Детство. Воспоминания о 90-х.

Глава 1

Детство. Воспоминания.

Мужчина не может прожить жизнь, чтобы с ним ничего не случилось.

к/ф «Викинги»

Война

г. Уссурийск, 90-е годы.

Я помню себя лет с четырёх-пяти. Первое воспоминание — как я порезал себе палец лезвием. И первая кровь.

Одновременно с этим первое воспоминание внешнего мира: я иду около дома нашей панельной пятиэтажки, вокруг холод, пурга. Всё чёрно-белое. Из-под сугробов виднеются кучи мёрзлой земли, грязные траншеи вечно разрытой улицы, сваленные в кучу трубы и торчащая арматура. Серые шершавые стены.

В моём детстве не было красок. Не было запаха и цвета. И вкуса тоже не было. Советским детям это было не положено.

Первое яркое воспоминание вкуса — как кто-то принёс нам заграничную жевательную резинку. Это был необыкновенный взрыв вкуса. Это невозможно забыть. Иногда дежавю этого ощущения случается и сейчас.

Первое знакомство с запахом — волшебный запах корейских карандашей. Тогда были в моде всякие церкви-секты. Мы там учили корейский, и пастор подарил мне карандаши. Вообще всё, что они давали, — все корейские вещи были волшебными и настоящими. Вещами из другого мира. Цвет я познал, когда у меня откуда-то появилась переливающаяся самоклеющаяся плёнка. Знаете, такую наклеивали полосой на лобовое стекло, чтобы защититься от солнца. Она переливалась всеми цветами радуги. Вот у меня появился такой кусок. Я впервые такое увидел. Тогда я понял, что в мире есть цвета. До этого самым красивым, что я видел, были разводы бензина в луже, но это другое. Со вкусом я познакомился, когда мама привезла из Англии йогурт. Это был 92-й год. Тогда я впервые его попробовал. Там была такая упаковка с несколькими ячейками и разными ингредиентами в них — надо было всё смешать и есть. Я, конечно, тогда этого не знал. И тогда же я впервые познакомился с материалом. Пластиковая коробочка от йогурта была очень приятной на ощупь, оливкового цвета и очень гладкой.

Всё детство по телевизору шла война. Сначала первая чеченская, потом сразу вторая. До сих пор помню, как хрипел, сучил ногами русский солдат, когда ему отрезали голову, как расстреливали русских у кирпичной стены. Все эти названия сёл и ущелий до сих пор пропечатаны в сознании. Война была неотъемлемой частью жизни. Сидя перед телевизором, я жалел, что слишком мал, чтобы меня взяли на войну, поэтому играл в солдатиков. Мастерил виселицы и вешал, вешал бородатых пластилиновых боевиков. Мама ругалась на это.

На улице война продолжалась. Но уже другая.

По моим субъективным наблюдениям, пик уличной подростковой преступности пришёлся на 80-е. К 90-м продолжалось, но поменьше и в другой области. В 2000-х пошло на спад, и сейчас того, что было тогда, уже нет.

Когда мой дядька был молодым, они бились район на район. Он даже прыгал с моста в реку, уходя от преследователей. У нас такого уже не было. Именно тогда был расцвет подростковой преступности. Казанские группировки, тамбовские и другие. Шло чёткое деление на районы. Шла настоящая необъявленная гражданская война — бессмысленная и беспощадная.

Вообще детство наше проходило в траншеях, окопах. Это сейчас ремонт быстро делают, а тогда улицы стояли разворочёнными годами. В развалинах домов. Войны не было, а развалины были. На заброшенных стройках — активных строек тогда тоже не было, — на пустырях: всё происходило там. Развалины и огонь. Всё время жгли костры. Что-то поджигали. Плавили свинец. Сжигали дохлых кошек.

Отдельным воспоминанием идёт обида. Детская обида, которую вбили накрепко. Что бы ты ни создавал, всё это будет уничтожено. Мы делали клады. Под стёклышко клали всякие штуки. На следующий день всё это было разворочено, расшвыряно, растоптано. Сколько раз мы лепили снеговика под окном с желанием утром полюбоваться им. Но просыпались из раза в раз — снеговик был уничтожен. Раздавлен. Распинан. То же касалось детских домиков, шалашей. Всё это кем-то обязательно ломалось, уничтожалось. Прошивалась программа: что бы ты ни творил, ни создавал, всё будет непременно уничтожено. Особенно запомнилось, как мы с мамой привезли и посадили напротив дома около десяти деревьев: берёзы, ясени. Через три дня не осталось ни одного. Больше мы ничего подобного не делали. Также под окнами сажали деревца, цветы. Приходили косильщики и всё скашивали. Ничего сделать было нельзя.

А дальше вообще бесконечная война. Каждый раз, заходя во двор, непонятно было, что с тобой будет. Иногда удавалось отбиться, иногда нет. Какие-то бесконечные драки, стрелки, разборки. К восемнадцати годам почти ни одной целой кости в теле. Ноги разве что не ломал. Но пальцы на ногах ломал. Даже чуть пятку не сломал — трещина пяточной кости. Прыгали с гаражей, а хозяин, мудила грешный, где-то украл батареи и положил их перед въездом в гараж. Со временем они заросли травой. Прыгать на батареи с двух с половиной метров — тот ещё кайф. Прыгали мы не для удовольствия, а потому что за нами гнались мужики, у которых было альтернативное мнение относительно нашего пребывания на крышах их гаражей. Потом долго ходить не мог. Думал — сломал, но рентген показал, что кость только треснула. В руках так почти и нет целых костей. Неоднократный вывих шейных позвонков, даже позвоночник сломал — отросток, правда, это уже позже было.

Помню, было у нас развлечение: разогнаться и на коленях, как футболист на поле, проехаться по жухлой листве. Друг мой так проехался, а в листьях был то ли острый пенёк, то ли арматура, и у него оторвало кусок кожи с мясом. Так и повис треугольник кожи, как заплатка. Помню белое мясо. Но это всё забавы.

А в реальности-то детство пережили не все. В буквальном смысле.

Самая эпичная битва случилась в вечерке — вечерней школе. Спецзаведение для альтернативно одарённых подростков. Когда меня выперли из трёх школ и больше никуда не брали, пришлось идти туда. Я предлагал маме купить мне аттестат ещё в девятом классе и не мучиться. Но дети не смышлёныши — что они понимают в жизни… Позже мама сказала, что я был прав тогда.

Вечерка — это было далеко не самое худшее. Мне повезло, что попал именно туда. В городе было две вечерних школы. Одна наша — нормальная, если можно так выразиться. Там учились преимущественно русские. А была вторая вечерка на слободе, в особо бандитском рабочем районе. Там учились в том числе и кочевники. Вот где было жёстко.

Примерная иерархия школ выглядела на тот момент так. Были обычные средние школы разной паршивости. Детский брак оттуда попадал в вечерку. Брак из вечерки и из других мест попадал в школу номер 17 для умственно отсталых. Хотя думаю, там было не так страшно, как мы себе это представляли, — из-за особого режима содержания контингента. Ну а после этого уже спецшкола на малолетке. Что происходило там, вы можете узнать из книги Леонида Габышева «Одлян, или Воздух свободы».

Вечерка — это вообще такой отдельный адок, о ней можно долго рассказывать. Например, вместо сигарет все дети курили химку на переменах — это такой местный наркотик, конопля, вываренная в ацетоне. Там постоянно кого-то избивали. Помню, пришли два отморозка и избили моего одноклассника. У него аж кожа на лице лопнула. Кто-то вызвал ментов. Тот, кто бил, — один дёрнул через забор, а другой заперся в туалете на улице. В здании школы туалетов не было. Приехали автоматчики — сейчас странно представить, чтобы менты на вызов из школы с автоматами приезжали — и мы не выдали зачинщика, что сидел в сортире. Типа блатные законы: нельзя стучать. Но показали ментам, что один сбежал через забор. Мент стоит с автоматом, говорит: «Ну, что я побегу за ним что ли…»

Эти приблатнённые штуки — такой бред собачий. Конечно, были и силы, и возможности зайти в туалет и сделать из того ушлёпка отбивную. Но не давал действовать страх перед хулиганами, вбитый родителями и обществом. Я напишу об этой гадости подробно.

В вечерке были сливки всевозможной мрази. Человеческие отбросы. Генетический мусор. Бракованные дети.

Помню, был парнишка с погремухой Ливер — мелкий, гадкий, вечно всех донимал. Как-то не давал вести урок математики: стучал в дверь, открывал, орал что-то. Математичка — бывшая директриса, которую выгнали за пьянство — когда он в очередной раз открыл дверь, вырубила его с одной плюхи. С одного удара. Это было в порядке вещей. Он как стоял, так и упал плашмя назад.

Нас было там трое друзей. Один из местной шпаны пристал к Косте, тот его прорубил в коридоре. А дальше на уроке химии, когда мы сидели и слушали очередные вопли учительницы, распахнулась дверь и какой-то отморозок из их банды вызвал Костю на улицу. Химичка, поняв, что дело пахнет керосином, принялась отговаривать. Мы втроём встали и смотрим на остальных парней — кто ещё пойдёт? Все опустили головы, уткнулись в тетрадки.

— Ну, пошли.

Тишина.

— Ясно всё с вами…

Здание было дореволюционное, и первый этаж находился ниже уровня земли. Через окна виден внутренний дворик. На этот раз дворика не было видно из-за ног — человек двадцать там собралось.

Вышли втроём, нас обступили сразу. Впереди оказался Эд. И сразу получил двойку в лицо от их старшего, поскользнулся и повалился назад. Я тут же ударил их главного в ухо, тот схватился за голову и упал на корточки. Надо сказать, что я был самый длинный и самый слабый из нас троих. На меня тут же набросился какой-то самбист, повалил приёмом, и мы дрались уже на земле. Эд тем временем захватил кого-то левой и правой бил в затылок, пока тот не лёг. У него в руке был свинцовый брусок. Мы дрались какое-то время по одиночке, потом толпа набросилась и просто забила ногами. Костя — самый сильный из нас и из-за которого всё началось — вообще не участвовал, а тёр с кем-то из их банды. Мы не предъявили ему, но между собой посчитали несправедливым. Надо было не языком чесать, а работать кулаками. Для каждого дела свой черёд.

На химии оценка зависела от того, насколько ярко было оформлено задание. Учительница любила, когда весёленько, поэтому все писали разными пастами, фломастерами и цветными карандашами. Мне лень было всё это делать, поэтому обычно я просто рисовал на обложке тетради комиксы. А на контрольных всегда вместе с заданием выдавали карточки с ответами — так было проще для всех. Задача была как можно красочней всё это оформить.

Нам всем очень повезло, что в этой школе не учились горнороссияне. Иначе было бы всё намного хуже. А так приходилось только со своими дебилами разбираться.

В вечерке была своя котельная. Кочегаром был обычный мужик. Не знаю из-за чего, но ребята его очень сильно избили. Пассатижами всю голову разбили.

В детстве стреляли по людям из пневматической винтовки. Один раз попали человеку в лицо — он весь кровью изошёл тогда. Проверяли себя на меткость. После этого случая перестали. Стреляли под ноги из рогатки строительными патронами — они взрываются от удара. Это было очень весело.

В деревне местный парень ради интереса выстрелил другому в ногу в упор. Пулю потом в травмпункте доставали. И другу моему тоже пуля в палец попала. Думали, просто зацепило — так он с ней две недели ходил. Только на снимке увидели, когда уже загноение началось. Задолго до этого из рогатки застрелили знакомого из нашего двора. Гайкой в голову. Но он выжил. Ему вообще как-то особенно не везло. Однажды, когда он катался на качелях, неудачно высунулся между железных стоек и ему размозжило голову. Весь в крови был. Сильно кричал. На скорой увезли. А отец у него — Борода — как-то напился и у всех на глазах зарубил топором дворовую собачку. Вскоре он умер. А этот парень сел потом, вышел и снова сел. Уже надолго. Многие тогда на тюрьму заезжали. Выходили полностью кончеными оттуда. Нелюдьми. Один раз парень пришёл с зоны и так избил соседского парня, что тот остался инвалидом. Бил его головой об стену.

Если брать ранние воспоминания, то помню, как меня специально сбили на велосипеде два брата-акробата из моего подъезда — вырвало клок мяса на тазобедренной кости. До сих пор шрам остался. Тогда же один из старших — младший брат того парня, которого сделали инвалидом, — бросил мне в голову большим камнем. Мне повезло, что камень не попал в висок, а только в ухо, после чего оно лопнуло.

Детство, конечно, полно приятных воспоминаний. Золотая пора свободы. Сейчас такого уже, наверное, нет. В детстве мы делали взрывчатку, бомбы, самодельные магниевые ручные гранаты, лили дробь. Технология изготовления мощнейших рогаток была поставлена на поток. Мы любили делать карбидные бомбы в бутылках, привязывать их к кирпичу и опускать на дно неглубокой канавы. Мимо проезжали машины, шли пешеходы — и тут ба-бах, и столб воды метров на пять вверх, как от попадания снаряда. Сталинград! Но особым шиком было уже раздувшуюся от газов бутылку запнуть в костёр — тогда получался маленький атомный взрыв, огненный шар, переходящий в гриб, и такой взрыв, что в округе срабатывала сигнализация у машин.

Ещё одним из развлечений было закидывать куски шифера в костёр — все тут же разбегались в разные стороны. Шифер при сильном нагревании взрывался, как осколочная граната. Осколки летели во все стороны. Один такой осколок прилетел мне прямо между глаз, оставив шрам и вырубив меня на какое-то время.

В другой раз кто-то из приятелей плеснул расплавленным свинцом. Мне повезло: только одна капля попала на палец, с шипением расплавив кожу.

Родители друга торговали китайским спиртом. У нас были 25-литровые квадратные ёмкости из очень плотного полиэтилена с завинчивающейся крышкой. Однажды мы запёрли такую баклашку, заполненную водой, на крышу угловой пятиэтажки и сбросили вниз. Удар — и волна брызг поднялась аж до четвёртого этажа.

Наше детство проходило на деревьях. Мы очень много лазили по ним. Ели «кашку» — молодую зелёную поросль, которая появлялась весной. Однажды за нами гнались мужики из таксопарка. Большинство успело как-то слезть, спрыгнуть на забор, а потом вниз. А я, то ли последний бежал… в общем, решил прыгнуть, схватиться за ветку дерева и опуститься вниз. Так было в теории. А на практике я в полёте схватился за совершенно сухую ветку, которая развалилась у меня в руках, и с большой высоты упал на землю. Приземлился на задницу. От удара и спазма отнялось дыхание. Мой приятель — тот самый, что пробил мне ухо камнем — пнул меня ногой в спину, и таким образом я снова смог дышать.

Очень много времени мы проводили в соседней воинской части, пробираясь туда своими крысиными проходами. Тырили противогазы и всё, что имело вкус и запах войны. Однажды мы пролезли в помещение, где хранились какие-то длинные зелёные деревянные ящики. Внутри были очень красивые и сложные микросхемы. Как потом нам рассказал военный в отделении, который нас схватил, это были микросхемы для наведения ракет.

Показательна история главного хулигана двора. Это был настоящий альфа с лицом эталонного эсэсовца. Гроза округи. Сильный, наглый, жестокий. Он не сел и не пошёл ни в ОПГ, ни в милицию — он пошёл в армию. Как я потом его спрашивал, что с ним случилось, говорит, перевернулись на КАМАЗе. Всё может быть. Но верится с трудом. Думаю, в армии нарвался на волков покруче его. Его изуродовали до неузнаваемости. За год превратился в старика. Стал полным инвалидом. Сдружился с тем товарищем, который пришёл с зоны и изувечил парня. Так они и сидят — два великовозрастных подростка, пропивающих пенсию по инвалидности. Стали заключёнными своего двора.

Бои местного значения

Образ забитого до потери сознания человека являлся абсолютно обыденным делом. На базе отдыха на море отдыхала группировка смотрящего по Краю. Его застрелили потом — я напишу об этом дальше подробнее. Его бандиты перепили, подрались с кем-то, показалось мало. Врывались в комнаты к отдыхающим и битами забивали ни в чём не повинных спящих людей. Успели все свалить до того, как приехала милиция. А ранее на танцах — слово за слово — избили пришедших с пляжа парней. Ну что за танцы без драки. Их уже без сознания сбросили с обрыва потом. Особым форсом было разбить человеку бутылку об голову. Без причины. Просто на пляже вечером сзади подбегали и ударяли бутылкой по голове. Если ударить резко и сильно, бутылка билась. Если медленно — как колотушкой или битой получалось: просто гематома будет или рассечение. А когда бьётся, то всегда режет голову, и крови бывает много.

Без драки ни одна дискотека не обходилась. Было особенно страшное место в городе — кинотеатр «Горизонт». Туда даже отморозки опасались приходить, но приходили все. Выхватить там мог каждый независимо от ранга, сил и способностей. Тут особым шиком было бросить бутылку через себя в толпу — прилетало кому-то в голову или в лицо. Но всему приходит конец. Однажды проломили голову сынульке какого-то шишки из администрации, и место прикрыли. Каждый вечер кого-то где-то по всему городу избивали. Не дай бог подвыпившему человеку идти вечером домой. Всё, ему конец. Кружили группы шакалов, которым не нужен был повод.

Гнались за каким-то парнем, тот успел добежать до подъезда, где его встречал отец. Тот начал бросать в нас камнями, и таким образом они спаслись.

Летом городской парк с танцплощадкой превращался в настоящее поле боя. Там реально было очень опасно. Если ты был один или не мог назвать каких-то влиятельных знакомых, или просто не мог вывести разговор — то всё. Привет, горбольница. Один мой знакомый очень сильно поднялся. Стал авторитетом. Хвастал тем, что с одного удара вырубал человека. Показывал мне шрамы на тыльной стороне ладони от зубов, куда вошли осколки.

Помню, приходил к нему в больницу потом. Из него сделали котлету. Ничего живого не осталось. Чуть не убили.

Один раз на танцполе местный авторитет-кореец так дал в нос рядом стоящему человеку, что меня всего кровью забрызгало. И хруст ломающейся кости даже сквозь музыку был слышен.

Обычно жертва — подвыпивший человек — чем-то зацеплялась на танцполе. Часто просто били в лицо и отбегали так, чтобы он видел, куда тот побежал, — чтобы выманить на улицу. Там мужчина начинал вопить: «Где этот щенок?» и тому подобное. Из толпы выходил уже другой, покрепче, и вырубал мужика одним ударом. Тот потом лежал в луже крови. Никому нет дела. Спектакль окончен. Человек, когда его вырубают, не лежит просто так, как будто спит, — резко и быстро дышит, конвульсивно подёргивается. Хотя бывает по-разному.

Если человек терял сознание, ему поджигали мочку уха зажигалкой. Это приводило в чувство.

Стая шакалов намечала жертву и какое-то время преследовала, ждала момента, чтобы напасть. Повода не нужно. Попросить сигарету или спички — и в этот момент бить.

Как-то мужик обернулся и говорит: «Ну, давай! Кто первый, ну!» Никто не стал нападать. А другому не повезло, хоть он и хорошо бегал. Гнали его целый квартал. Он поскользнулся на льду. Какое-то время кричал: «За что? За что?» А потом затих. Странный звук, глухой такой, когда куча ног бьёт человека.

Как-то стояли, общались — парень засмеялся и тут же получил удар в лицо с мотивировкой: «Почему ты смеёшься, пока старшие разговаривают?» Помню, как кто-то на Новый год на площади стрелял из пистолета в воздух.

День города — это был страшный день. Это сейчас пить перестали, а раньше все пили. И пока одни развлекались, другие готовились. Во дворах собирались по пять-десять человек, выпивали, узнавали обстановку — кто где находится — и выдвигались. Если нарывались на чужих или на более слабого — привет. Апогеем всего этого стали посленовогодние дни. Отгремел миллениум. Новый век наступил. 2000-й год. Праздник. Раздался крик: «Малдер, неси палки! Палками бить будем». Через какое-то время: «Да что ты за дерьмо принёс!» — он и правда принёс дерьмо, совершенно непригодные для этого дела вещи. Ночь. И тела. Человек шесть взрослых мужчин неподвижно лежат на снегу около центральной площади в разных местах. Прямо площадь Минутка после известных событий.

И после этого как-то всё пошло на убыль потихоньку. Во всяком случае масштабы этого безумия уменьшились.

Школа

Помню, я ходил в школу. Нужно было рано вставать, а вставать рано было очень тяжело. Одеваться. Уроки никогда не были сделаны. Какие могут быть уроки, когда столько важных дел после школы… Есть по утрам совершенно не хотелось. Зато есть хотелось в школе. Мерзкие булки с морковкой. Мы ими в сифу по школе играли — это такая игра, когда нужно бросить предметом в человека. В кого попали, тот и ведущий — бросает уже в кого-то другого, а все убегают. Кольца с сахаром и пережаренными орехами и чай в гранёных стаканах. Почему-то не принято было брать еду с собой, как делают в цивилизованных странах. Ведь это так удобно и просто. У нас был паренёк-диабетик, жил в соседнем подъезде. Я учился с ним в начальных классах. Мать носила ему еду в школу в банках: борщ, пельмени. Все смеялись над этим. Мать запрещала играть ему с другими детьми — считала, что мы на него дурно влияем. А потом он умер, и мать его тайно похоронила. Думаю, он умер от одиночества.

Когда я был маленьким, думал, что когда вырасту, не буду заставлять своих детей ходить в эту проклятую, ненужную школу.

Дорога до школы была прямая и длинная — это была вторая по счёту школа, всего их было четыре. Идёшь по темну, по холоду и льду в школу. У меня была такая игра: я делил путь до школы на участки по понятным только мне ориентирам и таким образом отсчитывал путь. Прошёл один отрезок. Так, осталось ещё столько-то — и так далее. Ещё была сменка. Больше всего, после учителей и других детей, я ненавидел сменку. Даже когда я был школьником, понимал, что это безумие чистой воды — вернее, бетонных мозгов правителей школ. Назначали дежурных, двух специальных старшеклассников, которые стояли у входа в школу и проверяли сменку. Прямо лагерный актив. У них мгновенно вырабатывался синдром вахтёра. Нужно было открывать пакет или мешок и показывать сменную обувь. У дверей собиралась толпа. Очередь. Надо было как-то развлечься — и создавали давку, в суматохе исподтишка ударяли этих активистов. Чаще это были девочки. Они тупее и подлее. Ещё была забава с разгону врезаться в толпу у дверей — тогда тех, кто стоял ближе всех ко входу, инерцией сносило внутрь. Иногда по два-три человека падали на пол. Потом нужно было долго переобуваться внутри школы, скамеек всегда не хватало. Все стояли на грязном полу и переобувались в чистое. Через секунду сменка становилась такой же грязной, как и уличная обувь. К тому же на переменах все шли на улицу — конечно же, в сменке. И грязь была такая же, как если бы все ходили в обычной обуви. После очереди со сменкой шла очередь в гардероб. Тоже давка и толпа. Бывало, мы пробирались в гардероб, когда никого не было, и перевешивали всю одежду на другие номерки или просто проходили, дёргали за куртки и обрывали петли. Это когда были особенно озлоблены. Вообще старались нагадить школе при всяком удобном случае. История со сменкой создавалась, чтобы увеличить уровень неудобства и страдания. Всё делалось, чтобы ухудшить и усложнить жизнь.

Школа — это такой отдельный детский мир. Персональный детский ад. Чтобы ребёнок сразу понял, что не в сказку попал. Вернее, он уже понял это после детского сада — тут просто знание закрепляется.

Школа — это место, где ребёнок учится ненавидеть взрослых. И вообще людей. В детском саду закладываются основы, в школе основательно развиваются, а в институтах закрепляются. Обиды, причиняемые другими детьми, воспринимаются как более-менее должное — в конце концов можно дать пиздюлей после школы. Но когда обиду наносит взрослый, это запоминается навсегда. Школа — это государство в государстве со своими правителями и подчинёнными. Бывало, подчинённые устраивали бунты. Иногда серьёзные. Серьёзные — это когда школа звонила в милицию и та охраняла школу по ночам от уничтожения. В буквальном смысле. Это мало эффективно. В конечном итоге мои одноклассники всё-таки сожгли спортзал. Но это было позже.

Самые позитивные и негативные воспоминания детства у меня связаны со школой. Детский сад я помню смутно. В основном вспоминаю, как я не хотел туда ходить. И сонный час. Вернее, как не разрешали ходить в туалет в сонный час. Я никогда, ни разу не спал в сонный час. У меня другие биоритмы, а меня заставляли. И приходили проверять. Однажды я написал в туфлю девочке с соседней кровати, потому что не мог больше терпеть. Но иногда всё-таки я ходил в туалет. Для меня это было целое событие. Во-первых, нужно было решиться. Огромная удача, если пройдёшь незамеченным. Но часто в коридоре была какая-нибудь тётка, увидев меня, рявкала — не кричала, а именно рявкала: «А ну-ка в постель!» Или: «Ты что здесь шляешься?! Марш в постель!» Как я их ненавидел. Сейчас я представляю эту картину: маленький мальчик в белых трусиках и белой маечке крадётся по коридору в туалет, переминается с ноги на ногу, трясясь от страха перед этими советскими бабищами в халатах, пытается сходить в туалет…

Я немного был в тюрьме — не в РФ. Там такой жестокости нет, как в детских садах. Это страшный мир. Когда вырывают из тёплого дома и садят в казённый дом, где ты никто — просто маленький комочек человеческого мяса. На тебя можно наорать, можно придумать любое наказание, заставить стоять в углу, выставлять на посмешище другим детям. И самое главное — можно заставлять есть то, что производят бабищи в столовой. Я никогда не мог и не хотел есть то, чем нас кормили. Я всегда был перфекционистом и эстетом. И всегда сильно от этого страдал. Котлеты мы забрасывали на шкаф, потому что их нельзя было есть. Просто они были несъедобные.

Для меня детский сад — это был маленький ад и непрекращающийся стресс. Огромная вина, конечно, лежит на родителях за это. И за школу тоже — потому что школа и отношения в школе с другими детьми и учителями это следствие. А причина — в неправильно заложенных поведенческих реакциях. Родители по сути не выполняют то, что им предписано природой: учить жизни. Как кошка учит котят. Вместо этого они притворяются, что учат, тем самым делая детей беспомощными, трусливыми и неподготовленными к реальной жизни. Родители никогда не вникают в проблемы детского мира. Используют стандартные шаблоны: не дерись, не матерись, не, не, не… Как можно выжить в жизни, не умея драться? Может быть, современные дети и не дерутся, но мы дрались всё время. Вернее, больше нас просто били те, кто старше, сильнее и наглее, и часть — обычные честные драки. И нас всё время за это ругали. Когда нужно было вникать и разбираться. И в случае победы в драке — поощрять, что не дал себя в обиду. Пришёл ребёнок домой с разбитым носом? Как правило, его либо наказывают, просто за то что подрался, не разбирая причин. Или идут и устраивают разборку с другим ребёнком — это намного хуже. Или с его родителями выясняют, чьё воспитание хуже, кто из родителей больший мудак. Нельзя вмешиваться в конфликты детей. Всё, что происходит с детьми, — это тренировка и подготовка к реальной жизни. Главная причина бед во взрослой жизни — родители. Мы хотим тебе добра. Мы так хотим тебе добра. Мы хотим тебе добра, сволочь неблагодарная! Одна из основных причин неудач в жизни — неумелое отношение родителей. Следствие неправильного отношения их родителей — и так далее. Замкнутый круг.

Допустим, про драки. Нужно взять за аксиому, что драки необходимы. Несмотря ни на какие запреты и запугивания, дети дрались всегда. И родители дрались точно так же, когда были маленькими. Пришёл ребёнок с разбитым носом. Это полбеды. Но когда он просит: «Скажи ему!» — просит родителей вмешаться, — это уже очень запущенное состояние. Ошибки были допущены ранее. Во-первых, нужно разобрать причину конфликта. Во-вторых, разобрать поведение ребёнка — как он допустил, что ему разбили нос. Если выйти во двор, отлупить другого ребёнка, накричать на своего, то урок останется невыученным. И через годы в другой драке его могут просто убить. И будут виноваты родители. Нужно научить ребёнка в первую очередь самостоятельно стоять за себя. Если ему угрожают, если он понимает, что сейчас его будут бить, — нужно научить его тому, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы тебя били. Побили один раз, оставил всё как есть — будут бить всю жизнь. Научить тому, чтобы в такой ситуации бросаться камнями — желательно в колени или лицо, — сыпать песок в глаза, хватать любые подручные средства: палки, бутылки. Если уж началась драка — драться до последнего. И не строить из себя джентльмена. Типа: лежачего не бьют, по яйцам не бьют и так далее. Эти байки придумывают педики, которые ни разу не дрались. Правильно, лежачих не бьют… их добивают. Есть мир улицы, а есть придуманный мир идиотского воспитания наивных родителей, за которое дети расплачиваются своей кровью в прямом смысле. Малыша нужно учить тому, что если началась драка — необходимо в кратчайшие сроки и любыми средствами вывести противника из строя. Нужно кусаться, лезть пальцами в глаза, бить в горло и по яйцам. Нужно это делать для того, чтобы самого не изувечили. Выбор простой: можно остаться мёртвым джентльменом или живым негодяем.

Обычно так называемое воспитание держится на двух китах: запугивании и запрещении. Все запугивания и так называемые последствия — это ложь. Ничего этого нет. Сейчас даже некоторые ругают детей за то, что те приходят с улицы в грязной одежде. Это уже клиника. Обычно запугивают: «А вдруг ты ему глаз выбьешь» — это у них любимое. Или запугивают милицией. Детям врут всё детство. Никаких последствий не будет. Никто никому не выбивает глаза, а милиции просто насрать на детские разборки. Детские драки — это тренировочный полигон, курс молодого бойца. Нужно приложить все силы, чтобы ребёнок был самостоятельным, чтобы умел справиться с любой ситуацией сам. Это очень важно. Можно выйти во двор и накостылять хулиганам, защитить своего мальчика — но завтра хулиганы подождут его у школы. И тогда он огребёт. Одна из функций родителей — это защита, но защита не вербальная. Нужно направить действия ребёнка так, чтобы он сам себя смог защитить. Ну подумаешь, выбили зуб, разбили нос. Это детство. Носы должны разбиваться в детстве, а не во взрослой жизни. Детство для этого и нужно, чтобы предотвратить сломанные носы и разбитые судьбы в будущем. Родители, к сожалению, этого не понимают. У меня пробиты и порваны уши и губы, сломан нос и половина пальцев. Ну и что. Чем больше этого в детстве, тем меньше во взрослой жизни. Я участвовал в страшных вещах и видел такое, что видеть бы не следовало.

А всё идёт из детства. У меня, к сожалению, всё это растянулось надолго, поэтому в своё время и пришлось организовать бойцовский клуб, чтобы наверстать упущенное. Ребёнок должен уметь и не бояться ударить первым. Зачастую это снимает вопрос о дальнейших к нему поползновениях и исключает дальнейшие драки и подорванную психику.

Вот так же и в детском саду. Да что бы какая-то жирная тупая тварь запрещала ребёнку ходить в туалет? Нужно учить детей не бояться взрослых — тупых жирных тварей, которые только запрещают и орут. Пользы от них никакой.

Последствия, которыми пугали в детстве, не оправдались. А страх остался. Въелся в детскую психику. Что если что-то сделаешь, то будет ТАААКООЕ… Ничего не будет. За любые детские так называемые проступки ничего не бывает. За исключением гнева родителей. А гнев вызван тем, что они не могут контролировать. А им так этого хочется. Воспитание заключается не в контроле, а в направлении, в помощи в поиске пути и решении задач. Ребёнок должен всё детство решать задачи. Не про яблоки — жизненные задачи. Детство — это тренировка. В большинстве случаев никто эту тренировку не проходит.

— Если ты не будешь знать математику, как ты будешь жить?

Я абсолютно не знаю математику. Я не могу даже сдачу в магазине посчитать. Таблицу умножения знаю частично — не потому что умею складывать, а потому что меня заставляли учить её как стихотворение. Пытались учить складывать, но тщетно. Не математический у меня склад ума. Ну и что, я умер? Нет, прекрасно обхожусь в жизни без математики. А также без геометрии, алгебры, химии, физики и других столь «важных» предметов. Ах эти физические законы — как нам лупили двойки за их незнание. Считается, что эти предметы развивают мышление. Но дети-то не инкубаторские. Я, например, гуманитарий. География, рисование, черчение, история — это мои предметы. Чертил так, что удивлял учителя — злобную бабу, которая ко мне относилась иначе, чем к остальным. На географии знал направление всех течений, помнил большинство стран и их столицы, легко показывал расположение любой страны. По истории помнил, в каком году произошёл церковный раскол, хорошо знал Средневековье и так далее. Когда в универе я читал лекцию по эпохе итальянского Возрождения, собиралась вся администрация послушать.

А что остаётся в памяти? А то, как учительница-мучительница водит по журналу накрашенным ногтем, а я сижу, сжавшись в клубок нервов, и жду, когда меня вызовут решать уравнение. И вызывают, конечно же, меня. И как я выхожу и стою. Учительница знает, что меня вызывать бесполезно, но вызывает. И отчитывает за то, что я не могу решить, и подтрунивает других — особенно девочек-отличниц, которые давно решили и тянут руки, желая заработать пятёрку. Но почему-то вызывают опять этого дурака, который идёт за дневником, в котором учительница рисует цифру «два» и ставит рядом красивую роспись. Якобы отчёт о проделанной работе. А то, что я не могу решить… ну не сталкиваются у меня в голове атомы и не выстраиваются в нужном порядке для решения этой задачи — это выше моих сил.

Или литература. Это вообще смехотворно. Это не только не наука, но и даже не предмет. Дерьмо собачье. Мне в школьные годы было глубоко плевать на русскую классическую литературу, на страдания и подвиги всех этих Карамазовых, Онегиных, Ростовых и прочих. Это же литература для взрослых. Разбор этих серьёзных произведений — вообще бред. Бред заключается в том, что их никто не читает в школе, за малым исключением ботаников. Да и те, кто читает, по сути не понимают про что там. И такая игра: типа вы прочитали и типа мы разобрали произведение. Цирк да и только.

Вот я вспомнил про дневник. Это же целый мир у ребёнка, связанный с дневником. Как принести двойки домой — это же ужас. Помню, вместо того чтобы нанять пару уборщиков, нас, детей, заставляли мыть школу перед летними каникулами. И забирали дневники — чтобы мы не сбежали — и отдавали после работы. Всегда с издевательствами: «Ну, пойдём посмотрим, что ты там сделал». Нужно было мыть полы, окна, тереть парты содой, соскребать ножом жвачку от линолеума. Поскольку я никогда принципиально не сотрудничал и не работал на школу, на администрацию, дневник мне не отдавали. Сейчас это выглядит смешно, но тогда это был большой стресс и куча нервов, потому что там были оценки за четверть. По-хорошему родителям бы сказать ребёнку: «Нормальные хоть оценки там? Ну и хер с ним, с этим дневником, купим новый». И всё. И у ребёнка счастье и лето. Волшебное и такое большое лето. Но это только мечты.

Вспомнил, как детей заставляли стричь траву ножницами. Или рвать руками. Тримеров же не было. Даже кос и серпов. Вдуматься только: дети сидели на корточках и подстригали траву ножницами. В голове не укладывается. Бухенвальд да и только.

Но вернёмся к утру и ежедневному походу в школу. В школе меня не ждало ничего хорошего. В школе меня ждали учителя и хулиганы. На борьбу с ними уходили все силы и нервы. А потом родители удивляются: ах, откуда все эти болезни. Известно откуда — от психических перегрузок и стрессов.

Прогуливать школу считалось страшным преступлением — невыход на работу. А спросить, почему ты прогуливаешь, как-то никто не догадывался. Да никому это и не надо было. Ну как же: если будешь прогуливать, то не закончишь школу, не сможешь поступить в институт и будешь рыть канавы — рыть канавы это любимое выражение — и вообще сдохнешь под забором.

Сейчас я понимаю, что если бы я бросил школу в шестом, седьмом или девятом классе, я ничего бы не потерял. Даже если бы вообще туда не ходил. Читать и писать я умел и до школы. Причём хорошо. Учился и научился читать по Льву Толстому. Это потом всё стало очень плохо. В девятом классе я предложил маме бросить школу, договориться с директором и купить аттестат, чтобы пораньше поступить в институт. Но это был бы путь, отличный от всех, а так нельзя делать. Все ходят в школу — и ты будешь ходить. И так я мотался из школы в школу, пока вся эта бодяга не кончилась. Я даже не пошёл на выпускной. Не стоял, как мудак обосранный, с этой позорной лентой. Просто потом пришёл, забрал корочку — и всё.

Так получилось, что моё институтское образование оказалось абсолютно не связано с так называемым школьным. И возникает вопрос: а зачем? Зачем эти одиннадцать лет мучений — и всё впустую? В институте были люди, которые ломали нас и меня. Ломали шаблоны и стереотипы. Заставляли решать задачи. Настоящие. Учили думать. Делали то, что должны были делать школьные учителя и родители. Когда эти люди ушли, ушёл и я — там уже больше нечего было делать. Вообще-то это был один человек. Один нормальный препод на весь институт. Вернее, его не сам ушёл, а его ушли другие преподаватели.

Позже мне один из преподов, мой учитель живописи, с которым мы потом сильно подружились, рассказывал, как некоторые мужики-преподаватели обсуждали, как хотели пробить голову тому настоящему преподавателю, который ездил из Владивостока учить нас. Они его ненавидели.

К тому времени я осознал, что никакие школы и институты по-настоящему не влияют на качество жизни, на благополучие и счастье. Всё это враньё. Враньё взрослых.

На самом деле, конечно, влияют. Именно они и влияют. Дело в том, что настоящего, нормального образования у нас не даётся в принципе. А когда случается чудо и что-то предлагается, то уже нет ни сил, ни желания брать это. Выработан чёткий антиучебный рефлекс. И побороть его очень сложно.

Исходя из такого отношения, раскручивался механизм взаимной ненависти всех ко всем. Дети старались как можно больше навредить и побольше испортить всего. Били стёкла, выбрасывали горшки с цветами из окон, выкручивали лампочки, рвали учебники. Кстати, часто такая же методика переходит на место работы, и вредительство происходит уже там. И такому поведению есть простые причины. Школа была нищая, и воровать там было нечего, иначе бы всё вынесли. Так и на производстве потом воруют. Но, как говорится, сколько у государства ни воруй, своего не вернёшь.

Учителя издевались как могли: занижали оценки, вызывали специально по тем предметам, по которым слаб, выставляли у доски на посмешище перед всем классом. Звонили родителям. Особо конченные приходили домой. За такое возмездие было немедленным и неотвратимым. Мужику одной такой учительницы, любящей ходить в гости, разрисовали ночью его чёрную «Волгу» спреем под спорткар. Две полоски, цифры на капоте, крыше и боках. Безумный Макс. Воин дороги.

И живём плохо не только потому, что президент и правительство плохие, а потому, что жернова безумия в воспитании крутятся уже много десятилетий. Все вышли из одного инкубатора. И дворник, и президент.

Ах, да, ещё была художественная школа. Казалось бы — но нет. Там была директриса-микротиран: выбирала любимчиков, остальных гнобила. В итоге она меня выгнала из-за того, что я по возрасту к группе не подходил. Какой-то бабий бред. А мог бы получить первоначальное художественное образование.

Наша географичка по кличке Глобус — маленькая и круглая. Каталась туда-сюда. Была злой и психованной. Они все там такие были. Ещё она била детей, как и физичка по кличке Молекула — маленькая злобная тварь. Но географичка не бухала, в отличие от физички. И как-то она избила моего друга до кровоподтёков. Пришли родители и очень жёстко с ней говорили. Видимо, до этого с ней так никто не разговаривал. Я смотрел и наслаждался. И завидовал, потому что родители обычно всегда занимали сторону учителей и давили ребёнка в два смычка. А им надо было давать отпор, вытаскивать мразей на свет и хуесосить публично. Учителя тогдашнего времени — это шерсть, черти, отбросы и отрепье. Человеческий мусор.

Однажды меня поймали менты и привели домой — так вместо того чтобы защитить, моя бабушка стала выговаривать ментам, какой я гад, что я ещё до этого натворил. Мент стоял, слушал в недоумении. Мне показалось, что ему даже стало жалко меня. Но думаю, просто показалось. Я уже выше писал об этом, что ребёнок не чувствовал защиты даже в семье. Давление шло со всех сторон. Он всегда и во всём был виноват.

Нас делили, как мясо на категории: А, Б, В и Г.

А — это умницы, ботаники, послушные овцы, задроты. Б — ни то ни сё. В — отбросы и хулиганьё. Наиболее интересные ребята учились там. Ну а Г — просто говно. Я сначала учился в А, но быстро перешёл в категорию В. Это в одной школе. А в другой я учился в Е классе — как бы это помягче выразиться… в общем, там учились особые дети. И учителя там были особые. Люди сложной судьбы. Дети могли забить другого ученика стульями прямо на уроке.

А в вечерней школе по-моему уже букв не было. Контингент не подпадал ни под какие категории. Туда в отвал попадал весь брак, все отбросы из городских школ.

Иногда учитель категории А за какую-либо провинность собирала нас, мальчиков и девочек, человек восемь, и выставляла перед своим классом на позор. А сама вела урок как ни в чём не бывало. Так развлекалась. По-хорошему надо было просто уйти — но мы стояли. Наше дело телячье — обоссался и стой. Надо было уйти, но не давала этого сделать выученная беспомощность. Есть такое понятие в психологии.

Химичка была просто химичкой. Очень вредной и злобной. И усатой. Усы как у лисы. За всё время учёбы она не показала нам ни одного химического опыта. Говорила, что мы идиоты и нам это не надо, и что мы перебьём ей все пробирки. Так бы и случилось, конечно, но было обидно. Вместо химии у нас была математика. Решали уравнения, высчитывали моли и ещё какую-то дичь. Я в этом ничего не понимал. Однажды мы заехали на велосипедах в другую школу — для богатых и знаменитых. И там шёл урок химии. На огромном столе стояли колбы, пробирки, всё такое, и детям показывали настоящие химические опыты с веществами. Мы были поражены. Мы никогда такого не видели.

Был один случай: вместо химички пришла практикантка, молодая химичка. Я даже сел специально за первую парту. Отбросил хулиганство и решил попробовать вникнуть. Я ей чётко сказал, что ничего в этом не понимаю, но хочу разобраться. Помню, как у неё дрожали руки на первом занятии. Она сначала пыталась мне объяснить обычными методами, но это не помогало. Тогда она сказала: «Смотри» — и давай махать руками, что-то закрывая на доске, показывая, как и что надо делать. И я понял. Это было как… просветление, как божественный луч. Как увидеть лик Иисуса на крышечке от горчицы. Я понял химию. И ещё я понял, что я не тупой — просто надо объяснить нормально, и всё. Может и математику бы понял. Потом пришла старая химичка и всё вернулось. Я тут же всё забыл.

Математичка по кличке Батарейка. Высокая и очень некрасивая женщина. У неё была длинная шея и маленькая голова с большими щеками. Батарейкой прозвали за то, что она всегда неуместно и часто моргала, как будто у неё садятся батарейки.

Больше всех она любила вызывать меня к доске и унижать. В конечном итоге именно она определила дальнейший путь. Когда выставлялись годовые оценки, именно она поставила последнюю двойку за четверть, и меня выгнали. Как её только не просили. И деньги предлагали, и репетиторство у неё. Нет. Я потом узнал, где она живёт, и повыбивал ей все стёкла. Её все ненавидели. Как-то мой одноклассник Коля раздавил мышь так, что у неё кишки вылезли, завернул в мокрую тряпочку и положил на доску. Математичка взяла и вытирала доску ею.

От всех учителей постоянно несло потом. Всегда.

Биологичка — невысокая женщина, в молодости была, наверное, даже симпатичной. Когда доску исписывали, две боковинки складывали и продолжали писать. Одноклассник до занятия сложил половинки и написал: «Биологичка — шлюха». Когда в середине урока она сложила половинки — это финиш. Ходила потом по рядам, сравнивала почерк. В другой раз сложили пирамиду из стульев и прислонили к двери. Дверь снизу прижали сложенной бумажкой. Биологичка распахнула дверь, и её завалило стульями. А зимой она пришла в норковой шубе и орала на кого-то из детей. Тот самый Коля смачно, бесшумно плюнул ей на спину. Дурной пример заразителен — все незаметно подходили и плевали ей на шубу сзади. Слюна потёками замерзала на морозе.

Жалко было только старика-трудовика. Он единственный, кто честно пытался нас чему-то научить, но механизм ненависти было не остановить. Он плохо слышал, у него воняло изо рта и он ходил в пиджаке. Ему сзади рисовали спреем из баллончика всякую ерунду. Прямо на нём.

Легко отделался. В вечерке мужика-кочегара дети забили прямо в его каморке.

А в другой школе была хорошая биологичка. Если человек был нормальным, то мы хорошо к нему относились — даже самые конченные хулиганы. Интуитивно не чувствовали к себе злобы и ненависти и старались отплатить тем же. И вот когда дошло до изучения половой системы, она пришла к нам вся красная и говорит, что директор с завучем решили не учить нас этому разделу биологии и отдать это на домашнее обучение. Естественно никто не открывал учебник дома. А красная она была из-за того, что, скорее всего, ругалась с директором и завучем — двумя самыми ненавистными личностями в школе. Видимо, пыталась донести им, какие они ёбнутые невротичные советские дуры. Но бесполезно.

Про половое воспитание тоже есть показательная история. Пришла указивка сверху провести урок полового воспитания. Понятно, что никто не знал что делать и не хотел. В итоге решили повести нас в наркодиспансер и показать фильм про секс. Там мультяшные герои рассказывали, что такое презерватив и откуда берутся дети. А после этого сразу крутили фильм о вреде случайных связей, про сифилис, ВИЧ, СПИД и наркоманию. Показывали полуразложившихся людей в язвах без ног. Видимо, мы немедленно превратимся в таких, если будем заниматься сексом.

Так у нас прошёл урок полового воспитания.

Смерть

Все умерли. Умер Толя по кличке Бахло — он был самый крутой и взрослый среди нас. У него была настоящая шпага. Кто-то сделал ему на заводе. Повесился. Говорят, из-за долгов. Должность самого крутого перешла к следующему по рангу.

В разгромленной кочегарке, в дверном проёме, хорошо помню две проволоки. Они были прибиты по углам дверного проёма. На концах проволок были петли. А в петлях — кошачьи лапы. Кто-то повесил кошку за лапы на проволоку-удавку. Она так и висела, пока лапы не отрезало. Саму кошку я не видел. Видел лапы. Они там были очень долго, потом куда-то делись.

Любопытно, что это ни у кого не вызывало никаких особых эмоций.

Первый раз я увидел смерть, когда мне было года четыре-пять. Я шёл с бабушкой куда-то зимой. Это был окоченевший труп бродяги, которого подобрали на улице. Его везли в обычной автомобильной тележке, и одна деталь особенно врезалась мне в память: у него была согнута рука. Он лежал на спине, а одна рука была согнута в локте и тряслась в такт движению тележки.

В нашем дворе постоянно кто-то умирал. Покойники не переводились. Похороны проходили так: сначала соседские женщины обмывали труп и переодевали. Мертвец три дня лежал в квартире в красном гробу, поставленном на две табуретки в комнате с завешанными зеркалами. Затем приходили соседские мужики — обычно шесть человек, — выносили гроб к подъезду и так же ставили на две табуретки. Весь двор собирался, чтобы посмотреть на покойника, проститься и пересчитаться заново. Если были лишние деньги, заказывали оркестр. Если нет, то хоронили молча. Если умирал военный, то заказывали стрелков — они стреляли три раза, когда гроб опускали в землю. Дача у нас недалеко от кладбища. И я всегда знал, когда хоронят обычных людей — вернее, тех, у кого есть деньги на музыку, — или военных. После того как двор простился с телом, гроб грузили в открытый грузовик либо автобус. Начинал играть оркестр — или без него, — все выстраивались и шли за автобусом какое-то время. А позади разбрасывали гвоздики. У малышни было поверье, что на них нельзя наступать, иначе умрёшь. Я всегда демонстративно топтался по ним.

Так же хоронили моего деда в 94-м. Ему на глаза положили тяжёлые монеты, чтобы веки рефлекторно не открылись в неподходящий момент. Потом монеты убрали, но из-за того что нет кровотока, монеты глубоко впечатались в кожу. И получались два таких круга на глазах. Как-то я пошёл в туалет и решил заглянуть, посмотреть на деда. Была лунная ночь, и глаза его были как два тёмных колодца, смотрящих в никуда. Думаю, если бы глаза были просто открыты, то это выглядело бы не так жутко.

Когда он лежал во дворе в гробу на двух табуретках, он губами сделал так — пффф. Воздух вышел из лёгких. Это были его последние слова.

Череда таких похорон проходит через всё детство. Всё время кто-то умирал.

Повесился Пакетик. Круглолицый мужичёк из последнего подъезда. Однажды мы скатали огромный ком снега, приоткрыли дверь в подъезде и положили на неё этот снежный шар. А до этого постучали в дверь и позвали его на улицу. Он вышел — и ком грохнулся ему на голову. Было очень смешно.

Помню резню в соседнем подъезде: сын зарезал отца и сам повесился.

С ножами вообще много воспоминаний. Раз моя бабушка пыталась ударить меня ножом, но я увернулся. Потом ещё не раз бросалась в меня ножами. Хорошо, что она не профессиональный метальщик ножей. Иначе вы бы не читали этих строк.

Умер соседский мальчик-диабетик. Ему запрещали с нами играть — мол, мы плохому научим. Я думаю, он умер от одиночества. Мать его тайно похоронила. Затем утонул другой соседний мальчик.

Повесился отец моего друга. Причём друг первым его обнаружил. Открыл дверь, а в комнате — повешенный отец.

Разбился насмерть мой приятель N. А через какое-то время кто-то зарубил топором его отца. Они весёлой компанией убегали на машине от полицейских. Все выжили, кроме него.

Угорел в гараже мой приятель из соседнего подъезда. Единственный ребёнок в семье. Умер Е. от передоза наркотиков — главарь подростковой банды. Стал отцом в 17 лет. Умер О. — ещё один из местных дворовых ублюдков-главарей. Упился в кал, упал головой об бордюр и сдох. Одной тварью меньше.

Кстати, помните историю про Приморских партизан? Так вот, они засели прямо рядом с вечеркой, где я учился. При штурме часть партизанов застрелили, двое сами застрелились, а один сдался.

Был у меня знакомец — мальчишка. Его отец был местным криминальным авторитетом. Он ехал с приятелем на КАМАЗе домой, их подстерегли и расстреляли из автоматов. Могилы до сих пор там, у дороги.

Мамин студент жил в соседнем дворе. В углу дома была арка — обычные угловые пятиэтажки. Я хорошо помню этот день. Мы шли из школы, уже подходили к дому и услышали автоматные очереди. Сразу же побежали на место. Он лежал на спине в арке, раскинув руки, как Иисус. Только у него не было головы. На пальцах его были большие золотые перстни. Кто-то быстро набросил на него одеяло. Пулями выбило кучу выемок в кирпичах, изрешетило припаркованный автомобиль и разнесло балкон первого этажа. Вы ведь знаете, что кровь и мозги у нас не замывают, а асфальтируют. В той арке до сих пор выбоины в кирпичах и неровно заасфальтированный пол. Именно в этом дворе жил повесившийся Толик и приятель, что разбился на машине.

А в следующем доме жил один из моих ближайших друзей в то время. Это был девятиэтажный дом, он жил на пятом этаже. А на втором этаже жил генеральный директор N. Однажды ночью я проснулся от страшного грохота. Этому директору с крыши детского садика кто-то выстрелил в зарешеченный балкон из гранатомёта.

Ещё довольно часто люди летали. Девочка упала с пятого этажа. Порвалась и поломалась, но выжила. Парень тоже упал с пятого этажа, встал, сел на лавочку, покурил и умер. Однажды прямо мимо моего окна пролетел мужик и упал на землю. Спину сломал. У друга во дворе мужик выпрыгнул с третьего этажа. Просто лежал на тротуаре. Как-то сразу видно, что уже труп.

Друг Эд показывал мне хоум-видео, где его отец с друзьями гоняет на маленьких мотоциклах. Их всех потом расстреляли примерно в одно время. А отец его, наверное, только потому жив остался, что посадили. Он сбежал из зала суда, но потом его сдали бомжи, и его всё-таки посадили.

На море, на базе отдыха, всё время что-то происходило. Бесконечные разборки, битьё бутылок об голову и всё в таком духе. Однажды мы сидели в беседке, было темно. Снизу с дороги кто-то поднимался и стал светить мне фонарём в глаза.

— Слышь, в глаза не свети, — говорю.

Меня передразнили.

Это оказался N, один из крупнейших бандитов в то время, смотрящий за всем Приморьем. Через некоторое время его застрелили в автомобиле через сиденье. А тот парень, что его убил, — его сподручный. Я его хорошо помню. Мы часто играли с ним в настольный теннис.

Вообще, у нас за достаточно короткое время перебили всех бандитов. Только и говорили: «О! Того убили» или «Слышал, N застрелили». Поговаривали, что это Москва всех перестреляла.

В университете у моей одногруппницы муж работал водителем господина N, директора местного ликёро-водочного завода. Его застрелил снайпер.

Послесловие

Соседи

Рая. Так звали мамашу — всё время орала и била Мишу. Прутом. Она потом сошла с ума и умерла в психушке. Витя, отец Миши, круглолицый мужик без мизинца, в общем-то добрый. Спился и стал бомжом. Видел его в центре. Потом сказали, что помер. Миша по воровской пошёл. Сгинул в лагерях где-то. Может, и в живых уже нет. Баба Маша у них хорошая была. Одна радость у неё была — на грядках работать. Но ослепла. Не прожила долго без сада, хотя уже старая была. А домик их сгорел, и место заросло. Была семья — и не стало.

Постскриптум

Вы можете ознакомиться с обстановкой 90-х и 00-х годов Дальнего Востока и в частности города Уссурийска по сериалу Виталия Дёмочки «Спец», а также по его YouTube-каналу.

С Виталием Дёмочкой я лично не знаком, только с его отцом. Мы жили в одном дворе и одном доме.