Ди: эссе и рецензии

—ЭССЕ—

Здесь будут опубликованы эссе на разные темы.

Любовь живёт три года? Почему эта фраза — ложь

«Любовь живёт три года» — всего лишь расхожий шаблон, применяемый тогда, когда говорящий, осознанно или нет, не разделяет понятия «любовь», «романтические отношения и влюблённость», «социально одобряемые формы партнёрств» и «похоть».

За все эти чувства отвечают разные зоны мозга — с помощью МРТ это установила исследовательская группа Хелены Фишер. Вы можете любить одного субъекта некоего пола, желать романтического взаимодействия с другим субъектом, совсем противоположным, а вожделеть вообще кого-то третьего, например. И всё это — одновременно. Например, вас насильно выдали замуж, вы не любите вашего мужа, любить всю жизнь продолжаете своего первого друга детства, вспоминая свидания с ним при луне, а спать не хотите вообще ни с кем, но супруг проявляет к вам нормализованное в вашем обществе нacилиe. В таком случае вы будете «асексуальным моноромантичным моноамором в моногамном гетеробраке с нерелевантным субъектом». Вариаций масса.

Идеально, если все эти порывы совпадают в одной персоне. Повезло. А ещё идеально, если и вы, и та персона — взрослые и зрелые люди, которые понимают, что влюблённость — та самая нормализованная в поп-культуре её разновидность — это танец гормональной нужды, призванный служить взаимной зависимости партнёров на время младенчества их детёныша, на примерно те самые «три года». В эту фазу и отдавать чувства легче, и блюсти потребности партнёра проще по затратам сил: нас от природы «кроет», а мы и не против.

Однако потом — вне зависимости, живёте ли вы с партнёром вместе, наполнены ваши отношения огнём или ровны — приходит покой. И незрелая личность этого испугается, бросит партнёра, приняв покой за охлаждение, и пустится в поиски нового — чтобы «кружило», как прежде. В серийную моногамию. А то и вообще немоногамно изменять.

Состояние покоя и одиночества незрелыми личностями воспринимается как «нездоровое», «ненормальное» и «пугающее» — это вырождается в «срочно взамуж» или «как же хочется тяночку». Субъект ищет себе объект. Здоровым было бы, встретив на своём пути какую-то личность и сблизившись с ней, как приятели, постепенно ощутить, что вот конкретно этот человек был бы неплох для сближения. Но незрелый субъект находится в состоянии острой потребности, неполноценности без «второй половинки». А в особо тяжёлых случаях человек в принципе направлен на «влипание» в отношения с «арбузерами»/алкоголиками/etc., которые будут устраивать ему эмоциональные качели, удовлетворяющие паттернам комплексов и акцентуаций. Или ударится в «лимеризм» — околоаутистические страдания в духе «чат, десять лет Есть Одна Тян, моя тайная любовь…»

Цельные зрелые личности с цельными границами и ядрами личностей, а не субъекты с трудноопределимым чувством собственного «я», ни в каких «половинках» нуждаться не могут по определению: они же целые.

…Порой друзья жалуются мне: вот как же так, я так долго был один, искал в приложениях хоть кого-то, снизил притязания, согласился быть с не слишком подходящим партнёром, и всё вроде ровно, но тут стали обращать внимание более высокоуровневые претенденты — и где же они раньше ж были, я б их выбрал, а теперь бросать откликнувшуюся на меня первой как-то неловко и жалко, и что же делать, а неужели я утеряю шанс и так далее? Отвечаю им: на тебя раньше не смотрели, потому что от тебя сквозило чувством нужды, «половинковостью». Она крайне непривлекательна: кому же хочется на плечи вскидывать груз ответственности за «да я умру без тебя», если ты здоров и хорош собой? Только целостный человек, у кого горят глаза на что-то, может быть интересен. И не факт, что высокоуровневые претенденты вынесут тот накал слияния, который ты безболезненно вложил в себе подобного «половинкового»…

И да, здесь появляется логическое противоречие: как же вступить в отношение сформированным человеком, если отношения нас и формируют? Если они начинаются в ещё нежном возрасте?

К сожалению, по многим чужим отношениям вокруг меня, по личному опыту и по паттернам из художественной и биографической литературы я склонна считать, что отношения этапа «становления личности хоть к какой-то форме идентичности» обречены либо на полный провал, либо на угасание в какой-либо из сфер. Если их, конечно, не переформатируют длительное расставание, психотерапия, внутренние усилия по осознанию себя в этом мире или качественное положительное изменение эмоционального опыта в остальной жизни.

Проблема в том, что наш незрелый партнёр будет всячески сопротивляться нашему росту в те моменты, когда этот рост будет болезненным.

Представьте ситуацию. Некто Мо находится в том моменте, когда его трудовая и социальная активность зашла в тупик. Его партнёр, некто Ви, находится рядом и естественным путём становится собеседником и приёмником душевных поисков и порой даже «страданий» Мо. Но в голове у Ви — образ того Мо, который был прежде: улыбающийся, спокойный, радующий, уделяющий внимание. А нынешний Мо — другой: ранимый, уязвлённый, требующий уделить внимание ему. Что делает Ви, если она сама ещё — человек юный и неопытный? Раздражается раз за разом, разговор за разговором всё сильнее, и чудо откровения другой души зовёт «нытьём».

Понять это можно. Ведь наша психика, как и наш мозг — это лентяи, и чем мы старше, тем меньше наше сознание стремится пройтись по новой дорожке, выстроить новые связи. Оно «костенеет». Не все из нас обладают навыками к эффективной бытовой психотерапии и могут взять и помочь партнёру верным словом. Человек будет испытывать естественную тревогу за ближнего, которого любит, но незрелый — вину за то, что не может эффективно помочь. Причём будет желать помочь вернуться к прежнему удобному беспроблемному образу, тому «мысленному аватару», тому запечатлённому ленивым мозгом «в янтаре» идеалу. А позволить себе осознать «тревогу» и «вину» — тоже болезненно, поэтому, если личность ещё не развита, она идёт более простым путём минимизации боли: обвинением ближнего в «нытье». Она отмахивается от «тревоги», как от назойливой мухи. Ибо принять её — столкнуться с хаосом мира, в котором случаются проблемы, требующие участия и решения, что для незрелой личности травматично.

Рассмотрим ещё один пример. Некто Ал встретил и полюбил Лу. Они идеально подходили друг другу, да вот только с Лу происходили тяжёлые вещи: например, бедность, болезни, давление родителей… Алу пришлось «спасать» Лу, тянуть на себе, Лу — принимать это «спасение», испытывать тепло и благодарность. Границы людей в таком случае становятся очень тонки, смешиваются, сближаются максимально.

Вот только психика мыслит, опять же, лениво: усвоенными с детства схемами. Тот, кто «сильнее» и «спасает», выступает в роли родителя, а объект приложения таких поступков — ребёнка. Что происходит дальше? Например, половая связь этих двух людей может угаснуть. Они и будут хотеть контакта, да могут столкнуться с нонконкордантностью (это когда «головой контакта хочу, а тело не работает, вот же незадача») или «половой скукой». Потому что никто не отменял внутренний запрет на «психологический инцест». А то и вообще всё обернётся «комплексом Мадонна/потаскуха» («Ты же, такая чистая, такая мною спасённая, как этим ртом будешь наших детей целовать! Нет-нет-нет, лучше грязные вещи я сделаю с грязной любовницей, а ты — святое»).

Это всё происходит из какого-либо неравенства. Если оба партнёра незрелые — они просто разбегутся. Если один зрелый — он будет пытаться сохранять связь с ближним, как может. При должной мудрости и завидном терпении — что само по себе редкий дар! — поможет своему ближнему повзрослеть. Только два зрелых партнёра смогут всё это качественно перерасти без особых потерь, особенно если этап «допинга» прошёл и для решения проблем нужно затрачивать значительно больше сил, чем прежде.

Кстати, именно это и именуется в обыденной мудрости дурацкой фразой «отношения — это труд». На самом деле, отношения — не «труд». «Труд» — взросление. И так совпадает, что, понукаемые общественной нормой «тиканья часиков» и социальным конструктом «ненормальности одиночества», мы вступаем в отношения ещё не очень-то взрослыми.

В чём же проблема? Созревай да вступай в серьёзные отношения, а до тех пор — просто «балуйся» и «гуляй»? Нет, всё не так уж и «просто».

Представьте себе самое начало своей жизни. Первый этап, на котором себя помните — детство. Чем вы занимались? Учились в школе — это 36 часов учебной + 18 часов домашней нагрузки в неделю. Ели, спали, тратили время на быт. Слушали телепередачи и музыку, читали книги, знакомясь с общественной картиной мира. Слушали, как формулируют мысли о мире ваши родители, учителя и как обсуждают эти мысли ваши одноклассники.

Потом вы заканчивали школу и шли получать образование дальше. Тоже учебная работа, тоже обсуждение чужого опыта чужими словами. А потом добавлялась и работа, занимавшая время тоже. Вы плотно набивали свой мозг от рассвета до заката обрывками чужих знаний и чужого опыта, чужой морали (пусть и сами обрывки могли быть разными, отличаться от чужих обрывков и тасоваться в персональную «колоду»), и дай бог чтоб вы это делали хотя бы системно. А то если получали стресс и травму, то и систематизация терялась — будто «обрывки» разметало ветром бытия.

Вы приходили к состоянию юридической зрелости — но кем вы были? Много ли в вашей идентичности было истинно вашей работы над собой? Часто ли вы углубляли познания о мире в «непопсовую» сторону, много ли проводили времени, чтобы осмыслить полученный опыт извне, связать разные «обрывки» между собой, и на новых связях построить истинно ваши личные умозаключения? А интересовались ли вы такими базовыми вещами, как логика, методология и философия построения мысли в целом?

А творческие порывы были ли? Причём перешедшие начальный уровень копирования чужого творческого наследия и отражения чужих мыслей, бездумного взятия взаймы чужих форм. Порывы действительно задуматься об их перекомпоновке и расцвечивании именно вашим неповторимым самосознанием?

Мы все — одновременно и система заранее известных неоригинальных смыслов, и личности (потому что колоды разнообразных «обрывков» этих смыслов в нас сложены разнообразным образом). И это взаимосвязано и непротиворечиво.

Представьте себе нашу уже упомянутую Ви. Что она читала в школе? Что она смотрела по телевизору? Какие социальные конструкты оттуда некритично усваивала? «Я уйду, чтобы партнёр бросился следом и меня вернул. Я должна выбирать из претендентов, потому что я сокровище. Мужчина должен добиваться. А ещё быть богатым. А ещё любить мою маму...» Продолжать можно бесконечно.

Допустим, Ви не занимается никаким творчеством, не исследует мир за гранью «попсовой обыденности». Поглощает контент: непритязательный, не новаторский (что само по себе не плохо). Окружает себя только согласными с нею людьми — «эхо-камерой». Есть ли у неё шанс познать себя и хоть немного приблизиться к зрелости, когда понимаешь, кто ты и что ты в этом мире, откуда истоки всех твоих чувств, почему ты «западаешь» на тех или иных партнёров, чего ждёшь от контакта с партнёром Мо, что означают его чувства, что он не «ноет», а находится в периоде становления и тому подобное?.. А испытав влюблённость к другому, она поймёт её причину? Отследит «танец гормонов»? Свои акцентуации характера, которые послужили спусковым крючком к возникновению новой симпатии? Сумеет сделать взвешенный выбор или недолго думая переметнётся к другому под влиянием «угара»?..

Мне доводилось встречать людей умных и взрослых, профессионалов в своих сферах, опытных вроде бы и успешных, которые и к пятому десятку ещё не могли дать ответы на эти вопросы сами себе. Не могли донести до партнёра свои мысли, ибо не владели языком открытых чувств, который никого не ранит, не хотели ему учиться, а если и хотели — тыкались, как слепые котята, за советами к кому-нибудь в рамках «кухонной психотерапии» или «платного коучинга».

Банальный пример. Видела на днях видеоролик, где мать 14-летнего подростка хотела его проводить в школу, а подросток, понятное дело, протестовал. Мать напирала на стыд и вину: «Ты что, меня не уважаешь?» Естественно, встречая в ответ бунт: «Почему я должен уважать твои прихоти?» А выразись она честно, открыто, осознавая свои порывы и показывая их Другому прямо — будет иначе: «Я много работаю, вечером мы почти не видимся, так что хочу хотя бы 15 минут провести рядом с тобой, пусть даже прогулявшись до школы, ибо люблю тебя и скучаю по тебе». И горячного бунта это не породит: в самом деле, есть ли за что упрекнуть того, кто просто любит тебя? А вот тех, кто пытается внушить тебе вину и стыд, упрекается запросто.

Итого мы получаем печальную картину. Для юридической зрелости и выполнения социальных ролей истинная психическая зрелость не обязательна. Люди, будучи глубоко в конфликте сами с собой, и семьи заводят, и детей рожают, и компаниями руководят. Общество не побуждает своих членов к качественному взрослению. А вот к созданию семьи, заведению детей и работе — понуждает. Иное поведение считается не слишком социально одобряемым (и это традиционно, и имеет свои причины, выходящие за рамки моего эссе в сферу антропологии). Мы имеем мир, состоящий из, по сути, детей, которые строят воздушные замки с другими такими же детьми и заводят себе уже в прямом значении детей, передавая им по наследству свой же детский шаблон поведения, усваиваемый некритично.

И от этого замкнутого круга не спасут никакие курсы развития личности от инфоцыган. Нет волшебной пилюли. Каждый сам, в соответствии с персональным порядком своей «колоды», должен произвести ревизию своих плохо осознаваемых «обрывков» психического. Ибо обратиться за долговременной квалифицированной психотерапевтической помощью для подавляющего большинства граждан слишком затратно. Но можно попытаться стать терапевтом себе самому. Для начала подтягивая те сферы гуманитарного познания, которые отстают: логику, философию, методологию, культурологию, классическую психологию…

Пока члены общества будут в подавляющем (как говорится, «95-процентном») большинстве незрелы, будет жив стереотип «любовь живёт три года». Ибо что может породить кто-то, к качественному творению психологических смыслов неспособный? Только нечто мертворождённое.

Поэтому многие миллениалы и зумеры выбрали просто не заводить отношений, просто не узаканивать их, а затем просто не заводить детей. Поняли: если психические дети будут делать буквальных детей, то травмируют их так же, как были травмированы сами столь же несостоятельными родителями — незрелыми, необеспеченными, неустроенными. Политики зовут это трагедией, социологи — данностью: двадцать первый век, «фарш» интернет-социализации «назад не провернёшь», все давно обменялись рассказами об ужасном детстве, давно нормализовали в своих тредах отказ от воспроизводства таких ужасных детств. И пока общество не гуманизируется в целом — в виде отказа от любой риторики любого нacилия вообше, перехода к горизонтальности устройства общества, экономической выправки положения граждан и так далее — никаких масштабных изменений в этой сфере можно не ждать. И это касается всей планеты, и накладывается на демографический переход.

Но, к сожалению, управленцы всей планеты одержимы мыслью «умри ты сегодня, чтоб я завтра», и если человечество проживёт хотя бы ещё лет, не загнав себя в ядерную зиму — потомки хотя бы той его части, что плодится по наитию, легко позволяя себе травмировать своих детей, пусть, мол, потерпят, — то это человечество будущего будет смотреть на нас всех, как на отсталых варваров, заранее испортивших им жизнь.

Условная любовь: производство чудовищ

Часто так бывает — мы хотим упрекнуть человека, причиняющего нам неудобства, в том, что он «нарцисс» с «завышенной самооценкой» — ведь он истерит, требует к себе внимания и вообще кажется человеком, сильно любящим себя, раз может себе позволить не стыдиться такого.

Однако не стоит вешать ярлыки на всех вокруг. Справедлива, скорее, мудрость второго плана: лишь глубоко неуверенный в себе человек, глубоко уязвлённый, будет так себя вести.

«Истерик» и «нарцисс» не «самовлюблен» — он «самоневлюблён».

Самооценка у него не «завышена», а «занижена»!

Он «творит весь этот кринж» не потому, что очень себя любит и считает его не «кринжом», а чем-то великолепным. Наоборот: он находится в состоянии уязвлённости, об что-то «высокое» «занизившись», и ему срочно нужно это что-то тоже «занизить», чтобы вернуть статус кво — «равенство на дне».

Начнем с того, что у «нарцисса» (в бытовом обиходе слова) нет ядра личности как такового, нет самооценки как таковой, поэтому он практикует завышающее самооценку поведение разного толка. Но нельзя завысить то, чего нет, поэтому делает он это впустую и бесконечно.

Примыкание к крупным величинам, ненавидимым большой ненавистью, например, — это завышение самооценки. «Нас все ненавидят, нас все боятся, а даже если кто и считает мразью, то самой плохой, самой ужасной!»

Взятие взаймы чужой идентичности — это тоже затыкание дыр в пустоте «души», там, где должна быть личность, но её не сформировалось по тем или иным причинам. «Одноклассница Маша выглядит счастливой, носит косички и одевается в розовое. Наверное, я тоже, наконец, смогу себя почувствовать человеком, если скопирую такое поведение!» Знакомы типажи, которые всё у всех повторяют? Или когда говоришь такой девочке «у меня есть новая вещь», получаешь в ответ «а у меня таких две»? Вот это оно.

Ещё один тип — люди, мечтающие о Другом как о самоцели. Пример с браком: мотив вступления в него не «вот конкретный человек и я его люблю», а «вот бы мне тяночку, как же плохо без тяночки» / «часики тикают, что пора замуж». Ведь получив рядом Другого, можно начать воровать его личность, получить идентичность «я супруг».

Поэтому «нарциссы» могут быть привлекательны для людей, что переживали семейное насилие с нарушением личных границ и/или с безразличием и бойкотами. Ведь «нарцисс» берет чужую идентичность взаймы, а значит, «зеркалит» Другого в таком виде, каким хотел бы быть сам. Оттуда все влюбленные возгласы в адрес «нарцисса» «он меня понимает с полуслова!» , «мы так совместимы!» — рай для тех, кого никогда не «понимали» и не «совмещали». Дай им просто «зеркало» — и им будет казаться, что их любят.

Но со временем это приводит только к боли, потому что «зеркалятся» лишь идеальные черты, становятся ворованными. Столкновение же с реальной неидеальностью Другого, с отдыхом Другого от «нарцисса», с делами и работой, отделяющими Другого от «нарцисса», причиняет ему боль. И вместо принятия он начинает терзаться мыслями о брошенности, часто предъявляя их как истерику. Потому что глубоко в глубине души он никогда не верит, что его можно любить.

Ведь его самого и не существует: «я же взял образ Другого взаймы, это Другой любит во мне самого себя, а где среди всего этого я? А нет меня!»

Но и это ещё не всё. Самая главная загвоздка — «нарцисс» «самоневлюблен», он не любит себя сам. Его не любили родители без условий — вот и он не научился, не получил образец, как себя любить.

Что такое безусловная любовь? Это когда ребенок понимается и принимается просто за то, что он есть. За то, что он существует.

Что такое условная любовь? Когда в обычных условиях в общении мать говорит сквозь сжатые губы, смотрит с прищуром, одаряет ребенка сарказмом или холодом. А вот обнимает и радуется, когда принес хорошую оценку / убрал весь дом / выступил на концерте... Выполнил условие.

Так закладывается принцип: «сам по себе я плохой, и всегда буду плохим, но если сделаю какое-то хорошее действие, ты стану временно хорошим». И порой психика скрывается от этой травмы таким образом, что «я», то самое базово «плохое», отмирает насовсем, чтоб не причинять боль. Так и получаются люди без личности, без идентичности. (Корректнее было бы это назвать даже «пограничным расстройством личности».)

Для этого должен воплотиться ещё один фактор — фон общения, когда родители «отменяют» психику своих детей, особенно в сензитивном периоде. «Не пищи, не бегай, не смейся, то не смотри, это не читай, не люби, не надевай, так громко не дыши...» Получаем принцип: «если всё, что является мной и составляет меня, такое плохое и так злит маму, то пусть меня лучше не будет». Особенно если родители о ребенке заботятся: обучают, одевают, не бьют — как будто бы и винить же их не за что, «надо же быть благодарным». А ведь позволить себе позлиться и повинить вволю — первый шаг, чтобы простить. Но «нарцисс» не имеет возможности простить обижавших его родителей и будет носить в себе боль и обиду, даже всем всё давно доказав.

Это психозащита. Способ выжить в таких жутких психических условиях. Если защита не сработает, ребенок может сломаться и действительно решить, что «лучше пусть его не будет». Буквально. Психозащита не даёт разозлиться — знает, что за злость будет расплата, будет больно. Самопринятие заменяется страхом себя.

И, получив способ выжить в детстве, уже выросшие взрослые не откажутся от него и на все свои будущие взаимоотношения распространят свой «невроз» как единственный инструмент взаимодействия с реальностью — другим ведь не научились.

Например, такой человек будет сознательно загонять себя в работу, до изнеможения доказывать ближним, что достоин их любви, даже когда они об этом не просят. В голове будет биться: «Если я не приношу деньги, цветы и прочие символы, я не достоин ничего, я плохой, меня обязательно отвергнут, как только я расслаблюсь». Возможно, человек действительно выберет партнера, который потому отвергнет. А возможно и нет — обычно же не приходит в голову просто спросить. Спросить — это продемонстрировать уязвимость! А уязвимость, как неверно усвоено из детства, ведёт только к боли и никогда к принятию. И даже сама гипотетическая возможность пережить боль «нарцисса» ужасает.

Поэтому остаётся лишь одно решение: быть идеальным, не проявлять чувства! Иначе снова получишь поджатые губы и одергивание. А вдруг не получишь — проверять не хочется: страшит даже воображаемая вероятность, пугает даже возможная боль. Даже если её будет немножко, внутри она станет огромной, потому что разбудит всю ту, былую, затаённую. Это создает между людьми пропасть, отсутствие близости.

Поэтому поведение «нарцисса», постоянно всем доказывающего свою исключительность, свои успехи и достоинства, исходит не из завышенной самооценки, а из страха уязвимости. У кого самооценка высока, тот не будет её распространять вовне: он сам себя оценил, сам себя принял и сам себя любит. Когда доказательства направлены на других, это низкая самооценка и отчаянная просьба «заметьте меня и полюбите меня — ведь сам я себя любить не умею».

К сожалению, ему всегда будет мало чужой любви, сколько бы вы не могли дать. Это не заменит любви к самому себе. Такой человек может только осознать свой дефицит на психотерапии — и принять за него агентную ответветственность. Пустота же не заполнится никогда.

Любите своих детей без условий, чтобы они выросли людьми, а не оболочками.

***

Следует описать, какими вообще бывают эти ваши самооценки — для пущей наглядности.

Я не психолог — я просто работала инклюзивником. Меня ужасает теперь, насколько много взрослых вокруг идентичны в поведении особенным детям. С ними даже стратегии поведения схожие срабатывают. Только когда я работала с детками, они практиковали вещи, которые у обычного взрослого будут дезадаптивной стратегией. Обычные взрослые будут «скатываться» в «регресс», в котором особые детки находятся постоянно. У них это единственно возможная адаптация, на которую они способны вообще (например, ну, стимминг как рекреация). И тем ужаснее видеть здорового (сохранного?) взрослого, добровольно загоняющего себя в регресс постоянно.

Так вот.

Низкая самооценка: это ведомость эмоционального фона вслед за хулой/похвалой. Даже если человек в состоянии отмахнуться от критики и осознать её несправедливость, подсознание продуцирует руминации: «меня назвали глупым, значит, я и правда глупый» или вроде того. То есть это повышенная восприимчивость к любой критике при неспособности её адекватно встроить в необходимую корректировку поведения в необходимой мере.

Затем: куча внутренних стыда и вины за сами факты проявленности своего естественного существования, вплоть до крайностей вроде «стыдно в гостях у друга попроситься в уборную». Далее: наличие воображаемой категории «идеала», от которого человек будет бесконечно далеко всегда, потому что как себя не меняй, этот идеал ему никогда не понятен и не измерим до конца: начав, например, с «надо быть худой, я стану ей на нормальном ИМТ», при достижении мелкой цели рамка постоянно сдвигается: «ну вот на столько кг, на сколько см, на столько лайков, а теперь это вечно поддерживать, а то меня все разлюбят».

Вообще во взаимоотношениях такой человек склонен «копить купоны» — например, допустим, нестабильная мать испытывала неудовольствие, что сын включил музыку погромче в воскресенье, когда той хотелось тишины. Но она ничего не сказала, скрипя зубами, и перебесилась изнутри. А потом, когда сын, например, попросил пойти на какие-то уступки, например, отпустить его на концерт до ночи и забрать потом на машине или что-то вроде того, нестабильная мать, накопившая «неозвученных купонов», взрывается и всё вываливает на сына: «я и то терпела, и то терпела, а ты тут вот ещё и вот это вот просишь!» Или, например, сын не хочет ехать косить траву на даче, говоря, что уже косил на той неделе, и в ответ это как бы «кроется» купоном «а вот я тебя терпела и не сказала». На вопрос «а что же не сказала, я бы всё выключил» следует ответ в духе «ой всё» (подставьте любую абсурдную рационализацию). На самом деле же человеку в таком состоянии просто хочется «копить купоны» — кажется, что нет никакого другого способа «заслужить право зваться хорошим», кроме как терпеть и страдать.

И вообще у людей с низкой самооценкой присутствует вера в только условную любовь, невера в любовь безусловную: «Я достоин любви только тогда, когда Х, а сам по себе её не заслуживаю». Например, когда много зарабатываю (трудоголик).

Завышенная самооценка: полная и безоговорочная уверенность в абсолютном и постоянном совершенстве всех своих мыслей, состояний и поступков. Вера в «безусловную любовь» сопровождается ожиданием слияния влюбленного до состояния рабства и добровольной моральной капитуляции: никакие принципы других людей не могут быть обоснованием никаких поступков, нежеланных человеку с завышенной самооценкой. Либо это всё «одним пакетом», либо «ты меня не любишь». В моменты такого расхождения желаемого с действительным — склонность к гневу, ярости.

При этом никаких «самокопаний в подсознании» нет и быть не может органически. Часто соседствует с реальными психическими синдромами, но здесь я не берусь приводить актуальный список. Мы же, обыватели, зовём таких людей попросту мудaкaми. Приведу в конце статьи красивый пример.

И, наконец, стабильная самооценка: крепкий, твердый образ своего «я» с четким пониманием, где «сам я», а где «уже не я». У человека нет резких скачков эмоций при чужой хуле/похвале; есть способность объективно понять, какая критика справедлива, а какая нет, и встроить справедливую в корректировку своего поведения безо всякого ущерба «чувству я» и настроению. Далее — способность без стыда отстаивать свои границы, ведь мы понимаем, что «ты сказал глупые слова» не даёт права звать нас «глупыми», например, ведь четко и стабильно отделяем «вот я, а вот мои слова». Такие люди, в отличие от предыдущих типажей, не склонны иметь узкие личные границы, когда каждое произведение искусства, каждый жизненный поступок, каждое решение приравнивается к «это был я» (больше ведь внутри ничего нет). Поэтому такие люди не обидятся на сам факт того, что, например, ты посоветовал какой-то фильм другу, а другу он не понравился. Ведь сохраняется способность осознавать: «сам я» не равен фильму, который посоветовал и который люблю, «сам я» — это не список моих симпатий и склонностей, а более сложное психическое существо.

Образ любви же, дружбы и товарищества у этих людей в целом здравый: нет идеализации, нет стремления к слиянию. Отношения для них — это не поле боя и не иерархия, не рабство. С партнёрами с принципиально иным уровнем эмоционального развития такие люди принимают решение расстаться и особо долго (годами там) не мучаются, потому что не «влипают» в лимеризм, идеализацию и романтизацию. В зрелости же обретается навык изначального невступления вообще в неравные отношения, невосприятие как потенциального партнёра человека с emotional gape-ом.

Такие люди в принципе не стремятся участвовать в иерархиях, больше ценят «горизонтальные взаимоотношения». Не рассматривают как потенциальных партнёров значительные мезальянсы — классовый, возрастной, культурный. Нет никакой неутолённой потребности ни властвовать, ни подчиняться. В романтических отношениях такие люди хотят выкладываться на 120% эмоционально-менеджментного вовлечения. Это когда жена не просила мужа купить себе конфет, но он сам посмотрел на полку и увидел, что там их нет, и сам подумал, что неплохо бы её порадовать, и купил и принёс; жена же в свою очередь не получала от мужа установок скачать на вечер новый сезон сериала, но в курсе, что супругу нравится его смотреть, и взяла и скачала сама — и так каждый друг о друге позаботился без выставления «таска в таск-менеджере». Здоровые люди склонны выбирать в пару здоровых людей, и такие отношения обычно крепкие и долгие, преодолевающие трудности, не содержащие стыда и вины. «Купоны» такой человек не копит.

***

Но наше общество глубоко больно, и почти все люди находятся в регрессе.

Яркий пример. Мамочка-тиктокер @vibinggranolamom опубликовала рецепт фасолевого супа для анемичных девушек (на добор железа — в фасоли его много), и в комментариях (а также в реакциях уже на комментарии) разразился очередной интернет-срач. Нет, не потому что она туда положила хлеб или вино или что-то в этом духе, — с самим рецептом было всё нормально.

Под видео развернулась абсурдная дискуссия: посыпались комменты с вопросами, как приготовить этот суп, но... без фасоли. Куча людей была разочарована, что рецепт им не подходит из-за личных предпочтений или ограничений, — все требовали от автора предложить альтернативу. Сама идея о том, что фасолевый суп не может существовать без фасоли, покинула чат.

Эта история неожиданно превратилась в притчу о современной интернет-культуре. @sarahthebookfairy предложила на этот счёт теорию «эффекта "А как же я?"»: всякий человек в этой дискуссии бессознательно желает сделать центром внимания себя, даже если контент ему совершенно не подходит. Вместо того чтобы просто пролистать неактуальное видео и тем самым через отказ от контента отточить алгоритм, человек пытается вмешаться и потребовать, чтобы всякое попавшееся ему видео было адаптировано под его уникальные нужды.

Это в очередной раз напоминает мне эксперименты по установлению эгоцентризма у детей: им показывают видео, где в ящике шкафа перед мальчиком лежит яблоко, мальчик закрывает ящик и выходит, затем в комнату заходит девочка и перепрятывает яблоко в мешок, затем возвращается мальчик — видео останавливают и спрашивают, где мальчик будет искать яблоко. Дети-эгоцентрики, не доросшие до эмпатии, будут говорить, что мальчик станет искать яблоко в мешке — дети попросту не могут вообразить, что у кого-то на свете существует в голове набор информации, отличный от собственного. И если вовремя не начать ребёнка учить вниманию к чужим чувствам и вообще к отдельной жизни напротив, он так и останется эгоцентриком навсегда.

В тиктоке постоянно просят под рецептами сангрии приготовить её же, но без вина; говорят, как красиво выглядит хлеб на видео, но он должен быть без глютена; контент же для девочек и мальчиков просят делать бесполым, и тому подобное. За этим стоит неспособность принять простую мысль: не всё в мире создано для всех сразу и конкретно для тебя. Болезненная мысль для эгоцентриков с завышенной самооценкой, и объект, приносящий такую боль, хочется немедленно растоптать, уничтожить, чтоб её больше не существовало.

Именно так начинаются войны, так куётся нетерпимость и шовинизм, так эскалирует насилие. И кто знает, начни мы любить всех детей безусловно, и дома, и в школе, может, наконец, хоть их внуки усеют мир цветами...

Два неверных пути для потерявших контроль

Порой людям кажется, что «злодей», в жизни или в книге, — это человек с избытком воли, осознанно выбравший сторону тьмы. Он якобы наслаждается своей «плохостью», потому что очень себя любит и ставит свои интересы выше прочих. Но если присмотреться, за фасадом любого «мудака» скрывается не сила, а дефицит. Человек потерял контроль — и теперь пытается его себе вернуть, но не имеет хорошей стратегии и использует уж какую есть.

Любой человек чисто органически хочет чувствовать себя «хорошим». Это базовая настройка для выживания психики. Но если у здорового человека есть стабильное «я», способное выдержать признание ошибки («я совершил глупость, но я не стал глупцом»), то у человека с деформированной самооценкой признание вины равно саморазрушению. Раскаяние для такого персонажа — это не очищение, а «смерть через осознание». Именно поэтому он будет до последнего вцепляться за самые безумные рационализации.

Такой человек не «избивал ребёнка», а «воспитывал человека, чтобы тот не стал преступником»; не «крал с работы», а «экспроприировал классовую компенсацию»… Потеря иллюзии собственной правоты для него означает потерю последнего оплота устойчивости, и это роднит что бытовых абьюзеров, что функционеров репрессий. Признать злодеяние для них —признать, что вся их жизнь была ошибкой. Поэтому их никогда и ничем нельзя переубедить — «не прошибёшь». Мозг сделал слишком большую ставку в моральном казино — всего себя поставил, и надеется когда-нибудь отыграться.

Это всё напоминает занятную позицию прошлого, мол, колдуны и ведьмы существуют, ведь если это не так – то получается, церковь совершала чудовищные злодеяния во времена инквизиции, но церковь же свята, а значит, быть такого не может! Или то же самое можно заметить в мемуарах людей, которые работали в нацистской Германии: они не вели евреев в газовые камеры, а «вершили «историческую необходимость». А жители городков по соседству старательно не замечали происходящего и стали плакать только тогда, когда их призвали лично выкапывать и перезахоранивать трупы. В общем, люди будут верить в свои убеждения до последнего, потому что уже вложены ресурсы в эти убеждения, ставки сделаны.

И это кажется только, что они «лучше всех устроились в жизни», потому что не были сдерживаемы каким-то социальным стыдом — нет, вовсе не обязательно. Такие люди вполне себе бывают и бедными, и одинокими. И тогда, видя в соцсетях только лучшие моменты чужих жизней, они впадают в другую крайность зависти — в так называемый «пикми-нигилизм»: «Я не умею идти по головам, а все вокруг умеют. У меня ничего нет, а у них всё есть. Но я хороший, а они плохие, а значит, вся их жизнь — дрянь, и я подберу для неё какие-нибудь отвратительные обесценивающие эпитеты, и мне перестанет быть обидно».

Мозг, стремящийся к экономии ресурсов, выбирает самый дешёвый путь: закостенеть в своих убеждениях. В нашем организме есть группа особых белков, и те синаптические связи, которые мы используем редко, этим белком помечаются. Когда иммунные клетки замечают эту метку, они вступают в реакцию с белком и уничтожают — то есть, отрезают — синапс. Этот процесс устанавливается к подростковому возрасту. Именно из-за его неустановленности у детей богатая фантазия: сопоставляются неожиданные логические цепочки, которые за ненадобностью потом отомрут. Именно в детском возрасте они пластичны к воспитанию или самовоспитанию и смене убеждений. Но если человек был вынужден ещё в детстве выживать с помощью аморальных дезадаптивных стратегий, если его «я» формировалось через социальное насилие или дефицит безусловной любви, то все эти пути стали единственными тропками разума. Его «бессердечие» теперь — это просто ещё один автоматизм без альтернатив.

Я говорю не про всех людей с признаками «мудизма», а про один безнадёжный типаж. Если такой человек хоть раз искренне задумался, не сволочь ли он — он не безнадёжен. Настоящий «бытовой злодей» обладает абсолютным иммунитетом к сомнению.

…А на другом полюсе этой драмы находится человек, испытывающий иррациональную вину. Корень проблемы здесь всё тот же — отсутствие опоры в хаосе бытия и её замена на какую-то эмоциональную подпорку. Только если у «мудака» подпорка «вечная правота», у «невротика» — «вечная виноватость».

Представим ситуацию: некий человек вышел из дома по делам и, переходя дорогу на зелёный свет светофора, попал под машину. Что будет думать этот человек? Он наверняка начнёт искать некоторые к тому причины. Например: «Мне стоило выйти на пять минут пораньше, не надо было гладить кошку, вот вышел бы я вовремя, и не попал бы под этого водителя». Или наоборот: «Мне же надо было на занятия к 10, зачем я поехал к 9:30, со мной бы такого не произошло, если бы я…» «Если бы я купил себе более яркую куртку», «если бы я шёл побыстрее», «если бы я посмотрел по сторонам три, а не четыре раза», «если бы я, Господи, перекрестился перед выходом». Человек ищет какие-то способы управлять хаосом окружающего мира.

Всё то, что я сейчас перечислила — это примеры так называемых руминаций, попыток найти хоть какой-то островок стабильности в хаосе бытия. Человеческой психике сложно признать, что мир на самом деле неконтролируем и неуправляем. Что ты не можешь гарантировать, что завтра выйдешь из дома и тебе не упадёт на голову кирпич или сосулька, ты не можешь гарантировать, что проснёшься утром и не окажешься ограблен какими-нибудь мародёрами или не попадёшь под обстрел. Мир — это хаос. Человек, конечно, пытается этим хаосом управлять в силу каких-то возможностей: например, выходить из дома с ножом в кармане или перцовкой, не ходить под крышами… Но это всё не отменяет того факта, что ты можешь стать внезапно участником ещё тысяч других вероятностей и можешь попасть в ту самую сотую долю процента, которая будет обречена поучаствовать в этих обстоятельствах. Это для статистики будет сотая доля процента, а для человека с позиции субъективного, нерационального, эмоционального подхода доля всегда одна — 50 на 50: либо завтра с тобой случится что-нибудь, либо ты переживёшь день спокойно.

Травма — это прожектор подсветки пути компенсации уязвимости. Тот, у кого внутри пустота, у кого нет твёрдой идентичности и, как следствие, любви к себе (к этой идентичности — то есть она должна быть, чтобы было, что любить), будет либо до «тряски» винить себя, пытаясь «договориться» с хаосом, либо превратится в «оболочку», транслирующую агрессию. Увы, мы живём в обществе, поощряющем «хождение по головам» и «право силы» — что угодно, лишь бы не «трогать траву», заглядывая своим страхам в лицо — и принимая их как данность мироздания.

Про атеистов в окопах

Расхожая фраза «не бывает атеистов в окопах под огнём» для меня всегда звучала как «я слишком слаб духом, чтобы быть атеистом». Или даже так: «мне не на что надеяться, кроме веры, и я слаб и испуган, чтобы заглянуть судьбе с её реальным положением дел в лицо».

Кто такой атеист в окопе? Фаталист, принявший неизбежное: выжить так выжить, умереть так умереть. В моём городе сирены воздушной тревоги звучат каждый второй день — по убежищам не набегаешься. Неатеистом меня и моих друзей этот «огонь» не сделал. Ты просто лежишь в кровати, и хоть в минуты душевной слабости по культурной привычке, конечно, безадресно умоляешь вселенную, чтоб с тобой всё было хорошо (и этот поток умолений напоминает скорее ОКР, мол, «произнесу фразу три раза и никто не умрёт»), но в чатик с друзьями постишь мемчик «йбане так йбане». Верь там во что-то, не верь, но никак не получится отменить коллективные последствия, объективно существующие в виде надстроек над не тобою выбранными и построенными, но тебе навязанными общественными базисами.

Что такое «божье чудо» для меня? Исполнение теории вероятности. Зачем просить кого-то тебя спасти, если он уже, даже если и был бы, заложил это самое спасение в эту вероятность?

Но я думаю об этом дальше и обнаруживаю ещё вот что: всё это напоминает мне зороастризм какой-то. Попроси, чего хочешь, и джинн тебе даст. Как обычно, я знаю священные книги лучше тех, кто мне их навязывает, и отлично помню, что христианство проповедует «волю Божью», и просить такое существо как джинна бессмысленно и даже крамольно, раз он всё решил и допустил так, как оно и происходит. В Библии чаще всего просто благодарят за хорошее развитие событий в молитве.

Ну а как всё-таки надо просить, если по канону? А вот так:

«2 ...Езекия [узнав, что умрёт от болезни] отворотился лицом к стене и молился Господу, говоря:

3 «о, Господи! вспомни, что я ходил пред лицом Твоим верно и с преданным Тебе сердцем и делал угодное в очах Твоих». И заплакал Езекия сильно.

4 И было слово Господне к Исаии, и сказано:

5 пойди и скажи Езекии: так говорит Господь, Бог Давида, отца твоего: Я услышал молитву твою, увидел слезы твои, и вот, Я прибавлю к дням твоим пятнадцать лет».

Как видите, никто ничего не выпрашивает и не вымаливает, ибо всесильное существо само принимает решение и само держит свою волю. Влиять на эту волю можно только праведной жизнью, становясь достойным особого отношения:

«29 Далек Господь от нечестивых, а молитву праведников слышит».

Соответственно, даже по книге, по которой христианин должен жить, начинать намаливать «в окопе под огнём» пощады бесполезно, если ты до того не жил достойно. В таком случае на тебя распространится безразличие «воли Божьей», ибо ты — лицемер, обращающий внимание на своего повелителя только тогда, когда тебе от него что-то надо.

И вот не легче ли вообще не следовать огромному количеству правил и запретов всю жизнь (ну вот, например, не есть никогда конину, курдючное сало, а если ел и не знал — бежать замаливать), чтобы потом, оказавшись случайно в окопе, тебя спасло? А если не окажешься, следовал правилам впустую? А не слишком ли мутный и необоснованный договор без гарантии его двустороннего исполнения? А не лучше ли быть самодостаточно сильным и брать ответственность за свою жизнь на себя, отдавая должное объективным обстоятельствам?..

Я сделала свой выбор, и никому его не навязываю, но пока ещё могу свободно заявить о нём.

Обобществлённые тела. «Анора» и «Субстанция»

…Мы, девушки, с ранних лет учимся дистанцироваться от нашего естества, потому что с ранних лет обнаруживаем, что само общество отделяет наши тела нас: мы (личность, интересы, склонности) — это одно, а органы — другое, отдельное, к чему можно относиться хуже, чем к нам самим. Мы слышим такие фразы: от мальчишки в детсаду — «покажи мне, что у тебя там»; от матери при нашем пубертате — «дай посмотрю, не бреешься ли ты, а если да, поколочу тебя за то, что ты хочешь быть готовой к конвенциональной половой зрелости»; от других — «все девочки идут на медосмотр, и сколько среди вас нeдeвствeнниц, доложат завучу, и он вас поругает»; «девчонки, снимем с <кого-то> в раздевалке трусы и выкинем в окно, это же смешно»; «фу, она протекла, колхозница»; «милая, ну дай мне ceкc, ну что тебе, жалко, что ли, я же так долго за тобой ухаживал, я же заслужил, я же хороший парень, разве ты ещё найдёшь такого, ты же не тарелочница»; ну и, в конце концов, «вaгинa — это некрасиво, а то ли дело член»… Это кажется карикатурой, но, увы, практически дословно.

В итоге мы, девочки, как будто отделяем весь наш «телесный низ от себя»: то, что происходит «там», это не с нами, это с «вaгинoй»; когда мы «даём» из чувства вины или обязанности, это мы «её даём», а личностно «отключаемся». В свою очередь, поцелуй остаётся событием интимным: «прocтитутки не целуются, прocтитуток не целуют». «Давая» из долга, мы не будем целоваться и мы не будем соглашаться дать поцелуй. А за интимные вещи станем считать «держание за ручки».

Это разделение влечёт две крайности. Первая — стыд за само обладание половыми органами вплоть до самозапрета даже прикасаться к ним, порой даже чтобы помыть, например, отдельно от тела, просто потому что хочется. Нет, якобы надо дождаться душа, и там наскоро и небрежно «сделать это».

Вот жуткий, но поразительно частый эпизод из гинекологической практики — когда к врачам приходят женщины, «забывшие» в себе тампоны: вставили во время менструации, потом пришёл с работы муж, ему надо было «отдать супружеский долг работой вaгины», он ничего эдакого не заметил (потому что и сама женщина предпочла всю жизнь вести себя так, что в ней ничего замечать не нужно — считать боль нормой и терпеть её), протолкнул тампон внутрь, и вот, спустя неделю воспаления, стыдящаяся женщина приходит к врачу и просит этот тампон вынуть и прописать антибиотики.

Другой хрестоматийный пример — так называемая «дeфлoрaция». Дело в том, что хорошо возбуждённая женщина (с должным притоком крови к тканям и обильной лубрикaциeй) кровоточить не будет, а вот женщина в стрессе, невозбуждённая и стыдящаяся признать, что у «неё» могут быть какие-то там потребности и «её» надо качественно подготовить, а значит, о ужас, «включить присутствие», а не просто «дать себя в пользование», как раз и будет травмирована до крови.

Итак, женщина с детства ещё приучается терпеть и прощать всё гадкое, болезненное и обидное, направленное на её «телесный низ» и вообще порой любое телопроявление, а значит, психика, чтоб избежать за это «терпение» ещё и боли моральной, «отделяет» вaгину от личности, «снижает» чувствительность хотя бы таким образом.

Вторая крайность — наоборот полное «включение в оборот» вaгины как сугубо «инструмента рыночной транзакции», забитие физического дискомфорта и чувственных потребностей, например, алкоголем, и при этом отделение себя от происходящего: «это не я работаю, это “она” работает, а я просто веселюсь на полученные “ею” деньги».

Мужчинам в этом плане куда проще: их половой орган ежедневно на виду при оправления надобностей, он не спрятан, не «таинственен», не склонен что-либо «накапливать» или ежемесячно «извергать» помимо воли владельца, его не надо «готовить», он ничего не «требует» (исключая, конечно, медицинские состояния) — и такого сильного «расчленения» у мальчиков обычно не случается, даже если они будут «раздавать свой член в пользование куда попало». Впрочем, застыдить иных мальчиков их матери могут превосходно — и будет нечто похожее на ситуацию Аноры.

Анора, или пока ещё Ани, весь фильм агрессивно отстаивает: «Я не шлюхa!» — именно потому что находится в таком вот разделении. «Это не со мной, это с “ней”; это не я “даю”, это “она даёт”». А Ваню она целует: она искренне им очарована, потому что получает от него хотя бы какое-то восхищение — не просто «отработала час и выгнали». И вот уже хотя бы эту малость изголодавшаяся по принятию девушка воспринимает хотя бы каким-то эрзацем любви. У неё нет «любви к себе от себя» (наверно, её не любили без условий в детстве, вот и не научилась без примера), она «прожигает жизнь», поэтому замещает дефицит хоть чем-то похожим на «любовь ко мне от Другого».

Но при этом она всё равно проводит подсчёт в голове: «Хоть мне и нравится этот человек, близость к нему купила “она”; я даю ему поцелуй, потому как влюблена в него, и вот за это уже мне не платили, и он даёт поцелуй в ответ, значит, я ему тоже нравлюсь — не нравилась бы, не целовал бы, ведь прoститутoк не целуют. Значит, он меня полюбит, я ему дорога, можно и замуж». Но события фильма опровергают всё это: попался слишком ветренный мальчик, который кого угодно готов расцеловать, если это не мама с папой и их слуги.

Перемещаемся в финал. Традиционно воспринимающая свою вaгину как инструмент транзакций, в ответ на бескорыстное добро (возвращённое Игорем кольцо) Анора считает себя обязанной (хотя её никто не просил, но внутренняя самообъективизация берётся из пожизненного чувства вины) «дать вaгине отблагодарить человека». Она просто не умеет пока воспринимать себя саму как «субъект» — только как «носителя некоего ценного объекта». Она даже не хочет секса, так как облизывает пальцы перед ним, чтобы себя смазать — снова привычка терпеть боль! И тут Игорь, получающий от Аноры такую транзакцию, им не прошенную, Анору целует, то есть добровольно, ни за какую услугу, проявляет к ней символ влюблённости. И получается, Ваня, вокруг кого она вилась, кого «заслуживала», чьё принятие «покупала» «отработкой услуг», только принимал её символы любви и всё, а Игорь, который ничем ей не обязан, который её не «покупал», готов проявить к ней символ любви сам, добровольно!

На этом месте наступает катарсис и излом: Анора принимает то, от чего бегала весь фильм. Да, она сама себя сделала действительно «шлюхoй», она сама согласилась с восприятием вaгины как товара и отделила её от себя, она потратила время и силы на транзакции, которые не могли ей дать ничего качественного взамен просто потому, что изначально не содержали даже намёка на глубину. А тут Игорь, которого она гнала, каждым действием отталкивала, всё-таки не ожесточился — это больше, чем она сама себе (Ани — Аноре) готова была дать.

И кстати, отвергает она Игоря потому, что тот ведёт себя неожиданно — не как типичный интересант в транзакциях «покупатель» или «вор». И даже не провоцируется таким стать, порождая мысль: «Как так мой товар нельзя хотеть и обожать — ведь это же единственное, чего от меня хотят люди, разве нет?». Такое для Ани — диковинка, и непонятно, как этому отвечать, поэтому, пока не в состоянии выйти из транзакций вообще, она находит единственное хоть сколько-нибудь логичное её завершение — самовольный «дар» вaгины Игорю. И именно безропотное принятие «дара», не слишком впечатлённое им, с отвлечением внимания на поцелуй, отвечает на заданный ранее вопрос: «Нет, не единственное: тебя ещё можно хотеть любить». Вот он, смысл этой точки возрождения!

После этого она завяжет с самопроституированием, и я в этом уверена, потому что знаю несколько женщин, что так же «делили себя пополам», что так же плакали на ком-то, кто внезапно их полностью принимал — без осуждения, без фетишизации, просто принимал и всё, и, получив такой пример, они учились уже сами себя принимать. Вместе с виной, стыдом и ответственностью, вынутыми из подсознания, осознанными прямо. Это первый шаг на дороге любви к себе. Сначала надо признать, что ты натворил, и не бежать от этого, чтобы было вообще что исправлять.

Даже если бы к Ване не приехали родители, эти отношения бы кончились, и кончились бы плохо, потому как были они с девушкой, разделённой пополам и действующей в рамках рыночных транзакций. Но для настоящей ответной любви (а безответной не бывает — безответен только лимеризм к favorite person) нужно быть принятым и принимать другого целиком, и это трудно сделать с тем, кто половину себя сам отдистанцировал. Однако приезд родителей как раз и нужен для того, чтобы в правдивой истории появился художественный конфликт, ускоряющий динамику и дающий чёткую фабулу с яркой кульминацией.

И если бы кино ровно на этом и закончилось, это была бы предсказуемая история по понятной логике, но нам важен Игорь, потому что он создаёт новую конструкцию поверх простого сюжета. И ему тоже не нужно быть идеальным с моральной стороны, чтобы быть проводником возрождения, как не нужно Ани быть хорошей, чтобы мы её пожалели. Жертва не должна быть морально идеальной, чтоб мы могли жалеть её конкретно за то, в чём она стала жертвой — это нам доказал ещё сериал «Оленёнок». Ани — плохой человек. Анора — будет хорошим.

Посмотрите диспозиции, с каких герои начинают фильм и с какими заканчивают:

— Ваня ненавидит семью и разрушает себя < Ваня ненавидит семью, разрушает себя, будет вынужден работать на них и лишится разгула и свободы;

— у родителей проблемы с сыном < у родителей проблемы с сыном и минус X денег на решение этих проблем;

— Армяне — пешки < Армяне — пешки с разбитыми мордами и потерей доверия пешкодвигателей, ещё и уважения в своём сообществе и суток хлопот;

— Игорь — шестёрка < Игорь — шестёрка, так ещё и влюбился в ту, что его не любит (вариант для оптимистов: пока не любит);

— расщеплённая часть Ани — проститутка, не принимающая в себе это и потому готовая влюбиться в хоть кого-то хоть немного не отталкивающего, что напоминает тень принятия > целостная Анора начинает принимать себя сама, так ещё и получает деньги, чтобы завязать с прoституциeй (кольцо стоит десятки тысяч долларов), а также внутренние силы, а значит, будущее избавление от стыда, вины и разделённости.

Более того, Анора вступает в фильм с «осознанным желанием» «нравиться» и быть богатой, но отбрасывает это «осознанное желание», за что получает право на воплощение «неосознанного» — «любить себя сама, быть целостной», так ещё и денежную награду сохраняет. Среди всех персонажей в выигрыше только Анора, и это очень семиотически продуманное кино про телесные транзакции и то, насколько много они на самом деле значат для психики и как способны её расщепить.

А что до мафии, русских, армян?.. Так это окружение фабулы, чёрная комедия, настолько традиционно сбитая, что и говорить отдельно не стоит: органичные двуязычные экспаты органично двуязычно экспатят (надо с субтитрами смотреть!). Главное помнить, что демонстрация к.-л. явления не равна его пропаганде, объяснение не равно разделению, а понимание не равно принятию.

***

Но это был уровень личной трагедии. Есть ещё трагедии классовые, национальные — и половые. Что будет, если навязать женщинам массовое неприятие себя? Будет сюжет «Субстанции». Что будет, когда женщины, способные воспринимать себя только как идеализированный объект, неизбежно столкнутся с невозможностью поддерживать идеал даже изнурительным путём, так как наступит старость? Будет сюжет «Субстанции»!

...Но сперва представьте, что вы, как та стрекоза, «лето красное пропели», постарели и не обзавелись детьми — недосуг было. Содержать себя всё труднее, партнёра рядом надёжного тоже нет, и вы принимаете решение… не важно даже, какое именно. Удочерить младенца, или даже подростка, или забеременеть от донора, или воспользоваться услугами суррогатного вынашивания. В общем, неважно. Главное, что у вас была ощутимая материальная потребность в «стакане воды», и вы завели ребёнка не чтоб его «брать и любить», а чтоб это он «брал и любил» вас, причём действенно.

«Ты — моя надежда и опора, — говорите вы ему. — Ты продолжишь наше семейное дело — у меня есть подвязки, опыт, я всему тебя научу. Я выйду на пенсию, потому как время моё пришло, а ты поможешь матери, будешь её содержать. Я же вот помогла тебе появиться на свет таким, с моим опытом, моей заботой? Пришло время отблагодарить!»

А ребёнок, зараза такая, как-то благодарить что-то и не хочет. И чем больше вы наседаете, увещеваете, доказываете свою правоту, тем больше он бунтует. Заваливается домой чёрт знает когда чёрт знает с кем, неделями может дома не быть, трубку не поднимать, вас на смех поднимает, ни ставит ни во что…

Понимаете аналогию, да?

Больше всего завязка истории напоминает поговорку, мол, богатые тоже плачут: «мать» одинока, у неё нет ни хобби, ни друзей, ни какой-то идентичности — вообще ничего, даже собачки, и когда-то давно она совершила ошибочную ставку — построить карьеру исключительно на внешности безо всякой за ней «внутренности», радикально «разделить» себя на две половины и фактически вторую, внутреннюю, умертвить. И вот она получает шанс сыграть другую ставку через «дочь», но от осинки не родятся апельсинки, и дочь распоряжается шансом абсолютно так же бездарно. А что вы хотели? У неё есть только одна ролевая модель! Что примером воспитали — то и получили!

«…Хотела родить дочечку, чтоб использовать её как спонсора, мамаша? С чего это ты решила, что так ей внушаешь альтруизм? Только свою же мысль: «как бы устроиться, чтобы меня другие любили и заботу мне давали». То и получила: она тебя скопировала. С чего ты решила, что она вдруг должна была под тебя прогнуться? Чего плачешь теперь?..»

Представьте, что героиня мысленно ругается так: «Вырастила неблагодарную! Я её «сделала», я её в люди вывела, кормила, одевала, чтоб она приличным человеком стала, а она? Она должна была мне стакан воды, а она? На танцульки бегает после двенадцати! И не стыдно же ей? Нет бы мать уважить! Я ей слово — она мне десять, я ей дверь запру — она в окно!» И ведь трагедия в том, что и правда дочка разгульничает, и правда жизнь свою прожигает, и дело даже не в том, что родитель так это видит — нет, никто никому «стакан воды» не должен, но форма бунта объективно не очень хорошая вышла… Да, да и да; вот только у травмированной обществом матери только такая дочь закономерно и может родиться. Ты надеялась, что она тебе старость обеспечит, а она, вот неожиданность, отзеркалила все твои загоны! Не «лучшей версией тебя» стала, а карикатурой на тебя! А ты-то думала, «ум ей вбиваешь»...

Вот и ответ на непонятый зрителями вопрос, «а в чём смысл вообще ввязываться героине в эту авантюру, если сознание в отпрыске не продляется». Очевидно же: завести себе молодого зависимого от тебя раба, подготовленного к семейной профессии, чтобы он оплачивал твои апартаменты, когда ты не можешь. Героиня даже жалеет в финале своего «отпрыска», как буквально жалеют детей, не выгоняя их из дома, когда «опора» вдруг «села на шею».

Это тот редкий тип сюжетов, когда у героя нет «дуги характера», то есть он не меняется к худшему или лучшему, но это «не баг, а фича»: именно показной неизменностью персонажа и обусловлена вся мораль. Многие люди любят задаваться вопросом по ночам перед сном, мол, «если бы мне с моим опытом дать шанс вернуться в прошлого себя, как бы я исправил свои ошибки, как бы мне хорошо зажилось?». Ответ: никак. Если вы в юности разменивались по мелким интрижкам и остались одинокими в зрелости, потому что интересующие вас объекты на вас больше не клюют, то, став вновь молодым, вы не заметите, как опять окунётесь в разгул, ни капельки об этом не сожалея, пока опять не встретите одинокую старость. Если в юности вы сделали всю ставку на выполнение требований маскулинного корпоративизма в их самом наипошлейшем изводе, вы не вернётесь в точку отсчёта пламенной воительницей за права женщин — вы будете радоваться, что вам не нужно преодолевать препятствие старости, и что вы снова бойко можете карабкаться по лестнице из чужих голов, которую перед вами выставил всё тот же корпорат. А если в старости ваша депрессия будет выражаться нажиранием боков на диване с алкоголем, потому что больше никаких других способов саморазрушения вам не осталось, то, вдруг вернувшись в юное состояние, вы будете заниматься тем же самым — просто алкоголь у вас будет в клубе, а вместо обжираловки вы упадёте в трудоголизм, ведь силы у вас на него ещё имеются. Аналогично и про ваших наследников: вы просто передадите им травму в довесок.

Мораль буквально высказана на самых первых карточках от таинственного поставщика: «вы — одно и то же» (в молодости и старости, в родителях и в потомках, в мечтах и в реальности). Да, личность меняется под давлением обстоятельств, но идентичность (не путать с социальной ролью) всё ещё остаётся ядром, и у кого-то оно крепкое и цельное, а у кого-то — крошечное и в труху. От возраста это не зависит, и от возможностей тоже.

А ещё нет никого более мотивированного добиваться общепринятого внешнего «успеха», чем люди с отсутствующей идентичностью, планирующие взять её у мира взаймы: не «я никто», а «я кто-то, кого любят люди» — вот самый простой ответ. Ответ сложный — искать идентичность в себе самом: «я музыкант», «я книгочей», «я исследователь», «я волонтёр»...

Финальная сцена специально гротескна и смешна. И здесь я не начала испытывать к героине сочувствия или сострадания — только сожаление в кундеровском смысле (это была отсылка на «НЛБ», само собой!) Поэтому не случается морального упадка, как, например, (простите за такое странное сравнение) в финале манги «Пунпун». К сожалению, то, что уже давным-давно сломалось под давлением ожидаемой гендерной социализации, ожидаемо не смогло выдержать под финальным её аккордом. Но режиссёрка говорит, что это счастливый финал: героиня освободилась от своего главного врага… От себя же. Точнее, от своего тела!

Корпоративизм патриархального извода превращает женские тела во враги самих женщин с самого детства, понимаете? Или они недостаточно возвышенны, или недостаточно хороши. Всегда в них что-то не так, если слушать морали этих сволочей.

За кадром разве что осталось, что контора-производитель субстанции тоже получает себе пожизненного клиента. Как любая косметологическая контора. И всем по идее должно было быть удобно, но уж больно вздорный материал представляют из себя людишки, чтоб надеяться, что они реально смогут «с умом распорядиться вторым шансом».

А теперь пара слов о банальном прочтении сюжета.

Итак, главный поучительный лейтмотив — неумеренность. Сначала, увидев на экране 50-летнюю Элизабет Спаркл (на самом деле — 60-летнюю актрису Деми Мур) и проследив за её комплексами и самокопаниями, вы можете справедливо возмутиться: серьёзно, именно ТЫ, выглядящая именно ТАК именно во СТОЛЬКО, будешь желать чего-то большего? Но потом удивление пройдёт, потому что вы поймёте, что в этом-то и прикол: чем больше в тебе комплексов, тем большего ты стремишься добиться, чем больше тебя давит своими стандартами мир, тем выше ты пытаешься прыгнуть, и чем выше ты всё-таки прыгаешь и больше добиваешься, тем всё дальше становится новая цель, и предела нельзя достигнуть вообще никогда. Так работает корпоративизм: если тебе кажется, что ты можешь его оседлать, выучив правила игры, то ты заранее проиграл — просто ещё не знаешь об этом. У клона меняются даже глаза, с карих на голубые, именно потому, что «лучшая версия себя» — не копия, а именно «лучшая», лучшая по-корпоратски: сцена, где субстанция выжигает кареглазость, напоминает бесконечные операции на айдолах — загонку цемента под скальп, перерезание икроножных мышц, ботокс нозрей...

Фанфакт: у актрисы Маргарет Куолли, воплощающей «идеальную женщину», накладная грудь — чтобы достичь эффекта невероятной идеальности. А финальное платье отсылает к Золушке, и даже в зале есть девочка в таком же — вот она, мечта о спонсоре, внушаемая с рождения! Просто старайся, милая, понравиться, и тебя заберут в замок, честно-честно, да и разве бывает в жизни участь лучше выбранности патриархом? Ты главное не забывай после смены перебора зёрнышек от плевел ещё нести смену бьютификации, и пофиг на терзания конкуренток!

«Male gaze» тут выкручен на полную катушку. Если вы не замечали его в фильмах раньше, то после этого будете замечать всегда. Вам его покажут один раз, десять, двадцать, сто… — и вас начнёт тошнить от этой «режиссёрской расчленёнки», когда вместо героини-женщины тебе показывают её по кускам. А финального монстра сценаристка-режиссёрка Корали Фаржа создавала как отсылку на стиль Пикассо — «сосредоточие мужских желаний». Кликбейтным, но ничуть не ложным заголовком был бы такой: «Любишь сиськи, чувак? В этом фильме их реально много! Что, говоришь, почему тут написано, что это боди-хоррор? Ну, это просто чтобы развлечь тебя: ты главное приходи посмотреть, сам узнаешь!»

Ну а мои любимые комментарии о фильме с реддита, пожалуй, такие:

— этот фильм пытается тебя запугать, что если ты не полюбишь себя, тебе конец;

— сексуализированные шоу, устроенные престарелыми озабоченными продюсерами, настолько отвратительны, что заставили меня задуматься: «Я что, должен быть одержим своей внешностью ради одобрения ВОТ ЭТИХ людей?»;

— фильм постоянно вбивает в тебя кувалдой: «единственный человек, которому ты принимаешь вред, — это ты сам, единственный человек, на которого ты обижаешься, — это ты сам, единственный человек, которого ты наказываешь, — это ты сам!»

Пожалуй, на этих выводах и закончу: нам всем нужна идентичность и любовь к себе, нам всем нужно найти покой и счастье, вырвавшись из корпоративистской логики отношения к этим явлениям, и особенно — к нашей же телесности. Надо вернуть себе тела, отобранные у нас чужими навязанными стандартами, чтобы зажить с ними в мире, а не вражде.

Образование, образованность — и бумеры, ругающие молодёжь

Пошлая, но правдивая мысль: быть молодым — равно быть неугодным. Если ты, например, частенько посещаешь районную библиотеку, то ты «чересчур заумен», а если читаешь лишь школьную программу, то «недостаточно любопытен». Если ты хочешь поступить в столицы, а то и за границу, то «большого о себе мнения», а если тебе достаточно и местного вуза, то «никуда не растёшь». Какими только эпитетами нас не окрашивают бумеры: им всегда чего-то «мало» и чего-то «слишком». И велик соблазн сказать, что они просто завидуют нашей юности, но это будет лукавством и поп-психологией. Нет, мне кажется, дело тут немного в другом.

В нулевых росло первое поколение, всё чаще в массе своей наплевавшее на постановку вопроса «хорошо ли я образован». Как-то образован — и ладненько, в жизни уж устроюсь. В то же время наши наставники росли совсем в другой парадигме: для них нужно было быть непременно образованным, иначе никак нигде ничем не обустроишься, и тогда за тебя будет «стыдно», даже, если, например, ты абсолютно счастлив и в рабочей профессии. Особенно учитывая, что другие профессии в современной экономике ощутимо буксуют.

Моя однокурсница тому пример: мама отправила её на пед-филфак, «чтоб уважаемая профессия была», и дочь промучилась пару курсов на тройки да плюнула — вспомнила, что вообще-то она КМС, уехала в столицу, прошла курсы и стала фитнес-тренером, и прекрасно себя чувствует.

Мир усложнился, но бумеры этого как будто не заметили, и продолжают симпатизировать одновекторным измерениям. Каждое их камлание наполнено болью, что не существует мультитул-ложки, чтоб ею и щи хлебать, и бороду стричь, и спину чесать. Немудрено: простые широкие схемы дают ложное ощущение простого решения сложных задач. Так, даже учителя оценивают, например, ученика как «этот мальчик не очень умный-способный / этот мальчик одарённый», при этом забывая отметить, какой именно «ум» описывают.

Тем временем отличник, у которого во время теста «отлетают от зубов» исторически значимые даты, может тем самым демонстрировать превосходный логико-математический интеллект, однако на перемене внутри коллектива обнаруживать низкие социальный или кинестетический интеллекты. А если вспомнить, что можно ещё проанализировать визуально-пространственный, лингвистический, музыкальный, экзистенциальный, эмоциональный… или раздробить их и на более мелкие…

На самом деле наша оценка «человека» (не его внешности, не его социологических показателей, а его «внутричерепной начинки») — это скорее площадь некоей фигуры, построенной на пересечении разнообразных векторов. И так как люди разные, каждый человек прежде всего думает про ту характеристику, которая ему кажется наиболее важной — принимает за верхушку этой «фигуры» что-то одно. Не ссылайтесь на IQ-тесты — это лженаучно.

Показатель IQ в 63 балла в Эфиопии был получен на основе данных о 250 недавно прибывших в Израиль детях-беженцах из общины Бета-Исраэль. Большинство из них были детьми неграмотных крестьян из изолированных деревень в Гондере, и многие из них оставались без присмотра родителей. Что ещё хуже, показатель IQ в Экваториальной Гвинее, равный 51, основан на результатах тестирования детей с задержкой развития в Испании и отражает средний показатель IQ в стране просто потому, что она была испанской колонией.

В некоторых случаях IQ страны оценивается путем усреднения IQ стран, которые на самом деле не являются соседями данной страны. Например, IQ Кыргызстана оценивается путем усреднения IQ Ирана и Турции, ни один из которых не близок к Кыргызстану — Китай, который является географическим соседом, Линн и Ванханен не считают таковым. Это связано с тем, что при определении национального IQ этническое происхождение считается более важным, чем близость к другим нациям.

Учительница из примера выше может поставить крест на человеке с низким пространственным, но высоким эмоциональным интеллектом, потому что геометрическое мышление будет считать более важным, чем распознавание подоплёки межличностных контактов. Но когда этот «круглый троечник» займёт высокооплачиваемое место в жизни в качестве, например, консультанта по этикету, учительница будет долго удивляться: как же так вышло, что «глупенький» получил всё, а «умненький» отличник, в коллективе державшийся особнячком, в жизни не устроился. «Ах, как нечестно…» А нужно было-то «пристроить» свой «преобладающий интеллект» в подходящее занятие, точнее, «разрешить» себе это пристраивание. И вот с этим уже у отличника могут быть ощутимые проблемы.

В аспекте образования ситуация идентична. Но теперь пытаются мерить по одной мерке уже не человека, а человечество.

Когда бумеры говорят, «образована ли нынешняя молодёжь», почему-то за аргумент «необразованности» принимается нечто вроде «они не знают, кто такой Тимур и что у него за команда!». А иной респондент может сказать, что «дети не умеют прокладывать азимут по карте». В таком случае выдернутый из толпы уникум, читавший Гайдара, в образованности его не убедит. Туда же относятся ролики, в которых интервьюер подходит к случайному человеку в толпе, застигает его врасплох «школьной программой», нарезает только ошибочные ответы и провоцирует хейт в комментариях.

Но если оторваться от деталей, от мелочей, от разрозненных фактов, общий набор претензий бумеров можно свести к следующим положениям:

1. Содержание образования — это, по их мнению, совокупность неких знаний.

2. Знания эти, как они говорят, должны быть общими и одинаковыми у всего поколения. И у следующего. И через одно... Лишь с добавкой новых томов в программу.

3. Более того, одинаковыми должны быть и их интерпретации, а также паттерны использования (навроде «Тимур — хороший, Печорин — плохой, вот ты — как Печорин, а не как Тимур, срочно исправься»).

4. Нельзя отбрасывать как менее важный ни один предмет, какую бы специализацию обучаемый не выбрал (человека, превосходно знающего литературу, но не знающего биологии, бумер зовёт необразованным).

5. Процесс получения такой единой всеобъемлющей мерки — якобы и есть «получение образования».

И тут возникает соблазн задать один вопрос.

Зачем вам такое «причёсывание» народа под одну гребёнку? А как же индивидуальность? Как же творчество?..

Ах да. Весь индивидуализм в этой схеме берётся в расчёт лишь при глубоких межличностных отношениях — когда мы выбираем супруга, например. А вот касательно деловых отношений, отношений экономических включается «укрупнение взгляда»: при масштабировании мелочи стираются.

Образование для бумеров — это фактор предсказательный. Он позволяет сделать вывод, что человеку должно быть известно всё, по упомянутому чему-то одному. Так, например, когда кто-то делает в речи отсылку на «Мастера и Маргариту», если по-бумерски предположить у него наличие образования, то можно сделать вывод, что знаком ему ещё и, например, уголовный кодекс — потому что его изучают в тот же учебный год, что и Булгакова.

Образование — это то, что делает межличностные контакты между бумерами предсказуемыми. Но…

Но век сменился, и на сцену вышел корпоративистский индивидуализм. «You woke up this morning, got yourself a gun. Mama always said you'd be the Chosen One».

И самое время обратиться к историческому экскурсу.

Изначально всю эту схему стали практиковать лицеи — учреждения, созданные элитой для элиты. На момент открытия Царскосельского лицея, готовившего чиновников высших рангов, в стране были грамотными всего 9,4% населения (судя по метрике А.Г. Рашина, и грамотные — это ещё не те, что постигли учебники, а хотя бы способные худо-бедно читать посевной календарь или молитвослов). И именно в лицеях появились «программы», «кодификаторы» и прочие разновидности унификации знаний. Именно «одна гребёнка» лучше всего подходила для взращивания чиновников — равноподготовленных объектов обеспечения равномерной работы госаппарата империи.

Но коммунисты, желающие нести «свет образованности» массам, переняли эту «всеобъемлющую мерку» некритично. Признаемся честно, трудно их за это винить — всё равно как сказать, что в Древнем Риме плохо жилось, потому что там не умели сталкивать атомы. Однако назрела необходимость перемен: всеобщее школьное образование стало предполагать уже не только лишь воспроизводство чиновников — потребовались и другие профессии. И был найден единственный выход: увеличить количество предметов и учебных часов, чтобы охватить максимальное количество базисов для максимального количества специальностей. И, конечно же, такой перегруз достигался насильственно — за счёт давления школьного аппарата. Правда, это кокетливо звалось «воспитательной работой».

С развалом Союза пали и возможности для непререкаемого давления, и данность стала ассоциироваться с нacилиeм.

Нынешние дети учатся примерно по 36 часов в неделю — больше не позволяет СанПиН. Но и их для постижения разросшегося кодификатора недостаточно: многое «навёрстывается» принудительной домашкой. Не во всех странах она есть, но в нашей всё-таки есть, за исключением редких прогрессивных школ, где интенсивное обучение даётся в некрупных классах невыгоревшими учителями на хорошей зарплате. В основной массе школ всё ещё очень плохо. Если предположить, что прилежный и способный ученик тратит на домашние задания по полчаса, выйдет 18 часов в неделю — и это только на уровень «сдать вызубренное/швырнуть списанное и забыть». Для глубокого постижения нужного в качестве ЕГЭ предмета теперь требуются занятия с репетитором и отдельная домашняя работа к ним — в сумме около 6–8 часов в неделю на предмет. Допустим, семья может позволить себе всего двух репетиторов, а ребёнок очень способный: это 12 часов. В младших классах репетиторов заменят кружки и секции, а в средних — «добровольно-принудительные» «внеурочные» «факультативы». Итого в неделю мы получим 66 часов. Также нам ещё нужно поспать, поесть, помыться, заняться бытовыми делами, побыть с родителями и друзьями…. Но ведь средний взрослый работает всего 40 часов в неделю!

В этих условиях неизбежно возникает необходимость чем-то жертвовать. Предметы делятся на «важные» и «не очень», прежде всего в зависимости от сдаваемого ЕГЭ. Он выступает как мера оценки эффективности школы, поэтому педагоги не могут этому как-то противиться: падение в рейтингах урежет финансирование. Единственный выход — устроить ценз при приёме в 10-е классы. И даже так «тройки» вне ЕГЭ легко рисуются каждому, кто школу хотя бы просто посещает. И вся система единой «всеобъемлющей мерки» идёт под откос.

(И давайте будем честными: дружить бы с человеком, добросовестно выполняющим абсолютно каждое домашнее задание в такой системе, причём безо всяких хитростей, мало кто станет. У него нет времени пожить обычной жизнью, «переварить» зазубренное, сделать свои выводы. С ним не о чем дружить…)

Высокопрофильная специализация заменила «одну гребёнку». К тому же, проникновение медиа в повседневность значительно облегчает контакты между юношеством. Теперь нужна не всеобщая предсказуемость — нужна узконаправленность… например, в аспекте мемов. Чтоб понять, кто ты — «тиктокер», «майнкрафтер» или «двачер», и выстроить стратегию поведения на уровне «свой/чужой». (Но, конечно, хотя бы поверхностное и неглубокое понимание в целом всей «мем-повестки» только приветствуется, однако и постигать её несложно: нужен всего лишь регулярный скроллинг крупных тг-каналов).

И тут бумеры возмутятся: «Как так ты залип в интернете на час, а уроки? А я в детстве от стола головы не поднимал, а то ремня бы получил! Ну какое у тебя может быть выгорание! Тебя просто разбаловали!» И некоторые нынешние дети могут даже поддаться родителям — унаследовать из семьи хотя бы те факты, которые родичам было «стыдно не знать». Однако время — штука бессердечная, и взрослый забывает всю былую школьную программу, помня лишь важные лично ему предметы. Значит, при всём желании он сможет передать детям только «осколки былого величия».

Таким образом, теперь нельзя, установив, что человеку известны некоторые отдельные факты, сделать вывод, будто ему известны и прочие «общеобразовательные» факты. Теперь человек, получивший образование, бумерам кажется «необразованным».

Напомню, что в текущей ситуации российское государство, увы, не перестроило всю систему и не желает прекращать пичкать детей 36+часовым «компотом» из «фактов» — до выборочного «финского образовательного чуда» нам далеко. Но и по нормативам выпускник школы должен теперь не иметь некий фактологический багаж, а быть: а) в первой редакции ФГОС — «гармонично развитой личностью», б) во второй редакции — «умеющим учиться». За постижением «кодификаторов» больше не угнаться: объем информации в мире удваивается каждые 18 месяцев, из которых, конечно, только 5% составляют структурированные базы данных, но даже и этого много. И это ещё цифры, посчитанные до эпохи ИИ!

Теперь бумеры сокрушаются, что специалист в некоей области не обязательно будет знаком со смежной областью. Что нельзя, поясняя свою мысль, привести какую-нибудь аналогию мельком, — придётся рассказывать всё с нуля, а это замедлит коммуникацию. (Впрочем, на полях следует задаться вопросом, почему обладатели «лучшего советского образования» так и не поняли, что аналогия в иллюстрации в принципе годится плохо). Здесь даже нет спора по теме «а что именно из огромного массива информации следует включать в кодификатор». Это вторичный вопрос, системно образование или нет, применимо в жизни или нет, вопрос «качества образования», а не самого его наличия. Но сходятся бумеры в одном: «кодификатор ДОЛЖЕН БЫТЬ, и должен быть УСВОЕН». Даже если насильно запихан в голову зубрёжкой без капли личного осмысления.

Бумеры характеризуются большей косностью мышления — таково уж свойство стареющего мозга. Непредсказуемый мир их пугает, раздражает, нервирует — относиться к каждому по-особенному они не могут и/или не хотят, экономят оскудевшие силы. Не все, но многие, для которых мир, не имеющий стандартного паттерна коммуникации, безмолвен («у нас с молодёжью нет общего языка»). Для них «образование» — всего лишь инструмент, вложенный в собеседника, которым можно воспользоваться. Инструментально-объективистский подход, возможно, был взращён ещё идеологией, но этот вопрос спорный.

…Некоторые пытаются искать корень любых современных социальных бед в «необразованности». Мол-де читали бы все Пушкина да умели бы всё измерять матлогикой — и зажили бы без бед и напастей.

Однако стоит припомнить, что и офицеры Waffen-SS вполне себе ходили в одинаковые музеи, читали одинаковые тексты Шиллера и сдавали на своих подготовительных занятиях одинаковые нормативы по прокладыванию азимута. «Хорошим» же человека делает эмпатия — эмоциональный интеллект. И развивается он путём гибких горизонтальных контактов, а от любого тоталитарного подхода гибнет. Вот бумеры и хотят вернуть себе статус-кво, весь мир по старой мерке закатав в асфальт, но чтоб при этом над ним колосились цветы. Смешно.

Возвращаясь к началу статьи, когда будете себя спрашивать, образованы ли вы, не забудьте задаться ещё вопросом, а кто сейчас вообще «образован» и нужна ли такая «мерка» вам? По какой «мерке» будете себя измерять — понимания отсылок в книгах Виктора Пелевина? Или знания мемов о крестоносцах? Не лучше ли обратить внимание на векторы развития интеллекта и усовершенствовать те, что недостаточно «прокачаны»? Или, наоборот, сконцентрироваться на приложении своих сильнейшних сторон к реальному делу?..

Я же считаю, что достаточно быть просто человеком. С гуманистической точки зрения. Неплохо также быть специалистом, нужным рынку, но чтоб не предавать свою душу. А кодификацию всего и вся я оставлю снобам.

З.Ы. При чём тут бумеры? Поколение беби-бума велико, и им нужна предсказуемость, единая мерка отношения друг к другу. Зумеров мало, и они успеют расспросить друг друга обо всём.

(За вдохновение на тему и идею этого эссе спасибо блогу «Иванов-Петров Сан Саныч» от 07.05.2016: база рассуждений у нас общая, но выводы мы сделали разные)

Школа как гиблое место: конвейер насилия

Представь, что ты — педагог, молодой и полный гуманистического запала.

Лето, трудоустройство. Ты выясняешь, что тебе прям сразу надо стать «менеджером по нетворкингу» — жонглировать коммуникацией с кучей родителей, коллег и структур. Этому тебя не обучали. Твои «наставники на месте» так заняты сами, что никакого наставничества не жди.

На тебя сразу же начинают сыпаться бесчисленные бумажки, отчёты, таблицы, которые нужно было сдать «ещё вчера» — тебя то ли забыли предупредить, то ли департамент прислал всё в последний момент. Сильно не ужасайся: осенью их станет больше минимум вдвое. Половина этих указаний приходит с лукавой припиской «рекомендуем», но не дай бог ты эти «рекомендации» проигнорируешь — департамент сделает оргвыводы и при накоплении таких «игнорщиков» моментально сменит твоего директора на более «готового держать коллектив». Школа для департамента — это база выполнения любых задач: обеспечить явку на выборы, исполнить культурный план по «заполнению посадочных мест» в загибающемся райкинотеатре… Поэтому руководство будет тебе угрожать «депремированием» за любое невыполнение любого распоряжения.

А ты только получил пятый класс. Только познакомился с родителями — в чате. И тебе уже надо клянчить с них деньги на билеты. И получать закономерное раздражение в ответ. Ты впервые ловишь себя на мысли, что всегда во всём крайний и во всём виноват. Для всех. Дай бог родители будут понимающими, что тебя заставили им всё это навязывать. А если нет, то ты будешь выслушивать недовольства. Будто сам всё это придумал.

На первом педсовете тебя предупредят: ты должен косплеить робота. Я даже не буду говорить про акты политической сервильности, тут всё ясно, речь о другом! Серёжечку в нос нельзя, вести соцсети как вёл нельзя, лучше вообще удали, купаться никак кроме купального костюма нельзя, а то вдруг сфоткают. Рассказывают старую историю: на фото новогоднего застолья на столе за тортом спряталось шампанское, и моралисты нажаловались на учительницу — родкоммитет затравил её и выдавил уволиться. Увольняют за всё: за спортивный купальник, за банный халат. Ещё ехидно предупреждают: «Будем вынуждены». Никто в школе не встанет на твою защиту. Родители жалуются на педагогов даже за то, что ты публично ешь «дорогую еду» или покупаешь в магазине нижнее белье. Или если ты вдруг забеременеешь: «О ужас, мой ребёнок теперь понимает, что у учительницы БЫЛО ЭТО!» При тебе распекают другого педагога, чтобы он не вздумал больше пить на уроке воду из бутылки (что? да!), ведь, по мнению завуча, это «расхолаживает образ учителя — ждите перемену, как и дети, им же тоже попить посреди урока нельзя» (что? да!). И носите белый верх, чёрный низ… Что? Почему МарьВанна в ярком? Она на пенсии — её берегут: от запретов она сразу уволится, кто тогда физику на всю школу тянуть будет? А тебе так нельзя. «Знай своё место».

…Скандал с участием преподавателя русского языка разгорелся в начале февраля, когда один из обеспокоенных родителей прислал фото, сделанно после соревнований по зимнему плаванию в общий чат, а затем переслал сообщение директору школы…

…«Меня назвали не совсем воспитанным человеком из-за того, что я выложила фото с мужем в халатах из отеля. Их приравняли к интиму, сославшись на то, что у детей и родителей фантазия без границ и все, что нужно, они додумают сами»…

…«Воспитатель не ест то что дают в саду а с собой носит. И еда у нее лучше чем у детей. У детей каша запеканка или суп, а у нее салатики, мяско там, овощи. <…> Дочка говорит что её еда вкусно очень пахнет, в магазине пальцем показывала на дорогие фрукты - типа наша воспитательница (имя говорить не буду) это сегодня ела, купи. <…> Один раз пришла за дочей и видела у воспитки в руках авокадо. Это разве нормально?!! <…> Откуда у нее деньги на такую дорогую еду?! а ещё на зарплату жалуются все»…

…Родители учеников одной из школ Ульяновска потребовали уволить педагога после того, как несколько детей во время прогулки по торговому центру увидели, как она выбирает себе бюстгальтер. <…> Мать одной из учениц указала на то, что педагог не может выбирать себе нижнее белье, поскольку ее могут за этим занятием увидеть подростки. По ее словам, теперь в классе мальчики все время обсуждают предпочтения учительницы…

«У дочки есть одна учительница, которая выходит из декрета на работу, а через месяц снова пузатая. <…> Кто им платит? Наши налоги? Неужели нельзя удержаться? Все видят, что она сделала. <…> Дети же понимают, что она сексом занимается!»

Кончается август. На заключительном педсовете тебе отдают самые нежеланные другим классы — опять бережём пенсионеров. Зря методист секции спорит, что, наоборот, сложным классам нужна опытная рука, и ты не справишься (а ты не справишься). Дедовщина такова, что на тебя скинут всё «неприкаянное» — например, кружки, утверждённые весной, но от которых отказались по любым причинам.

Готовься, что на занятия в этих кружках может никто не прийти, или завуч сгонит насильно парочку человек.

(Статья с другими похожими историями: https://clck.ru/3TjEmp)

Завуч требует написать план программы на год. Этому тебя учили. Требует предоставить эталонный урок. Этому тоже учили. Затем легко может потребовать предоставить все планы всех уроков, ведь ты ещё зелёный, тебе надо стараться больше всех. «Духа надо заманать» (с). Зачем, если есть опорные методички, а каждый урок — это акт творчества на реалии дня? А просто так. Куча всего по отношению тебе будет делаться «просто так», чтоб «не расслаблялся». «Вам за это деньги платят!» будет звучать от всех при любом твоём возмущении. «Вы только ради денег работаете?» — если выкажешь, что за что-то всё-таки не заплатили.

И даже выстраданные «конспекты уроков для 5-х классов» завучу могут не покатить — он скажет, мол, все классы индивидуальны, и не может урок идти одинаково у всех. Допустим, это так, но ты ведь ещё в глаза не видел свои классы! Тебе подсказывают педагоги, пришедшие до тебя: покивай головой, пообещай всё сделать — и в сентябре у завучей будет так много работы, что это всё забудут. Уже позже ты начнёшь чуять сам, какую сиюминутную инициативу можно забить.

Но один-то эталонный урок сделать надо. Ты получаешь новенький учебник. Например, по русскому языку. В каждой теме там — 2–4 упражнения. А тема занимает 1–3 урока по планированию… По новым учебникам тебе буквально нечего делать на уроке, ведь упражнения надо отложить на домашку. Родители и завучи ведь не поймут, что по закону никто не обязан ни задавать, ни выполнять домашку. Вон, в липецких школах отказались от оценок, и небо наземь не рухнуло. Родители же как считают: если ребёнок не страдал, считай, и не учился вовсе. Пока их завуч не успокоит, убедив в обратном. А он не успокоит. Он у тебя «традиционалист».

Что же делать? Твои коллеги советуют тебе или заставлять родителей купить учебные тетради, или печатать карточки. На ещё одну трату денег ты их не подобьёшь — они и так на сборы в школу потратились, а ты пока ещё не имеешь веса в их глазах. Вот подготовь кучу олимпиадников и стобалльников, и, может быть, тогда… Значит, ты забуриваешься во все свои старые пособия или в интернет.

Тебе дали самый плохой кабинет (дедовщина!), поэтому проектора или цифровой доски там нет. Интернета, кстати, тоже нет, так что о цифровых порталах забудь. Зато у тебя есть доступ к общему компу в секретариате, если выстоять очередь. У тебя есть в кабинете принтер. Но информатик в отпуске, а на тонер не выделили средств, так что заправлять его нечем и некому. Бумагу тебе не дают. Ты скребёшь по сусекам и покупаешь домой принтер и бумагу. Никто тебе это никогда не компенсирует. Ты печатаешь стопку карточек на хотя бы месяц уроков. Или делаешь ошибку: высылаешь файл-сборник родителям класса и просишь каждого распечатать, чтоб у всех была своя «рабочая тетрадь», но это сделает от силы треть класса.

Сентябрь. Расписания нет. Методисты не успели (за месяц, угу). Ладно, на какой работе не бывает авралов? Через неделю бумажное есть, электронного нет. Ну попереносишь потом всё в виртуальную школу за месяц ночами, не обломишься. Но премию за переработки не проси — тебе и так платят за то, что ты, подвижник, должен делать бесплатно, как народники раньше!..

Кстати, возможно, окажется, что на твоих уроках вода стучит в ведро с потолка, а зимой дети сидят в куртках, потому что бухгалтерия не разрешает тратить деньги на ремонт вперёд обеспечения библиотеки всеми-всеми новыми пособиями. Нет, это разные статьи расходов! В чём логика? Ни в чём. Школа потратила весь «фонд на учебники», но его не хватило, а значит, ей закроют доступ к «фонду ремонта». Коллективные обращения родителей об этом почему-то идут в распоследнюю очередь — «мать такое терпела, и ребёнок потерпит». С дивана гораздо легче мониторить твои аватарки в мессенджере, чем писать грамотные жалобы в нужные инстанции.

Как бы там ни было, ты начинаешь преподавать.

Оказывается, двойки ставить нельзя — испортишь статистику: школа «упадёт в районном рейтинге», а значит, ещё урежут бюджеты. Тебя заставляют «рисовать» тройки даже тем, кто еле складывает буквы в слова. Каждая выставленная двойка должна быть «закрыта» следующей же оценкой не ниже тройки — если после идёт пустая клетка, ты «не отработал коррекцию». А это значит, что весь фокус урока смещается лишь на индивидуальное «вытягивание» конкретного двоечника. Можешь смухлевать — распечатай ему наипростейшею карточку. Если повезёт, прям на перемене сумеешь: может, тебе заправили принтер!

Ты помнишь: в среднем по нормативам тройка ставится от 60% выполненного задания, четвёрка — от 75%, пятёрка — от 90%. Но, пытаясь так оценивать, ты понимаешь, что почти все дети учатся на тройку. Считанные единицы — на пять. Если ты будешь так ставить оценки, то тебе тут же скажут, что ты «не научил детей». То есть ты только месяц их видишь, а уже должен взять на себя ответственность за всю их предыдущую жизнь. Виноват лично ты, а не куча родителей, палец о палец не ударивших, даже книжек вслух не читавших, отчего у детей повально что-то близкое к задержке вербального развития и позднее различение букв, и они приходят в 5 класс читающими по слогам… И началка не виновата, нет-нет, вот ты один, предметники.

(по ссылкам: видеоролики с классическим сопровождением «заброшенных детей»

https://clck.ru/3TjEot

https://clck.ru/3TjEox)

И вот ты сидишь и ломаешь голову, как в этой трёхбалльной системе чего бы куда натянуть, какие бы ошибки не заметить так, чтобы большинство училось на четыре, и не уронить лицо, ведь за явную натяжку родители сочтут тебя некомпетентным. И втайне злорадно молишься, чтобы задания начали бы уже наконец проверять бездушные роботы, чтоб родители больше не морочили тебе голову, что у них «умный и талантливый ребёнок — просто учитель строгий».

В классе ты видишь, как один плачет из-за четвёрки, потому что дома будет скандал, а другой пляшет от счастья, потому что четыре — это не два. Если ребёнок старался, сделал меньше ошибок, чем вчера, но всё равно получил «четыре», это демотивирует. Да ещё и опубличивание оценок способно унизить, стать почвой для буллинга. Дети не дураки: быстро смекают, что напрягаться особо не стоит — всё равно «аттестуют». Поэтому нет ни дисциплины, ни тяги к знаниям. Куда тянуться, если сосед по парте имеет тройку просто так? Школа же должна выполнять функцию детохранилища! «Мы родили — вы занимайте и воспитывайте!» И ладно бы такое тебе говорили работающие 4/2 по 12 часов матери-одиночки — нет, они-то каждую свободную минуту пытаются сблизиться с ребёнком. Нет, такое говорят малоработающие «представители среднего класса»…

Что если ребёнок всё-таки идёт на двойку в четверти? Завучи будут клянчить тройку, а клас.рук-и предлагать написать за него работы чуть ли не сами (даже не родителей заставить). Заупрямишься — в дело вступит департамент: за каждую двойку/незачёт в четверти надо отчитываться уже перед ним, была ли уважительная причина. Она может быть лишь при учёте ребёнка в школе и КДН как прогульщика или преступника. А что если по всем предметам у ребёнка в четверти четвёрки, а по твоему — тройка? Завучи потребуют исправить это для красивой статистики. Поэтому, кстати, ты будешь помогать своим детям списывать на ВПРах и настаивать, чтобы они шли к репетиторам по ЕГЭ — это тоже влияет на рейтинги. А если ты какое-то время поработаешь, то будешь отговаривать сдавать экзамены по профильным предметам тех детей, кто их, возможно, завалит. И они будут упрямо с тобой воевать, что имеют право и ничего не завалят. Почти все и правда справятся, но за заваливших тебе прилетит депремирование. Кстати, на рейтинг влияет и то, заставишь ли ты родителей и детей не отказываться от субботников и затем летней практики, чтобы делать школу красивой — садовника у вас нет. А про патриотические или духовнические мероприятия и вовсе не забывай! И фоткай всё, описывай, веди портфолио класса — ты же мечтаешь о категории, чтоб получать на 5 тыс. больше зарплаты

Зато потом министр победоносно заявит, как в школах побеждена неуспеваемость…

Ты жутко устаёшь, ведь в твоих классах по 32–36 человек, а в день по 5–8 уроков/кружков, проверка тетрадок, виртуальный журнал, допечатка карточек, чаты с родителями… И вот уже глубокая ночь. Поэтому ты начинаешь работать скорее надсмотрщиком-аниматором, мучителем-тюремщиком, потому что интересных уроков в этом перенапряге организовать невозможно. Если ты класс.рук., ты бросаешь свои уроки и бегаешь отвечать на жалобы, чего на чужих уроках «учудили» твои дети. Если, наоборот, тебе нужен чужой класс.рук., и его дети что-то «учудили» при тебе, то чем старше педагог, тем меньше вероятность, что его сиятельство откликнется. Казалось бы, снимите классное руководство с предметников вообще, сделайте педагога-воспитателя на каждую параллель, пусть он менеджментит билеты в кино, порции в столовую и забытые сменки да по урокам бегает, пусть он учит родителей воспитывать детей и всё такое? Не-е-ет, у нас денег нет! Так что ты будешь и жнец и швец, и соцсетей детей смотрельщик, а то не дай бог кто какой контент опубликует, а ты не заставил его удалить до внимания органов! И не забывай сгонять их регистрироваться на кучу госплощадок и ставить номера концертов…

Мало задаёшь домашки — плохо, «дети прохлаждаются». Много — «мучитель». Мягкий — «нет дисциплины». Строгий — «что эта обслуга о себе возомнила». Тебе звонят и пишут круглые сутки тревожные кагановские «родителята». Например, если их чадо списывает и ты его уличил, то виноват ты — «придираешься», «не замотивировал». В такой атмосфере «презумпции виновности» быстро выгораешь.

Помню, был у меня пятиклассник-кадет, и ему при проверке домашки я, как и десятку таких же, поставила подпись «списано с ГДЗ», даже не оценку. И под ночь мать этого мальчика, представительница родкомитета, звонила класс.рук-лю с ругательствами: «Это неправда! Да мы сами всё делали! Да НЕ МОГ МОЙ СЫН...» В итоге с этим классом наши пути разошлись после одной четверти. А если бы руководительницу методотдела послушали и не давали бы трудный класс новенькой учительнице, не пришлось бы всё посредь года менять, но нет — старая учительница хотела лучший класс из параллели, не кадетский. В итоге получила и тот, и этот! И надо было упрямиться, чтоб посредь года всё менять?.. К слову, кадеты — это никакая не «элита школы», а отрицательный отбор по родительскому «сплавлю тебя в туда, пусть тебя послушанию наконец научат, совсем от рук отбился». К 7-му классу 11 из 33-х учеников стояли на школьном учёте, где 7 — в КДН…

Дети подрались с кем-то после уроков, а ты класс.рук./соц.пед/психолог — ты виноват. Дети сделали что угодно не так — ты виноват.

История коллеги: начальная школа, летние каникулы. Ребёнок бежит во дворе через дорогу, попадает под машину, ломает ногу. И тут же — звонок из прокуратуры: родители же на учётах не стояли! Во всём виновата должна быть школа. Класс.рук-ца, пожилая женщина, бросилась копаться в своих документах, ведь она потенциальный фигурант уголовки! И чудом нашлась фотография, где в школу приглашён инспектор ГИБДД, и на ней — тот самый мальчик за первой партой. Виноватым сделали водителя — нашли какое-то формальное микропревышение скорости. С тех пор все профилактик стали сопровождаться фотографированием и сбором детских подписей на листах с «темой часа». Да, юридической силы эти каракули не имеют, но хоть какое-то доказательство, что ты «не хотел их всех поубивать халатностью».

В городе какие-то родители удочерили сироту семилетнюю, не отправили в школу и заморили голодом — опека не досмотрела? Как бы не так! Ты теперь тоже виноват за компанию. Как это к тебе относится? А вот так. Стоит в городе (стране) чему угодно случиться громкому с сиротами, тебе надо бросать все дела и идти в составе педкомиссии внепланово проверять условия проживания всех сирот и учётников из твоего класса. Учителя не обязаны ходить по квартирам, а родители не обязаны им открывать? А придётся! Почему этим не займётся опека? А у неё договор с городом о передаче процедур школе на добровольной основе. Где эта добровольность? Ну, не хочешь — не иди, но потом сам пояснишь прокуратуре, почему у тебя нет актуальной карточки осмотра! Кстати, это тебе тоже не оплатят…

А если тебя, молоденькую ещё, зажимает старшеклассник, качок-шкаф двухметровый, свистит тебе вслед или вербально на публику сексуализирует, и ты жалуешься завучу (ты ещё не знаешь, чей это ученик), а та, офигев, сразу его узнаёт и отчитывает, то потом престарелые класс.рук-и видят в тебе предателя их братства — ты посмела «не разобраться наедине», «вынесла сор». Твой методист может заступиться за тебя и вместе с завучем потребовать от мальчика извинений — ты их не получишь, а класс.рук-ца скажет, что «надо мягче быть — дети так любовь проявляют — вот меня он приобнять может и ничего». В ней, правда, 60 лет возраста, 90 кило веса и без четверти 2 метра роста, но о вашей разнице она забудет — эмпатия давно выгорела за ненадобностью.

…Итак, проходит первая четверть, ты еле наскрёб оценки, ты все каникулы заполнял бумажки (включая «рекомендуем… сводить детей в театр… и предоставить таблицу отзывов о спектакле для составления баннера… ваш дорогой департамент». Ведь при «незаполняемости мест театра» уволят уже директора департамента!). Но тут завуч, очухавшись, вспоминает о твоём существовании — и сообщает тебе, что ты злоупотребляешь своим законным правом ставить оценку за творческую работу через неделю её проведения! Оказывается, виртуальная школа — это паноптикум: все ключи доступа выданы департаменту, и он в любой момент может посмотреть, какие оценки когда кем где ставились, на какие переправлялись и так далее. И это доводит твоих завучей до нервической трясучки.

Итак, теперь тебе надо проверять тетради ночами, в режиме пулемёта — даже на выходные не откладывать. Чем младше класс, тем чаще проверять. Завучи будут настаивать, чтобы ученики оформляли и вели тетради образцово — чтобы проверяющим из департамента глядеть приятно было. Хотя никакого ГОСТа на тетради нет — только «рекомендации». А что ты хотел? «Законы пишутся для подчинённых, а не для начальств, и вы не имеете права в объяснениях со мною на них ссылаться или ими оправдываться»! (с)

Что? Почему у пенсионерки МарьВанны виртуалка не заполнена за месяц? Больно ты умная себя с заслуженными педагогами сравнивать! Вот добейся такого же портфолио…

И вот ты вновь стоишь перед классом, на тебя смотрят 36 человек, и ты пытаешься донести что-то, отмахиваясь от их попыток продавить тебя шуточками и выкриками. А в классе сидит, например, ребёнок с явными особенностями, которому нужен тьютор. В начале года это, может, заметно не было, но теперь накопилось. Но тьюторов нет — ставки не выделяют. Коррекционные классы расформированы — инклюзия же! Нет, детей и правда не надо сегрегировать, вот только инклюзия без ресурсов — это профанация. Школьный психолог занят бумажками о тестах на предрасположенность к наркомании — их прохождение надо сфабриковать идеальным, чтобы школа не упала в рейтингах. Или сидит на заменах больных учителей в началке — «у него же уроков нет, значит, свободен».

Заброшенный, ребёнок может и мастурбировать под партой (история моей школы), и кусать одноклассников… Мать уверяет, что с ним всё в порядке — это вы его «довели». Бумажные жалобы ещё с подготовительных групп игнорируются — ведь по прописке отказать в приёме было нельзя, а создавать себе лишние проблемы никому не хочется. (Неграмотным гражданам-цыганам, не посещающим уроки вообще, потому что родители заставляют их мести улицы вместо себя, а потом выскакивать в ранние браки и рожать детей, тоже отказать нельзя. Они будут числиться, а ты раз в месяц ходи топтаться у их закрытой двери, фоткай её и пиши в КДН, что тебе не открыли. Ходи одна в бараки на черте застройки: от собак поотбиваешься сумкой с тетралками. Гипотетический разбой в свой адрес будешь отпугивать синевой под глазами: зачем же бить и так жизнью битого!).

Вернёмся к бедному больному. Точнее как: мать держит всё в секрете, мол, имеет право, и не посещать вашего психолога и КДН имеет право, да и вообще говорит с тобой только под диктофон. А потом выясняется, что она по назначению горе-врача даёт ребёнку транквилизаторы, от которых он превращается в «овоща». Но препараты пьют курсами, и когда тот кончается, внезапно после отмены агрессия вернётся с новой силой. Родители других детей пишут возмущённые письма, требуют принять меры, а ты, учитель, ничем не можешь помочь.

В итоге, в моём случае, эта мама ушла через пару лет только под мощным давлением всего родительского коллектива в какую-то областную школу. Может, наш психолог, фабрикующий тесты вместо полутора тысяч учеников, не мог помочь, а тамошний, фабрикующий вместо нескольких сотен, найдёт время…

И всё это — за зарплату, от которой смеяться и плакать хочется. Ты получаешь оклад и компенсации, не дотягивающие порой до МРОТ, но по закону тебя обязаны туда дотянуть. Затем — премия. Повезёт — будет разделена честно: каждый учитель «заработал баллы активности за месяц» (олимпиадники, субботники, театры…), потом весь фонд премий поделится на общую сумму баллов и каждому раздадут столько кучек, сколько он заработал. Обычно у тебя баллов где-то 5, а вес балла был равен 300 рублям на 2020-й год. Если ты класс.рук., получишь надбавку ещё. И за часы кружков.

В общем, в 2019 г., обвешенная кучей «воспиталки» по принципу дедовщины, я получала около 25. А потом наступил ковид. И наша школа на областном телепедсовете возмутилась рекомендациям, что нас хотели заставить работать в выходные и праздники. Остальные школы смолчали. Нашу запомнили. Директора сменили посреди года на политического карьериста, который оттолкнётся от этой ступеньки спустя лишь пару лет. И в 2021 я стала получать 20. Ведь все премии он поделил на своих подхалимов, которые пропихнули его в школу через знакомых, и завучами их назначил.

Говорят, сейчас эксперимент идёт, чтоб лишь малая доля зарплаты была премиальной, а большая — «зарплатной», нештрафуемой. Каждый раз, когда мы возмущались раньше, нам давали +5 к «зарплате» — забирая -7 из «премии», чтобы в краткосроке мы обижались. Но, видимо, умные люди готовы и потерпеть. Поглядим, успешно ли.

Ах да, не забудьте, что вам говорит общество: «нельзя ругать власть, получая от неё деньги» (читай «ругать любое действие департамента», мол-де начальник не прав быть не может, и забудь о том, что твои деньги — это налоги в том числе с родителей твоих детей, которые как и ты департамент не прочь поругать); «повысим зарплату — в профессию пойдут рвачи» (забыв, что пусть сначала они 5 лет проучатся, не схлопотав отчисление, как 1/4 моей педгруппы), «ну вы же знали, куда шли» (откуда? в вузе нас не предупреждали, на ярмарке профессий тоже: мы хотели учить, а не менеджерить всё и вся в режиме сдуревшей белки).

***

…Но было бы нечестным не дать POW ребёнка.

В этом мне поможет текст педагога Бориса Трушина «За что я не люблю школу». Представьте, что ваша работа — это 10–15 параллельных проектов, и у каждого свой начальник, и все они несогласованно лепят вам дедлайны — по 4–6 штук ежедневно! Рабочий день с 8 до 16, порой 6/2, а вечером ещё 3–6 часов работы из дома. И так каждый день, потому что вчерашний дедлайн уже горит. Попытки что-то сдвинуть — «не успел», «приболел», «устал» — не катят. Больничный? Забудьте: всё равно придётся отрабатывать. В таком режиме ни в один интересный проект не погрузишься, ведь остальные тут же «просядут». И этот «контракт» подписан на 11 лет!

Продолжу метафору. Если тебе тяжело дался проект, ты получишь следом ещё один такой же. Уж не наказание ли это? Все забыли, что домашнее задание должно быть добровольной работой по индивидуальной траектории, а не коллективным ярмом: «Вы все шумели — получите больше однотипного труда». Ты и так понял тему? Ничего, страдай «за компанию»!

Родители, выступающие против отмены домашних заданий, ужасаются: будешь болтаться весь день где попало! Но если школа была бы местом и вечернего досуга тоже, местом, где можно было бы пребывать полнодневно, проблема бы исчезла. Вместо этого охранник выгонит всех вечером даже из холла, потому что педагоги и так перерабатывают за копейки — следить ещё и за досугом просто некому.

Получается, в среднем где-то на 15-20 часов в неделю больше, чем любой другой обычный человек, вам с мамой-папой надо трудиться больше. Ваша психика не отдыхает, и множатся семейные травмы — процесс выполнения домашки превращается в ад. Тот, кого ты со своего рождения лет любил, внезапно оказывается карающим монстром. Но какой смысл был так страдать в этой нелюбви, если соседу по парте «нарисовали» его тройку просто так?.. И ты завидуешь ему за то, что его родителям плевать на его учёбу…

Ах да, ещё порога тебя заставляют писать лишь ручкой. Карандашом запрещают — чай не в либеральных школах! Твои помарки — повод занизить оценку, и ты тревожишься об этом и лепишь их ещё больше! Если ты решил что-то неверно и переправил на верное, ты всё равно не прав, ведь должен был сразу выдать идеал! И постепенно ты понимаешь, что безопаснее вообще ничего не писать. Ты перестаёшь конспектировать, потому что боишься не успеть за быстрой речью учителя (ему надо торопиться — вдруг урок сорвут очередным распоряжением), и он напишет в тетради унизительное «грязно!». Лучше потом спишешь у отличника. Ты перестаёшь поднимать руку, потому что тебя парализует страх быть высмеянным, а то и получить нагоняй. Ты учишься молчать, быть незаметным. Ты списываешь и домашку, кабы чего не вышло, потому что не разбираешь и половины того, чем занимаешься. Например, старославянизмы в стихах…

(несколько примеров ученических затруднений:

https://clck.ru/3TjEud

https://clck.ru/3TjEur)

Твои ошибки в руках неумелых или токсичных педагогов становятся средством для самовозвышения (они же постоянно раздавлены перегрузкой!), приводя к буллингу. Моя коллега извинялась перед плачущей девочкой за то, что некорректно процитировала её ошибку в духе «да у Кати там в голове “кАза скачет”» — выражение «кАза в гАлАве» приклеилось прозвищем. В этом контексте становится уже страшно не только ошибаться перед учителем, но и возражать ему, и вообще говорить с ним. Вокруг тебя — 35 человек, каждый из которых так же измотан и уязвлён, как и ты, и каждый стремится подхватить что угодно обидное про кого угодно, чтоб через это возвышение психика хотя бы на миг перестала ощущать себя раздавленной. И ты тоже подхватишь что-то про других точно так же легко и не задумываясь. Так школа превращается в конвейер насилия.

У вас происходит психическая «королевская битва». Ваш наставник должен научить вас на своём примере, каково это — признавать ошибки, иметь достоинство. А он орёт, увиливает, обижается на вас всерьёз, будто сам ребёнок, и теряет всякое достоинство. Он готов в любой момент вскипеть и лопнуть, у него нет никакой устойчивости. И ты учишься быть таким же. И твои одноклассники… А если взбунтоваться, тебя вызовут на судилище, где вас с родителями будут обвинять и стыдить. И это придётся стерпеть, ведь проблем твои родители не хотят — можно же и «палкой» стать за «нетрадиционное воспитание»!..

Аргумент, мол-де «школа учит взрослой жизни, значит, должна научить и противостоянию буллингу на практике, как спартанцев, а не быть теплицей», глубоко ошибочен: он не учитывает ни сенситивные периоды, ни кризисы роста. Это всё равно что шагнувшему младенцу предложить ролики: пусть учится падать? Нет. Сначала учимся ходить, потом кататься. Сначала — нетоксичной кооперации, в целом языку и мышлению, а потом, в классах постарше, экспресс-реагированию, — например, во время межклассовых соревнований. Но у нас учителя сами-то никаких тренингов нетоксичного языка не проходят — скажу проще, не могут следить за базаром, и моментально «заражаются» любой чужой эмоцией.

…Ты не можешь сменить школу. Во-первых, там будет всё точно так же, если она обычная, а на необычную денег на про/переезд и оплату нет. Поэтому ты вынужден смиряться с тем, что каждое утро твой самый любимый на свете человек, любящий и тебя (родитель), отправляет тебя в то место, где знает, что тебе будет больно и плохо и тебя будут обижать, и ничего не может сделать, и ты знаешь, что он это знает. От этого кроет жуткой безнадёгой. Ты понимаешь, что абсолютно одинок и беззащитен в злонамеренном мире, и запоминаешь это чувство навсегда. Ты теряешь способность ощущать безопасность даже в безопасной среде и получаешь вечную тревожность.

Единственное, что ты можешь, чтобы защитить себя — снять очередную «матную бомбу» учителя на видео и анонимно зафорсить в интернете. Тогда, скорее всего, его уволят. Вот только уроки вести будет некому. Пока вы будете читать учебник в тишине, за вами раз в пять минут будет поглядывать педагог из соседнего класса. Родители взвоют, что «руки бы видеосъемщикам поотрывали»: раньше мол-де хоть матом орали, да учили же, а щас не учат, а у вас же выпуск впереди…

Кое-как, участвуя в тысяче бесполезных побочных проектов «для статистики», нервный от вечного недосыпа и тревоги, научаясь ненавидеть абсурд, которым занимаешься, например, бессмысленную зубрёжку стихов, добираешься до финишной прямой… Не тут-то было! Впереди маячит супер-мега-важный «проект» — ЕГЭ. К нему ты готовишься не один год, вкладывая в это родительские, а порой и летом заработанные деньги. Школьной подготовки не хватит, чтобы разобрать тысячи шаблонов, попытаться приготовиться к сотням каверзных уловок. Задания будут зачастую абсолютно лишены логики и смысла и требовать лишь проявления посконной сервильности. Те, у кого нет денег, обречены проиграть и даже не стали поступать в 10-й класс — ушли в колледжи.

Организаторы-учителя за пару сотен рублей в день, а также под уголовной ответственностью, а потому заведомо суровые, с 7 и до 16 часов, без обеда и перерыва, выдернутые из отпусков, будут работать, чтобы сопроводить тебя в этом проекте, и шнырять кругом будут «вольные проверяющие», которых за каждое выявленное «нарушение» премируют, потому ты будешь сдавать этот мегапроект с полицейским досмотром, с караулом у туалета, часами без еды, с выматывающей тревогой среди злых людей.

Но даже выложившись по полной ты узнаешь, что судить тебя будет лотерея. Тебе могут занизить оценку просто потому, что ты из региона — это в столице «оценивают профессионально», а твой оценщик не признает неформальностей. Эксперт может не знать редкий, но корректный термин, и посчитать его ошибкой. Апелляция? Если признать несправедливость, это ж штраф проверяющему! Один вот доказывал, что слова «миражный» применимо к Петербургу не существует, «а докажете обратное — мы в другом месте найдём, за что балл снизить». Правильно тебе говорил репетитор: работы надо писать «как для образованных идиотов»!..

(про зубрёжку и вообще отсталость преподавания литературы: https://clck.ru/3TjEwH

про бредовость сервильных заданий на ЕГЭ: https://clck.ru/3TjEwa

про лотерею, как разные проверяющие ставят разные оценки: https://clck.ru/3TjEy3

про оценку ЕГЭ по регионам: https://clck.ru/3TjEyN

про неприятие корректного термина: https://clck.ru/3TjEyU)

В этой системе ты не прав всегда, ты всегда источник проблем — ты отвлекаешь взрослых от их разважнецких бумажек. Но вот ты вроде бы вырос, да только 11 лет такой жизни не прошли бесследно. Ты будешь бояться проявлять инициативу, задавать вопросы и признавать заблуждения. Никакая колдунья не явится к тебе на выпускной, чтоб взмахнуть волшебной палочкой и сказать: «Всё, детство кончилось, теперь ты можешь быть непослушным, сомневаться и думать своей головой», — не-а. Покорность авторитету, привычка слушаться и не задавать лишних вопросов, страх перед наказанием за «неправильное» поведение — всё это останется с тобой (исследование студенческих навыков: https://sas.utmn.ru/ru/russian-students/).

И это я молчу о том, что из уст твоих авторитетов ты усваиваешь тонну мусора, который потом не понимаешь, как вычленить из себя! Как даже задуматься о том, может ли быть неправильной накрепко усвоенная обыденная максима? Вот эти вот все «нервные клетки не восстанавливаются», «тёмная материя точно существует», «на заре цивилизации был патриархат и женщины хранили очаг» и прочее прочее, что сейчас способна опровергнуть даже плохонькая нейросеть…

Расскажу историю. У нас на педфаке были пары по психологии. Сначала общей, потом возрастной. И нам преподавательница, серая мышка, вредная сервильная зав.каф., диктует, мол-де «существует карта языка, разными зонами мы ощущаем разные вкусы». А я, одна из группы, вот не верю: как слышу какой-то укорененный стереотип, чую подвох. Ну и иду, собственно, гуглить на разных языках, что за «карта» такая. Нахожу статью https://clck.ru/3TjF2e на английском, доказывающую, что «карту» распиарили производители вина в середине прошлого века, чтоб наукообразно толкать сказочки о верной дегустации своих сортов: «Вам не невкусно — вино на самом деле вкусное, а вы просто неправильно его пробуете». Несу на перемене это лекторке. Возмущаюсь. Что получаю в ответ? «Ну, методички и учебники писали уважаемые люди, это всё аккредитовано, не будете же вы, просто вы, с чем-то там из интернета ставить под сомнение бумажные источники? Раз в программе нам утвердили это учить, то и будем учить». Занавес… И в школе к возражениям детей относятся даже строже!

…И вот тебе, уже взрослому, звонят мошенники. Они говорят уверенно, безапелляционно, властно — как строгий учитель или родитель. Они требуют немедленных действий, прям как в школе — и твой внутренний ребёнок подчиняется. Тебя годами учили: авторитет всегда прав, сомневаться — себе дороже, а дедлайн — «был вчера». Тебя учили не доверять своим ощущениям, если они противоречат «официальной версии». Тебя учили труситься от тревоги за всякую уязвимость. И вот ты, парализованный этим, отдаёшь свои пароли, переводишь деньги, продаёшь ценности… Внутри сидит установка: если кто-то говорит уверенно и грозно, значит, он знает, что делает, и ему нужно подчиниться, чтобы избежать худшего. Та самая «удобность», которую так ценила система, оборачивается против тебя, делая лёгкой добычей для любого, кто умеет играть струнах страха целой страны…

(пример этого насилия и страха: что не так с папой Дениски у Драгунского? https://clck.ru/3TjFJP)

***

Сколько копий сломано вокруг того, можно ли детей «просто любить»!

Ценные идеи отстаивает, например, психолог и инноватор Артем Соловейчик (https://clck.ru/3TjFJa):

«Принуждение должно исчезнуть из обихода людей по отношению к детям. <…> Без «шрамов, которые украшают», без «потом скажешь спасибо». <…> Например, если мы хотим научить ребёнка завязывать шнурки и уже чуть ли его не бьём, а он все равно их не завязывает, покупаем ботинки, у которых нет шнурков. На резиночках! <…> Никакая, даже самая прекрасная цель не оправдывает дурные средства достижения. <…>

Не хочет ходить в школу? Мы не можем добиться «великой правильности», не крича? Говорим: ну хорошо. <…> Пусть не учится. <…> Ну, год не поучится. А потом станет задавать вопросы: «Зачем я живу? Мне всегда будет так скучно?» И вы начинаете вместе думать, а что надо сделать, чтобы было не скучно. <…> И через год этого странного неучения 11-летнего ребёнка, этого долгого путешествия в самого себя, приходит вдруг фантастическое решение. Но это уже решение ребёнка, в которое он вкладывается сам, не по указке извне. <…>

Мы учим наших детей жить не свою жизнь. <…> Даже если вы знаете, что выбор неправильный, надо дать ребёнку проверить самому и быть рядом, подстраховать. Так воспитывается наиважнейший навык в жизни человека — ответственность. <…>

Свободный человек на самом деле самый несвободный на свете. <…> Свободный человек зависит от своей совести, которая всегда с ним. <…> А несвободный человек свободен от совести. Он все делает правильно, пока за ним приглядывают. А когда внешний контроль исчезает — гуляй, рванина!»

Лишь дети, которых любят «просто так», вырастают уверенными, успешными. Только ребёнок, воспитанный в парадигме «ты оступился, и я сочувствую тебе, ведь тебе сейчас плохо, я пожалею тебя», а не «ты оступился, и поэтому плохой, и я буду винить и наказывать тебя» — то есть в парадигме безусловной любви — сможет вырасти устойчивым к давлению извне, потому что пронесёт в мыслях идею «я цельный, я ценный, во мне есть ресурс». А из тех, кого постоянно «дёргают», вырастают люди, панически боящиеся критики. «Я скажу какой угодно код, лишь бы ни на секунду не замирать в ощущении, что я плохой и меня сейчас наругают». Вот лекция Александра Колмановского об этом: https://clck.ru/3TjFKm, а вот блог матери, которая воспитывает своих детей по Монтессори с поразительными успехами: https://t.me/familypine.

Ещё мне импонирует, например, идея регулярного перемешивания классов для профилактики буллинга или проверка работ разными педагогами. Существуют школы, работающие без насилия, как «Апельсин», без жёстких поурочных рамок. Но максимумом прогрессивности в школе, где я реально работала, была блочная система уроков, чтоб ребёнок хотя бы делал не 6 домашек в день, а 3.

У нас же в культуре укоренилось это «трудиться на износ». Родители после работы берут ещё одну смену — тьютора-любителя — и это ведёт к постоянной усталости. Ребёнок вместо безусловной любви получает скандалы и ссоры, а по «проволочной матери» (https://clck.ru/3TjFL9) мы знаем, что максимы «кормлю-обуваю-одеваю» недостаточно. Набрать штат вечерних педагогов и превратить школы в полнодневные учреждения? «Денег нет, но вы держитесь».

И до сих пор мои коллеги с теплом вспоминают 90-е, когда можно было учить по любому пособию, когда школы не были сокращены и в классе сидело по 20 человек, а классов в параллели было 3–4, а не 8-12, а е-мейл с «рекомендациями» приходил на школьную почту раз в месяц, а не несколько в сутки, и не было цифрового паноптикума, вечных звонков и чатов…

Уволившись, я перестала поминутно коситься в часы, обедать наспех, вздрагивать от незнакомых номеров. Я перестала находиться в вечном ожидании, что меня окликнут с какой-то стороны и всучат какое-то дело, перестала невольно прислушиваться к чужим разговорам, пытаясь уловить чужие настроения. Перестал звенеть шум в ушах, и голос больше не дрожал и не срывался от напряжения. Ни разу больше не контактировала с прокуратурой. Бросила вейпить от нервов! Пошла ко врачу и сделала отложенную операцию! Стала высыпаться…

И теперь, когда меня спрашивают, что не так со школой, я отвечаю: почти всё. Пока мы не начнём относиться к детям (и к учителям!) как к личностям, а не как к винтикам системы, берите шире — пока не избавимся от эйджизма вообще, а далее — пока не избавимся от бюрократического маразма и «презумпции виновности» — школа так и останется царством кринжа, откуда хочется сбежать, сверкая пятками.

P. S.

«Скандал с сиротами Дюплесси» (https://clck.ru/3TjFLJ) иллюстрирует «эффект кобры», когда для достижения цели применяются средства, саботирующие саму цель и приводящие к тому, что ситуация ухудшается. В Квебеке под управлением церкви тысячи детей из приютов, в том числе отнятых у матерей, потому что рождённых вне брака, ложно признавали психически больными и переводили в больницы — ради дотаций, — и там подвергали насилию и медицинским экспериментам. А теперь представьте, где можно усмотреть «эффект кобры» в наших школах...

***

Выход есть. «Не все люди мерзавцы!» — сказал нацистам человек, которому предлагали покинуть газовую камеру, не идти туда вслед за своими воспитанниками — и он отказался, выбрал пойти вместе. Это был Януш Корчак, польский педагог. Прочтём же его заветы, которым нас учили в вузе, но которых я так и не встретила за время работы в школе:

— Не жди, что ребёнок будет таким, как ты, или таким, как ты хочешь. Помоги ему стать не тобой, а собой.

— Не требуй от ребёнка платы за все, что для него сделал. Он даст жизнь другому, тот — третьему, и это необратимый закон благодарности.

— Не вымещай на ребёнке свои обиды: что посеешь, то и взойдёт.

— Не относись к его проблемам свысока. Жизнь дана каждому по силам, и будь уверен: ему она тяжела не меньше, чем тебе, а может быть, и больше, поскольку у него нет опыта.

— Не унижай!

— Не мучь себя, если не можешь сделать что-то для ребёнка, просто помни: для ребёнка сделано недостаточно, если не сделано всё возможное.

— Люби ребёнка любым — неталантливым, неудачливым, взрослым. Общаясь с ним — радуйся, потому что ребёнок — это праздник, который пока с тобой.

***

Текст написан обобщённо, но если вам важна моя биография, вот детали: 2018–2021, госшкола, куда я пришла ещё на 5 курсе универа, где была я русист, соцпедагог (работа с детьми всех групп риска, учёт всего контингента), руководитель учёта и контроля детского питания на всю школу, руководитель адаптивных программ, член воспитательных школьных и выездных комиссий, руководитель художественного, риторического и профориентационного кружков, методист-технолог по всей виртуальной школе, «участник» ГИА/ЕГЭ, методист по летнему детскому отдыху, жнец и швец и на дуде игрец, а затем получила красный диплом плюс переподготовку и одновременно с всем списком выше во второй госшколе стала подрабатывать персональным инклюзивным педагогом для надомного обучения.

В первой школе моя ставка с учётом «молодого специалиста» с «красным дипломом» составляла 9 тысяч рублей до вычета налогов, а без «молодости» и «диплома» была бы 6 тысяч до вычета. Когда я уволилась, на моё место пришлось нанять двух человек, но и они не справились, задачи разделили на четверых. Те двое через год уволились, нашлись новые, тоже через год уволились, а потом я перестала брать трубку.

О том, как я была нужна

Да, педагогом быть голодно, непочётно и бесперспективно, но...

Помню тот рабочий день, как наяву. После первой школы, где я отработала свои часы соцпедагога, я пошла во вторую, к надомнику, преподавать русский язык и литературу. Что поделать, с ипотекой на одну ставку не протянешь… Ученик мне достался особый: с ДЦП, но мозги соображают. И порой лучше, чем у тех, кто умеет контролировать руки, кто может писать — или хотя бы печатать, кто может разговаривать вслух, не захлёбываясь слюной. Кто может, в конце концов, просто перелистнуть страницу учебника.

Наши уроки проходят вслух. В первый месяц я только училась понимать Данину речь. Во второй — ужасалась тому, как на него «забил» предыдущий учитель. За семь классов парень ни разу не пробовал рассуждать, как на сочинении: чтобы были тезис, аргументы, вывод. Не научился вставлять буквы в пропуски. Не пытался даже вслух применять правила. Навёрстываем всё это: успеваем пройти книжку с табличками до первого «локдауна».

В следующий, восьмой класс парень переходит уже кое-чему научившимся. Причём за короткий срок. Я, конечно, собою горжусь: у меня опыта-то нисколько, а вот так вот смогла. А потом, в восьмом классе, начинается лирика. И вот тут уже книжкой с табличками не отделаешься…

Кто такой Гомер? Причём тут «список кораблей»? Что такое «Эллада»?.. Это мы прочитали стихотворение Мандельштама.

Понимаешь, говорю, был такой вот писатель, Гомер, — а может, и не был, но мы, литераторы, договорились, что был. И была вот такая вот книга — «Илиада». Там древние греки — то есть, как они себя сами звали, эллины — плывут по морю, с другой страной воевать. Представляешь, каково это — целую армию перевезти кораблями? Вот Гомер решил их всех перечислить. Вышло очень долго, и тот, кто этот список читает, засыпает.

Ты что, не знаком с Гомером?

«Нет, — отвечает Даня, — даже не слышал о таком». А по нашей программе — должен был в шестом классе. Хорошо, думаю. Я так вижу, тебе совсем ничего не понятно. «Задавай ещё вопросы», — говорю.

Почему журавлиный — поезд? Почему цари в пене? Кто такая Елена и Троя? Ахейские мужи? Что такое «витийствуя»?..

Ну, думаю я, придётся раскрывать эту загадку: шифр за шифром, ключ за ключом. Если ты пропустил, как читать стихи раньше, пропустил те отсылки и словечки — ты и следующие тексты пропустишь. Так и будешь думать всю жизнь, что поэзия — волшебство, закрытое для тебя.

Я начинаю рассказывать, что значит каждая строчка. Что журавли — это тоже из «Илиады». И плывут они все в город Трою, царевич которого завлёк Прекрасную Елену — чужую жену. Это так её зовут. И началась война.

«Странно всё это, — отвечает Даня, — глупо».

Ну так поэтому и «пена» у всех этих царей — «на головах». Потому что они уж слишком спешат доплыть до цели.

«Или потому что они журавли, а пена — это облака?»

Да, или потому — ты хорошо заметил! Или потому что Мандельштам захотел ещё намекнуть на безумие: когда человек в припадке, он плюётся пеной. А может, намекнуть на рождение Афродиты из пены — это богиня любви, а речь идёт как раз о любовных распрях. А если сложим всё вместе?..

«Получится, они из-за женщины идут на войну? Просто из-за неё вот так вот спешат? Но это же безумие! Разве оно того стоит?..»

Ты прав. Вот такое вот безумие — идти погибать ради мелкого повода. И обрекать своих друзей на погибель.

«А почему автор спросил, кого слушать? Гомер замолчал, потому что он уснул — и ему приснилось море?»

Да. Ты прав снова. Но не только поэтому. Смотри — год внизу стоит, 1915. Помнишь, что было в это время? «Война», — кивает Даня, а я продолжаю. Всякая война, любая — одинаково безумная, одинаково пустая. Одинаково «тяжкий грохот» у этого «моря» войны — что сейчас, что в древней Греции. Гомер молчит, но мы всё понимаем из этого молчаливого укора. Правда?.. Ты же теперь умеешь понимать стихи, да, золотко?..

Даня смотрит на меня — как может, держит шею — и улыбается. Широко — как самый невинный ребёнок на свете. А он такой и есть: запертый в четырёх стенах, такой, на которого даже учителя «забили». Хотя не все из них способны что-то сделать: Даня числится за школой «по прописке», учителям просто говорят, что надо провести урок, они и идут. Не зная ни каких-то особых подходов, ни того, каковы все особые дети на самом деле.

Это я-то по основной работе знаю. Обязана. И программы составлять, и сопровождать таких деток. А обычному учителю — кто объяснит?.. Флаг в руки — и пошёл.

Даня смотрит на меня, будто я не просто его оценила — а похвалила за что-то большое и значимое. Ему, отдалённому от обычного мира, где всем и каждому достаётся любви в достатке — только протяни руки — ему любви мало. И руки дрожат от судорог, не протягиваются. И он говорит мне, напрягая для произнесения слов шею:

«Мне с вами интересно, Дарья Владимировна. Мне с вами нравится».

И тут таю уже я. Когда в обычном классе ты просто следишь, чтобы 36 детей не поколотили друг дружку, тебя и кабинет, такого не слышишь. Я так и не смогла всерьёз начать работу с ними. Не умею кричать — а иное их понимать не выучили.

А тут — человек, которому я нужна. Искренне нужна, без лицемерия или пустой вежливости. И если бы не я — не услышал бы он ни про Гомера, ни про «Илиаду», ни про Трою с Еленой… Может, и про Мандельштама не услышал бы тоже. Или этому человеку бы никто не объяснил, что всё это значит, и он отвернулся бы от учебника, раздражённый его загадками. И остался бы без ласкового слова — хотя бы «золотка».

Закончив урок, я выхожу из Даниного дома, улыбаясь. Радостно быть нужным кому-то человеком. Счастье действительно что-то значить в чьей-то жизни. Счастье быть на своём месте — даже если один день в неделю.

Это самое лучшее чувство, что я запомнила из всей моей работы учителем.

Где мы были столько лет

Когда-то для одного журнала я писала обзор на «Новую мужественность» Джастина Бальдони. И там есть остросоциальная глава. Там говорится, как в пику движению «Black lives matter» создали «All lives matter». Мол-де всем плохо, нельзя кого-то выделять…

Перескажу с небольшими цитатами. У людей с подобными пассажами «желание быть миротворцем основано на искажённом представлении о мире». Что это значит? О, достаточно всего лишь вспомнить слова Мартина Лютера Кинга мл.: «Истинный мир — это не просто отсутствие напряжения: это присутствие справедливости».

Смотрите пример. У соседа горит дом. К нему едут пожарные. Мы не выбегаем из своих не горящих домов с криком, что сосед получает ресурсов больше нас. Зачем нам пожарные шланги? Наши дома не горят – горит дом соседа!.. Да, наши дома могут быть бедными. Да, никто не спорит, что у нас покосилась крыша и нам нужен ремонт. Но мы же не горим!

Ещё один мне подсказал мой товарищ. Когда у пастуха в стаде теряется овца, он уделяет внимание её поискам и потом лечению. Но это вовсе не означает, что теперь ему не важно остальное стадо. Нет, оно тоже важно. Но силы будут всё-таки брошены на ликвидацию беды.

А что насчёт двух одновременно существующих проблем? Смотрите ещё пример. Допустим, спортсмены участвуют в сборе средств на борьбу с раком груди. Для этого они надевают на матч розовые майки. Но никому же не приходит в голову выбегать на поле с плакатами, кидаясь на всех с криком, что рак простаты тоже важен!

Говоря о том, что важны жизни темнокожих, мы не считаем, что они важнее жизней всех остальных. Говоря о том, что важны жизни мирных жителей во время боёв, мы не считаем, что они важнее жизней всех страдающих и угнетённых людей вне боёв. Вовсе нет. (А если кто так и говорит, например, на имиджбордах, то он не входит в круг широкой общественности: он явно перетягивает внимание с проблем на манипуляции и крики).

«Мы просто соглашаемся с тем, что все жизни не могут иметь значение, пока значение не будут иметь жизни темнокожих» – в момент, когда особо остро страдают они. Согласно статистикам, аналитикам, выкладкам и прочим бесстрастным цифрам.

Не может быть воцарение всеобщего гуманизма, когда многие люди, особенно объединённые в это множество по некоему признаку, умирают ни за что. Согласно статистикам, аналитикам, выкладкам и прочим бесстрастным цифрам.

Поэтому высказаться по актуальной теме на вопрос актуальной боли вовсе не постыдно, даже если ранее ты не писал ничего ни про чью боль. Например, рассказать о том, как страдают, допустим, люди небольшой народности с вымершей рыбой в их реке традиционного промысла можно и нужно. А если в комментариях придет кто-то говорить, "а что же ты внезапно стал экологом, а почему у тебя не экологический блог уже десять лет, а почему дальше ты не написал про другую народность с другого континента, который тоже голодает", то резонным ответом будет "заведи свое место и сам себе там о чём хочешь пиши".

О предвзятости

Наблюдения показывают устойчивую корреляцию: набор определённых убеждений и нарративов редко встречается изолированно. Если человек демонстрирует приверженность одной псевдонаучной или конспирологической идее, высока вероятность обнаружить у него же целый кластер аналогичных. Так антиваксерские настроения соседствуют с отрицанием ГМО, теории заговора — с отрицанием антропогенного изменения климата, а гомофобные установки — с мифологемами о «плане Даллеса» или «вымирании нации».

Речь не о том, чтобы делить мир на чёрное и белое или отвергать мнение человека только на основании его музыкальных предпочтений. Речь о статистической закономерности: определённые идеи служат маркерами — они сигнализируют о системном отсутствии критического мышления и базовой научной грамотности. Человек, который верит в «память воды», рептилоидов, славянский корень РА и божественную цель жизни женщины, с высокой вероятностью окажется некомпетентным и в смежных областях. Это не предубеждение, а эмпирическое наблюдение.

В идеальном мире сформировался бы своего рода социальный иммунитет — негласный консенсус о том, что некоторые высказывания неприемлемы в публичном пространстве не потому, что они «неполиткорректны», а потому что они демонстрируют фундаментальную необразованность. Подобные нарративы выдают отсутствие минимальных представлений об устройстве мира.

К сожалению, современная информационная среда устроена так, что эти маркеры не работают как фильтры. Напротив, алгоритмы часто считывают их как сигналы вовлечённости и подбрасывают новые порции подтверждающего контента. В результате кластер псевдонаучных и конспирологических убеждений не просто существует — он самовоспроизводится и уплотняется.

Но в частных коммуникациях закономерность остаётся заметной. Если человек при вас произносит нечто, что явно не выдерживает проверки фактами, высока вероятность, что таких мыслей у него в запасе ещё несколько десятков. И это не повод для высокомерия, а скорее сигнал к тому, что диалог на равных вряд ли возможен — проще вежливо покивать и отойти в сторону.

—РЕЦЕНЗИИ—

Обзоры книг и фильмов.

Чем плох солипсизм. «Ваш покорный слуга кот» (Нацумэ Сосэки)

Роман «Ваш покорный слуга кот» Нацумэ Сосэки — если переводить точнее, «Я, котейшество», — читается быстро. Его завязка проста: котёнка по воле случая уводят от матери, он обнаруживает дыру в заборе, залезает в чужой дом, его чуть было не прогоняют хозяйки, но хозяин этому мешает. Имени кот не получает, еды ему почти не дают, и большую часть дня он проводит в наблюдениях за жизнью людей.

Читая отзывы на этот роман, можно одновременно и удивиться, и ужаснуться. Кто-то ждал от книги доброго анимализма, кто-то — милых зарисовок про эпоху Мэйдзи. Лишь четверть здесь хвалит роман, а остальные говорят о несбывшихся ожиданиях: скучно, где сюжет, зачем так много японских деталей быта?..

Это почему-то напомнило мне споры вокруг «Брата 2», где зрители так же принимали сатиру за чистую монету, не анализируя структуру и не считывая иронию. Если персонаж проявляет душевную силу, значит, автор им гордится, и мы должны гордиться тоже. Если персонаж вдруг ведёт себя плохо, то непременно мы должны почему-то сказать: как можно, чтобы автор описывал нам таких негодяев, романтизировал их?..

Истинно созерцательную оптику найти трудно. Люди до сих пор относятся к любому виду искусства как к поучительной басне с явно зачитанной моралью про картонных персонажей.

А «Кот» — это сатира. Явная, неприкрытая, смешная. Но почему её не считывают? Думаю, чтобы смеяться над ней, нужно не иметь читательских комплексов. Нужно уметь воспринимать произведение как «вещь в себе», не ожидая, что оно будет потакать вашим моральным установкам. Не иметь таких мыслительных крючков, которые будут делать тебе больно, если ты узнаешь в героях себя. «Выключать» цензора-моралиста, который будет искать, соответствует ли произведение его личному якобы хорошему вкусу. И помнить: демонстрация не равна пропаганде, пояснение не равно разделению, обоснование не равно оправданию.

Автор книги объясняет нам, как появляется и бытует всё то, что ему не нравится, — эту позицию легко вывести из расставленных тут и там крючков. Но поступает он небанально: не снабжает эти картины моральным выводом, не подытоживает каждую главу неким резюме, а оставляет нас наедине с ощущением, что что-то в жизни людей, наблюдаемых в романе, неправильно.

Чтение сатир должно быть антиутилитарным. Несмотря на всю кажущуюся пользу сатиры для общества, нельзя воспринимать эту пользу буквально, иначе велик риск потерять чувственный опыт. Чтение сатир всегда выбивает пьедестал собственных моральных суждений из-под ног. Нет, ты не становишься от этого ниже: наоборот, ты перестаёшь быть солипсистом, уверенным, что любое восприятие мира диктуется тем же жизненным опытом, что есть и у тебя самого.

«Ваш покорный слуга кот», конечно, не о котах. Это классика, а значит, за обложкой скрыто нечто большее. Иначе бы это была не классика японской литературы, а, например, книга, просто включённая в детский канон. В истории создания нет ничего особенного: есть писатель — в нашем случае Нацумэ Сосэки, есть журнал, согласный опубликовать его рассказ, и есть читатели, так прекрасно принявшие рассказ, что издатель просит продолжение. И рождается фрагментарный роман, объединённый центральными персонажами, истории которых не являются остросюжетно-динамичными в привычном нам смысле. После каждой главы не стоит намёк, что будет «в следующей серии». Каждая глава — созерцательный опыт. Автор описывал это так: «Это произведение не имеет ни сюжета, ни структуры: оно безголовое и бесхвостое, как морской огурец».

Кот здесь — «табула раса», моментально впитывающий повадки хозяев. И не только он. Соседский кот Куро наглый, как его хозяин-рикша, а кошечка Микэко прекрасная и утончённая, но поверхностная, как её хозяйка, учительница музыки…

Домашние животные в этом смысле похожи на детей. Только дети будут копиями родителей чуть позже, когда будет уже поздно исправлять ошибки, а то, что их сформировало, будет погребено под слоем новых ощущений. Животные же проще, и поэтому копируют повадки хозяев моментально. Животные, которые не слушаются нас, чаще всего отражают, в чём далеки от гармонии мы сами. Но животные, которые копируют и наши положительные черты, всегда делают это чуть проще, чем мы, что позволяет сбросить вес «серьёзности» взгляда на самих себя. Ведь если даже кот может задумчиво смотреть в окно, воображая вечные вопросы, то не стоит слишком гордиться человеку такой своей задумчивостью!

Итак, заглавный кот ленив и нелеп, как его хозяин, учитель Кусями-сенсей. Коту не дают ласки точно так же, как в семье не дают этого учителю, и как сам учитель никому её не даёт. В доме много недочитанных книг, раскрытых в самом начале, и, рассматривая их страницы, кот быстро становится «начитанным». Но «начитанность» эта особая.

Слово, подходящее этому состоянию, мне подарил сетевой проект «Дар слова», где проводятся эксперименты по конструированию слов на основе продуктивных моделей. И если есть «перечёт» и «недочёт», то может быть «перечит» и «недочит» книг, а значит, есть и «перечиток». Проект иллюстрирует это явление так: «Некоторые великие люди в юности были недочитками. Избытком книжных знаний они не заглушали нежных побегов ума и воображения. А вот Горький, наоборот, был перечитком, и начитанная мудрость порой вываливается, как сырая штукатурка из арматуры его книг». Слово «перечиток» очень хорошо подходит и к нашему безымянному коту.

Насмотревшись на учителя, спящего за очередным томиком свежекупленной книги, не осилив и десятка страниц, кот быстро научился поверхностному книгообразному пониманию мира. А наслушавшись речей разнообразных (я бы даже сказала ничтожных) чудаков, приходящих к хозяину в гости и говорящих о своей якобы необыкновенности, кот поверил и в свою исключительность: поверил, что он лучше людей, за жизнью которых наблюдает. Раз уж такие-то обыденные люди говорят, что они особенные, то быть выше их — это, получается, быть выше совокупности нескольких особенных персон. Как тут не возгордиться?

Поэтому эта сатира, пожалуй, будет противопоказана всяческим солипсистам, особенно если они не сознают себя таковыми, но таковыми являются — вызовет у них только возгорание гнева. Если ты уверен, что ты центр мира, если ты уверен, что твоя оптика единственно верная, то следить за тем, как, убеждённый в том же самом в окружении таких же людей кот будет раз за разом, историю за историей страдать от этого убеждения, тебе станет горько. И невольно ты задумаешься: может, и я не прав? Хотя, скорее всего, если уровень рефлексии у таких людей невысок, они не задумаются о моральном выводе книги, а просто отвергнут её целиком. Именно такие рассерженные комментарии я и вижу в чужих рецензиях — комментарии, полные стыда за себя и переноса его в устыжение других.

Люди пишут: «Мне непонятно, кому здесь сопереживать. Почему здесь нет хороших героев? Как можно писать о настолько обыденных людях?». Оставим за скобками, что произведения без положительных персонажей мы должны были узнать ещё в школе на примере гоголевского «Ревизора». Я же считаю, что этот текст к таковым не относится. Да, здесь нет блистательных и великолепных персон, но люди здесь в целом не плохие, не злодеи, — они обычные, совершенно заурядные. Более того, они вполне спокойно живут в своей обыденности, она их не оскорбляет. Их существование ничуть не будет задето, если кто-то им «откроет глаза» и выскажет всё прямо в лицо. В этом не будет никакого смысла: они просто не поймут всех этих претензий.

Герои здесь приспособились к эпохе, когда было модно копировать западный образ жизни и мышления. Приспособились к бытию в своей компании, где каждый поддевает другого. Я бы даже взялась говорить, что они в чём-то счастливы в своих мелких мещанских делах. Именно поэтому нам не нужен герой, который бы высказывал им свои мысли резко, будто кидая перчатку в лицо. Нам не нужен, если углублять аналогию с драмами, грибоедовский Чацкий из «Горя от ума» — некий резонёр, который был бы с этим обществом в личном конфликте. Нам нужен тихо созерцающий всю эту реальность кот, который пишет дневник своих наблюдений.

Постигая мудрость предков по верхам, кот проникается возвышенной книжной манерой повествования. В русском переводе он просто говорит довольно красиво и гладко, но, если обратиться к языку оригинала, можно выяснить, что речь его чрезмерно напыщенна. Даже местоимение, которым кот называет себя в заголовке, не используется в современном японском языке. Самым близким к русскому языку было бы употребление местоимения «оне». Только представьте, что кот говорил бы сам про себя так, как в русском языке слуги говорили про господ: «оне изволят кушать», «оне едут на бал». Понятно, почему кот тяготеет к такой позе: во-первых, сам хозяин покупает такие книги — с претензией на свою читательскую интеллектуальность, — а во-вторых, и сама реальность, окружающая кота, довольно скучна и безвкусна, и понятно, почему он копирует возвышенность книжного слова. Мы, — люди, любящие чтение, — наверняка проходили это в своих жизнях, пока были подростками. Когда я преподавала в школе, я видела шестнадцатилетних мальчиков, рассуждающих об обыденных вещах так, будто они экспромтом сочиняют фанфик«Героя нашего времени». Этот пафос копируется из культурного канона. Но когда он остаётся не в каноне, когда он описывает не дела минувших дней, а обыденность, это становится невероятно смешным.

Мне довелось прочесть некоторые рецензии, выходившие и в зарубежных изданиях про этот роман. В них говорится, что текст высмеивает слабости японских интеллектуалов: мол-де они невежды, они не способны действовать, они живут бедно и порой стыдно, как, например, в том эпизоде, когда вор украл у жены учителя единственное исподнее. Критики пишут, что персонажи романа имеют только набор книжных знаний, на который ошибочно сильно полагаются. Они считают, что это придаёт им индивидуальности, в то время как сам по себе набор чужих знаний уже не индивидуален по своей природе. Но я считаю, что стремление обращаться в речи к цитатам древних философов, чтобы походить в этом плане на европейских мыслителей, довольно естественно для периода, когда закончилась политика японского изоляционизма.

Как только падают «железные занавесы», общество быстро принимается навёрстывать упущенное. Правда, погоня за изъятой у тебя индивидуальностью через попытку взять взаймы чужую индивидуальность, через попытку украсть в тёмном переулке шубу с чужого широкого плеча и набросить на свои худые плечи, всегда выглядит смешно или жалко — или стирает твою индивидуальность. Почему-то речи людей в романе напомнили мне времена особого излёта советской науки — напомнили обязательство обращаться к диалектическому материализму, к трудам Ленина и Сталина, даже в работах по языкознанию или ядерной физике.

Критики скажут вам, что персонажи этого текста некрасивые, неприятные, что женщины здесь малодушны и сварливы, что даже учёные здесь могут десять лет полировать стеклянный шарик, чтобы создать макет лягушачьего глаза и наконец приступить к его изучению, а поэты здесь пишут настолько непримечательные стихи, что запросто могут подарить их к совсем другому поводу, чем к тому, по которому были написаны. Что богачи здесь заносчивы и мстительны, причём мелко мстительны. Врачи здесь не лечат. Революционеры проповедуют из сумасшедшего дома, а воры крадут первый попавшийся сундук, в котором оказывается всего лишь батат. И, мол, немудрено, что кот начинает быстро воспринимать этих людей отвратительными, эгоистичными, аморальными карикатурами на самих себя… Но ведь это не всё, что есть в книге. Это только первая ступенька, только подступ к откровению, которое нам ниспослано через кота.

Главный вывод, который кот делает, таков: если бы люди, как и кошки, были бы больше предоставлены сами себе, чаще бы оставались наедине с собой, если бы они могли изучать себя и понимать себя, то они были бы заслуживали его уважения. Они невероятно одиноки даже на совместных пьянках, они не любят своих друзей, они живут с нелюбимыми супругами, и именно это толкает их постоянно ставить из себя невесть что, цепляться за хоть сколько-нибудь «личное» мироощущение, не успевая оценить его и взвесить. Этим людям не хватает «деятельного одиночества»: им нужно не спать, устав, над книгой, а читать её; не мотаться каждый день по гостям, а побыть в тишине; не сообщать друзьям едва зародившуюся научную идею, а обдумать её молча, чтобы потом было не стыдно её отвергнуть, осознав ошибочной, чтобы не надо было оправдываться, почему ты не начал работу, не надо было привлекать какие-то случайные обстоятельства в свою защиту… Не выходки и насмешки друзей друг над другом так ужасают кота, не бедность их жизней и простота нравов, а именно тот солипсизм, про который я говорю уже в который раз.

Удивительным оказывается и то, что кот в конце концов всё-таки сможет возвыситься над оптикой восприятия мира через себя, а окружающие его люди так и не смогут. Он узнает, что вовсе не исключительный, не первый на свете кот-мыслитель, что есть уже некий гофмановский Мурр… И поэтому возвышенный самопровозглашённый титул — «вагахай ва нэко де ару» (вместо «нэко десу») — окажется незаслуженным. А значит, не было никакой особой ценности в том, что, рассказывая о гимназистах, издевающихся над учителем, кот приводил в пример историю об Эсхиле и Орле — не было ничего особо исключительного в таком потоке словес.

Именно это откровение диктует тот финал, которым заканчивается роман. Тем ужаснее мне было видеть отзывы, где читатели восклицали: «Я не понял, зачем автор так поступил? Автор разбил мне сердце! Автор поиздевался надо мной!». На мой-то взгляд всё завершилось довольно логично. И это несмотря на то, что автор сам подустал от своего «сериала» и сам решил его завершить, что финал был как бы немного вынужденным. Но на то писатель и отличается от обычных людей, что даже вынужденное, в каком-то смысле вымученное завершение книги будет логичным и будет проистекать из характеров героев, с которыми писатель сроднился, пока описывал их, пока взращивал их образы в своём сознании.

Особенно меня кольнула вот эта формулировка из сетевых отзывов: мол-де книга эта — «ниочемное ироническое повествование в форме красивого словоблудия». В упрёк автору ставят якобы незавершённость сюжетных линий, игнорируя саму концепцию открытого финала, которая здесь, впрочем, довольно ясная. Но нет: отзывы демонстрируют ставшую модной в последнее время читательскую максиму, якобы тексты должны быть непременно наполнены динамичными откровениями.

А я, чтоб развеять это наваждение, предложу вам несколько цитат без контекста, чтобы вы просто оценили язык романа:

«Муж и жена — это люди, которые ищут друг друга впотьмах. Искать совсем и не нужно, а они ищут».

«Если ты оказался среди заурядных людей, то ничего не останется, как смириться и стать заурядным котом. А если ты стал заурядным котом, то надо ловить мышей».

«Человек — это существо, которое мучает себя, создавая совершенно бесполезные для себя предметы»…

Для меня такие красивые речевые формулы, такие самодостаточные слова являются самым ценным, что можно вынести из любого литературного произведения. В конце концов, те из нас, кто много читает, рано или поздно устают считать, сколько книг прочли: список начинает занимать несколько сотен строк. Детали сюжетов размываются в памяти, и даже некоторые моральные уроки проходят мимо нас, так что динамичные сцены меркнут и забываются. Но когда мы читаем, происходит нечто очень важное: мы наблюдаем, как формулируются некие мысли и чувства доходчивым языком. Причём мысли здесь не являются откровениями — до них можно было бы и догадаться.

Но мы же не станем всерьёз так оценивать произведения искусства! Многие люди приходят в музеи, смотрят на «Чёрный квадрат» и говорят: «Я бы смог так же, значит, это не искусство». Но ты же не смог! Ты же не сделал, не придумал концепт, не создал актуальное высказывание, повесив анти-икону в «красный угол», как Малевич. Это был не ты. Так и идеи, высказанные в книгах, могут не быть оригинальными сами по себе: да, люди могли бы до них и додуматься. Но именно красивые формулировки и важны — такие, в которых расставлены все точки над ё. Важно не о чём размышляет наш книжный кот, а как.

Цель писателя, на мой взгляд, — дать яркие фразы и точные формулы под обыденные, несформированные мысли. Показать нам пример рефлексии. Прикасаясь к чужому языку, мы обретаем язык собственный. Люди плохо умеют разговаривать друг с другом. Они не могут донести друг до друга, что они чувствуют. А потом отдают огромные деньги психотерапевтам, чтобы только научиться понимать, как называть то неясное, что рождается в их душах. Книжный кот справился с этим безо всякой психотерапии лучше многих из нас.

Я думаю, те, кто заострил внимание именно на неоригинальности мыслей, кто посчитал, что это можно поставить книге в упрёк, просто не смогли себе признаться, что им самим, наверное, хотелось бы уметь так ловко воспринимать мир.

Но отдельно я отмечу, что кое-что в некоем смысле оригинальное в романе всё-таки есть. Это примечательные рассуждения о будущем, которыми обмениваются друзья учителя. Они предполагают, что в двадцать первом веке станет модным добровольно расставаться с жизнью, потому как она будет совсем невыносимой. Всё кругом отравит «бацилла индивидуализма». Все будут стремиться захватить побольше личного пространства настолько, что станут неврастениками. Невозможными станут браки, ведь две индивидуальности не смогут делить одно пространство. И все эти в целом наблюдения — такие же, какие любые традиционалисты из года в год пророчат и ожидающему нас будущему! — перемешиваются с привычной для начала двадцатого века речью, полной цинизма, сексизма и самолюбования. Говорящие тут бичуют индивидуализм — проповедуя его всеми своими поступками.

А пересказывает нам всё это кот, которому можно быть «бортовым самописцем» этих диспутов и говорить о них «без купюр» — точно так же, как в традиционных сказках разрешено говорить неприкрытую правду Ивану-дурачку или ребёнку. Кот выступает как самый критический персонаж в книге: именно он «разит» людей своими оценками.

Эту книгу стоит прочитать всем, кто хочет взглянуть на себя со стороны, увидеть свои изъяны — но примириться с ними, понять, что в них нет ничего страшного, что можно жить обыденной жизнью и не казнить себя за это: ведь если ты не отпустишь эту мысль, то финал тебя будет ждать примерно тот же, что ждал книжного кота. Вряд ли тому, кто примирился с реальностью, такой финал разобьёт сердце. Ведь если кот — это дух-соглядатай, можно расширить метафору. Мы сами проживали такой возраст — ещё его зовут «подростковым максимализмом» — когда мир воспринимается особенно ярким, когда критичность выкручена до предела. Но мы пережили его, мы осознали, что про множество вещей можно говорить следующее: да, вот так бывает, а бывает и вот так, и всё это — бытие, которое нормально в своей сущности, и не стоит рвать себе душу, сравнивая его с недостижимым идеалом, невесть откуда взятым. Кот не смог примириться со всем этим, потому как он существо одномерное — метафора самого состояния максимализма. А мы, взрослые читатели романа, смогли, и потому в финале только вздохнём с печалью, но быстро оправимся от этой печали, поучившись у романа опыту «у-вея» — даосской созерцательности.

Конечно, будет трудно понять какие-то детали, если ты не знаком с социальным контекстом. Но я считаю дотошное проникновение в японский быт не таким уж и важным делом, если только ты не хочешь стать востоковедом. Детали делают моё чтение не экзотическим, а достоверным, потому и не побуждают лезть в словари.

А если ты попытаешься найти какую-то единую сюжетную линию, привычную для европейской прозы, — ты потерпишь неудачу. Если ты возьмёшь в руки книгу из-за названия и обложки, желая следить только за жизнью кота, то будешь разочарован: свою личную жизнь он описывает примерно в восьмой доле текста, и его присутствие только обрамляет жизнь изображаемых людей. Ты должен воспринимать произведение так, как воспринимает его сам кот, пишущий этот свой дневник: в отрешённой сосредоточенности.

Прочтение этой книги требует определённой степени зрелости и готовности принять её на её собственных условиях, без ожидания соответствия привычным стандартам и шаблонам, и речь не о шокировании — наоборот! — о покое. В этом и заключается её величие и её сложность. Сумев настроить себя нужным образом, можно получить от книги главное: взгляд на природу понимания и недопонимания во взаимоотношениях всего живого друг с другом.

Циник: обманщик себя самого. «Критика цинического разума» (Петер Слотердайк)

Я долго не могла понять, что меня семиотически смущает в «циничных дединсайдах, фанатах риал-политика, отрицателях правовости как концепта», пока не узнала про существование «Критики цинического разума» Петера Слотердайка. Целиком я это, конечно, не прочла, но охватила статьями.

Представьте себе человека, интеллект у которого работает исправно. Он прекрасно видит, как всё устроено вокруг: неприглядные механизмы работы власти, манипуляции — он их раскусил. Никаких иллюзий, никаких розовых очков. Но что же он делает с этим знанием? Он использует его… как отмычку. Как универсальное оправдание для любых, даже самых мерзких злоупотреблений и преступлений — своих ли, чужих ли.

Он говорит: «А как иначе? Посмотрите вокруг! Мир таков, человеческая природа такова. Грязь, корысть, борьба всех против всех — это и есть норма. Иного способа жить не существует. Так что мои маленькие гешефты, мои подлости — это капля в море всеобщего блуда. Я просто играю по правилам». Он нормализует зло, понимаете? Встраивает его в рутину.

Так вот, цинизм — это не бытовое брюзжание, а, скорее, изнанка пресловутого «здравого смысла». Циник виртуозно освоил один жест — жест отрицания. Он отмахивается от любых высоких порывов как от назойливой мухи. «Мораль? Идеалы? Честность? Да бросьте, это всё сказки». И этот жест он ставит на службу своим частным, мелким или крупным, интересам.

Тут Слотердайк говорит о «половинчатой рефлексии»: циник вроде бы и разбирает все ценностные претензии общества или человека, препарирует, показывает их несостоятельность, — но останавливается ровно на том месте, где нужно бы сделать практический вывод для себя. Где нужно бы сказать: «Раз это ложь, я буду искать истину. Раз это плохо, я буду стремиться к хорошему». Нет, он остаётся на удобной точке разложения, используя её как алиби. Анализ есть — выводов нет. «Раз всё тлен, мне всё позволено». И формула цинизма по Слотердайку — «зная лучшее, делать худшее». Не по глупости, не в состоянии аффекта, а специально. Зная, что есть добро, чистота, порядочность, выбирать грязь, подлость, выгоду. Знать, как надо бы, и делать, как удобнее. Слотердайк считает цинизм формой «ложного сознания».

Отмечу, циник — это не просто скептик. Скептик сомневается, ищет, может быть искренне растерян, а циник же знает истину, но сознательно выбирает путь только личной выгоды. Он рационализирует свой выбор и находит тысячи причин, почему поступать аморально — это якобы единственно разумный путь.

Циник висит на канатике над зияющей пропастью между тем, что он понимает умом, и тем, что делает на практике, между представлениями о должном и реальными поступками. Причём крюк с канатом он закинул туда сам, никто его не гнал. Потому он и предельно пессимистичен. Ему самому плохо вечно напрягать мускулы для балансировки, чтобы не сверзиться в эту пропасть. Он не ведает отдыха, но назад не отступает. И чаще всего канатик хлипенький, и следующий шаг вперёд его наверняка порвёт, а разворачиваться вроде бы как-то стыдно — уже ведь вон сколько прошёл, это ж переоценивать путь и время, это ж будто бы шёл зря? И циник делает вид, что он в порядке, что так и было задумано, чтоб он маялся над пропастью вечно.

Циник по Слотердайку — это не просто разочарованный интеллектуал. Это активный, сознательный рационализатор зла. Он не просто сам живёт по волчьим законам — он легитимизирует их, он нормализует аморальность как таковую. Он утверждает — и себе, и другим, — что иного образа жизни, иных отношений просто быть не может. Даже если его акт цинизма — это просто поддакнуть чужому злу, а то и приулыбнуться, но ни в коем случае не спорить; пройти мимо, даже бровь не скривить, даже не встретить зло хотя бы серьёзно. И вот эта нормализация, пожалуй, самое страшное в современном цинизме. Он отравляет саму возможность надежды, саму мысль о том, что всё может быть иначе.

Современный циник говорит всем своим видом: «Смирись. Будь как все. Делай худшее, ведь лучшего не достичь». И слушаться этого — значит, позволить чему-то важному умереть внутри себя.

Ужас обыденности традиционализма. «Мелкий снег» (Дзюнъитиро Танидзаки)

Динамического сюжета и постоянных смен событий вы здесь не найдете. Этот роман является типичным представителем азиатской литературы: в нем события подчиняются ретардации, то есть растяжению и превращению в полотно чувств. Но тем он будет полезен начинающим писателям: обычно они не умеют насыщать текст описаниями, хотят поскорее рассказать фабулу, и в итоге она состоит из одних глаголов да диалогов. Если вы хотите получить опыт «замедления», то этот роман вам поможет.

Но прочитать его будет полезно и с моральной точки зрения. На «Лайвлибе» мне довелось встретить множество жалоб, мол-де роман как бы ни о чем не рассказывает, события просто перетекают друг в друга. Но в этом и суть: упаковать идейный смысл «впроброс» на фоне обыденности. Так автор легко прячет свои идеологические воззрения и к ним не рождается отвращения. Все мы знаем, как нам не хочется покупать в магазине ту вещь, которую нам насильно втюхивают. Точно так же нам не хочется верить в идеологию, которую насильно впихивает некий автор. Здесь же взята история жизни четырех «родовитых» сестер, подчиненная японской довоенной норме.

Отец семейства умер. Старшая сестра уже замужем. Ее муж становится главой семейства и теперь будет указывать, как жить остальным. Следующая сестра тоже выдана замуж, но ее муж уже не имеет веса, хотя хлопочет больше всех. Средняя никак не может получить разрешение на брак с теми, кто ей нравится. Его не выдает муж старшей сестры. Он решает, например, что не достоин брака человек, у которого, о ужас, больная мать. Зато подсовывает тех, кто безупречен с точки зрения высоких моральных устоев… но сестре не по сердцу. И отказать таким она не может сразу: надо пережить тягомотину смотрин, иначе неприлично. Младшая сестра не может выйти замуж вперед всех. Но она-то уже давно нашла себе партнера (и даже с подходящей фамилией!) и даже сбегала с ним из дома… И пока тянется эта канитель, все участники этого насилия искажаются, морально извращаясь.

Далее будут спойлеры.

Старшая переложила все участие в делах младших на своего мужа, потому что без его согласия все равно ничего не решит. Следующая сестра теряет способность сострадать — ей от этих мелких одни проблемы, вот бы они уж пристроились наконец и не позорили фамилию! Средняя сестра становится жеманной, замкнутой и капризной, потому как засиделась в девках. А младшая заливает горе алкоголем, потому как не имеет возможности отторгнуть того мужчину, с которым сбегала когда-то: он морально опустился, столько лет ожидая семейного устройства и потому посещая гейш. Заканчивается роман тем, что младшая сестра беременеет от случайного человека. Чтобы не опозорить среднюю сестру, у которой вроде бы наконец намечается свадьба, младшую отправляют на горный курорт. Вот только когда приходит время рожать, такси, везущее роженицу, не справляется с комфортной доставкой её в больницу, и ребенок умирает.

В реальности вот так мерзко и протекает жизнь в сословном обществе, которое всяческие консерваторы-аристократолюбы и иные фашиствующие элементы неверно воображают в своих «влажных мечтах». Их идеализм не работает на практике, принося только страдания абсолютно всем. В итоге мужем 33-летней средней сестры становятся престарелый разгульный бастард виконта и наложницы: вряд ли они наделают кучу детишек, зато честь семьи не пострадает!

(Спойлеры кончились.)

И это все происходит на фоне цветения сакуры, театральных представлений и прочего позолоченного века докапитуляционной Японии. Вот только дойдя до финала, мы понимаем, что вся эта позолота ничего не стоит.

Пожалуй, я бы советовала вам подсунуть этот роман тем, кто увлечен условным «хрустом французской булки». Если ваш товарищ не хочет разубеждаться в людоедстве его убеждений, уклончиво скажите, что этот роман говорит про былую «высокую» Японию-империю. Эффективнее всего осуществлять индоктринацию гуманизмом «впроброс» — это самый лучший метод «пропаганды» здравого смысла. С этой точки зрения роман будет уникальным.

Банальность зла: как свести нацию с ума. «Благоволительницы» (Дж. Литтелл)

Некоторые книги нужно не прочесть, а прожить. Или даже «отбыть» — как срок. «Благоволительницы» Дж. Литтелла — такой случай. Честнее текста про нацизм вы не найдёте. 900 страниц препарирования души эсэсовца — долгое, но нужное путешествие, чтобы не стать таким же.

Максимилиан Ауэ, рассказчик, — не тупой садист-живодёр, а утончённый эстет, доктор права, полиглот… Который шатается по подворотням с мужчинами (ведь в мужском пансионе стал жертвой растления), воображая себя своей же сестрой, с которой ураганил в детстве (именно поэтому их и разлучили по разным пансионам). Мощная заявка, да? Именно этот компромат и становится рычагом давления, чтобы заманить Ауэ на роль винтика-историка в нацистской кровавой машине — и дальше этот интеллектуал будет искать оправдания всем своим действиям.

«Я просто выполнял приказ», — будут говорить вокруг него, и он тоже будет повторять это. «Это просто меньшее из зол». «Такова была необходимость». «Мне просто надо кормить семью». «Иначе было нельзя». «И вообще они все плохие, вон они сделали X и Y — заслужили». «Меня спровоцировали — я должен же был что-то сделать». «Ну я просто...»

Первая стадия превращения не просто в винтик, а в одного актора из ряда насильников, — это смирение с самооправданиями, которые в избытке подкидывает уязвлённый ум. Ауэ не кричит «Хайль Гитр!» с пеной у рта — он оптимизирует процесс массовых убийств, превращая его в скучную бюрократическую рутину, в эдакую бухгалтерию геноцида. Здесь всех подчиняет «принцип фюрерства».

Представьте начальника, который не даёт чётких указаний, он вечно бормочет что-то неопределённое, а твоя задача — не выполнить приказ, а угадать его волю, его тайное желание. И в такой системе процветает не тот, кто честно работает, а самый беспринципный, самый циничный карьерист, готовый «перепрыгнуть собственную тень», чтобы угодить боссу. Эта система сознательно поощряет самых аморальных, ведь именно они лучше всех умеют интерпретировать невысказанное, превращая намёк в приговор. Зато совесть фюрера до поры как бы чиста, он мог бы сказать: я ничего не приказывал — это всё перегибы на местах, личная инициатива!

В этой книге наглядно видно, как заставить целую нацию сойти с ума: размотать зло на множество крохотных задач. И каждый будет ощущать, что он «совершенно нормальный человек, никакой особой враждебности к евреям не питавший, он просто выполнял приказы» — от машинистки-секретарши до производителя отравляющего газа. Вот и Макс быстро научается не страдать от смертей заключённых: каждая из них — ошибка, неэффективность, следствие того, что герой недостаточно хорошо трудился, что не смог убедить всех в том, что в лагерях рабы мол-де должны работать, а не умирать!

И вуаля: теперь для твоей совести ты не убийца, а лишь плохой менеджер проекта «Окончательное решение». Твоё сострадание — это досадная помеха производственному процессу, а человечность — сентиментальная блажь, слабость. Оправдывая и это, Ауэ будет цитировать вам греков, вспоминать колониальные зверства бельгийцев в Конго, кивать на американцев и их «жизненное пространство», отнятое у индейцев: мол-де все так делают, мол-де и нам так можно, мол-де мы не знали, что это зло...

Но «Благоволительницы» — это ведь Эвмениды, древнегреческие богини мщения, которые преследовали Ореста за убийство матери. «Я просто исполнял приказ» не прокатывает: есть поступок — будет расплата. И хоть обвопись потом: «Я живу, делаю, что могу, как все вокруг, я — человек, как и вы, уж поверьте мне: я такой же, как и вы!» Это не христианская бухгалтерия грехов, где важны умысел и раскаяние — тут в дело вступает дохристианская, греческая логика: Эдип не знал, что убивает родного отца и женится на матери, но это не важно — он виновен по самому факту свершённого. Так и для Литтелла нет значения, что большинство нацистов — унылые бюрократы, клерки и счетоводы.

Но, к слову, Макс сопротивляется вовлечению в работу этой машины недолго, ведь и личных мотивов у него оказывается полно. И подростковая ненависть к матери, и отчаянное желание быть похожим на отца-садиста без тормозов, и презрение к мещанской буржуазности, и, конечно же, жажда власти — власти, которую дают мундир и должность. Конечно, уже заведомо чем-то развращённые люди развращаются особенно сильно. Например, под конец Ауэ без колебаний пристреливает старика-органиста: «Национал-социализм гибнет, а они играют Баха!» Идеология выжгла всё, оставив только рефлексы. А когда всё кончено, Гитлер мёртв, Берлин в руинах, Ауэ убивает единственного друга — не из ненависти, а просто чтобы забрать фальшивые французские документы. В этом последнем акте он убивает в себе всё: образ отца, фюрера, саму идею, которой служил. И вот тогда приходят благоволительницы-Эринии — истинное ПТСР.

Эта книга особенно важна теперь, когда есть соблазн поделить мир на чёрное и белое: заявить, мол, бескультурное отребье не читает классику и не слушает арии, а потому ведёт мир к гибели и творит зло. Но культура — не панацея: можно наизусть знать Платона — и при этом строить газовые камеры. Эрудиция и гуманизм — это разные вещи, и чем лучше у человека получится обосновать свои маленькие злодеяния отсылками на великих, тем больше он этих злодеяний наделает — и вот из них соберётся целая лавина.

Книгу эту советовать нельзя. Её можно только прописать — как горькое, необходимое лекарство от иллюзий. Такая литература заставляет замолчать — и задуматься. А ведь мораль-то, если порассуждать, довольно проста: нацизм — уродует, война — чудовищна, зло — банально.

К слову, работа над романом была начата с посещений архивов в Ингушетии во времена Второй чеченской, где Литтелл был кем-то вроде волонтёра. Затем текст был дописан за 120 дней в Москве. Идею к написанию романа подала война во Вьетнаме: автор боялся, что его мобилизуют «и заставят убивать женщин и детей, которые ничего мне не сделали». Поэтому начал представлять, как бы ему пришлось себя вести, родись он в Германии прошлого. Ещё Литтелла вдохновила фотография казни Зои Космодемьянской, а также фильм «Шоа» Клода Ланцмана, особенно дискуссия о бюрократии геноцида. Другие источники — «Уничтожение евреев Европы» Рауля Хильберга и «Дни нашей смерти» Давида Руссе.

Естественно, книга в своё время наделала шуму. Литтелла тут же обвинили и в пoрнoгрaфии насилия, и в смаковании мерзостей, а критиков, посмевших его похвалить, заклеймили «изврaщeнцaми». Как обычно: есть сорт людей, который считает, якобы демонстрация равна пропаганде, объяснение равно разделению, а обоснование равно оправданию. Если вы из таких, вам эту книгу читать не надо — идите в сухие документалки.

***

И цитата напоследок.

Хёсс встретил меня на пороге с рюмкой коньяка в руке и представил своей супруге. <...> Две ее старшие дочери Кинди и Пуппи тоже выглядели очень нарядными. Клаус дружески пожал мне руку. <...> «Красивая у тебя курточка, – похвалил я. – Где же ты такую отыскал?» – «Папа принес из лагеря, – ответил мальчик, просияв от гордости. – И ботинки тоже». Он показал на начищенные полусапожки из коричневой кожи с пуговками по бокам. «Очень элегантно», – похвалил я. <...>

Затем разговор коснулся планов рейхсфюрера о развитии Востока. <...> Хёсс считал, что лагерь просуществует еще, по меньшей мере, лет десять или двадцать. «В этой связи предусмотрено расширение Аушвица-один, – пояснил он. – Наступит момент, когда мы покончим с евреями и войной, упраздним Биркенау и отдадим земли под сельское хозяйство. Но промышленность Верхней Силезии, особенно если учитывать потери немцев на Востоке, не сможет обходиться без польской рабочей силы; лагерь будет еще долго жизненно незаменим, чтобы держать поляков в узде».

Две женщины-узницы в простых, но чистых и сшитых из добротного материала платьях лавировали с подносами между приглашенными; я заметил на служанках фиолетовые треугольники так называемых «Свидетелей Иеговы». Комнаты Хёсса были красиво обставлены: ковры, канапе и кожаные кресла, отличная мебель из ценных пород дерева, вазы со свежими цветами на круглых кружевных салфетках. Лампы излучали медовый, мягкий, приглушенный свет. На стенах висели увеличенные и снабженные подписями фотографии рейхсфюрера с Хёссом во время посещения лагеря или с его детьми на коленях. Нас потчевали коньяками и винами высшего качества, Хёсс предлагал гостям хорошие югославские сигареты марки «Ибар».

Я с любопытством взирал на этого человека, столь сурового и добросовестного, одевавшего собственных дочерей и сыновей в вещи еврейских детей, убитых по его приказу. Помнил ли он об этом, глядя на своих малышей? Без сомнения, такая мысль даже не приходила ему на ум. Жена держала его под локоток и периодически резко, пронзительно смеялась. Я смотрел на нее и представлял под юбкой ее пoлoвыe oргaны, упрятанные в кружевные труcики молодой красивой еврейки, которую ее муж отравил газом. Еврейка вместе со своей прoмeжнoстью и задницей давно обратилась в струйку дыма, а дорогие труcики, возможно, специально надетые ею в дорогу, украшают вyльвy Хедвиги Хёсс.

Обыденный ужас советской бюрократии катастроф. «Смерть этажом ниже» (Кир Булычёв)

С первой страницы мне очевидно: именно так и надо писать. Идеальный стиль — это где мне, литредактору, не хочется заменить ни единого слова. Всё сказано так по-настоящему и так в живую, так естественно, как будто веришь, что человек может думать этими словами. При этом автор не боится штампов, но выдирает из реальности именно тот круг деталей, которых достаточно, чтобы представить всю картину целиком, и при этом без многословия. Слова простые, но лексический запас заметен широкий.

Короче говоря, я была очень приятно удивлена — реально не ожидала такого чувства. А первую страницу и вовсе надо в пособия начписам вставлять... Читала до трех ночи, не в силах оторваться. Так бывает, когда хорошо написано и держится интерес.

Итак, московский журналист-международник приезжает в промышленный городок дать затрапезную лекцию по разнарядке. Но весь город судачит только об одном — не надо даже стараться, само собой выйдет, что узнаешь главную боль народа. Химпромышленность отравляет все вокруг, чтоб у начальников успевали появляться ордена до пенсии и переводы на места повыше — а ради такой цели можно не ставить фильтры на производство, успеется, дайте только отгулять юбилей важного человека… А местных экологических активистов всегда можно запрессовать надуманными статьями. А пронырливого журналиста примазать к развратному скандалу…

Все боятся за свои места. Всем плевать, что из города вывозят детей, что от выбросов лысеют люди. Главврач пишет статейку, мол-де вода пусть и невкусная, зато полезных минералов в ней пучок. Естественно, атмосфера презрения к богатым и сытым кабинетчикам зашкаливает.

Я не ожидаю, что вы узнаете что-то новое про поздний Союз. Но эта книга дает взглянуть на всю кабинетную гнусь изнутри: на незатейливо выродившуюся номенклатуру в «импортных костюмах» с наетыми «брылями», на обсуждения, как хорошо будет отдохнуть в коттеджах за городом, пока в городе нет мыла даже по талонам…

Многие думают, что событие, положенное в основу сюжета, произошло в 1983 году (книга от 1989).

«…Министерство химической промышленности докладывает, что 15 ноября 1983 г. в 18 часов 10 минут по местному времени образовавшейся (в результате разгерметизации железнодорожной цистерны на территории машиностроительного завода «Прогресс») хлорной волной была поражена территория двух цехов Кемеровского анилинокрасочного завода.

В результате воздействия хлорной волны 32 человека госпитализированы с легкой степенью отравления хлором и 2 человека получили смертельное отравление — механик цеха №3 Щукин В.Е. и начальник станции нейтрализации завода Мякшин В.А.

На время прохождения хлорной волны руководством завода были полностью эвакуированы все работники этих цехов», —

так о происшествии отозвалась официальная записка. И лишь затем выяснилось, что как минимум официально погибло 26 человек и не менее 200 пострадало.

А вот так отозвался реальный очевидец:

«Недалеко от проходной жил мой брат с семьей, их готовили к эвакуации, но так как облако с хлором пошло вдоль реки в сторону села Верхатомка, эвакуацию отменили. Но многие попали в больницу с отравлением. Насчет того, чтобы кому-то выплатили компенсацию, не слышала. Очень хорошо помню гробы, которые стояли в актовом зале школы: это были семьи учеников, у которых погибли оба родителя. <…> Вообще всю эту историю в городе как-то быстро замяли — мне кажется, сверху пришло такое указание».

Найти документальные свидетельства той трагедии почти невозможно. На «Прогрессе», который все еще работает, хоть и в меньших масштабах, об аварии вспоминать не любят и сведений прессе не дают.

У Булычева вышла более грандиозная катастрофа. Жертв получилось больше, а их тела спрятали, лишь бы соврать проверяющим из области, что жертв немного. А хоронить всех собрались в братских могилах силами солдатиков без средств защиты. И пускай на улицах мародеры воруют отравленные брошенные шапки — это ничего, это не страшно. Ну, потравятся в своих квартирах — так это будет не на глазах проверяющих. А нашего главного героя, владеющего информацией, хотят посадить под надуманным предлогом, лишь бы он ничего не вывез в Москву. Лишь бы он не продублировал письма экологических активистов, задерживаемые прежде на почте.

«Все хорошо, прекрасная Маркиза» — главный лозунг городка, руководства, и, пожалуй, эпохи. То, что привело Союз к краху — бравурность выродившейся номенклатуры, непотический бюрократизм, вырождение большевизма в фатальное потемкинство.

Жуткий текст. Захватывающий, да. Но жуткий. Стоит почитать.

Как стать лучше, читая о маргиналах. «Квартал Тортилья-Флэт» (Джон Стейнбек)

Я не особо хорошо разбираюсь в книгах Стейнбека. Его «Гроздья гнева» я начинала читать ещё в универе, но так и не осилила. Может быть, для неё надо повзрослеть.

С этой же книгой мне было весело, но вместе с тем и удивительно.

Во-первых, единой сюжетной структуры здесь нет: здесь хронологически последовательные рассказы то про того героя, то про этого собраны во фрагментарный роман. Обитатели трущоб Калифорнии возвращаются с войны, один из парней неожиданно получает два домика в наследство и тут же начинает ими томиться. Собственность — это заботы, а заботы мешают главному: пить вино, валяться на травке и не работать.

Друзья, специалисты по провизии из чужих погребов, «вписываются» во второй домик, обещая платить. Конечно же, не платят! Они живут примерно по такой логике: взять чужую фасоль — это спасти её от неминуемой гибели, а работать — попросту грешно. И настолько хорошо эти логические измышления построены, что ты не успеваешь даже задуматься об этичности или неэтичности, а просто хохочешь над вывертами фантазии этих ребят. У них нет ни гроша за душой, и их дружба — единственная крепость против тотальной ненужности этому миру.

В действительности один из ребят потом даже будет работать, и какая это работа! Трудная, нищая, унизительная: потрошить каракатиц, валить лес. А другой-то и нет: на дворе Великая депрессия. Вы бы, может, при такой батрачке за копейки тоже бы плюнули да пошли спать в лес, воруя вино!

Круто, что Стейнбек никак не судит этих героев как автор. Он просто записывает их похождения и никого не поучает. Можно рассмотреть в этом тексте классовую трагедию, но, честно говоря, не нужно. Кстати, этой книгой зачитывались хиппи, потому что она попросту весёлая. Плутовская литература — это хорошо.

Это доброе гонзо. Бродяги здесь способны на такое благородство, что тому, кому хуже ихнего, отдадут буквально единственные штаны и ботинки, чтобы тот мог прилично сходить в церковь, например. И при этом людей напыщенных и расфуфыренных они не пожалеют — обманут и будут думать, что унесли своё. (Да-да, «ешь богатых» и всё такое, и особенно ростовщиков). И эти грубоватые манеры при всём при том сочетаются с такой порой самоотверженностью, что нет-нет да и задумаешься, а не мельче ли у меня самого душа, чем у этих маргиналов.

В общем, текст лёгкий и крутой, я в восторге!

Отечественный битник, первый и последний. «Секс-зависимость» (Рома Жёлудь)

Подступиться к этому разговору трудно, потому что описание сюжета нарушает миллион статей. У нас сейчас вся керуаковщина вон стала запрещёнкой.

Начну издалека. Любите ли вы битников? Ну хотя бы немножко? Смотрели, может, «Обед нагишом» — фильм-трип Дэвида Кроненберга по роману Уильяма Берроуза? Сам роман я осилить не смогла — всё лучшее, что в нём было, Кроненберг прекрасно воплотил киноязыком.

Но я понимаю, зачем всё это нужно, в чём «исторический поинт» таких гонзо-трипов. Я понимаю, чем они культурно обусловлены, какие у них предпосылки. Пересказывать не буду — проследуйте на вики.

Знаете вот эту вот присказку, что у нас в стране всё отстает на ХХ лет? Вон мол-де в америках всяких бумеры-зумеры трактуются как рождённые в одном году, а у нас — в годах попозже. Или что экономически какие-то фазы у нас наступили с опозданием. В общем, вот эти вот мейнстримные социологические вещи.

Похоже, Рома стал первым (и единственным?) «русским битником» (в смысле автором), потому что к этому пришло время, наступили нужные исторические предпосылки. И уже закончились — очень быстро, как бабочка крылышком махнула. Не знаю, к лучшему или к худшему мы проглотили это всё, не прожевав и не отрефлексировав, наспех. Время покажет… (хотя уже начало показывать…)

Стоит ли вам его читать? Если вы «нормис с улицы», вы скажете «фу, золотая молодёжь просто в своих пороках упивается, тьфу». Но если уже имеете некую подготовку, вы найдёте в этом «упивании» искренность, импульсивность и аутентичность. Как узнать, есть ли у вас подготовка? Ну, пройтись по списку. Знаком ли вам хоть кто-то: Джек Керуак, Уильям Берроуз, Хантер С. Томпсон, Хьюберт Селби-мл., Аллен Гинзберг и тому подобные? Нравится что-то из них? Тогда сравните ощущения сами. Пробовали, не понравилось? Тогда даже не пытайтесь. И всё.

Отмечу только, что, несмотря на желание по-первости заявить, мол, «мальчик-то понторез и пафосными фразами говорит», у меня при прочтении всё-таки ни на минуту не было чувства, что он мне в чём-то врёт или что-то изображает. Он реально всеми этими категориями искренне мыслит, а для любого гонзо (хоть фик, хоть нонфик, хоть псевдо-нонфик) это самое важное. Не «играться» в материал, не «использовать» его и уж тем более не «презирать», а как минимум быть к нему объективным.

Как максимум — жить им, но этого я никому не советую: это всё разрушает тело и психику (пнятненько?), и, например, в одной из главок спутанного повествования Ромы вас ждёт история, как у него чуть не отвалились почерневшие пальцы после того, как он голыми руками копал снег. Читаешь и думаешь: нет-нет-нет, ни капли в рот, ни сантиметра дале; я точно так жить не хочу, спасибо за антипропаганду!

(Но почему я всё-таки захотела это прочитать при том, что в целом жанр гонзо меня скорее утомляет всей своей спутанностью, презрением к фабульности и застреваниями в руминациях? Ну, тут у меня, как всегда, всё странно. У Али Бридж был реакт на 1 серию «Звёзд под капельницами», куда набрали селеб-алкоголиков (что удивительно, ведь по книге Ромы это легчайшая из его зависимостей, но, видимо, она подцензурная, от неё лечить в прямом эфире ещё пока можно). И вот там им устроили провокацию, всех споили, чтоб зафотографировать, ну и все поперессориилсь друг с другом. И только Рома всех там мирил, всем помогал, вообще такой был тихий-спокойный-милый-добрый, что пьяный, что трезвый. Я аж удивилась, ну вот и.)

Умнее, чем «1984», и от женского лица. «Джулия» (Сандра Ньюман)

«1984» мне нравится не очень, хотя я признаю её безусловную культурную значимость. И это не пикми-позиция для «сочувственных леваков»: в моём окружении действительно много кому она не нравится тоже, но мы всегда расходимся в трактовке, что именно в ней не так. Моим «домашним левакам» не нравится сама идея, что любой тоталитарист — это уже не левый, это «попутчик левизны», поэтому бичевание этого оппортунизма они всегда считали вредным по принципу «демонстрация равна пропаганде, объяснение равно разделению, ругающий левых равно правый», что очевидно не так. Правые же могут узнать в описаниях по тексту себя, но таких людей в моём окружении нет.

Мне же, в свою очередь, не нравилась мелодрама и некоторая плоскость событий — но я исходила не из того, что это якобы неизбежные спутники именно осознанного желания автора сделать именно что «агитку». Нет, мне казалось, просто у него не хватило таланта, просто не получилось.

А «Джулия» закрывает эти промахи. Во-первых, она вводит моменты с ненадёжными рассказчиками так, что потом мы узнаем: тот, кто сообщил нам о ненадёжном рассказчике некоей информации, сам был ненадёжным. Вроде бы я зацепила даже трёхэтажную такую структуру в тексте, как бы не четырёхэтажную вообще. Это сразу закрыло кучу дыр, натяжек — и вместо «белых ниток» появилась некартонная полнота. Мысль «вам просто врут» довольно простая, а теперь представьте «тот, кто сказал вам, что вам врут, вам тоже соврал, но, конечно, вам и первый соврал, и второй, но враньё заключается в деталях и контекстах, и, кстати, третий, который вам подсветил ложные детали и контексты этих двух, добавил ещё третьи ложные контексты» (о них уже расскажет автор-повествователь — тут матрёшка не бесконечная, к счастью). Уже больше похоже на то, как оно в реальной жизни происходит.

Финал «Джулии» оставляет тебя на поле трактовок: почему вопросы инициации «свободных борцов за правду» оказались именно такими жестокими, какими они предвещались в речи «антисвободного агитатора»? Он получил донесение от шпионов? Он вырвался от них сам? Он их сочинил? История циклична? Тоталитаризм во имя любых идей обезображивает всех одинаково?

А вот поди разбери, но любой из ответов — мрачная мысль.

Кучу неправдоподобных моментов из оригинала закрывает женский физиологизм. Героиня ведёт себя абсолютно убедительно жертве растления и насилия в юности: именно такие девочки потом, условно говоря, «заводят онлифанс» — случается «расчленение» психики надвое, деперсонализация, обесценивание как защитная стратегия сбережения от боли и ужаса, так что и логика действий героини прописана очень и очень чётко.

А вот другие комментаторы в сети усмотрели в этой откровенности феминизм. Господа, если для вас любое убедительное протоколирование психики героини женского пола это некий феминистический жест, то желаю побольше скотча вашим розовым очкам, что ли. И слишком уж грустно читать поверхностные трактовки, исходящие из позиции, что чью-то «священную корову» режут на питательные стейки.

Приключение, за которым — низвержение бога. «Убик» (Филип Дик)

«Недалекое будущее. Корпорации ведут между собой бесконечную войну. Нанятые ими контр-телепаты преследуют агентов-телепатов конкурентов. Смерти нет: теперь умерших родственников погружают в специальные криокамеры, где они продолжают существование. Но вдруг время начинает обращаться вспять, реальность разрушается, а с ней и люди. И есть только одно спасение — “Убик”!»

Не хочу писать рецензию. Любое описание сюжета будет спойлером, и весь сюрреализм потеряется.

Хочу же поделиться мыслями, которые вынесла из текста: мне кажется, в нём много всяких идей, хотя я и не уверена, что права. Не волнуйтесь, они не будут спойлерами: вы всё равно до прочтения ничего не поймёте)

- Демиург мироздания не всесилен или, иначе говоря, специально заложил в свои творения программу тления (о чём сожалеет и чего отменить не может).

- Даже приближаясь к демиургу по уровню технологического развития, «продляя» сознание всеми возможными способами и пр., творение никак не может остановить тление — только замедлить.

- Даже если творение — автор («играет в демиурга»), его создание тоже будет тленно: персонажи как материализованные идеи всё равно стираются и умирают.

- Если в мире существует персонализация тления, то его автор — тот же демиург, как и автор надежды побороть эту персонализацию.

- Если демиург даёт своим творениям способы отсрочить или замедлить тление, которое сам же и создал, то он либо абсолютно беспристрастен и реализует полное вероятностное полотно событий, или абсолютно злораден и создаёт себе «игровое шоу».

- Если предположить, что демиург сам создал тление, причём настолько сильное, что помимо прямой воли (с помощью косвенной) своего творца это тление было способно «воплотиться» в некую персонализацию, и если предположить, что теперь демиург пытается помочь своим тленным творениям побороть эту персонализацию из какого-то чувства то ли долга, то ли вины, то ли ещё какой потребности (кто назвал игру Loophero?), то, стало быть, демиург не всеведущ, ибо допустил нечто непрагматичное, что теперь пытается исправить. Значит, это недодемиург, значит, совершенство невозможно в принципе.

- Тленные создания даже с помощью «волшебства» демиурга всё равно никогда не победят сотворённое им же тление: они — объекты, оно — субъект; они — концепты целостной «игрушки», оно — непостигаемо, необъятно и всевластно, а значит, слито с демиургом в единый уроборос.

Напомнило идейно-философский ряд другого текста — романа Ханны Райаниеми "Страна вечного лета", но там больше политических интриг внутри приключений, а тут чистое приключение, и философия где-то на задворках осознаётся.