамп приедет на парад 9 мая и снова скажет, что благодарен нашим дедам за то, что помогли победить Гитлера, путинская Россия не перестанет от этого быть периферийной диктатурой, не способной вернуть себе даже тот статус региональной державы, на который она обижалась в ранние путинские годы. Мы видим, как даже в полностью подконтрольной Москве Абхазии каждые выборы превращаются в смертельное испытание для пророссийского режима. Есть диктатура Лукашенко, который как будто сателлит, но от сателлитских повинностей уклоняется годами, смеется Путину в лицо, а тот терпит. Представьте теперь, чем обернулась бы для Путина даже преподнесенная ему на блюдечке Украина — да он сам рухнет при попытке установить там пророссийский режим. Не надо бояться мира, не надо мешать миру. Как завещал генерал Лебедь — миром заканчиваются все войны, навоевались, хватит. Остальное детали.

24 февраля 2025

Владимир Путин три года воюет на два фронта, и это с самого начала было вполне ясно — напав на Украину, он и России объявил войну, России — той, которую мы знали до 2022 года, и в которой, видимо, было слишком много всего, с чем Путин не готов был мириться, и если говорить об образе победы, то это ведь только на украинском фронте с ним было трудно, путались в словах — «денацификация», «демилитаризация», — шли на Киев, брали Бахмут, ну и черт его знает, зачем это все. А с Россией все как-то интуитивно понятнее — такое движение в сторону тоталитаризма, чтобы была всеобщая лояльность, чтобы недовольным в принципе не оставалось места в обществе, и как будто все внутриполитические задачи решены — полностью уничтожено довоенное пространство относительной свободы, не осталось неподцензурной прессы, наведен порядок в университетском и академическом мире, в массовой культуре, выдавлено в эмиграцию самое активное протестное меньшинство, нормой стала идеологическая обработка с самого детства — «Разговоры о важном» и прочее. Но ведь и победой это не назовешь, народной войны не вышло, вся помощь фронту так и осталась в пределах обязательной казенщины — «в нашем ГБОУ все плетут маскировочные сети», активная лояльность стала еще более маргинальной, чем была до войны, и лучшим социологическим индикатором остается мрачное молчание, а не заранее известные ответы на задаваемые вопросы. Стрессовая мобилизация оказалась быстро (и, надо полагать, вынужденно) подменена товарно-денежными форматами, и даже радуясь тому, что недостатка в рекрутах у него нет, государство не может не понимать, что бесплатно любить его и умирать за него никто не станет, и если однажды действительно возникнет необходимость защищать его и спасать, а не соучаствовать в агрессии — никто, наверное, и не пошевелится, дураков нет.

Но ведь и победу над Украиной при желании (и западная пресса на днях даже анонсировала, что Путин что-то такое и объявит) можно натянуть на реальность, где-то преувеличить, где-то подменить исходные цели достигнутыми завоеваниями — «Азовское море стало внутренним, мы победили». Так и с Россией, наверное — победы не видно, но она есть. Народной войны не вышло, но не вышло и всеобщего ее открытого неприятия — да, прежде всего потому, что репрессивная система оказалась несравнимо сильнее общества, но так ли это важно, почему именно — общество было вынуждено смириться с войной, и тут существеннее не «вынуждено», а «смирилось», и это уже факт совместной биографии государства и общества, факт истории.

Смирилось — и не пожалело. Затянувшаяся, рутинизированная война так и не стала общепризнанной катастрофой. Оказалось, с этим можно жить, и более того, если набраться терпения (буквально того терпения, о котором говорил Сталин в своем известном тосте), можно дождаться и кризиса в отношениях Украины с союзниками, и какого угодно света в тоннеле — вопрос приемлемости, как будто бесспорный в начале войны, по мере развития событий оказался размазан по трехлетней временной шкале и, в общем, потерялся. Приемлемо, можно — на самом деле все, и на обоих фронтах, внешнем и внутреннем, и вполне корректно ставить через запятую с убийствами и разрушениями внутрироссийский репрессивный террор, запреты, массовые поражения в правах — не встречая сопротивления, они становятся частью общественного договора, пересматривать который никто, очевидно, и не станет даже и после Путина — зачем, если все работает? И даже если брать того типичного представителя, который мрачно отмалчивается в компаниях или хитро улыбается социологам, все на самом деле понимая — он ни в коем случае не соучастник Владимира Путина в его преступлении, но когда он видит, что оно сошло Путину с рук — кто помешает ему усвоить и этот опыт, испытать стыдную радость по этому поводу, когда грозили Гаагой, а в итоге снова уважительно разговаривают и ни о каком наказании речи уже и нет. Ответственность, которую никто не будет нести, можно и разделить, и тот типичный представитель легко теперь скажет — «мы выстояли», или даже «мы победили».

Собственно, само это «мы» по отношению к государству, которого, по-хорошему, вообще быть не должно — это главная победа Путина в его войне. Тоталитаризм, всеобщая лояльность, плетение сетей — это, видимо, внутрироссийские цели СВО первого порядка, и да, они не достигнуты. А есть цели второго порядка — цинизм, терпимость к насилию, неразличимость добра и зла, нулевая солидарность, — и вот эти цели все вполне достигнуты, и невозможно представить себе способ, которым можно было бы избавиться от завоеваний этих трех лет. Войска, если будет надо, отвести не проблема, отстроить города тоже несложно, а утраченные или

Именно сейчас, когда почти бесспорным кажется, что Россия даже не выстояла, слишком торжественное слово — выкрутилась, так правильнее, дождалась политических сдвигов на Западе, смогла увидеть выход из военного тупика, именно сейчас и бросается в глаза, насколько эти три года ее изуродовали, испортили, и насколько необратимы случившиеся с ней перемены. Из войны выходит совсем другая страна, и дело даже не в том, что в ней не найдется места для уехавших и (о них в этом контексте реже говорят, а напрасно, у них-то маршрут гораздо четче) сидящих — пусть тот, кто пережил эти три года «с моим народом», посмотрит на себя довоенного, сравнит с нынешним — будет ли радость узнавания, будет ли вообще узнавание, или друг на друга с неприязнью посмотрят два незнакомца?

26 февраля 2025

Неожиданное появление в военном лексиконе словосочетания «редкоземельные металлы» — еще один признак возможного мира, а заодно, пусть и сформулированная задним числом, но гораздо более реалистичная, чем все прежние, «цель СВО», потому что деньги и вообще богатства, в том числе природные, составляющие в постсоветской России буквально национальную идею, всегда убедительнее любой демилитаризации и денацификации. Другое дело, что эту цель обозначила не российская сторона («мы захватываем Украину, чтобы овладеть ее редкоземельными металлами») и не украинцы («мы защищаем свою землю, чтобы редкоземельные металлы не достались врагу»), а третий игрок, Америка. До этой зимы ее можно было считать почти стороной конфликта — для Украины ближайший союзник, для России — реальный противник, воюющий руками своих украинских прокси. А теперь она кто — арбитр? Но сторонники Украины не верят в беспристрастность такого арбитра. Ситуативный союзник России? Слишком многим этого хотелось бы, но фактов, указывающих на такое союзничество, пока все-таки нет. Разговор о редкоземельных металлах в контексте российско-украинской войны помогает разрешить это противоречие, в самом деле, если не демонизировать Дональда Трампа, логичнее всего относиться к нему прежде всего как к бизнесмену, а бизнес — это не когда тратишься на борьбу за (тем более чужую) свободу, а когда даже на войне находишь возможность заработать и разбогатеть.

Здесь добросовестный автор должен заглянуть в википедию и объяснить, что такое редкоземельные металлы и почему они так важны, но где вы в наше время видели добросовестных авторов — давайте считать, что для представления о предмете достаточно романа Василия Аксенова «Редкие земли» и постперестроечных газетных статей о «красной ртути» (в знаменитой заметке «Подполковник КГБ пустил по миру Питер» редкоземельные металлы, между прочим, тоже упомянуты), а если уж лезть в википедию — то лучше прочитать про макгаффин: «распространённый в западной нарратологии термин для обозначения предмета, вокруг обладания которым строится фабульная сторона произведения. Это своего рода механическая формула для конструирования сюжета: завязка построена на поисках того или иного предмета, суть которого, сама по себе, не играет роли» («Не важно, что это за вещь; главное, что все хотят ею обладать», — говорит Хичкок, добавляя, что в хорошем макгаффине всегда присутствует элемент непроясненности»). Даже если скандий, иттрий и лантаноиды, о которых теперь все говорят, действительно так ценны и важны, существеннее их ценности — само превращение их в предмет трехстороннего торга, способного остановить нынешнюю войну.

Понятно, что для каждой из сторон редкоземельные металлы имеют свое особенное значение. Россия за разработку месторождений этих металлов американцами готова продать свой выход из войны, Украина согласна покупать за них продолжение американской военной поддержки. У обеих сторон — динамика, позиция меняется, и пока Украина переживает стадию принятия (Владимир Зеленский сначала отказывался от сделки по металлам, теперь согласен), российская сторона устами Сергея Лаврова впервые так четко формулирует свои условия и уже не хочет (а ведь еще неделю назад сторонники Украины преподносили это как ее капитуляцию) остановки на нынешней линии разграничения, требуя передачи всех украинских территорий, вписанных Путиным в свою конституцию, и настаивая на неприемлемости ввода в зону конфликта западного контингента. Это стадия торга, причем торга такого довольно хамского — еще неделю назад о редкоземельных металлах ни сном, ни духом, а теперь, услышав о материальном интересе американцев, взвинчивают цену — как говорится, а Киев с Одессой вам не завернуть?

И как будто это и есть реальный итог трамповской редкоземельной инициативы. Хищник, три года грызший Украину, теперь вдруг приветливо разевает свою пасть, даже совещания по редкоземельным металлам подверстывая под американский часовой пояс (в России-то поздний вечер). И если возвращаться к законам нарратологии, нет более подходящего момента, чтобы в эту пасть засунуть что-нибудь неожиданное, кирпич какой-нибудь или палку. Когда сюжет кровавого депрессивного триллера вдруг без видимых причин становится абсурдистским, это вполне может быть ловушкой, которая оглушит зрителя чем-то совсем жутким уже через минуту.

Владимир Путин, приглашающий американских инвесторов в Красноярский край за редкоземельными металлами, может, и верит, что это и есть та самая развязка, которая позволит ему считать войну выигранной (хотя откупаться недрами — разве это не очевидный признак военного поражения?), но чем он сейчас возбужденнее, тем уязвимее. Какие металлы, какой Херсон? Тебе только что предложили максимум, на что ты объективно можешь рассчитывать с учетом, как у вас принято говорить, обстановки на земле. Повторим, украинцы и их сторонники воспринимают перемирие на существующей линии как свою капитуляцию — а ты уже нарисовал в своем воображении красноярскую концессию и Херсон с Запорожьем впридачу. Кроме шуток — это же такой вполне очевидный момент уязвимости, сопоставимый с первыми неделями войны или с кануном сдачи Херсона. Любой неожиданный поворот сюжета выглядит теперь более реалистичным, чем сделка, которую в своем воображении Путин уже заключил.

28 февраля 2025

Десятилетие со дня (с ночи) убийства Бориса Немцова на Большом Москворецком мосту — инфернальное кино. Под покровом темноты у стен замка власти воюющей страны под присмотром вооруженных автоматами полицейских — люди с цветами и дворники, забирающие и пакующие в мусорные мешки эти цветы сразу же, как только они возлагаются к парапету моста. Странный ритуал, расписанные роли, потустороннее отражение политических и гражданских привычек несуществующей ныне довоенной Москвы, ничего как будто нового — это все было уже, и люди собирались, и полиция над ними стояла, и с этого моста цветы уносили, но теперь сочетание другое и концентрация,

Да и кому спорить. Если не брать Алексея Венедиктова (это как в фильме «Сибириада» — действие растянуто почти на столетие, и время от времени герои оказываются в тайге, где живет не меняющийся старик в исполнении Павла Кадочникова, «вечный дед»), кто эти люди? Все зная, понимая риски, они идут на мост, они не прячут лиц, которые теперь навсегда в системе распознавания, они на камеру дают комментарии стрингерам непонятных телеграм-каналов и даже обещают победить; в таких случаях принято говорить, что вот она, надежда, и что как бы ни старалась репрессивная система, всех растоптать и задавить у нее не получается, но вообще-то нет — и надежды нет на самом деле, и репрессивная система в облике вооруженных полицейских рядом с этими людьми недвусмысленно указывает на то, что их присутствие на этом мосту есть следствие их, тех, что с автоматами, доброй воли и ничего больше. Демонстративно и унизительно — вам позволено прийти, оставить цветы и увидеть, как их забирают мусорщики, чтобы к утру на этом месте не осталось и следа от вашей скорби, от вашей памяти, от вашего присутствия, от вашего существования.

Радикалам такая формула не нравится, но мы до сих пор не знаем определенно и точно, кто убил Бориса Немцова и кто отдал приказ о его убийстве. Российский суд отправил в колонию (и, по некоторым данным, как и многие другие заключенные, теперь они на свободе, если считать их свободой войну) боевиков чеченского МВД, признанных непосредственными исполнителями убийства. Российскому суду веры по умолчанию нет, но семья Немцова и его соратники в ходе процесса согласились с тем, что на скамье подсудимых настоящие киллеры, но и это не дает полной уверенности, поэтому стоит допустить, что правы сторонники более маргинальной, но не такой уж и безумной версии, что чеченское МВД выдало суду козлов отпущения из своего резерва, а настоящие убийцы (как говорят — «спецура») остались в тени. Чему точно нет веры в выводах российского суда — роль заказчика и организатора убийства он отводит какому-то водителю; еще на этапе спецслужбистских сливов, когда через дружественные СМИ ФСБ фактически торговалась с чеченскими властями и Кремлем по поводу того, кого будет можно наказать, в роли организатора фигурировал чеченский сенатор Геремеев. И следующая неопределенность — очевидно, таким людям приказывать может только Рамзан Кадыров, а вот что его самого сподвигло на приказ — сам ли захотел, намекнул кто-то из дружественных федералов или лично Владимир Путин попросил — вот здесь ясности не было с самого начала, и за десять лет она так и не появилась. «Путин был в ярости, когда узнал» — между прочим, это мем из весны 2015 года, именно про убийство Немцова.

Другое дело, что с какого-то момента эта ясность перестает быть нужна. Никто не стоял со свечкой рядом с Путиным и Кадыровым в момент замысла, но чтобы видеть, что происходит вокруг памяти о Борисе Немцове сейчас и что происходило на протяжении этих десяти лет, никаких свечек не нужно. Решение о том, чтобы дворники чуть ли не из рук людей вырывали цветы, которые они приносят на мост — политическое. Это решение принимают не дворники, это решение принимает федеральная власть. Возможно, не сам Путин, но любой чиновник этажом ниже, двумя этажами, четырьмя — никто не решился бы устраивать это глумление, если бы существовала хотя бы минимальная вероятность услышать с верхнего этажа «что ж вы творите». Но любая система так устроена, что даже просто удержаться в ней можно, только если знаешь, чего от тебя хочет начальство, что оно считает допустимым, что оно поощряет. Десять лет регулярных зачисток мемориала на мосту и позорное представление в ночь десятилетия убийства — это именно политическая воля того уровня, на котором решения принимает и одобряет только Владимир Путин. Это он, а не дворники, забирает цветы в мусорные мешки. Это он, а не случайный мент, грозит тюрьмой за вандализм человеку с памятной табличкой. Мы не знаем достоверно, кто и как принимал решение об убийстве Немцова, но мы видим — именно Владимир Путин ведет себя как убийца, упивающийся безнаказанностью. Это его персональное преступление, а почему — ну так сам Борис Немцов в свое время все объяснил.

3 марта 2025

Журналистка Би-би-си (не русской службы, настоящая англичанка) пообщалась с Владимиром Зеленским, когда он улетал из Лондона, то есть уже после «той самой» встречи в Вашингтоне, и пишет: «Услышав, как он в личной беседе рассказывает о насилии и страданиях, вы поймете его непонимание — как кто-то может смотреть на мир не так, как он, и не думать, что главное — любой ценой защитить свой народ и не дать агрессору Путину избежать наказания». Здесь можно, конечно, цепляться к логике, или к этому «любой ценой» (любой — то есть и ценой жизни народа?), но оставим это критикам Зеленского, которых и так хватает, а вообще — в самом деле, почему бы и не понять непонимание, тем более что ничего другого после этой пятницы как будто и не остается.

Эммануэль Макрон в своем интервью Le Figaro поделился деталями европейского плана завершения украинской войны — в частности, есть идея на месяц остановить воздушные и морские атаки, в том числе по энергетическим объектам. Последнее, вероятно, существеннее всего — представить себе, что наземные боевые действия продолжатся, но обе стороны перестанут запускать беспилотники (на которых у них там, в общем, все и держится), невозможно, поэтому предложение не бить по энергетическим объектам в этой формуле выглядит единственным реалистичным, и как будто в порядке иллюстрации плана Макрона прямо сейчас в Уфе горит энергетический объект — НПЗ «Башнефти», уже черт его знает какой по счету российский НПЗ, атакуемый украинской стороной. Кадры горящих нефтяных резервуаров в российском тылу появляются в новостях не

Но мы же обещали не цепляться к логике. Да и что такое логика в этой войне — война идет три года, роли уже расписаны, все давно определились, за кого они болеют, и у того же Трампа репутация объективно пропутинская, а в наше время репутация сильнее всего, и даже если подозрения в пророссийскости Трампа ни на чем не основаны, эти подозрения сами по себе становятся фактором, всерьез влияющим на ход войны. Провал трамповской сделки исключает (по крайней мере, на время) американского президента из мирного процесса. Теперь ход за теми, кого не смущает костюм Зеленского, кто верит в справедливый мир и занимает, процитируем журналистку Би-би-си еще раз, этически четкую позицию. Судя по предложениям Макрона, у этой фракции западных лидеров в запасе еще много интересных идей, каждая из которых приблизит справедливый мир, ну а если не приблизит — будут новые идеи, ради которых можно будет собрать новый саммит.

Трампа настолько все не любят, что на его фоне любое издевательство вроде предложенного Макроном выглядит как будто приемлемым. Это оруэлловщина, это безумие, это абсурд, но надо, видимо, как-то учиться в этом абсурде жить — если противостоять ему не получается у президента США, наверное, вообще ни у кого не получится, а если так, то и волноваться не о чем. Новая терминология — «справедливый мир», «этически четкая позиция», «понять непонимание», — пополняет словарь, начавшийся с «полномасштабного вторжения», и как на этом языке сформулировать даже сам образ желаемого мира — пусть, наверное, об этом думает Владимир Зеленский, а тем, кто за три года освоился в положении болельщика — либо подстраиваться под новые обстоятельства, либо заканчивать болеть. Стандартный риторический прием в спорах диванных воинов — почему ты не в окопе? — спросишь, и оппонент смущается и либо замолкает, либо начинает хамить, а смущаться ведь и нет повода, не быть в окопе — это вообще колоссальная привилегия, счастье, тем более очевидное, что можно ведь вообразить, как тот, кто на самом деле в окопе, воспринимает всю эту риторику «справедливого мира». Трех лет действительно более чем достаточно, чтобы определиться, и если на наших глазах торжествует представление, в котором прекращение огня это капитуляция, а продолжение войны это стремление к справедливому миру — оставим право болеть и сопереживать тем, кто верит в эту абракадабру. Когда и они поймут, что фетишизация справедливого мира не подразумевает хорошей развязки в принципе, тогда поговорим.

7 марта 2025

В России принято бояться революционных потрясений, но этот страх как будто не распространяется на революции сверху (стоит вспомнить, что в отечественной политической литературе этот термин, возможно, с подачи самого Сталина, курировавшего издание, впервые был использован в «Кратком курсе»; там революцией сверху была вполне корректно названа коллективизация) — за 25 лет пребывания у власти Владимир Путин несколько раз радикально менял систему отношений в государстве и обществе, последовательно ломая сложившиеся модели и выстраивая диктаторский режим, после начала войны приобретший даже некоторые признаки тоталитаризма. Возможно, в этом и секрет внезапной лояльности самых неожиданных в этом смысле нонконформистов — от покойного Эдуарда Лимонова и его партийцев до нынешних «красных националистов». Если власть на каком-то витке приходит к тому, за что прежде боролись оппонировавшие ей радикалы — значит, время оппонировать прошло, наступило время поддержки (которая, впрочем, почему-то в большинстве случаев не становится взаимной — спишем это на косность и неповоротливость системы), и те, кто на фоне регулярных радикальных перемен, инициируемых Путиным, сами требуют что-то менять, выглядят довольно глупо — им что, перемен мало? — и удивительно, что за четверть века так и не возникло вообще ни одной политической силы, которая бы спорила с властью с консервативных и контрреволюционных позиций, требуя оставить все как есть или вернуть, как было раньше — до войны, до обнуления, до Крыма, до Беслана, до Путина, хотя даже сейчас образ, скажем, медведевской России конца нулевых кажется вполне достижимым и более приемлемым, чем та «другая Россия», которую последние три года строит Владимир Путин; можно представить, кому неуютнее на очередном кремлевском торжестве — политикам с допутинским опытом (условной Валентине Матвиенко, помнящей и, надо полагать, ценящей нормальную жизнь), или тем, кто другой жизни не знает — какому-нибудь Артему Жоге, словно сошедшему с советской картины «Зимний взят», где на дворцовой лестнице человек в кожанке прикуривает у человека в солдатской шинели. Когда вызов обществу эффективнее и успешнее всего бросает сама власть, тому, кто привык презирать обывательский конформизм — прямая дорога к сотрудничеству с властью, а недовольным — традиция как будто требует протестовать, но весь опыт протестов, как теперь очевидно, только укреплял режим, ни разу не поставив его даже на грань серьезного кризиса, и поиск новых форм противостояния, повторим — противостояния контрреволюционного, — логичнее вести не там, где люди, снимая ботинки, протестно встают в носках на уличные скамеечки, а где-то в других местах — возможно, на

Может быть, в этом и ошибка всех оппонентов Владимира Путина — воспринимая шайку экстремистов как классическую власть, люди, спорящие с ней, либо проигрывают, либо проникаются ее разбойничьим духом и меняются под его воздействием. Политический опыт и политическая логика здесь вредны, этот сюжет построен по законам криминальной драмы, и развязка тоже будет криминальная. Быть готовым к ней — ну, наверное, это значит не погибнуть в финальной перестрелке, а все остальное опционально. Когда исходишь из того, что ничем хорошим это не кончится, становится легче, попробуйте.

10 марта 2025

Снова туман войны — до сих пор не вполне понятно, в какой мере успешным оказалось проникновение в украинский тыл в Курской области российской диверсионной группы, воспользовавшейся неработающей трубой газопровода Уренгой-Помары-Ужгород, проходящего через Суджу. В течение выходных о происходящем говорили и писали разное, даже слишком. Украинская сторона заявляла, что прорыв через «инженерные сооружения» не стал для нее неожиданностью, российских военных на месте их высадки ждала засада, многих убили. Была даже версия о пущенном в трубу газе, или даже без газа — в трубе, даже в неработающей, много токсичных веществ, и украинцы писали, что российские спецназовцы в ней задохнулись. У российских военкоров мнения разделились — одни вслед за украинцами писали о неудаче операции и о том, что слишком поспешное объявление о проникновении через трубу не позволило прорваться в Суджу незаметно, и это провал, другие, напротив, рапортовали об успехе и о том, что застигнутые врасплох на окраине города украинцы бежали в центр, взрывая за собой мосты. Писали также о взятии знаменитой судженской «Пятерочки», на фоне которой фотографировались все, кто приезжал в Суджу с украинской стороны. Апти Алаудинов заявляет об успехе операции, но он всегда рассказывает об успехах, особого доверия ему нет. Параллельно идет дискуссия о кислородных баллонах, которые участники похода по трубе просили у курских властей, а те не дали — Александр Хинштейн оправдывается, что по поводу баллонов ему звонил какой-то Моисей, который просто потребовал и не сказал, зачем, а баллоны стоят денег, за которые Хинштейну потом отчитываться. Параллельно в военкорских каналах появляются видео из трубы — даже поздравление с восьмым марта для женщин, а зет-блогеры, прежде всего самые эксцентричные (Алекс Паркер, Владислав Угольный и другие) на все лады два дня повторяли — «труба», «труба», «труба», превращая потенциальную военную драму в абсурдистскую комедию.

Ну и пусть про это когда-нибудь действительно снимут фильм, и даже если позвать сценаристом какого-нибудь зет-людоеда, большой беды здесь не будет, это ведь очень от темы зависит, скажем, про Бучу людоед сделает что-нибудь людоедское, а про эту трубу — где там вообще пространство для людоедства? Нет его.

Военный эпизод такого рода, когда годы спустя его участники с обеих сторон, встречаясь где-нибудь (ну, всякое бывает), пожимают друг другу руки, и лица их светлеют. Никаких плачущих женщин и детей на фоне, вообще нулевой фактор вот этого общечеловеческого трагизма — ах война, что ты, подлая, сделала. Что она сделала — то осталось за кадром, тут все действующие лица в погонах и с оружием, ну и сам по себе четвертый год войны — все понимают риски, все ко всему привыкли. В трубе не совершишь военных преступлений, в трубе не найдешь признаков геноцида даже по самой низкой планке. В трубу не гонят срочников и мобилизованных, если это имеет значение. Остроумный (про такое потом пишут в учебниках для военных училищ разных стран даже вне зависимости от того, чем все кончилось) тактический ход, адекватная реакция на него, плюс место действия — территория агрессора, который, что тоже, наверное, немаловажно, к оккупации своих земель относится спокойно, захватили и захватили, нам все равно, плюс время действия — накануне переговоров в Эр-Рияде, на которых этот кусочек земли, как предполагается, станет одним из предметов торга, то есть даже и бессмысленной эту атаку не назовешь — дерутся за действительно имеющий значение участок, а не за выженную землю, которая уже никому всерьез не нужна. Еще — участие Алаудинова и его людей, чья репутация в контексте этой войны крайне сомнительна, и над их неудачами легко, пусть и с чуть разным настроением, посмеется и украинец, и россиянин.

Военное противостояние вокруг трубы — понятный и вполне бесспорный символ тупика, в который зашла война. Много месяцев не меняющая своего положения линия фронта, недостижимость

Что-то похожее было, когда та предыдущая (необъявленная, ихтамнетовская, грязная) война угасала десять лет назад, и место масштабных и трагических котлов занял донецкий аэропорт, в котором долго, тяжело и при этом, в общем, уже никак не мешая окружающему миру дрались украинские «киборги» и дэнээровские отряды медийных командиров Моторолы и Гиви. Не зная до сих пор, чем там все на самом деле закончилось с трубой — почему бы не вообразить себе именно такое развитие событий, бесконечная и ни к чему не обязывающая битва у выхода из трубы, создающая необходимый информационно-эмоциональный фон для переговоров и подготовки к ним и при этом не несущая никакой угрозы никаким мирным жителям. В идеале, конечно, поместить в эту трубу самых активных любителей войны, пусть даже просто сидят в ней и пишут изнутри посты в социальные сети — но это, конечно, будет уже совсем другое кино.

12 марта 2025

Сенсация от Reuters — в ходе переговоров в Джидде американская сторона не стала требовать от Украины демилитаризации. На демилитаризации, как известно, с первых минут войны вслух настаивал Владимир Путин, и сенсация в том, что Трамп, который стараниями в том числе и Reuters давно приобрел устойчивую репутацию пропутинского игрока, по всей логике должен был навязывать Украине именно то, чего хочет от нее Путин.

Можно дополнить информацию Reuters и, даже не ссылаясь на источники (в таких сюжетах они, как правило, знают не больше нашего), выдать еще одну сенсацию — Трамп не стал требовать у Украины и денацификации. И нейтрального статуса тоже требовать не стал. И передать России те украинские районы, в том числе города Запорожье и Херсон, которые она считает своими, и на передаче которых недавно настаивал публично российский министр иностранных дел Лавров. Видите, сколько сенсаций? Еще одна, самая реальная — после согласия Украины на прекращение огня Америка возобновила военную помощь и обмен разведданными. Никто не ждал, действительно — как гром среди ясного неба.

А разгадка одна: если по умолчанию считать Трампа российским агентом, любой его шаг будет выглядеть сенсационным. Помните, как все удивились, когда он заявил, что не приедет в Москву на парад 9 мая? Неприезд Зеленского или хотя бы Макрона — это даже не новость, все и так понимают, что не приедет. А когда на парад не едет Трамп, можно и удивиться — в самом деле, как он может не поехать на парад, у него же агентурная кличка Краснов.

Нет, серьезно. Много недель подряд нам доказывали, что Трамп действует в интересах Путина, давит на Украину в интересах Путина, принуждает ее к капитуляции в интересах Путина. За эти недели родился даже эвфемизм «справедливый мир» как антитеза тому псевдомиру, который навязывают Украине Трамп и стоящий за ним Путин. Свежи и впечатления о том, как двое гопников в Белом доме пытались навязать что-то ужасное (вероятно, несправедливый мир) украинскому президенту, но он выстоял и не пошел на уступки. Людей, которые смотрят на происходящее именно так, хватает и на украинской стороне, и в нашей политэмиграции, и, с их точки зрения, согласие украинской стороны на тридцатидневное прекращение огня с возможностью продления — это ведь именно то, от чего уклонялся Зеленский две недели назад, и чего добивался Путин. Значит — в истории Украины 11 марта должно быть черным днем, а Путин должен открывать шампанское — он добился своего, он победил?

Когда Трамп заговорил о редкоземельных металлах, Путин тем же вечером, чтобы в Америке было удобно смотреть по телевизору, устроил публичное совещание по этому поводу, публично же предложив американцам концессии в Красноярском крае. Теперь, в минуту предположительного торжества, мы Путина не видим — не рвется почему-то на публику. Утренние комментарии Пескова — растерянные и бессодержательные. Погодите, но ведь Путин своего добился, Трамп принудил Зеленского к несправедливому миру. Или это не та капитуляция, которой нас пугали антивоенные сторонники справедливого мира? А в чем тогда разница? Кто-нибудь из тех, кто пугал украинцев капитуляцией — сможет эту разницу сформулировать, сможет объяснить? Вы нарисовали угрозу, заставили многих в нее поверить, а теперь, когда она как будто сбылась, вы многозначительно подмигиваете и в лучшем случае выдавливаете из себя, что верить Путину нельзя. Все и так знают, что нельзя. Угроза где? Трамп уже сдал Украину Путину? Уже пора плакать? Командуйте, люди ждут.

Вся неловкость и вся растерянность, вызванная итогами переговоров в Саудовской Аравии, основана исключительно на том, что в публичном поле, — нашем, украинском, западном, — по разным причинам громче всех звучат голоса людей, заведомо предвзятых к Трампу, а его лояльность России еще с выборов 2016 года, хоть и не раз опровергалась, остается основой антитрамповского мифа. Если смотреть на происходящее, имея в виду, что Украину уговаривает прекратить огонь российский агент, это действительно ужасно и невыносимо. Проблема в том, что никаких убедительных доказательств согласованности действий Трампа с Москвой до сих пор никто не представил. Более того, каким бы непредсказуемым и эксцентричным ни был Трамп, на российско-украинском направлении он делает ровно то, что и обещал еще во время предвыборной кампании — оказывает давление на обе стороны, принуждая их к мирным переговорам. Да, наверное, давления на Украину больше, оно заметнее и неприятнее на вид — но здесь, наверное, нужно учитывать, что в отличие от Украины, которая его давлению (вспомним случай в Белом доме) явно сопротивлялась, российская сторона на уровне риторики вела себя гораздо более приветливо, буквально, по Путину, виляла хвостиком. Зеленский требовал «гарантий безопасности», и это приводило к скандалам вплоть до приостановки помощи, а Россия ничего не требовала (единственный и довольно странный эпизод, выбивающийся из общего ряда — «то самое» выступление Лаврова про конституцию, но будем считать, что его никто не заметил, мало ли что там этот злой старик сказал впроброс в каком-то выступлении на другую тему), и повода принуждать ее к переговорам не было, тем более что переговоры с ней уже идут, и ни о каких

14 марта 2025

Все сошлись на одном. Война в Европе закончилась,

но капиталистическое окружение осталось.

Маршал авиации Александр Покрышкин,

трижды Герой Советского Союза.

"Советский Воин". 1985. N9. С. 32

День коренного перелома в российско-украинской войне — 12 февраля 2025 года, созвон Дональда Трампа с Владимиром Путиным. О чем бы они ни говорили, да хоть о погоде, сам факт прямого разговора — важнейшее достижение российского лидера, тот трофей, во имя которого и велась эта война. Смена власти в США сломала ту картину мира, в которой Владимир Путин прожил эти годы и несущей конструкцией которой был президент Байден, ключевая фигура коллективного Запада и верховный англосакс. До 12 февраля Владимир Путин воевал ради этого созвона, после — уже ради мира (сделки, договорняка, как угодно). Война та же, смысл совсем другой.

Спустя месяц Владимир Путин вспомнил о нюансах, и как будто понятно, о чем речь — из всех утечек и догадок о возможных условиях перемирия легко выделить те моменты, которые Москва может считать принципиально неприемлемыми — членство Украины в НАТО, контингенты западных стран на линии разграничения, скорее всего, продолжение президентства Владимира Зеленского и т.п. Все споры и все опасения вертятся вокруг именно этих вещей — очевидно, важных, возможно, неразрешимых, но что бесспорно — не выходящих за пределы украинских границ. И можно даже посочувствовать как критикам Трампа, так и пропагандистам Путина — из этих фрагментов никак не получится сложить раздел мира или Европы, ту новую Ялту, которой пугали одни и на которую надеялись другие. Есть локальная война в Европе, и есть Трамп, который (зачем-то) хочет ее прекратить, а больше ничего нет, никакой Ялты, никакого вообще равенства между путинской Россией и Соединенными Штатами. Картина мира Владимира Путина именно разрушилась, а не приобрела ту форму, которой он хотел; стоит вспомнить, как накануне этой войны российская сторона, формулируя свои внешнеполитические желания, предлагала убрать военные базы НАТО даже из Болгарии и Румынии — попробуйте представить такие предложения с российской стороны сейчас. Да даже условия мифологизированного Стамбула с гарантиями русскому языку и пророссийским партиям — об этом ведь тоже теперь вообще никто не вспоминает, нереальность уровня Киева за три дня. Им бы Курскую область до конца освободить — теперь они об этом говорят как о победе.

Если говорить о Ялте, то все знают, что Сталин заплатил за свое участие в разделе Европы жизнями 27 миллионов своих подданных — очевидно, знает об этом и Владимир Путин, но есть ощущение, что этот абзац учебника Мединского он читал не до конца и думает, что главное — да, положить как можно больше людей и дождаться, когда позовут делить Европу. Но тут и прячется настоящий нюанс — 27 миллионов жизней потерял союзник англосаксов в войне с Гитлером, и ключевое здесь — именно союзничество, а не жизни, то есть если ты хочешь повторить Ялту, то правильным способом делить мир было бы расходование жизней в альянсе с западными странами (условно — в Афганистан в 2001 году вместе с американцами зайти, или в Ирак в 2003-м), а вне этого контекста — ну да, просто поубивал кучу людей и думает, что это вызовет уважение и трепет. Воевал ради прямого разговора со Штатами и добился его, но этот разговор получился не таким, как можно было ждать. И это, конечно, поражение, а с учетом масштабности сделанной три года назад ставки — да пожалуй что и катастрофа.

Да, понятно, что в популярной у нас, у советских, гитлероцентричной картине мира все, что не самоубийство в бункере, поражением не кажется, поэтому давайте скажем компромиссно — есть подозрение, что Владимир Путин выйдет из этой войны неудовлетворенным. Миротворческий кортеж Трампа умчится вдаль, а Путин так и останется в своем царстве внутреннего туризма, празднично украшенном по случаю вечного Дня Победы. Что с ним будет дальше, как он будет преодолевать неизбежную послевоенную хандру? Самая напрашивающаяся версия — новая война, но зачем — если чему и могли научить эти три года, то даже не столько тому, что в реальной войне приходится месяцами брать бабкосела, а что, сколько бы бабкосел ты ни взял, международного уважения тебе это не принесет. Значит, интрига тут другая — что может быть альтернативой войне для послевоенного путинизма. В этом контексте чаще всего говорят о репрессиях, и это понятно, но для чего они могут быть нужны — для поддержания общества в мобилизационном и лоялистском тонусе, или просто для удовлетворения каких-то садистских желаний, но чего они точно не могут принести — ни того международного веса, который, как показала эта война, так

17 марта 2025

Виртуальный если не Лиенц, то Кабул — когда у белых людей меняются планы, ну и, как говорится, счастливо оставаться, вам никто ничего не обещал; робкие пока фейсбучные объявления — «Мы с семьей находимся в США, и наш план А — остаться здесь. Если вы знаете о вакансиях в США, пишите в личку. Однако, по некоторым причинам, план А может не сработать. Тогда будем искать вакансии в Европе», — отчаяние пока еще улавливается только боковым зрением, в лицо не смотрит и не вопиет. Может, всех не сократят, или будут суды, и все растянется на годы, Конгресс опять же, мало ли. Когда все упрется в неоплаченные ипотеки и школы для детей, истекшие виды на жительство, возвращения на родину с гарантией тюрьмы, а может, и психические расстройства, а может, и самоубийства — наверное, это будет нагляднее, но тоже ведь найдутся и те, кто скажет, что так и надо, и что пусть рынок решает, и что мы, американские налогоплательщики, вам, конечно, сочувствуем, но так, в пределах.

Человеческая трагедия не очень заметна на фоне привычного самодовольства профессиональных хранителей и ревнителей, наследующих всем уникальным коллективам прошлого и искренне недоумевающих и по поводу отсутствия массового народного сочувствия (а вы тем массам много сочувствовали в эти три года?), и по поводу самих трамповско-масковских оптимизаций, незамутненно воспринимаемых как чистое святотатство, ну и в текущий политический контекст ситуация ложится как влитая — если Трамп сдал (Путину, конечно, кому же еще) «Свободу», то и Украину сдаст, логика такая. Бескрайнее кладбище российской журналистики поделено на участки довольно четко — этих погубила цензура, этих рынок, а вон та, самая большая часть — тех пафос погубил и упоение собой.

В нашей традиции разговор о «журналистском сообществе» подразумевает некоторое противопоставление его остальному обществу, которое не ценит, не благодарит, не понимает. Во всех оставшихся в истории сюжетах общецеховой солидарности что-то такое было — и с Листьевым тридцать лет назад, и с НТВ в 2001-м, и даже в предвоенной драме Ивана Голунова, оставившей на память возмутившую многих (и даже лично Алексея Навального) формулу «отбили нашего парня». Катастрофа «Свободы» и «Голоса Америки» разрушила стеклянную стену между благополучнейшими до сих пор журналистами-бюджетниками и теми остальными, чей набор бед, хоть и известен всем наизусть, — визы, карточки, работа, — никогда не становился центральной темой эмигрантских медиа. Дефицит солидарности бьет по разным группам поочередно, и преодолеть его — ну, понятно, что отсутствие злорадства не спасет новых пражских и вашингтонских безработных, но, по крайней мере, позволит им преодолевать возникшие трудности, не расходуя себя на лишние споры и переживания. И чтобы не было иллюзии, будто нехорошие чувства свойственны только людям определенных взглядов — попробуйте заранее простить того, кто первым (да и вторым, и десятым) вернется, раскается и встроится — а они ведь, бесспорно, будут, и не все при этом станут негодяями.

Из бесспорных потерь, о которых уже можно говорить — некоторое количество выдающихся журналистов, и прежде всего региональных, школа документалистики, сложившаяся вокруг «Настоящего времени», легендарный отдел культуры, продолжающий непрерывную, в самой России такого нет, традицию литературного вещания, частью которого в свое время были нынешние классики Солженицын, Бродский, Довлатов. Увы, ни то, ни другое, не третье не определяло в новейшее время лицо «Свободы» и тем более «Голоса», и на верхней палубе уходящего на дно корабля отчетливее всех видны лица колумнистки Кати Марголис, деколонизаторов пельменей из знаменитого «Вот-вот», каких-то совсем жуликов, выдающих себя за татарских, ингерманландских или ичкерийских сепаратистов. Ком, в который все свалялось, не разлепить, но просто стоит помнить — смеясь над политыми поливальщиками типа той же Марголис, ты смеешься и над псковской Прокопьевой, которую несколько лет назад общественная кампания спасла от тюрьмы, и для которой работа в «Реалиях» стала единственной возможностью продолжать ту деятельность, которую ей пыталось запретить российское государство. Понятно, что тут, как в советском магазине, в нагрузку к хорошему давали отвратительное, но если даже задавать вопросы — кому, тому дегенерату начальнику, который прощальный (и, естественно, о свободе слова) пост иллюстрирует фотографией репортера, которого сам же когда-то и уволил ни за что? Бесчеловечная машина, оставайтесь на линии, ваш вопрос очень важен. Не надо оставаться, конечно.

Нездоровый переизбыток профессиональных журналистов в этой волне российской эмиграции с самого начала был отложенной проблемой, которая в любом случае дала бы о себе знать, скорее всего, после войны, когда потребность в антивоенной, давайте не испугаемся этого слова, пропаганде отпала бы естественным путем. Кавалерийский наскок Трампа (не только на государственные СМИ сейчас, но и на USAID ранее) можно считать криминальным убийством смертельно больного — он через полгода и так бы умер в мучениях, а тут почти геройская смерть, повод для гнева и солидарности, и хотя гнев и солидарность могут быть фальшивыми, а злорадство, как правило, у всех неподдельное — пусть оно отступит. Какой бы особой ни была атмосфера в «журналистском сообществе», как бы оно ни было отделено от остальных — уязвимость в наше время на всех одна, риски на всех одни, и между изгнанниками с российским паспортом общего всегда будет больше, чем различий.

19 марта 2025

Прекращение огня однажды наступит, другого выхода из этой войны нет, и вопрос только в том, когда именно. Была надежда, что этот момент уже наступил, и что стрелять перестанут сейчас, она не оправдалась, ну и правильно, мало ли кто на что надеется; может быть (на самом деле нет, но давайте рассматривать все варианты), так и надо — воевать и погибать, пока эта война не изживет себя в принципе, чтобы не осталось тех, кто будет верить в украденную победу и справедливый мир, кто будет чувствовать себя неудовлетворенным, кто будет хотеть довоевывать. Подводя итоги первой чеченской войны и рассуждая, почему (как теперь общепринято —

Договорняк, даже договорнячок — ласковое и веселое, без улыбки не произнесешь, слово, стихийный (а не под давлением цензуры, как «СВО» или «полномасштабное вторжение») эвфемизм слову «мир» — наверное, тот случай, когда язык выдает то, о чем сам говорящий не решается думать, и девальвация мира до пошлого договорнячка — наверное, это что-то значит, и по-настоящему о мире можно будет говорить, только когда это слово перестанет быть смешным, когда по умолчанию получится соотносить перспективы завершения войны не с добродушным людоедством государственных интересов и большой мировой политики, о которой так приятно разговаривать с телевизором, а с реальными жизнями и смертями. Это высокомерно, наверное, прозвучит, но да — мир надо выстрадать, мир надо заслужить, и если его до сих пор нет — значит, не заслужили и не выстрадали, бывает, надо пробовать дальше, двигаясь к той точке, когда любой, у кого останутся какие-нибудь соображения о вещах, которые важнее мира, будет восприниматься как бесспорный людоед со всеми вытекающими. Пока, повторим, этого нет, поэтому нет и мира.

Нулевая терпимость слишком многих к Дональду Трампу, наверное, действительно располагает, если тебе не нравятся те многие, к некоторому его идеализированию, и допустим, считать, что он просто хочет мира, потому что хороший — это неправильно. Строго говоря, никто вообще ведь не знает, чего он хочет — лайков, Нобелевской премии, редкоземельных металлов, плохого настроения оппонентов, чего угодно. Что существеннее — ему явно не удалось понять загадочную (а «русскую» здесь по понятным причинам не скажешь, тогда какую — славянскую, советскую?) душу своих контрагентов, которых вот этим «люди гибнут» не остановишь, их за три года унесло войной на какие-то совсем недостижимые для обычного человека западного воспитания вершины целесообразности, где просто нет такого приоритета, такой даже промежуточной цели — чтобы перестали стрелять. Тот эффект загадочности, с которым Трамп вошел в наш военный сюжет после трех лет вязкой предсказуемости прошлой администрации, мог сработать только однажды — при первом звонке, при первом разговоре, теперь он израсходован, и дальнейшие перспективы Трампа в роли бога из машины — ну, не нулевые, наверное, но ему надо будет как-то очень стараться, чтобы доказать прежде всего Путину (на Украину, как уже понятно, он нормально может давить), что идеей хоккейной суперсерии от него не отделаешься. Но что вероятнее — что Трамп вдруг все-таки найдет волшебное слово, которое заставит Путина сложить оружие, или что ему надоест, и он вернется к более комфортной для него полемике с Канадой или к чему-то еще в том же, не касающемся нас, духе?

Война — из чего она обычно состоит? Наступления, бои, штурмы, батальная, в общем, история. В этой войне подобного тоже, конечно, хватало и хватает, но если описывать ее — попробуйте составить связное повествование из перечня сражений и операций, не получится же ничего, потому что за кадром останутся всевозможные «жесты доброй воли», «зерновые сделки», загадочные эпизоды в диапазоне от контранаступа, о котором никто уже даже и не помнит, до пригожинского марша. Одна битва за Бахмут — долгая, страшная, завораживающая, но не она характеризует эти три года или, по крайней мере, не она одна. «Обычная» война три года идет параллельно со «странной», и чем больше происходит интригующего, тем более странной оказывается и надежда на развязку, которая будет такой, что все удивятся и растеряются (потому что другие развязки — их вообще можно себе представить? Знамя победы? Чье, над чем?). И, видимо, это и есть самая главная и самая отвратительная иллюзия этой войны, потому что нет на самом деле такого чуда, на которое кто-то мог бы рассчитывать, и магии нет, а есть именно то, за чем следить даже физически гораздо неприятнее, чем за происходящим в Овальном кабинете — кровь, дерьмо, ежедневно пополняемый набор руин и площадь выжженной земли. Главный враг мира сейчас — надежда на то, что если еще какое-то время воевать, то будет хорошо, и этой надежде стоит пожелать скорейшего крушения. Пусть война изживает себя, Трамп ей в этом, видимо, не поможет, все должно произойти само.

21 марта 2025

Может быть, ее и спасло от гибели то, что однажды она сфотографировалась с плакатиком в поддержку Бориса Кагарлицкого, и после своего исчезновения попала в новости как политическая активистка, а не обезличенная «эскортница», которую бы, наверное, просто прикопали в песках, а про активистку понятно, что ее будут искать и шуметь. Исчезнувшую в Дубае после вечеринки «с шейхами» 20-летнюю Марию Ковальчук нашли на обочине какой-то дороги со сломанными руками, ногами и позвоночником, говорить она не может, но даже если выкарабкается и расскажет, кто и что с ней сделал — представить себе, что это повлечет за собой хотя бы российского уровня следствие и суд, невозможно, место действия не располагает к поиску справедливости, а какие там царят нравы — ну вот посмотрите ТикТок по запросу «порто пати Дубай», там местами прямо страшно, системный садизм, который (и это в какой-то мере впечатляет сильнее) нет смысла прятать и отрицать, потому что и жертвы абсолютно бесправны, и мучители не рискуют быть наказанными вообще ни за что. Богатый араб вырывает русской девушке волосы и ногти — много лайков, много комментариев, ну и вполне может быть, что если хорошо поискать, то найдется и видео, в котором Марии Ковальчук ломают позвоночник, почему нет, в конце концов.

И нельзя ведь сказать, что Мария Ковальчук может рассчитывать на какое-то массовое к себе сочувствие — все обсуждения случившегося, которых в соцсетях очень много, упираются в то, что на мучения и возможную смерть она отправилась добровольно — прилетела в Дубай, пошла на вечеринку, ну и кто виноват. Наверное, действительно сама

Кстати, нетипичное все-таки для повседневного новостного потока слово «позвоночник» в эти же дни звучало в еще одном сюжете — про комика Останина, который пытался уехать за границу, но был схвачен белорусскими силовиками, которые, прежде чем передать его в российскую тюрьму, подвергли его всяким унизительным процедурам (насильственная стрижка, извинения на камеру, фотографирование с мясорубкой) и сильно избили — адвокат говорил, что комику сломали позвоночник, но по этому поводу ясности нет, он вроде бы сидит и ходит нормально, но есть фотографии его спины, действительно исполосованной ударами дубинок. Как и про Марию Ковальчук, про Останина тоже многие пишут, что сам виноват — в самом деле, некрасиво шутил на чувствительные темы, а когда возник риск ареста, поехал в Белоруссию, про которую, в общем, тоже заранее понятно, что там будут бить. Но с другой стороны, а куда еще ехать, чтобы близко, быстро и не самолетом — окон во внешний мир у России действительно сейчас очень мало, и Белоруссия — ну, не Дубай, конечно, но тоже несравнимо более важное направление, чем три года назад. Люди туда и за банковскими картами ездят, и за покупками, и просто пересаживаются, чтобы лететь в более дальние страны. Это плюсы. А из минусов — можно попасться в руки лукашенковским садистам, вот и думайте.

Не самое очевидное, но тоже важное последствие войны, смещение географических приоритетов не на политическом, а на человеческом уровне — многих и многих людей война направила в те края, о которых в мирное время они просто не думали, не вспоминали, а в тех краях — да, есть много того, чего теперь нет в России, но есть в Европе, но нагрузкой — совсем другое, чем в Европе (пусть даже она тоже за эти годы, как многие считают, сильно испортилась) отношение к человеку и к насилию, и еще вопрос, что эффективнее и необратимее нормализует насилие — собственно война, на которой солдаты либо видят, либо сами совершают то, что, по-хорошему, ни видеть, ни тем более совершать нельзя, или погружение благополучного тыла в новую для него заграницу, где высокий уровень жизни сочетается с запредельной дикостью в отношениях сильного со слабым. И более того — человек, видевший кошмар на фронте, вполне способен отделять войну от мирной жизни, условно — в Буче резал мирных, а у себя в Москве будет дорогу только на зеленый переходить, с соседями у лифта здороваться, за собакой убирать. А у того, кто эти три года прожил на маршруте Москва-Минск или Москва-Дубай — у того этой границы нет, и урок, который он извлек из новой жизни, формулируется прямо сейчас в сотнях обсуждений — поехала за приключениями, ну и правильно ей сломали позвоночник, пошутил про мясорубку и инвалидов — ну и правильно избили и посадили. А на днях еще годовщина «Крокуса», который, конечно, сам по себе страшное событие, но большие теракты в России были и до него, а чего не было — чтобы террористу при задержании на камеру отрезали ухо и потом показывали по телевизору, как суд рассматривает меру пресечения ему, приволоченному из реанимации без сознания прямо с больничной койкой в зал суда, ну и не сказать, что общество было этим шокировано — в самом деле, террорист же, вон что сделал. Наверное, это уже данность — в той части человечества, к которой теперь принадлежит Россия, так принято. И это данность: Россия теперь принадлежит именно к этой части человечества. Раньше не принадлежала, теперь принадлежит.

24 марта 2025

— Что нового на войне?

— О, столько всего интересного! Военкор Роман Алехин расторг контракт с «Ахматом». Все удивляются, как он смог это сделать, а телеведущий Владимир Соловьев удивился так двусмысленно, что на него обиделись чеченцы, и ему пришлось записывать жалобное видео в водолазке.

— Хм, действительно интересно. А как там Суджа, что в Судже происходит?

— О, в Судже все еще интереснее! В Суджу приехал Аким Апачев. Он расписал из баллончика стены и заборы, даже матом написал, что украинцы сосут. Это возмутило губернатора Хинштейна. Акиму Апачеву пришлось извиняться на видео, но Хинштейн говорит, что это не отменяет административного наказания.

— Прекрасно. Но что там с трубой? Ведь Суджу брали солдаты, пробравшиеся в город по трубе.

— Конечно! Трубу установили в Екатеринбурге у Храма всех святых. Митрополит Евгений призвал екатеринбуржцев и гостей города пройти по этой трубе, чтобы почувствовать и оценить, что пережили наши бойцы.

— Очень интересно. Но на войне-то что происходит?

— На какой войне?

***

Как в плохой газете — читать интересно только рубрику анекдотов, а первые полосы заняты тупым и скучным официозом. Реальные страсти и драматизм — только в том углу, где копошатся гротескные карикатурные персонажи, «Владимир Соловьев раскритиковал Романа Алехина», «Аким Апачев ответил на обвинения Хинштейна». Несчастную трубу заездили до того состояния, когда упоминание о ней вызывает только

Прославленных боевых генералов, обожаемых обществом, она не породила — наверное, действительно есть какая-то негласная установка не давать им лишней медийности, чтобы не было потом новых Рохлиных и Лебедей. Кто у нас генералы этой войны — какие-то скандальные персоны, генерал Лапин, наградивший собственного сына ни за что, генерал Мурадов, отправленный на повышение после попытки лобового штурма Угледара, генерал Осипов, ради которого под Волновахой построили бойцов на плацу, обеспечив украинской артиллерии удобную мишень. Еще генерал Попов пишет Путину из тюрьмы полные гомоэротизма письма, называя себя в них наконечником его копья. В общем, та еще галерея славы.

Когда-то похожую проблему с гражданской войной, полководцы которой подлежали забвению, решал Сталин — Троцкого не воспоешь и не увековечишь, да и все высшее красное командование подверглось отмене, но что-то осталось — Чапаев, Щорс, армия Буденного, хватило на героический миф, справились. А у Путина кто будет Чапаевым? Минобороновская пресс-служба и государственные медиа много рассказывают о подвигах рядовых солдат и младших офицеров, но и здесь ничего не получилось. Самое впечатляющее достижение трех лет — безумный якут, зарезавший украинца, это даже не опишешь в положенных терминах «за други своя», а кто за други — то ли именно особенности неумелого военного пиара каждый сюжет такого рода превращают в лубок про казака Козьму Крючкова, то ли в принципе информационное общество делает нежизнеспособным архетипический сюжет подвига, в чем можно было убедиться еще, по крайней мере, на этапе ревизии истории панфиловцев. Не породила эта война ни Зой Космодемьянских, ни Александров Матросовых, и чем бодрее героические реляции военного ведомства, тем кислее физиономии слушателей — разве что кто-нибудь поворчит про правило 33%, подразумевающее обязательную этническую инклюзивность. А чтобы всерьез трепетать при виде очередного героя — не получается.

Страшный, трагический образ этой войны остается за кадром официальной ее картины. Там — многочисленные, и все как под копирку, ролики, снятые с украинских дронов, когда одинокий несчастный солдат, глядя в глаза неизбежной смерти, либо кончает с собой, либо погибает от удара с воздуха. Брошенные где придется мертвые тела. В тылу — самые удачливые (контрактников и мобилизованных домой не отпускают) уголовники, возвращающиеся к дотюремным привычкам и, как бы мало в сравнении с обычными солдатами их ни было, во многом определяющие лицо воюющей части общества. Когда-нибудь кто-нибудь напишет, наверное, обо всем этом новые «Прокляты и убиты», но это будет потом. А пока Соловьев кается перед чеченцами, Аким Апачев — перед Хинштейном, а экскурсанты в Екатеринбурге лезут в трубу. Бесконечное трэш-шапито оказывается уже безальтернативным, другого образа у этой войны с российской стороны нет.

Можно спорить, за что на самом деле воюет Путин — за покорение Украины, за право разговаривать на равных с западными державами, или просто от скуки, или из садизма. Но места в истории, славы — себе и «своим ребятам», — он точно хотел бы, а именно эта цель в конце концов и оказывается самой недостижимой. Не будет ему славы, вместо нее — сборник мрачных анекдотов, в котором он, Путин, сам оказывается одним из комических персонажей наподобие Акима Апачева — в той курской поездке в куцем военном костюме сильно ли он отличался от глупого зет-репера, чего в его образе больше, истории и триумфа, или все-таки кринжа? Чье сердце забьется быстрее при звуках его «кхе-кхе»? Не чудо-богатыри и не славные полководцы — отвратительные злобные клоуны во главе со своим верховным главнокомандующим оказались лицом этой войны, и чем бы она ни закончилась для России, другого лица у нее не будет, это навсегда.

26 марта 2025

Лет пятнадцать назад, в докрымские времена, был такой краткий, но показательный период интереса части правого движения к кадыровской Чечне. Дмитрий Демушкин и Александр Поткин даже ездили в Грозный, где их принимал глава республики. Националисты знакомились с опытом форсированного строительства национального государства на фундаменталистской основе — кажется, прямо в этом так никто и не признался, но смутная мечта о России для русских, так никем толком и не сформулированная, в те времена блуждала между доступными в реальности образцами, прежде всего Израилем и восточноевропейскими странами, и Чечня как один из возможных вариантов национальной утопии вполне помещалась в тот же ряд — а что если и у нас так, чтобы все религиозные, дисциплинированные, не пьют, занимаются спортом, следуют выдумываемым на ходу древним народным традициям и строят белокаменные храмы из импортного мрамора? Идея была, может быть, и соблазнительной, но при ближайшем рассмотрении, видимо, невозможной вне реальной Чечни — в кадыровском нацбилдинге слишком многое привязано к локальным особенностям и уникальным отношениям с федеральным центром; роман русского марша с Чечней не сложился, выезды в Грозный быстро закончились, но идея, как оказалось, не умерла. В масштабах страны (пока?) не решились, но выбрали пилотный регион — самую русскую область, которую и назначили славянской Чечней.

Жаль, что нет доступной кинохроники совещаний в администрации президента середины нулевых. Что-то подсказывает, что, если бы мы сейчас увидели того молодого кремлевского чиновника, отвечавшего за организацию встреч в рамках G8, никто не узнал бы в хорошо образованном и говорящем на четырех языках мажоре будущего сталиниста-родновера Филимонова.

Стать суперзвездой российской политики в 2025 году — это значит прежде всего получить право быть звездой, право выделиться из общего ряда, облик которого за восемь с половиной кириенковских лет доведен до казарменного совершенства. «Школы губернаторов», «лидеры России» и прочие новые государственные социальные лифты не терпят индивидуальности, они унифицируют лица, голоса, повадки. В свое время в газетах печатали утечки о том, как будущих чиновников заставляют ложиться под танки (и никто ведь не воспринял это тогда как намек на скорую войну) и прыгать с обрыва. Может быть, с ними там делали и что-то еще, совсем жесткое и непотребное — в таких сюжетах всегда должна крыться какая-нибудь грязная тайна, но так или иначе, поколение, как их называли поначалу, технократов, было выращено, обучено и распределено по государственным должностям, его символом в первые годы стала пара губернаторов Никитиных в двух Новгородах, Великом и Нижнем — совершенно одинаковые, молодые, в очочках, клоны символизировали новый кадровый стиль государства — утилитаризм,

Георгию Филимонову покровительствует Сергей Кириенко, друг его отца, и можно вообразить инструктаж при назначении — изображай родновера, но и о товарище Сталине не забывай. Носи френч, а дочек переименуешь в Велеславу и Ладославу. Федеральной повестке можно не следовать, опережай ее — запретишь алкоголь, запретишь аборты, и важно будет обеспечить запретам народную поддержку, собирай людей на улицах, и пусть они на камеру кричат, что тебя поддерживают. Филимонов — профессиональный чиновник, послушный, с двадцатилетним апэшным опытом, сидит, кивает, записывает. Родина приказала быть родновером, чего тут непонятного.

Говорят, у него есть еще какая-то миссия по противостоянию с Мордашовым, и наверняка она и есть на самом деле главная, но такое противостояние не выбивается из обычного, как у всех, губернаторского минимума. А чеченизировать русский край — это пока эксклюзивное, экспериментальное. И край ведь выбрали — самый правильный. Эталонная классическая Русь, но вне интуристовских золотокольцовых маршрутов, всегда была туристическим маршрутом «для тех, кто понимает», интеллигентский треугольник — Вологда-Кириллов-Ферапонтово. Сама Вологда — исторически более культурный, чем в среднем по «Нечерноземью», город, и несмотря на консервативную репутацию главного местного прозаика Василия Белова, местная интеллигенция всегда была либеральнее, чем в среднем по средней полосе, и несущей конструкцией «Вологды как текста» всегда был не Белов, а Александр Яшин с его «Вологодской свадьбой»; скитаясь по стране в поисках наименьшей цензуры, в Вологде когда-то на много лет осел Виктор Астафьев, проживший в городе все семидесятые. Самые знаменитые выходцы из промышленного Череповца — Александр Башлачев и Леонид Парфенов, — символизируют что угодно, но точно не реднековский консерватизм, которого в этих краях, в общем, никогда и не было.

Зачем из Филимонова делают русского Кадырова — хотят вырастить большого федерального политика на будущую перспективу? Роль Жириновского до сих пор вакантна, а человек, который бы оппонировал Кремлю «справа», украсит любые выборы. Но чтобы стать Жириновским, регион не нужен, достаточно телевизора. А этому зачем-то область дали, и какую. И вот есть подозрение, что дело в области. Мечта о русском национальном государстве никуда не делась, и из всех вариантов «прекрасной России будущего» этот наименее совместим с нынешним российским государством — и как с неосоветской многонационалией, и как с империей в принципе. Самый эффективный способ купировать угрозу — реализовать ее в карикатурном виде, перехватить и дискредитировать. Что такое национальное государство? О, это когда гопники скандируют «Русские вперед» и «Георгий Юрьевич, мы с вами», и власть — гротескная, карикатурная, омерзительная. Хочешь отстаивать интересы русских в политике — посмотри на Филимонова и беги. Русским быть стыдно — такую идею закладывает Кремль в свой вологодский проект.

28 марта 2025

Отвечая на вопрос Le Figaro, что помогает ему держаться в условиях российской агрессии, Владимир Зеленский наряду с желанием жить в свободном мире и чувством национального достоинства назвал ненависть к русским. Беспрецедентно радикальное (но не взявшееся из ниоткуда — два месяца назад президент Украины говорил Лексу Фридману, что презирает народ России; за несколько недель презрение стало ненавистью) высказывание украинского лидера с удовольствием подхватывает российская пропаганда, а болеющей за Украину антипутинской части общества — наверное, только тихо вздохнуть и сделать вид, что они ничего не слышали, а если и слышали — вряд ли это кого-то всерьез шокирует, бытовая и политическая русофобия у нас у самих исторически не стигматизирована и распространена довольно широко. Только что прогремело интервью эмигрировавшей писательницы Анны Козловой, которая заявила, что уехала «именно от народа, от людей, потому что они потрясли меня своим рабством, своей мерзостью», слова Козловой также подхватила пропаганда, а ее товарищам по работе над последним сериалом пришлось даже публично от нее отрекаться — такой сам по себе со всех сторон русский сюжет, посторонних в нем нет, русофобия русского — это аутофобия, законное, пусть и нездоровое свойство, русским не перестанет быть ни Смердяков, ни автор «отвяжись, я тебя умоляю», а представьте, немец бы говорил России — «отвяжись», это ведь совсем другое, и тут вопрос, в какой мере Владимир Зеленский немец, а в какой — человек из того же пространства, что и Анна Козлова.

И это, между прочим, такой очень практический, прикладной вопрос. В нынешней Украине сколько русскоязычных и русскодумающих людей, половина, больше? Признаваться в ненависти к национальному меньшинству, которое, может быть, и большинство — как будто самоубийственно (представьте — финский президент заявляет о ненависти к шведам, да или хотя бы боснийский — о ненависти к сербам, скандал), но я даже опросил нескольких доступных мне харьковчан и одесситов, приняли ли они ненависть Зеленского на свой счет; разумеется, нет. Не Бог весть какое открытие, что сама по себе русскоязычность не влечет за собой автоматически принадлежность к нации, ну и стоит учесть, что это только наш, русский язык проводит грань между этническими русскими и многонациональными россиянами, а в украинском — такое же Russians, как везде, и мова — російська, и росіяни — в равной мере и титульная этническая группа, и весь народ Российской Федерации. Зеленский не ненавидит русскоязычного харьковчанина, он россиян ненавидит — то есть нас, включая, вероятно, и многочисленных в России граждан с фамилией на -ко, которые наравне с Ивановыми-Петровыми-Сидоровыми и воюют, и плетут маскировочные сети, и переживают за российскую армию, сидя у телевизора.

Ненависть — чувство сильное, быть ее объектом тяжело. Но трудно представить себе русского, любого, лояльного или нелояльного, уехавшего или оставшегося, которого признание Зеленского оглушает, выводит из себя, пугает. Если бы эта ненависть была продекларирована года три назад, а сейчас как раз близится трехлетие Бучи, — впечатление было бы совсем другое, кто-то бы вспыхнул ответной ненавистью, кто-то опустил бы глаза — заслуживаем, мол (а еще, и тоже во многом сугубо наше — кто-то согласился бы, но в третьем лице, заслуживают — другие русские, не я; мода на хороших русских переживала тогда свой краткий расцвет), ну понятно. Теперь — где взять сильные чувства? Гнев и боль 2022 года вошли в хроническую форму вместе с самой войной, рутинизировались, обесценились по мере загягивания войны, растворились в каких-то других эмоциях по многочисленным уже невоенным

Вот как Путин (у которого даже не «воевать», а «добивать» — грозный такой, опасный) — понятно, что обиделся на другую часть того же выступления, там, где Зеленский обещает его пережить; тоже ведь отчаянные и грустные на самом деле слова, которые понятным образом переводятся так, что нет на самом деле никаких других надежд, кроме физической смерти Путина (в российских антипутинских кругах такое было тоже года три назад, потом Соловей довел тему до абсурда, и она сошла на нет), но наверное, да, Путину действительно неприятно слышать от годящегося ему по возрасту в сыновья противника, что он, Путин, старый и скоро сдохнет. Истерика на лодке «Архангельск» — такое русское издание скандала в Овальном кабинете, символическое сжигание мостов. Путин, который до сих пор прямо говорил, что при, как он считает, нелегитимности Зеленского законной украинской властью должна быть Верховная рада, теперь уточняет — нет, вообще все гражданские органы власти нелегитимны, то есть если с кем разговаривать — то только с военными, и это дословное возвращение в первые военные дни, когда, явно удивленный тем, насколько все идет не по плану, он призывал украинских военных брать власть в свои руки. Но, как и в Овальном кабинете, скандал может стать скандалом (а не недоразумением формата «психанул, забыли») только после того, как свое «уходи, вернешься, когда по-настоящему захочешь мира», скажет Дональд Трамп, да и судя по таймингу, — уже не впервые выступление Путина транслировали поздним московским вечером, чтобы в Америке было удобнее смотреть, — Трамп и был адресатом истерики, и все дальнейшие перспективы эскалации или, наоборот, продолжения переговоров зависят не от того, насколько отчаянным будет Зеленский или бешеным — Путин, а от того, смогут ли их показные эмоции двух восточных европейцев, почти дикарей с англосаксонской точки зрения, всерьез тронуть прожженного американского девелопера, так и остающегося единственной реальной инстанцией, к которой они взывают.

31 марта 2025

Давно замечено, что слово «договорняк» в нашем военно-политическом языке используется неправильно. Устоявшееся слово из спортивной терминологии, означающее матч или какое-нибудь другое состязание с заранее известным результатом, под который спортсмены вынуждены подстраиваться, подыгрывая сопернику — а у нас теперь так называют просто мирное соглашение или прекращение огня.

При этом в дискуссии на военную тему слово поначалу вошло в привычном его значении, о договорняке чуть ли не с самого начала войны писали Z-блогеры «стрелковского» типа — «Бульба престолов», «Moscow Calling» (оба давно молчат, пусть и по разным причинам), и смысл был буквально футбольный — Россия делает вид, что воюет, но война какая-то странная — мосты через Днепр стоят нетронутые, Зеленский на фронт выезжает, не опасаясь быть убитым, бои не мешают зерновым сделкам, «жесты доброй воли» часто необъяснимые — как будто есть какая-то негласная договоренность с Киевом или его западными союзниками, но о чем она и зачем — непонятно.

Это, конечно, был радикальный и конспирологический спектр российского общественного мнения, и теориями заговора, выдвигаемыми этим спектром, легко было можно пренебречь, ну и пренебрегали, никто всерьез к ним не относился — при этом постепенно стало общим местом в западной уже прессе говорить о «красных линиях», которые не должны пересекать воюющие стороны, в какой-то момент бесспорным стал консенсус если не о недопустимости, то о нежелательности переноса боевых действий на общепризнанную российскую территорию, и словосочетание «жест доброй воли» звучало вполне официально, в том числе на совещаниях у Путина, да и мосты действительно ведь до сих пор стоят нетронутые, если уж на то пошло. Слишком много в этой войне такого, чтобы видеть в ней не то, чем она кажется.

Теперь уже ясно, что в любой войне самое главное — не артиллерия, не разведка и не беспилотники, а оптика, только не бинокли, не подзорные трубы и не оптические прицелы, а то, что принято называть оптикой в обычной жизни — чьими, грубо говоря, глазами люди смотрят на происходящее. Смена власти в США (но только власти; главные медиа остались какими были) изменила привычную оптику, и теперь на войну России и Украины можно смотреть глазами прежней администрации, которая в рамках запоздалого выяснения отношений с Трампом как будто испытывает потребность в том, чтобы объясниться за эти три года — с собственным обществом, возможно, и с Украиной, вообще со всеми, кому это интересно, и теперь у нас есть возможность узнать, по крайней мере, о некоторых элементах договорняка в классическом смысле слова не от отечественных конспирологов, а от западных информированных кругов.

Информированных — разумеется, это не значит говорящих правду; то, что теперь пишут о событиях первых военных лет в The New York Times, несмотря на многочисленные новые впечатляющие подробности американской помощи Украине, производит какое-то опереточное впечатление, украинцы раз за разом, причем именно в самые знаковые моменты войны и при самых болезненных (крейсер «Москва», Крымский мост, Курская область) ударах по России демонстрируют наивным американцам один и тот же трюк, которому те ничего не могут противопоставить — принимая как должное всю военную и разведывательную помощь союзников, они системно использовали ее для нарушения заданных американцами «красных линий», потом ставили их перед фактом, и так до следующего раза. Наверняка в таком пересказе история не вполне достоверная, и, делая акцент на том, что украинцы водили американцев за нос, как НАТО Путина, авторы утечек пытаются снять с себя ответственность за нарушения «красных линий», но возникает вопрос — а что это, собственно, за ответственность, перед кем. И вот об этом бы хотелось прочитать какое-нибудь новое расследование в той же газете или в какой-нибудь другой.

Потому что если американцы просили украинцев не трогать Крымский мост — значит, соответствующее обещание было в

Сейчас, когда на глазах распадается и образ войны, и образ возможного мира — неясно, кто с кем воевал и воюет, неясно, кто, с кем и как будет договариваться о мире, — все более интригующим кажется реальное распределение ролей на старте. Предупредил ли Путин американцев о готовящемся нападении на Украину? Что он услышал в ответ? В какой момент и как были обозначены «красные линии» конфликта? Как выглядели обязательства со стороны России — если Америка просила Украину не стрелять про Крымскому мосту и не вторгаться на российскую территорию, что-то ведь и Россия должна была пообещать, а что, а кому?

Давно было можно догадаться, что Путин обещал (ну и явно же не Киеву) — не бить по мостам, не убивать Зеленского, а еще? Может быть, даже редкоземельные металлы, о которых так любит говорить Трамп, были обещаны еще прошлой администрации? Может быть, какие-то концессии — в России, в завоеванных регионах Украины? Пока это звучит как довольно дикая конспирология, но этот год уже научил, что самые невероятные теории вполне могут быть основаны на реальных событиях. По мере американского внутриполитического обострения оппоненты Трампа, в том числе работавшие в прежней администрации, делаются все более откровенными, и кто знает — может быть, завтра очередной чиновник администрации Байдена расскажет, как российский и американский лидер в декабре 2021 года или в январе 2022-го договаривались о том, что Россия будет делать с Украиной, и кто что получит по итогам.

1 апреля 2025

Дело ведь даже не в том, насколько независимы во Франции суды и был ли реальный состав в действиях Марин Ле Пен. Давайте исходить из того, что и суды независимые, и она преступница, если кому так проще. Но не в этом же дело.

Существеннее — что такого еще не было. Если брать западные демократии первого ряда (при всем уважении к той же Румынии), происходит беспрецедентное — политик, по всем опросам способный претендовать на победу на выборах, отправляется под суд, признается виновным и лишается права избираться. И никто-никто — ни судьи, ни Макрон, ни сама Ле Пен, — не знают, к чему это может привести и чем может кончиться. Может, ничем. Может, каким-нибудь большим политическим потрясением. Может, — в конце концов, перед нами всемирно-историческая родина всех революций вплоть до 1968 года, — мы вообще увидим такое, чего никто себе вообразить до сих пор не может. Беспрецедентное решение суда открывает путь в неизвестность.

Но как же эта неизвестность контрастирует с той, если так можно выразиться, известностью, — то есть самой твердой уверенностью, — которой встречает французскую новость наша антипутинская среда. Во Франции неспокойно, во Франции тревожно, тут — спокойная отчетливая сосредоточенность, чувство глубокого удовлетворения. Что случилось? Да ничего не случилось, отряд не заметил потери бойца, на вылазку лепеновских извергов ответим дружным сплочением рядов.

Ну и это уже не про Францию история, это про нас. Французы — ну как-то проживут по своей программе; многовековой опыт позволяет верить, что Франция в любом случае устоит. Мы тоже, но этот всезнайка, морда кирпичом, который знает, что начальство всегда право, главное не бухтеть — он-то с нами останется навсегда и не денется никуда и никогда.

И речь здесь даже не о Денисе Катаеве — он-то (журналист «Дождя», работающий, кажется, добровольным и не на зарплате пиарщиком Макрона в русских медиа) настолько экзальтированный, что это даже мило. Но сколько голосов — сдержанных, рассудительных, умных, — на русском языке объясняет, что поводов беспокоиться за демократию нет, что все сходится, никакого подвоха, и что во Франции постоянно судят бывших президентов (это, кстати, правда, но тут-то речь не о бывшем, а о потенциальном будущем), и что это не «Кировлес».

С последним тоже, между прочим, стоит согласиться, потому что «Кировлес» — это уже наше российское уникальное, именно в той части сюжета, когда Алексей Навальный в Кирове получил пять лет, немедленно отправился в тюрьму, а назавтра был освобожден по инициативе прокуратуры; выступление прокурорши в суде было публичным, она не стала делать вид, что все дело в каких-то юридических тонкостях, а заявила прямо — «Навальный зарегистрирован кандидатом на выборах мэра Москвы. Заключение под стражу препятствует обеспечению равного доступа кандидатов к проведению избирательной кампании, в том числе и агитационной кампании». В каком-то смысле преимущество автократий — можно не кривляться, а честно сказать, в чем дело. Без Навального выборы не выглядели бы легитимно, и власти (в российских условиях особой разницы нет, кто именно — прокуратура, администрация президента) решили, что сажать его нецелесообразно. До сих пор ведь неясно — может быть, если бы посадили, то случились бы волнения, переходящие в революцию? Все-таки 2013 год, не 2021-й. И кто-то решил, что не стоит рисковать, а лучше совершить юридическое чудо (в российских условиях такое освобождение — буквально отмена всех законов гравитации и теории относительности заодно) и дать человеку поучаствовать в выборах.

Французы так не умеют — может, и здорово, что не умеют, может, это хорошее неумение, положительно характеризующее их демократию. Но это неумение заставило их совершить над Ле Пен тот эксперимент, за которым все сейчас наблюдают, и который неизвестно чем кончится. Наблюдать за непредсказуемым процессом как за предсказуемым — это ведь нездоровая реакция. Не сомневаться в правоте живых (это важно — каким бы правовым ни было государство, люди все живые, и судьи тоже, у них и политические взгляды есть, и, о ужас, они и от коррупции не застрахованы) людей — нездоровая реакция. И самое грустное — что понятно, на чем она основана, на какой картине мира, на каком представлении о допустимом и на каком разрыве между произносимым и думаемым. Сделай вид хотя бы, что сомневаешься, наморщи

Когда президентом Франции выберут Барделлу, или ту же Ле Пен, если ей удастся каким-то образом перевернуть игру — будет так же, как после избрания Трампа, «Франция, ты одурела», вот это все. В таких сюжетах события действительно развиваются с утомительной предсказуемостью, и уж нам-то, чья традиция клеймления одуревшего Отечества несравнимо более богата, чем у французов или американцев, стоило бы быть более сдержанными при виде очередного «недайбога», но вот что-то ломается всегда, и жандармский блеск в самых честных глазах вспыхивает именно в тот момент, когда он совершенно не нужен (если вообще бывают такие моменты, когда он нужен, черт его знает).

Людей, которые твердо уверены в правоте начальства, в России хватает и в лоялистской среде, более того — если брать какие-то другие качества, то стоит признать, что отбор там получше, чем у антипутинских; как телевизионный профессионал Павел Зарубин несравнимо выше Дениса Катаева, и, в общем, незачем менять одного на другого, смысла нет. Свобода — это все-таки не восторги по поводу отчества чужого тирана (или ок ок, демократически избранного правителя), а сами помните что. А еще — это умение сомневаться, которое вдруг оказалось критически дефицитным, но с другой стороны, если ставка пока меньше, чем жизнь — это ведь и удобно, видишь человека, который не сомневается, ну и держись подальше от этого тоталитарного болвана, а то ведь утащит в какое-нибудь новое рабство.

7 апреля 2025

Как будто долистана до конца наша энциклопедия русской жизни, все уже было — и «в чем сила», и «вы мне еще за Севастополь ответите», и «русские своих на войне не бросают», и «мальчик, водочки нам принеси», ну и пришло, видимо, время для триумфа архетипического образа нашего игрока в НХЛ, вокруг которого в «Брате-2» все, собственно, и крутилось. Александр Овечкин, народный герой 2025 года по обе стороны Берингова пролива — так точнее, чем «океана», потому что океан подразумевает бо́льшую глобальность, а здесь сюжет именно российско-американский, без посторонних — в том числе и тех, с кого Сухоруков обещал спросить за Севастополь, и которые в дни овечкинского триумфа продолжают оплакивать жертв удара по Кривому Рогу.

И это действительно несправедливо, если использовать слово «справедливость» в том значении, в котором в наши дни говорили (уже, кажется, не говорят, перестали) о «справедливом мире». По этой справедливости рекорд Гретцки должен был оставаться непобитым, русская речь не должна была звучать над нью-йоркской UBS Ареной, а свое «рашн» Овечкин должен был произносить в другой обстановке и в другом контексте — каюсь, мол, и все такое.

Несправедливость восторжествовала, но почему-то ее торжество не рвет душу и не ранит сердце, так, в лучшем случае плечами пожать, да и людей, которых бы случившееся всерьез огорчало (за вычетом, конечно, безымянных троллей и ботов), по соцсетям приходится с огнем искать — только самые отчаянные продолжают ныть про «путинскую проститутку», теряясь в восторженных или, по крайней мере, уважительных голосах. В этом смысле Александр Овечкин — родной брат Жени Беркович, которая поставила в колонии спектакль к Девятому мая, ну и стародиссидентская этика, голосом которой стал заслуженный советский политзек Александр Подрабинек, требует осудить Женю, а осуждать-то и некому — даже самые бескомпромиссные сходятся в том, что режиссеру и в тюрьме сам Бог велит ставить спектакли, абсолютное отрицалово не может быть обязанностью, и права судить ни у кого нет. И в ту же логику ложится посмертный бенефис Паши Техника — вроде все про него понятно, и наркотики, и семейное насилие, и пропагандистский ролик, — но массовая скорбь откуда-то берется, настоящая и неподдельная.

Люди, которые радуются рекорду Овечкина, не осуждают Беркович за тюремный спектакль и скорбят по Технику — они ведь и с договорняком на текущей линии согласятся, и преемника Путина (или даже его самого в какой-нибудь умеренной послевоенной инкарнации) легко примут, и «Медиазоне» донатить не будут, и найдут еще множество способов огорчить Александра Подрабинека, Рустема Адагамова и Марию Певчих. Планка бескомпромиссности, задранная оппонентами режима, оказалась настолько высока, что можно только смириться с тем, что взять ее способен только исчезающе малый круг настоящих героев, преимущественно соцсетевых, а остальным — да даже и пытаться незачем. Кто недоволен тем, что поклонники Овечкина не скорбят по Кривому Рогу — вернитесь в эпоху идущего известно куда русского военного корабля, бело-сине-белого флага и паспортов хорошего русского и подумайте, не там ли кроется начало нынешнего равнодушия, проросшего на том месте, которое с таким комсомольским задором затаптывали тогдашние антивоенные аниматоры, сумевшие доказать российскому обществу, что, как ты ни плачь, все равно останешься виноватым — а если так, то стоит ли вообще плакать и тем более каяться?

У российского общества было три года, чтобы протестировать все возможные модели взаимодействия с изменившейся реальностью — и противостояние, и эскапизм, и оппортунизм, и коллаборационизм, — и по итогам эксперимента нежизнеспособными оказались именно крайние формы по оба конца подковы. Тем, кто возмущенно подпрыгивает, пытаясь укусить Овечкина за клюшку, будет проще понять тех, кто три года посвятил жалобам на то, что по телевизору редко показывают зет-поэтов — безжалостнее всего время обошлось, вне зависимости от их флагов и лозунгов, именно с теми, кто рассчитывал в условиях катаклизма стать из последних первыми. Кто посылал русский военный корабль на три буквы, тот и сам уходит за ним, а кто хотел строить Россию, скажем, без Макаревича, тот добился России без Акима Апачева. Свой путь к миру российское общество сумело проделать, обойдя все ловушки, расставленные и теми, кто готовился принимать репарации и деколонизировать Россию, и теми, кто пытался сделать войну народной.

Вообще если сейчас от чего-то и не по себе — то как раз от этой нормальности, как будто ты проснулся, и за окном снова 2021 год, осталось только SWIFT переподключить и возобновить рейс SU222. Наверняка однажды переподключат и возобновят, вот только в эту нормальность так и останется вшит опыт трех лет, и прежде всего опыт молчания, уклонения — война доказала, что самыми верными стратегиями остаются наименее героические (для интереса — забейте в поиск по телеграм-каналам ТАСС или РИА аббревиатуру РФПИ и удивитесь интервалам между упоминаниями в эти три года), и у кого повернется язык сказать, что это плохо? Может быть, и в самом деле пора избавиться от навязанной двадцатым веком иллюзии, что настоящим человеком может считаться только тот, кому палачи вливают в глотку

9 апреля 2025

Журналисты дежурят у дома Михаила Ефремова в Плотниковом переулке, но это какая-то таблоидная инерция, довоенная привычка, спросите их, зачем они его ждут — не ответят, да и сам он вряд ли что-то скажет на камеры. Репортер «Комсомольской правды» Анна Велигжанина пишет, что Ефремову предложили 5 миллионов рублей за участие в ток-шоу о нем; наверняка предложили, но и там — что он скажет? Загадок в его судьбе, в общем, нет, все помнят, что он сделал, все помнят, как его судили и как он сел, он ничего к общему знанию не добавит.

А реальная интрига — что с ним будет дальше. Накануне освобождения пресса со ссылкой на какого-то продюсера Морозова анонсировала съемки с участием Ефремова, за которые ему будут платить больше, чем Бурунову и Нагиеву, но это какой-то сомнительный анонс, знающие люди ничего такого не подтверждают. Пишут, Ефремов будет лечиться — от чего, от алкоголизма? — но это тоже такая дежурная и ничего не значащая медийная пустышка, для нее и источники не нужны — понятно, что после шестидесяти все от чего-нибудь лечатся, и это вообще ничего не объясняет.

Через несколько дней после ДТП Михаил Ефремов записал покаянное видеообращение — мы увидели протрезвевшего и ошеломленного человека, который повторял, что он всех предал, и что нет больше того Ефремова, которого все знали. Просил прощения у семьи погибшего Сергея Захарова, оговариваясь — если примут. Говорил, что не знает, как жить. Можно было подозревать неискренность, но, по крайней мере, все было логично — ведет себя именно так, как должен вести, говорит именно то, что должен говорить. Но на том обращении понятная линия поведения и оборвалась, дальше начался позорный цирк с адвокатом Пашаевым, отказами от признания вины, заявлениями, что за рулем сидел не он (со ссылкой на одноглазого свидетеля!), и весь запас понимания и сочувствия, которого и так хватало, мягко говоря, не на всех, оказался израсходован уже в первый месяц судебного процесса — Ефремова из первого видеообращения еще можно было понять и простить, Ефремова из суда — не получалось никак. Он вел себя так чудовищно, что если можно было искать в этом какое-то второе дно, то только в том смысле, что публичное саморастаптывание могло быть условием мягкого наказания с последующим УДО; все-таки нужно учитывать, что на скамье подсудимых оказался человек с репутацией если не оппозиционера, то, по крайней мере, образцового фрондера, и вся медийная кампания вокруг этого суда на том и строилась, что посмотрите, какие они на самом деле — те, кто учили нас жить своими стишками и спектаклями. С человеком, менее очевидно маркированным политически, обошлись бы совсем иначе, перед глазами примеры и сына Иванова, и Баркова из «Лукойла», и совсем недавняя история с певцом Буйновым; гибкость отечественного правоприменения общеизвестна, и считать многомесячное публичное унижение Ефремова частью назначенного ему государством наказания — не такая уж и конспирология. Кампания по растаптыванию прошла с успехом, и к моменту приговора уже невозможно было представить, что этого человека, если он выйдет живым из тюрьмы, кто-нибудь позовет сниматься, или на ток-шоу, или просто будет ждать его у подъезда. «Ефремова больше нет», — то, что на старте могло звучать кокетством, к концу суда стало простой констатацией факта — Ефремова нет.

А теперь оказалось, что есть, и та однозначная судьба, которая пять лет назад шла довеском к приговору — проклятие, забвение, ну или, в наших условиях так бывает, неформальный, но жесткий запрет на профессию, — на глазах перестает быть однозначной. Даже радикал Александр Невзоров пишет, что у Ефремова есть выбор — «либо служить русскому фашизму, либо плюнуть ему в лицо», и оба варианта действительно вполне рабочие, непреодолимых препятствий нет. В политэмигрантской среде у Михаила Ефремова много друзей, не отказавшихся от него и не проклявших его, и несложно представить его в компании, скажем, Артура Смольянинова (подменявшего Ефремова в «Гражданине Поэте») — или режущим политическую правду-матку на стихи Быкова или Орлуши, или, умереннее, играющим в театральных антрепризах на маршруте Тбилиси-Рига-Белград-Берлин, как Максим Суханов с «Кремулятором» или Мария Машкова с «Надеждиными». Суперзвезд первого ряда в антипутинской диаспоре объективно недостает, и любое пополнение засалившейся за три года колоды будет встречено гарантированными восторгами. Но это если ему зачем-нибудь захочется уехать, а зачем? Представить себе быстрое и безболезненное его возвращение в российский культурный контекст проще простого. Стоит вспомнить, что одна из последних его дотюремных ролей — Царь в «Коньке-горбунке» (фильм вышел, когда он уже сидел) предвосхитила нынешний сказочный бум в подцензурном российском кино, а сколько сказок еще впереди, и в каждой найдется роль для Михаила Ефремова. Никто ведь не заставит его сниматься в каком-нибудь совсем позорище на тему СВО, да и конформистского кино сейчас несравнимо больше, чем одиозного пропагандистского, даже про ВОВ — допустим, в роли какого-нибудь положительного советского героя Ефремов будет выглядеть двусмысленно, но представьте, какой из него получится Гитлер — идеальный, лучший в истории кинематографа. Сериалы от ИРИ опять же, и он любое «Слово пацана» украсит. Все дороги открыты, и смешно вспоминать 2020 год, когда казалось, что история актера Ефремова закончена. Все, может быть, только сейчас и начинается.

Наверное, нельзя все сводить к одной только войне. В конце концов, перед нами действительно выдающийся актер, всеобщий любимец и почти всеобщий друг — это влияет. Но без войны возвращаться было бы сложнее, даже если б нашлись роли, черт его знает — пристальные взгляды пришлось бы выдерживать, а они бывают невыносимы, да и наверняка нашелся бы кто-нибудь, кто смог бы встать выше дружбы и признания заслуг, и сказал бы весомо, что нет, этот актер действительно закончился, этот человек себя уничтожил. А сейчас — кто это скажет? Никого не осталось. Три года выдались такими, что нет пристальных взглядов,

11 апреля 2025

Расправа над семнадцатилетним Эскерканом Хумашевым в Чечне — какая-то новая вершина кадыровщины; всякое бывало, но чтобы выставлять мертвое тело на городской площади и сгонять людей, даже школьников, смотреть на него — это впервые, хотя слухи о выставляемых напоказ трупах уже ходили, но без фото и без видео, а в наше время такое не считается, поэтому веха — именно случай в Ачхой-Мартане. Чеченские власти пишут, что убитый якобы зарезал полицейского, по местным понятиям это терроризм, а террористов положено уничтожать. Мифология второй чеченской войны и эпохи больших терактов оставила в обществе некоторый консенсус на этот счет, позволяя и годы спустя оправдывать любые бессудные убийства, прежде всего на Кавказе, но все-таки убийства, а не (уголовно, между прочим, наказуемое) глумление над мертвыми телами и закошмаривание обывателей с их помощью. Растерянные комментарии Пескова, призывающего не верить видеозаписям, сдержанное возмущение спикеров-лоялистов — не хватает, наверное, еще утечек на тему того, что Путин был в ярости, но вообще можно и без них, ситуация ведь даже не столько страшная, сколько неловкая, а из неловких ситуаций медийно-психологический выход всегда один — дождаться следующего дня, когда придут другие новости, и больше никогда не вспоминать о случившемся. Рубрика «забыто» — она ведь не о равнодушии на самом деле, а о том, что если помнить все ужасное, из чего состоит общероссийская повседневность, то можно даже не приуныть, а вообще сойти с ума, и, выбирая между безумием и забвением, наверное, правильнее выбирать забвение — естественный защитный механизм, доказывающий не безнравственность, а ценность душевного здоровья, которое, может быть, и странное, но другое ведь теперь недоступно. Сюда же, наверное, и консенсусный «обратный сепаратизм», когда комфортнее считать Чечню чем-то отдельным от России, чтобы не видеть, что мертвого подростка выставили на площади именно в российском, а не каком-то чужом райцентре. Чечня — это другие, да.

Сейчас уже не вспомнишь, какая чеченская новость по-настоящему делила жизнь на до и после. Не было ведь момента, конкретной точки, в которой у всех вдруг открылись глаза — ого, мол, мы думали, Кадыров добрый, а он оказался злой и весь в крови. Убийство Немцова? Похищение жены судьи в Нижнем Новгороде? Расправы над геями? Над девушками из московских шелтеров? Бывают моменты, когда слезы из глаз, и кулаки сжимаются, но они ведь как сжимаются, так и разжимаются, когда для гнева и для ярости не предусмотрено вообще никакого выхода. Убитый человек, лежащий на площади — ну да, это новое, но если страшные вещи происходили до и будут происходить после, зачем делать вид, что именно этот эпизод страшен как-то по-особенному?

Страх здесь — уже застарелая инерция. Время от времени напоминают, что Кадыров это страшно, но все ведь и так помнят. Дежурное «ужас!» и живем дальше. Хронический страх — это ведь уже и не страх, привычка. Травмирующая, калечащая, но все же привычка, исключающая шок от любого очередного конкретного эпизода. От того, с чем свыкся, можно только устать, и если искать точное, а не «как положено», чувство, то это не гнев и не ярость, а именно усталость, и деморализующее свойство того, что сейчас сделал Кадыров, основано прежде всего на том, что это обычный день в Российской Федерации, и что способов избавиться от этого нет, все навсегда и чуть по нарастающей. Безысходность — она именно в том, что небо не упадет на землю, и завтра «дон» опять превратится в фон. Адаму Кадырову дадут новую медаль, Апти Аронович опять расскажет о невероятных боевых успехах «Ахмата», и лежащий посреди Ачхой-Мартана мертвец затеряется где-то между, растворится, забудется. А был ли, как говорится, мальчик (и тем более — был ли зарезанный полицейский; даже выясненные журналистами подробности, что у убитого подростка накануне была ссора с тем полицейским, не убеждают — вам это кто рассказал, источник с золотым пистолетом? Так он врет всегда, не надо ему верить).

Кадыровщина — предельная форма путинщины, но все же не более чем частный ее случай, и каждый эпизод, который по всем формальным признакам должен шокировать, на самом деле только умножает апатию — если с этим вообще ничего нельзя сделать, то ведь и волноваться незачем. Сегодня выбросили мертвого подростка на площадь, вчера отрезали ухо таджику из «Крокуса» (и тогда именно тот давний антитеррористический консенсус позволил самортизировать, на каждого ужасающегося приходился десяток успокаивающих, мол, да, жестоко, но ведь и они себя вели жестоко, все честно), а еще ведь война, которая тоже давно фон, а завтра будут праздновать девятое мая, и Кадыров выйдет в парадной форме, и герои СВО, и Путин слезу смахнет, ну и что тут изменишь. По большому счету, это единственное послание, которое они непрерывно транслируют и доказывают — да, они будут всегда, и они могут делать все, что хотят, а сама форма, в том числе война и внутренний террор — это глубоко вторично. Все, что делают Путин и его люди, работает на нереформируемость российского государства, на ту, повторим, безысходность, которая и есть основа всех отношений этого государства с человеком. Невыносимый факт, которому страшно смотреть в глаза, состоит не в том, что они опять кого-то убили, а в том, что они будут всегда, а чем это всегда будет наполнено — новыми убийствами или, скажем, похорошением Москвы, — есть их добрая или злая воля и больше ничего. Когда проблема в убийствах, решение понятно — прекратить их. А когда проблема в безысходности, какой из

14 апреля 2025

Как будто нотки торжества звучат в сообщениях российских СМИ о том, что в результате удара по Сумам погиб заместитель командира 26-й бригады артиллерии ВСУ полковник Юрий Юла — не зря, значит, били, вот законная военная цель. Это, наверное, накануне у Путина или у кого, у Белоусова, у Герасимова было совещание — так и так, по оперативным данным, полковник Юла намерен утром Вербного воскресенья посетить конгресс-центр в Сумах, — ни слова больше; разрушения, сопутствующие жертвы — это все не имеет значения, когда речь идет о полковнике Юле. Российская сторона давно за ним охотилась, и если не ударить по нему сейчас, другого такого повода может и не случиться.

Вообще можно и не утрировать, не в одном же полковнике дело, и о том, что в Сумах было организовано массовое награждение украинских военных, первым заявило не какое-то российское официальное лицо, а украинский депутат Марьяна Безуглая, которая уже не раз становилась первоисточником неудобной для Украины правды — можно предположить, что Безуглая ведет какую-то свою игру, но пусть в этом разбираются украинские политологи, нам важнее, что на лжи ее никто до сих пор не ловил, и вот она первая сказала о награждении, а мэр Конотопа Артем Семенихин обвинил в организации этого награждения и в гибели военных главу Сумской области Владимира Артюха. Внутриукраинская публичная дискуссия об этом награждении освобождает российскую сторону от необходимости комментрировать удар по Сумам — зачем, если сами украинцы признают, что целью российского удара было собрание украинских военных. Может быть, об этом и шла речь на совещании у Путина — в Сумах соберутся военные, такой шанс упускать нельзя, ну и что, что в центре большого города, лес рубят — щепки летят. Как предположила Маргарита Симоньян, это не просто военные, а «те самые, которые мучили наших людей в Курске» — здесь Симоньян добавляет «очевидно», то есть об официальной российской позиции речи пока не идет, но версия вполне перспективная, удар возмездия, настолько важный, что можно не считаться вообще ни с какими дополнительными смертями и разрушениями.

Обычно, когда по какому-нибудь украинскому городу бьют особенно болезненно, все роли по обе стороны линии фронта расписаны четко — украинцы говорят о военном преступлении, россияне отрицают свою причастность, валят все на украинскую ПВО или вообще говорят о провокации. Тут что-то качественно новое, то есть на уровне Зеленского да, все по-прежнему («Только совершенно отбитая сволочь может делать такое»), но слово Зеленского уже не характеризует украинскую позицию исчерпывающе, есть Безуглая, есть мэр Конотопа, и есть невероятный прежде российско-украинский почти консенсус — и те, кто удовлетворен гибелью полковника Юлы, и те, кто обвиняет сумские и киевские власти в том, что они подставили военных, организовав награждение, исходят из того, что это такая норма — стрелять по группе военных, даже если она собралась в центре большого населенного города, там, где мирные люди и невоенные объекты.

Израильско-палестинского, кажется, происхождения сюжет, хорошо знакомый нам и по чеченским войнам, и по Украине (и по «АТО», и по «СВО») — когда в нарушение всех обычаев и традиций войны одна из воюющих сторон размещает свои огневые точки в жилых домах, больницах или школах и жалуется потом на ответный огонь. Сюжет уже не просто привычный — заезженный; поначалу такое возмущало, но давно, еще до всякой Украины, стало нормой — ну да, теперь так воюют, и слово «террористы» по отношению к другой воюющей стороне с давних пор в порядке вещей, уже и не вспомнишь войну, в которой бы обе воюющие стороны считали друг друга такими же армиями, какие они сами, у всех враг террорист, а террористу сам Бог велит стрелять из мирной застройки, заслуживая ответный огонь и возлагая ответственность за гибель мирных именно на тех, кто стреляет из-за их спин. Но до сих пор все-таки казалось, что ключевое здесь — когда стреляют. А тут мы видим, что и не стреляющие солдаты, собравшиеся в центре мирного города для каких-то своих небоевых дел, становятся даже не предметом обсуждения и спора, а как будто по умолчанию законной целью, с чем не спорит даже Марьяна Безуглая.

Еще одно общее место этой войны — исторические параллели со Второй мировой, давно доведенные до абсурда, но при этом до сих пор популярные и любимые обеими сторонами, каждая из которых, как известно, воюет ни больше ни меньше — с Гитлером. Что ж, давайте про Гитлера, это сейчас вполне уместно, и не пугайтесь — в нашей игре в параллели Германией будет Украина, а Россия, как она любит, будет сталинским СССР. «Атака века», затопление десятипалубного круизного лайнера «Вильгельм Густлофф» советской подводной лодкой С-13 под командованием Александра Маринеско. Для немцев — их «Титаник», для нас — один из великих подвигов великой войны, но стоит уточнить, что величие этого подвига для советской мифологии ВОВ — позднейший новодел, и сам Маринеско геройскую звезду получил посмертно, прямо накануне распада СССР, и среди главных военных эпизодов, там, где Брестская крепость, Курская дуга и Сталинград, никакого «Густлоффа» не было, почему-то советские победители не гордились этим подвигом, не пели о нем песен и не снимали фильмов, и хотя чаще объясняют, что все дело было во вздорном характере и бытовой неидеальности Маринеско, можно, точнее, невозможно представить себе, как в учебниках истории и героических сагах советская пропаганда объясняла бы новым поколениям правильность и святость уничтожения большого корабля, на котором эвакуировались несколько сотен важных офицеров немецкого подводного флота, а с ними — несколько тысяч обычных немецких беженцев, преимущественно стариков, женщин и детей. Убивать военных и мирных в такой пропорции — один к ста! — было очень спорно и по советским меркам, и историю «Густлоффа» замели под ковер — в советский нарратив абсолютного добра Красной армии и абсолютного зла немецкой стороны она не укладывалась в принципе, и стать частью военного мифа смогла только в девяностые, когда и временная дистанция увеличилась, и приоритеты поменялись, и различение оттенков вошло в моду, а сейчас-то для России (для той, которая «можем повторить») Маринеско — уже просто безоговорочный герой, как Александр Матросов или Зоя Космодемьянская, и это тоже отражение дальнейшей эволюции приоритетов. Представим Маринеско на СВО, ну и в самом деле, нет же здесь особой фантастики —

Какое-то нехорошее свойство конца войны, когда ты вроде все понимаешь про российскую сторону, но, что ли, на подсознание ее аргументы вдруг начинают действовать — в самом деле, зачем собирать военных в центре Сум, зачем подставляться, сами виноваты, хотя ничего на самом деле не изменилось, удар по центру мирного города остается ударом по центру мирного города вне зависимости от того, ходят по этому городу какие-нибудь офицеры или не ходят. К полковнику Юрию Юле у российской стороны могли быть какие угодно счеты, но возможность честно убить его в бою российская сторона упустила — сама перевела его в категорию таких же жертв, как и убитые вместе с ним мирные жители Сум. Словосочетание «военное преступление» на этой войне тоже слишком заездили, поэтому давайте более сдержанно скажем — неспортивно российская сторона поступила, некрасиво, подло.

16 апреля 2025

Интерес силовиков к книжным магазинам (сейчас «Фаланстер», до него были «Подписные издания») — ну, неприятно, конечно, но на общем репрессивном фоне всерьез возмущаться даже неловко. Тут Антонину Фаворскую и ее коллег посадили на годы, и странно ставить в один ряд с таким приговором протокол об участии «Фаланстера» в нежелательной организации, тем более что если эта организация, как говорят, «Анархический черный крест», то все вообще похоже на недоразумение — в России запрещены американские анархисты, а в магазине продавалась книга белорусского анархиста «Еду в Магадан»  с белорусским, а не американским анархическим символом на обложке, и если кто-то будет всерьез разбираться, то реальных претензий к магазину быть не должно, да и отец «Фаланстера» Борис Куприянов человек в этом смысле опытный, атаки силовиков научился отбивать еще в нулевые, а свой нонконформизм не просто умеет держать в аполитичных рамках, но и сочетает с нестыдным сотрудничеством как с государством, так и с его наиболее продвинутыми аватарами, прежде всего — с Романом Абрамовичем. Таких если и сажают, то в рамках какой-нибудь огромной и серьезной, на уровне Путина, политической интриги, а не когда случайный эшник найдет в магазине случайную книгу. Но сама репрессивная логика даже демократична — понятно, что у случайного эшника против Абрамовича шансов нет, но та уязвимость, которую обнаружит (уже обнаружил) эшник, никуда не денется и рано или поздно, как чеховское ружье, сыграет, станет однажды сильнее любого Абрамовича — в другое время, по другому поводу, но какая разница, если сценарии будущих успешных разгромов так и пишутся — заранее, случайными людьми, неуспешными атаками. Сама же несовместимость российского государства с независимыми книжными магазинами — даже не вопрос времени, а данность; вопрос времени — когда именно эта несовместимость станет фатальной.

Несвобода в России наступала по разным направлениям с разными скоростями — когда подчинили телевидение, свободными оставались газеты, когда очередь дошла до них, свободным был интернет, и так далее. Преувеличением было бы называть книгоиздательство пространством абсолютной свободы — еще в ранние путинские годы Госнаркоконтроль вполне успешно боролся с издательством «Ультракультура» Ильи Кормильцева, да и в «Фаланстер» за литературой лимоновской НБП первый раз силовики приходили еще двадцать лет назад (от тех времен остался анекдот об изъятии книг «Новой библиотеки поэта» — в накладных серия была обозначена подозрительной аббревиатурой), но о полноценной цензуре речи никогда ни шло, залогом свободы оставалось государственное равнодушие к тем сферам, где нет ни больших денег, ни большой аудитории, и книжное разнообразие начала нулевых за какими-то совсем единичными исключениями (вроде скандальной биографии Путина от Олега Блоцкого с откровенными интервью Людмилы) с годами становилось все более ярким, обширным и свободным, идя на уступки государству только в каких-то незначительных вопросах типа возрастной маркировки книг. Война и новые цензурно-репрессивные порядки уничтожили «Эхо Москвы» и «Новую газету», поломали многие человеческие судьбы, а следы военной несвободы в книжном мире больше похожи на что-то глубоко опереточное — главным памятником, видимо, навсегда останется биография Пазолини с замазанными черным абзацами на гей-тему, столь же характерная биография Гребенщикова от Александра Кушнира с иноагентскими пометками прямо на обложке, ну и по мелочам вроде сносок об экстремистской организации «Мета» при каждом упоминании инстаграма и фейсбука в развлекательной литературе. Еще было недопустимо гейское по нашим временам «Лето в пионерском галстуке», после которого независимый «Попкорн букс» поглотила естественная монополия «Эксмо», и таких книг, наверное, больше не будет. Но даже если бы цензурных эпизодов было в десять или в сто раз больше, книжный мир с его неисчерпаемостью и в этом случае остался бы самым недоступным для государства пространством свободы, самым естественным направлением внутренней эмиграции, и какие бы красные линии государство ни очерчивало, смысла они не имеют — вроде бы разобрались с Пазолини, но как быть с Оруэллом, который с начала войны на верхних строчках рейтингов продаж — его же и не запретишь, текст общедоступен и неудаляем, и как тогда быть цензуре? Или самая благонадежная и приветствуемая тема — Вторая мировая война. И ведь давно понятно, о чем в наше время лучше не писать, и какие темы могут стать поводом для уголовного дела о реабилитации нацизма, как будто разобрались, но потом вдруг важнейшими книгами эпохи СВО оказываются ничего не нарушающие «Мобилизованная нация» и «Волчье время», авторы которых (иностранцы) вообще ничего не имели в виду, но, сами того не желая, описали путинизм исчерпывающе и беспощаднейше. Допустим, их можно запретить — но понятно же, что на их месте тут же вырастет еще десяток, потом еще, потом еще. Попробовали с другого конца — запустили государственный союз писателей, поставили Мединского во главе, но даже если удастся наладить бесперебойное производство идеологически правильной литературы, она ведь не заменит собой неправильную, в лучшем случае будет с ней сосуществовать и конкурировать, а предопределен ли результат этой конкуренции — спросите у зет-поэтов, сборник которых раздавали даже через «Госуслуги», но кто о нем сейчас вообще вспомнит, кому он оказался нужен?

При всей пошлости таких отсылок — в технологии противостояния государства с книгой не придумано ведь ничего лучше, чем физическое сжигание нежелательной литературы, ну или если без закона Годвина —

21 апреля 2025

Дело Дарьи Козыревой — один из множества самых вопиющих репрессивных эпизодов этих трех лет, и, возможно, самый наглядный пример государственной мстительности. Еще в самом начале войны, когда на Дворцовой площади поставили инсталляцию о дружбе Петербурга и Мариуполя — большое и маленькое сердечко, — девочка-подросток написала на маленьком («мариупольском») сердечке — «Убийцы, вы разбомбили его, иуды», — ее поймали, но возраст не позволил посадить, отпустили, но, очевидно, запомнили, и когда, уже достигнув совершеннолетия, она приклеила к памятнику Тарасу Шевченко листок со строчками из его «Завещания», ей припомнили все — и ту инсталляцию, и последовавшие за ней интервью, и записи во «Вконтакте». Прокуратура требовала шесть лет, дали в итоге два года и восемь месяцев, гораздо меньше запрошенного, но ужас ужасом быть не перестает, в российской тюрьме и день — это украденная молодость и сломанная жизнь, преступление (государства против личности) настоящее, а не такое выдуманное, как надпись на сердечке или листок со стихами. Дарья Козырева — безусловно, одна из многих безвинных жертв российского государства, если, конечно, можно быть одновременно и безвинной жертвой, и героем, потому что Дарья Козырева — так же безусловно, герой, и поступок ее не будет преувеличением назвать подвигом, сравнимым, например, с демонстрацией семерых на Красной площади в августе 1968 года, когда их протест против советских танков в Праге оказался сильнее лояльного равнодушия всей страны. Дарья Козырева сделала то же самое, доказала, что не все в России готовы спокойно ходить мимо этого сердечка, и что есть люди, готовые, рискуя свободой и жизнью, назвать убийц убийцами. Если это не подвиг — что тогда подвиг?

Старомодная судебная традиция, когда человек, отправляемый в тюрьму, может произнести последнее слово и быть услышанным — наверное, когда-нибудь они найдут способ это отменить, слишком громко звучат последние слова российских политузников, слишком раздражают. Но пока не запретили, Дарья Козырева сумела сказать свое слово; за несколько дней, прошедших после приговора, текст ее выступления широко распространился по соцсетям и СМИ, антивоенная публика одобрительно цитирует, все как всегда, но как будто и что-то не так.

То есть начинает с цитаты Шевченко, за которую ей и дали этот срок — да, конечно, и ты согласно киваешь. Говорит о Путине — что он никак не может смириться с украинской независимостью, тоже киваешь, не может. Говорит об имперстве, открытом и потаенном, спрятанном «в людских мыслях» — ну да, чего уж там, есть же оно, в том числе спрятанное. А потом — может быть, Шевченко и виноват — она же цитировала про «лютий враже», и дальше слово «враг» вырывается из старого стихотворения в современное последнее слово, и до самого конца — вражьи цепи, враг, оккупант. В начале выступления, когда она цитировала Шевченко в оригинале, судья одернул ее, что надо говорить по-русски, но языковой фактор — это ведь вообще главная ловушка этой войны, самое сомнительное допущение, что русский язык как-то привязан к российскому государству, хотя имеющегося опыта достаточно, чтобы понять — украинский язык в широком, не лингвистическом смысле возможен и в русской фонетике; вот «русский военный корабль, иди нахуй» — это по-русски сказано или по-украински? Язык — не обязательно мова. Не в буквах же дело, буквы только сбивают с толку. И не только, видимо, буквы — черт его знает, уместен ли такой пример, но никто ведь не назовет песни Муцураева русскими, хоть он и пел их на русском языке. И вот здесь то же самое — Дарья Козырева в своем последнем слове незаметно, может быть, и для себя переходит на украинский политический, гражданский язык. Не там, где цитирует Шевченко на мове, а там, где называет Россию врагом, и текст русского диссидента, героя, чья всемирная отзывчивость может быть сильнее танков, превращается вдруг в текст героя украинского, боевого товарища тех пограничников с острова Змеиный и многих многих других, чья русскоязычность не мешала им погибать за их родину.

Героизм иностранца, героизм чужого — это все равно героизм, конечно, но в любой, — исторической, политической, моральной, — классификации его уже не поставишь на тот же пьедестал, где стоят и те семеро с Красной площади, и другие приверженцы «вашей и нашей свободы» начиная с Герцена. Тут полочка другая — на которой те, кто выбивал российскую армию из-под Киева, дрался с Пригожиным в Бахмуте, заходил в Курскую область. Тот, чья правота очевидна, но это чужая правота. Наверное, трагическая — как у тех русских (и украинских, кстати — их тогда не различали) пленных, которые возвращались из Афганистана мусульманами, что-то такое.

И здесь опять уместно слово «жертва», но в чуть другом контексте — помимо того, что она жертва российского репрессивного государственного террора, Дарья Козырева стала еще и жертвой этого давнего всеобщего увечья, когда (поколениями ведь выбивали) отсутствие национального чувства и солидарности оборачивается у кого согласием с ударами по российским городам, у кого донатами, у кого — вот этим уверенным «враг» по отношению к таким же, как ты. Даже разговор об имперстве, давно ведь по-настоящему назревший, но до сих пор мало кем воспринимаемый всерьез — понятна ведь разница между «мы имперцы» и «ты, враг, имперец», и как-то так получается, что за пределы этого «ты, враг» этот разговор не выходит в принципе — всем почему-то хочется оппонировать империи извне, рушить ее так, чтобы под обломками оказались другие, которых не жалко. И, может быть, логично, что и тем другим в конце концов оказывается не жалко того, кто относится к ним как к врагу?

Если говорить об этом в понятных и привычных терминах коллективной ответственности — ее несут те, кто за три года этой войны, и за тридцать постсоветских лет, и за семьдесят советских, и за сотни предыдущих не придумал такого русского (политического, гражданского) языка, на котором можно было бы проклинать войну и Путина, не распространяя проклятие на всех остальных, и на саму страну.

23 апреля 2025

Мирный процесс как будто срывается, Америка, как говорят, выходит из переговоров, встреча министров иностранных дел в Лондоне редуцирована до экспертного совещания, а российские военные взяли тем временем Сухую Балку — все очень тревожно, но при этом вспомните февраль, разговоры о «справедливом мире» и подкрепленная всевозможными утечками уверенность многих наблюдателей и болельщиков, что лояльный Москве Трамп вот-вот поделит с Путиным Украину, как когда-то англо-французские миротворцы поделили с Гитлером Чехословакию. Каким бы мрачным и пессимистичным ни был теперь переговорный фон, ничего подобного тому, что было два месяца назад, уже нет в принципе. Тема украинских границ 1991 года ушла, никто всерьез об этом уже не говорит. Москва, в свою очередь, перестала делать акцент на своей конституции, которая якобы не допускает сохранения за Украиной областных центров Запорожья и Херсона, и если говорить о газетных утечках (и понятна же разница между информированными источниками антитрамповских американских медиа и информированными источниками московских газет, работающих под прямым контролем Кремля), российская пресса теперь пишет, что законы о новых регионах достаточно гибки, и Россия может считать Херсонской и Запорожской областями только те их части, которые уже контролирует, ни на что больше не претендуя. О том же пишет теперь и западная пресса — по ее данным, Путин готов остановиться на текущей линии и даже освободить ту часть Харьковской области, где сейчас стоят российские войска. По сравнению с началом года такое смягчение позиций — уже колоссальный шаг к миру, а последним препятствием на пути к нему (пишут, что и лондонская встреча сорвалась именно по этой причине) оказывается Крым, который американцы предлагают признать российским, а украинская сторона к этому не готова.

Непреодолимым такое препятствие уже не кажется, в таких процессах работает прецедентный принцип, и прошлые эпизоды, когда Украина или Россия была к чему-то не готова, а потом оказалась готова, работают на мир. Сорвалась лондонская встреча, не сорвется какая-нибудь еще, и уж способов выстраивания баланса между «де-юре» и «де-факто» в распоряжении мировой дипломатии предостаточно, никто ведь не потребует от Владимира Зеленского ритуального исполнения песни «Легендарный Севастополь город русских моряков» или визита в пионерлагерь «Артек», и в конце концов, если мы говорим о текущей линии разграничения, то и Крым находится понятно по какую ее сторону, это данность, «ситуация на земле». Придумать необидную для украинцев формулу сдержанного, сквозь зубы согласия с существующим положением вещей — ну и все, воевать больше будет вообще не за что, можно останавливаться и заниматься послевоенным обустройством. Понятный план, понятная перспектива.

Будет ли это победой Путина? Придумать публичную формулировку тоже будет несложно — специалистов у Кремля хватает, и наброски можно делать уже сейчас: Россия выстояла в прямом противостоянии с НАТО, заставила с собой считаться, защитила людей Донбасса, а вот еще картинки налаживающейся жизни в Донецке и Мариуполе — ну, понятно. Но даже если в этот ряд полувиртуальных достижений поставить фактическое и/или юридическое признание российского Крыма западными странами, то в сравнении с ним любая риторическая чепуха не будет иметь значения. Если Крым будет признан (Украиной — как раз в последнюю очередь, важнее — что Европой или хотя бы одними США), это и будет единственным реальным, а не выдуманным достижением этой войны для российской стороны.

В течение восьми межвоенных лет Крым фактически был российским, но только по тем признакам, которые зависят от России и только от России. Администрация, полиция, паспорта, пенсии — вот это все, то, что и в двадцатом веке определяло территориальную принадлежность. Но как только движение по этой дороге становилось двусторонним, она немедленно упиралась в тупик. Крымчане не могли пользоваться международными интернет-сервисами, получать западные визы в свои российские паспорта, на полуострове не работали российские компании, в том числе основные банки, полеты в Крым погубили предшественницу нынешней «Победы» — аэрофлотовскую авиакомпанию-дискаунтер «Добролет». Западное (украинское — в последнюю очередь) непризнание давило на Крым, а в сочетании с его особым фактическим статусом (милитаризованность, повышенный в сравнении с обычными регионами России уровень репрессивного террора и т.п.) делало жизнь на полуострове почти невыносимой. Любое преодоление это невыносимости будет действительно большим успехом Владимира Путина по итогам трех с лишним лет украинской войны. Настолько большим, что сравнить его будет не с чем, и никакой риторикой эту разницу не прикрыть — слова о противостоянии с нацизмом или НАТО ничего не стоят, а работающий айфон — это вещь, это осязаемо.

И эта осязаемость перевесит все, то есть война на самом деле — Крымская, и воевали за Крым. Погубили кучу людей, разрушили весь Донбасс, бомбили Украину вплоть до самых западных областей, перессорились со всем миром, впустили чужую армию (две чужие армии — украинскую и КНДР) в Курскую область, упростили замысловатый постсоветский авторитаризм до тупой полицейской диктатуры, потеряли Черноморский флот, истратили, в конце концов, кучу денег, и все только для того, чтобы на географических картах, печатаемых в США и (возможно!) где-нибудь еще, Крымский полуостров был закрашен российскими цветами. Вся бескровность аннексии 2014 года спустя десять лет, задним числом, оказалась оплачена в стократном размере. Каждый сирота, каждая вдова, каждый инвалид войны — наверное, должен отдавать себе отчет, что все это было ради Крыма, причем даже не ради того, чтобы он был российским, он же им и так был с 2014 года, а чтобы он был российским без тех ограничений, которые мешали крымчанам в межвоенные восемь лет, буквально — чтобы айфоны работали, и чтобы самолет летал.

В принципе, и на старте, одиннадцать лет назад, можно было догадаться, что вся донбасская авантюра для того и затеяна, чтобы по ее итогам выторговать признание Крыма (если не открывается ссылка, там написано: «Российский Крым был оплачен жизнями многих десятков людей в Донецкой и Луганской областях. Те трупы в рефрижераторах – это и была та цена, в которую России обошелся Крымский федеральный округ. Слишком высокая цена, слишком страшная? Если бы россиянам сказали в феврале, что российский Крым будет стоить им тысячу российских и украинских трупов, может быть, не было бы такого энтузиазма?»,

25 апреля 2025

Новость прошлогодняя, но узнали только сейчас: из тюрьмы вышел Алихан Межиев, осужденный в 2004 году по делу «Норд-оста» на 22 года. Пишут, что теперь за ним установлен административный надзор на восемь лет, он должен отмечаться в полиции раз в неделю, не выходить из дома по ночам и не выезжать в другие города без разрешения. Такое бюрократическое забалтывание чуть смягчает впечатление — даже не скажешь, что вышел на свободу, больше похоже если не на домашний арест, то на «запрет определенных действий», но новость все равно удивительная.

Во-первых — как долго мы живем при Путине. «Норд-ост» уже не воспринимается как «наше время», что-то очень давнее, археологическое. А Путин уже был, и было на самом деле все, что свойственно его эпохе — всевластие силовиков, не дающее, однако, гарантий безопасности даже в центре Москвы, самые спорные их же, силовиков, действия, когда уже непонятно, кто и что убило заложников — взрывчатка на террористических поясах смертников или спецназовский газ. Были споры в газетах на эту тему, то есть были газеты, была Политковская, и можно было спорить, но цензурно-административные пределы уже были обозначены и по мере споров сдвигались, уводя в запретное пространство то, что раньше было можно; мифологизированный прямой репортаж о начале штурма стал формальным поводом для разгрома уже нового, йордановского НТВ, созданного на месте разгромленного годом ранее киселевского. Это было очень давно, безумно давно. У генерала ФСБ, который штурмовал ДК на Дубровке, за эти годы уже выросла дочка — она теперь директор Третьяковской галереи, как будто для наглядности, вот сколько лет прошло (а еще — тогда была конспирология, что группа Бараева зашла в ДК на Дубровке через клуб «Центральная станция», которым якобы владел чеченский бизнесмен, тогдашний зять Аллы Пугачевой Руслан Байсаров, и он тоже до сих пор появляется в новостях, но уже как заслуженный строитель мостов и тоннелей, и это тоже здорово иллюстрирует смену эпох при неизменности Путина).

Во-вторых — оказывается, оттуда возвращаются! Это кажется невероятным. Это точно, так вообще бывает? Навальный сравнивал свой срок с космическим путешествием и, как мы теперь знаем, сам из этого путешествия не вернулся. Навальный! А тут — соучастник самого страшного, наряду с Бесланом, теракта нулевых. Приговоры по террористическим делам, тем более по таким, историческим, главным — может быть пожизненный, может быть сколько угодно лет, неважно, что написали, это ведь заведомый билет в один конец, как когда-то «десять лет без права переписки». Кто-нибудь еще выходил? Это ведь не предусмотрено никакими сценариями, никаким здравым смыслом, если уместно такое выражение применительно к тому, что вот сложились у нас какие-то порядки, и все понимают, что они значат на практике. Потому и звучат так невероятно подробности об административном надзоре — оказывается, на этот счет существовали какие-то специальные инструкции помимо очевидного «и пусть он через пару лет после суда поскользнется на лестнице в отряде и сломает себе шею».

Отсюда — в третьих: может быть, как раз в этом разница между тем, кто виноват по-настоящему, и тем, кого посадили для солидности, и если человек, пусть и спустя 22 года, но вышел — может, это потому, что и государство не очень верило, что он на самом деле виноват? В начале нулевых еще не подвергался сколько-нибудь серьезному сомнению сложившийся во время второй чеченской войны антитеррористический консенсус, и само слово «террорист» звучало и приговором, и клеймом, не требуя каких-то особенных доказательств. Но даже в рамках того, что известно о приговоре — этот Межиев ведь даже не был на Дубровке, его осудили за пособничество, обвинив во взрыве машины возле «Макдоналдса» на юго-западе Москвы за несколько дней до «Норд-оста». Это, наверное, забытый (хотя осталась даже песня «Запрещенных барабанщиков» — «Кругом валялися тарелки, вилки, ложки и окровавленные ломтики картошки») и точно не самый страшный, погибших не было, но по тем временам важный эпизод той страшной недели, и, в отличие от обстоятельств штурма, не было даже никаких споров на этот счет, официальную версию никто не оспаривал, и звучала она логично — готовясь к захвату ДК, чеченцы взорвали «Макдоналдс», чтобы отвлечь полицейские и спецслужбистские силы; накануне Беслана тоже будут взрывы в Москве и сразу в двух пассажирских самолетах. Спустя двадцать два года, когда террористом официально объявлен даже Борис Акунин, а опыт бессудных казней и пыток, прежде всего на Кавказе, но не только, когда кого угодно объявляют террористом и после этого делают с ним, что хотят — этот опыт настолько огромен, что позволяет и задним числом сомневаться в чем угодно. Межиев взорвал ту машину или нет, черт его знает, уже выяснить нельзя, давайте считать, что он, все равно ведь нет других версий.

И тогда — в-четвертых: есть ли жизнь после отбытия наказания за теракт? Вообще, когда такой человек выходит из тюрьмы — за ним, наверное, должна охотиться пресса, причем даже не эмигрантско-иноагентская и не официозная, а глянцевая, которая с претензией («Правила жизни», «Москвичка»), да или тот же Малахов из телевизора, почему нет. Но в наших условиях это самая фантастика, освобождение — это не выход под софиты, а наоборот, исчезновение, и дальше слухи — может быть, его приняли на работу в МВД Чечни, и он теперь ходит с золотым пистолетом, ну или ладно, все-таки фигура даже по меркам региона неоднозначная — отправлен в зону СВО, воюет в «Ахмате», что-нибудь такое. Или совсем неинтересное — где-то в средней полосе, в той же Кировской области, где сидел (и тоже интересно, почему там, а не на Ямале) — охранником в магазине, водопроводчиком каким-нибудь или какую он там специальность получал в колонии. Работа в коллективе, посиделки после работы, и какому-нибудь гостю, шепотом, чтобы не обидеть, мужики пояснят — видишь, мол, Алихана? А знаешь, кто он?

Как ни крутишь эту новость в руках, она вообще никак не ложится в остальную картину того, что известно о российском государстве, о его привычках и практиках. Отсидеть, выйти и нормально жить, если ты террорист «Норд-оста» — ну не бывает так, невозможно, и если об этом пишут в новостях —

28 апреля 2025

В феврале 2022 года у кинорежиссера и кавээнщика Юлия Гусмана заболела спина, и он был вынужден остаться в Соединенных штатах на лечение. Спустя три года спина прошла, и, как сообщается, в новом сезоне КВН Юлий Гусман вновь занял свое место в жюри. О перспективах мира в российско-украинской войне говорят разное, никто ничего не знает, прогнозы ничего не стоят, но есть ли более надежный индикатор, чем спина опытнейшего (работал с Алиевым-папой еще в семидесятые!) деятеля придворной фронды, и пусть его возвращение будет добрым знаком приближающегося успеха трамповских миротворческих инициатив.

Это, кстати, само по себе символично — мало кто помнит, но суровой осенью 1991 года, когда Горбачев пытался удержать разрушающийся союз, а Ельцин уже решил, что лучшим способом устранения Горбачева будет устранение самого государства, которое тот возглавлял, и оба ждали украинского референдума о независимости — арбитром в этой трехсторонней (Москва горбачевская, Москва ельцинская, Киев) интриге стал американский президент-республиканец Джордж Буш. Игроки по очереди ему звонили, Горбачев настаивал, что сама по себе независимость не противоречит идее союза — в США ведь все штаты тоже считаются независимыми государствами, и ничего, Ельцин пугал — без Украины христианская Россия останется меньшинством в преимущественно мусульманском союзе. Украинский лидер Кравчук в тех созвонах — герой второго плана, держит в курсе, не более. Все решится, когда Бушу они позвонят уже втроем — он, Ельцин и белорусский руководитель Шушкевич, тот самый звонок из Беловежской пущи, сначала Бушу, потом Горбачеву, известная история. За тридцать с лишним лет поменялось все, но как оказалось, неизменна роль США в отношениях Москвы и Киева — как и при роспуске СССР, Россия и Украина не в состоянии разобраться без внешнего арбитра, и в этой роли Вашингтон по-прежнему безальтернативен.

Превращение Америки в арбитра — по большому счету, это и есть конец войне в том виде, в каком она велась до сих пор, и это позволяет относиться к перспективам (в том числе — к возможной точной дате) договорняка спокойно — слишком неизбежен он, почти обязателен. Если ни Москва, ни сам Киев больше не относятся к США как к союзнику Украины, это значительно понижает ставки и превращает, уже превратило почти мировую войну в нечто сугубо локальное, не выходящее за пределы той «зоны сплошной смерти», о которой на днях говорил Валерий Залужный, и даже если вдруг у Трампа ничего не получится, и он исполнит свою угрозу и откажется от своей миротворческой активности, обе стороны, конечно, смогут продолжить убивать друг друга, но даже объяснить, зачем они это делают, им будет несравнимо сложнее, чем два-три года назад — вместе с Трампом из этого сюжета уйдет мировая политика как таковая, и за что воевать — за то, чтобы заново привлечь внимание американского президента? Это странно. Но это — пессимистический сценарий, а надежда на оптимистический никуда не девается, и каждый день хоть и в малых дозах, но все равно приносит вдохновляющие новости, из последнего — готовность обеих сторон к прекращению огня без дополнительных условий, а также, со слов Трампа — смягчение позиции Киева по поводу Крыма, казавшейся много лет незыблемой.

И вот если предположить, что завтра перестанут стрелять и начнется какая-то робкая послевоенная жизнь (у украинцев — президентские выборы, в России — какие-нибудь новые репрессии или что там еще Путин мог задумать), первый вопрос — это у нас что закончится, война, а какая, какие даты писать на обелисках и в учебниках? Российской стороне, как ни странно, проще — у нее-то СВО с конкретной стартовой датой и Бог даст, с конкретной финишной, а у Украины — если случится прекращение огня и какое-то мирное соглашение, то чему оно положит конец, трехлетнему «полномасштабному вторжению» или тем одиннадцати годам, которые в украинском нарративе есть непрерывная война, только обострившаяся в феврале 2022 года? Это не настолько пустой вопрос, как может показаться. «Где вы были восемь лет» — формула российского происхождения, призванная сместить акцент с разбойничьего нападения 2022 года, размазав ответственность за эти три года даже не по обеим сторонам, а прежде всего по Украине, сто раз все это слышали — дети Донбасса, дом профсоюзов в Одессе, горловская мадонна, ну и как после такого не пойти на Киев (и стоит ли уточнять, что на самом деле нет, ни одно внутриукраинское безобразие не оправдывало агрессию и в момент ее начала, и спустя три года тем более все аргументы про восемь лет звучат неубедительно — даже если всерьез говорить о легитимности мести, попробуй найди ту мадонну под нагромождением мертвых тел, оставшихся от СВО; ну как, мстители, восторжествовала ваша справедливость?). У украинцев все прямолинейнее, где были восемь лет — воевали с Россией, отражали агрессию, и этот универсальный ответ в том числе на вопросы десяти-одиннадцатилетней давности, вытесненные последними тремя годами и не имеющие уже значения (все ли верно было с АТО, почему не сопротивлялись в Крыму, да даже — кто стрелял на майдане), теперь должен оправдывать и нынешнюю мобилизационную напряженность, и закрытые границы, и, вполне возможно, послевоенную несвободу.

Когда заканчивается война, приходит время памяти о войне, время инвентаризации ее наследия, время выстраивания мифа, и понятно, что возможностей в этом смысле так и будет несравнимо больше у того же государства и тех людей, которые все это начали, которые убивали и разрушали, которые находили оправдание войне. Но главная их уязвимость в том и состоит, что никакой правды за ними нет, и единственное, что может позволить им добиться успеха в конструировании будущего военного мифа — отсутствие сопротивления.

Многословный ответ всегда прикрывает либо отсутствие ответа, либо прямую ложь, и, какими бы формулировками, привычными или новыми, ни сопровождалось завершение войны, вопрос — за что воевали? — неизбежно останется самым важным для России на годы вперед; для Украины, вероятно, тоже, но в этом смысле ничего не меняется с 2022 года — это в любом случае не наше дело, и что бы там у них ни происходило, Путина это никак не оправдывает. За что воевала Россия — все «сложные» ответы будут ложью, и именно по этой линии

30 апреля 2025

Классическая парфеновская ирония — в выпуске «Нмдни», посвященном 1941 году, стихотворение про «самую милую, горькую землю, где я родился» читает человек с плашкой иноагента, журналист Алексей Пивоваров. Стихи об отступлении красной армии по смоленским дорогам иллюстрируют самую неприятную для государственного победного культа страницу истории ВОВ — из поражений и неудач первого военного полугода славную и героическую историю не склеишь, даже в эпопее «Освобождение» с ее претензией на исчерпывающее воссоздание войны действие начинается в 1943-м. В 1941-м все было так плохо, что это страхует от любого сползания в официоз и победобесие — если, конечно, такая страховка вообще нужна Парфенову с его восточноевропейским взглядом на ХХ век, для которого катастрофа красной армии в первые военные месяцы легко встает в один ряд с другими катастрофами где-то между Холокостом и коллективизацией, и стихи Симонова абсолютно адекватны этому взгляду — между прочим, это как-то поняли и создатели британского сериала «Чернобыль» шесть лет назад, у которых диктор читал «Ты помнишь, Алеша» по радио прямо посреди советского ядерного апокалипсиса, и это тоже было очень уместно, даже на удивление.

Константин Симонов сегодня — самый актуальный советский поэт. Его апроприируют, делят, отбирают у оппонентов, он вдруг всем оказался нужен, он слишком соблазнителен и удобен — и как пращур всех военкоров и зет-поэтов, и как фрондер из системно-либеральной среды. Недавняя скандальная дискуссия между Маргаритой Симоньян и ветеранами советской интеллигенции — конечно, об этом, а вовсе не об особенностях личной жизни поэта и не об актрисе Серовой, это спор о принадлежности, почти как о Крыме — Симонов наш, нет, Симонов наш, хотя делить его необязательно, жизнь он прожил по советским меркам долгую, и разных людей привлекают разные фрагменты его жизни — одних военный период, других — шестидесятнический, с публикацией «Мастера и Маргариты», покровительством Театру на Таганке и прочей почти диссидентской молодежи, ну и «Живые и мертвые», пусть и далекая от художественного совершенства, но все же нетипично честная для тех времен попытка отрефлексировать тот же 1941 год. Понятно, что его почти однофамилица с RT пытается апроприировать именно автора «Жди меня», и понятно, что друзья его сына (который, между прочим, тоже принадлежит теперь к иноагентской среде — его «Центр защиты гласности» получил этот титул задолго до войны) защищают именно седого старика с трубкой, жившего у метро «Аэропорт», то есть речь идет совсем о разных Симоновых.

Был еще третий, вообще напрочь забытый и никому теперь не нужный — осмеянный Солженицыным в «В круге первом» (а в экранизации на его роль Глеб Панфилов очень точно подобрал Гришковца) литературный генерал, начальник союза советских писателей, на чью каденцию пришлась кампания по борьбе с космополитизмом, и тут уже не имеет значения, какие стихи он писал в 1948 году — важнее стихов погромные доклады, которые хоть и не включены в собрания его сочинений, но были, никуда их не денешь. Защищая отца, Алексей Симонов всерьез (в наше время вообще так бывает?) использует конструкцию «время было такое» и объясняет, что если бы доклад не читал Симонов, то читал бы Софронов, а он был настоящий погромщик, и имен там было бы больше, и последствия были бы более жесткие. Аргументация, конечно, так себе, но в пользу Симонова свидетельствует и тех же времен безумная дискуссия о литературных псевдонимах — писатели-антисемиты, в том числе Михаил Шолохов, выступили с инициативой всеобщего отказа от псевдонимов, а то советский читатель не знает, какой Рабинович скрывается за славянским именем на обложке, в эпоху бдительности это неприемлемо. У Симонова тоже псевдоним, но не криминальный — фамилия родная, а для литературной карьеры он поменял себе имя, по паспорту был Кирилл, и вот с позиции Кирилла, который хочет быть Константином, и при этом совсем не космополит, он и переспорил Шолохова и соратников, кампании по борьбе с псевдонимами так и не вышло.

Вообще это важно — политический анализ его творческой судьбы адекватнее и уместнее литературоведческого. Молодой довоенный стихотворец-баталист (впервые прогремел рифмованными репортажами о боях с японцами в Монголии), литературный чиновник при позднем Сталине, при Хрущеве — опальный функционер, собкор «Правды» в Ташкенте, потом — заслуженный ветеран, а карьера бесспорного первого поэта России уместилась строго между теми датами — начал 22 июня 1941 года, закончил 9 мая 1945-го, как будто партия приказала быть тонким лириком, и он выполнил, а потом вернулся с победой и приступил к выполнению других заданий. И про партийное приказание — даже не преувеличение. Знаменитое «Убей его» неспроста так похоже на почти одноименный текст Эренбурга — призыв убивать каждого встреченного немца был вполне официальной пропагандистской кампанией на фоне неудач лета 1942 года, как и приказ номер 227, зарифмованный Симоновым в «Безыменном поле», и даже пронзительное «Ты помнишь» — как-то слишком навязчиво в нем это «Русь, Россия, русский, русская, русские», строго в соответствии со сталинскими установками той осени, немного фальшь. Но если та фальшь и восемьдесят лет спустя трогает даже в исполнении телевизионного журналиста — политический контекст отвалился, поэзия осталась и доказала свою силу, и стихи про Алешу (который и сам, во-первых, еще более одиозный литературный чиновник, и во-вторых — автор пусть и не настолько сильной, но тоже знаковой и человечной «Землянки») из рифмованной публицистики стали классическим литературным наследием — русским, не советским. Неотчуждаемым в том смысле, что кто бы ни перетягивал автора на свою сторону, автору это уже не повредит, участники перетягивания куда-то денутся, автор останется. В советском наследии немало сокровищ, они никак не оправдывают ни идеологию, ни практику, и нет повода их не ценить и не дорожить ими. «Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется, что следом за мной их идут голоса» — идут, конечно, зачем это отрицать.