Чудовищная Машина

Глава 1

Чудовищная Машина

Ужас кровопролития прошлого века затмил свет утопии, не давая ей луча до сих пор. Человечество потеряло веру в светлое будущее, потеряло силы ради него бороться. Из этого вытекает отношение к счастью нынешнего человека: счастье уже наступило, здесь и сейчас. Мы есть те, кто пожинает блага цивилизации. Если Франция и Англия после Первой Мировой выражали стремление отстроить новый мир, то современному человеку свойственна абсолютная пассивность: если мир наконец пришёл в равновесие, главное — не пошатнуть наше спокойствие. Так, за утопизацией действительности лежит страх, всё та же тень ужаса прошлого века. Величайшее стремление современного человека — стремление сохранить целостность его иллюзии спокойствия. “The Party Must Go On”, ничто не должно остановить парад счастья. За мнимым спокойствием стоит ужас, он поддерживает его, как стресс создаёт защитный механизм. Розовая мечта, чудом ставшая реальностью, должна навеки остаться с нами.

Но мечта всегда была, есть и будет лишь мечтой. Её нереальность создаёт ощущение чудесного, божественного забытия, но осознание нереальности всегда есть. Печаль по несбыточности уже сбывшейся мечты живёт в нас. На нереальности держится восторг, то захватывающее чувство величия, сквозь которое проступает печаль недосягаемости. Мы любуемся закатом, видим конец впереди, но не желаем перевернуть мир ради восхода, мы уверены, что это невозможно. Человек бессилен перед судьбой — принцип жизни в этом слишком большом мире. Мир страшен, как страшно глядеть в ночное небо, осознавать свою ничтожность перед бескрайней пустотой. Мы стараемся не заглядывать в бескрайнее небо, бескрайнее пугает нас, ограниченных, не смеющих поверить в своё могущество. Мы стараемся закрыть глаза, “можно закрыть глаза на то, что видишь, но нельзя закрыть сердце от того, что чувствуешь”, сердце всегда право. надеясь разумом отгородить себя от бескрайнего, мы воздвигаем стены, отделяющие нас от свободы. Они дают иллюзию спокойствия, но они же и отнимают силу, а затем и личность. Современная красота — это маска ущербности. Мы всю жизнь ограничиваем себя, боясь встретиться лицом к лицу с ужасом, всю жизнь довольствуемся мечтами, боязливо оглядываемся, когда никого нет рядом, всю жизнь чувствуем, что нам чего-то нехватает.

Это ощущение лишь усиливает желание всё дальше зарываться в иллюзиях, она формирует желание. “Желание — это отношение бытия к нехватке”, чем меньше мы есть, и тем больше нам не хватает, тем выше наши желания, тем властнее они над нами. Желание есть движущая сила этого мира, Чудовищной Машины по производству ещё больших желаний. Мы создаём прекрасные миры, их многообразие кружит голову, но все эти миры есть лишь нереальные. Они нужны Чудовищной Машине именно нереальными, чтобы продолжать функционировать. Машина будет и дальше рисовать нам всё более прекрасное и идеальное, давать нам всё больший выбор, всё большие невозможности. Эти невозможности должны оставаться невозможностями, поэтому мы будем калечить людей, обрубать им крылья, эти сломленные и разочарованные наиболее слабы и уязвимы, они будут поклоняться невозможностям, они будут поклоняться иллюзии величия, они будут искать успокоения, они не будут идти в бой, они будут идти в кровать. Всё, что им нужно — корочка мечты, за которую они продадут душу Чудовищной Машине.

Но преклоняющиеся перед идолом иллюзии также являются и её жрецами. Творящие иллюзии, сами художники, музыканты, писатели — творят иллюзии, надеясь воплотить их в реальность в своём творчестве, но в таком искусстве всегда будет надрыв — шрам разбитой надежды и утерянной веры в собственное всемогущество. Творцы современности стремятся не к абсолюту, нет, они творят, лишь бы получить признание, признание — их иллюзия могущества, их корочка мечты. Их руки — конвейер Чудовищной Машины, их боль — топливо, движущее производство иллюзий. Нынешний творец творит не оттого, что волен творить, а оттого, что не волен не творить. Он всегда говорит, потому что боится молчать, ведь в тишине ты уже не можешь закрыть глаза, в тишине твой разум бессилен перед сердцем, а сердце сжимается от боли и содрагается от страха. Мы уже не знаем, кто мы такие, мы лишь знаем, как нас видят другие. “Почему-то кажется, что смотря на мир через грязное стекло с царапинами и пятнами, мы видим его не настоящим. Но именно это стекло — единственное настоящее в нынешней псевдореальности, сама по себе она — просто картинка, чьё-то красивое воспоминание, в котором каждый прыщик и каждую некрасивость отредактировали, поставили в рамочку у входа на показ всем гостям в сотворённый нами замок — то лицо, которое мы показываем другим. Да нам и самим кажется, что этот замок — и есть мы. Но если мы — замок, кто же ходит по его коридорам, когда никого рядом нет?” (из книги, которой нет). Человек опустошён внутри, его нет, есть лишь те ярлыки, которые он вешает на себя, и которые на него вешают другие. Такой человек разрываем ярлыками, разрываем теми, кем он должен быть, но никогда не будет. Человек — это узел из нитей идей, и каждая часть общества тянет за свою нить. Поэтому мы отрезаем все лишние нити, целиком поглощаясь одной идеей, она затягивает нас и подвешивает, как виселица, а люди вокруг стоят, смотрят. Кто-то ликует, кто-то плачет, а кто-то просто хочет зрелища. Таков творец современности. Убитый. Мёртвый автор.

Не важно, кто убил автора, важно, что он мёртв. Мёртвое не может породить живого, так и современное искусство мертво. Оно есть лишь такой же набор идей, уже знакомых, просто завёрнутых в иную обложку. Такое искусство не течёт, не меняется, оно статично, недвижимое мертво. Искусство больше не заглядывает тебе в душу, ведь ты боишься себя, ты боишься своей души, боишься правды. Искусство будет создавать идеализированные образы — образы того, кем ты будешь стремиться быть, но никогда не будешь. Мы сами не заметили, как полностью подчинились Идеалу. Если начиналось всё с того, что наши мечты были нереальны по отношению к нам, то ныне мы нереальны по отношению к нашим мечтам. Мы лишь тень, жалкий след эйдосов прекрасного. Образы въелись в реальность, они как клеймо вожжены в сознание, мы не можем оторваться от них, потому что образы обросли плотью, нашей плотью, и их удаление вырвет и кусок нас самих. Образы высасывают из нас материальность, реальность, действительность, оставляя нам иллюзорность и неполноту. Мы поклоняемся им, наделяем статусом божественного, а боги питаются верой.

Чудовищная Машина сама создаёт образы, но образы основаны на изначальном. Человек изначально был сломлен, одинок, ему нужно давать спокойствие, внимание, могущество — иллюзии всего этого. Мы создаём то, чего желаем, наши желания же скатываются к примитиву. Основные отрасли производства желаний — внимание, восхищение, жалость, целостность, сексуальность. Последнее производится в особенно большом количестве, секс есть одно из наибольших желаний. Но он не есть первичное, мы хотим чего-то большего, чем секс — любви, но именно эта нехватка любви порождает всё большее желание секса, сексуального. Мы сексуализируем всё, что сможем. Пустота, на месте которой должна быть любовь, превратится в сексуальность. То, где должна была быть дружба, ныне представлено как сексуальное: у многих почти нет друзей, их круг общения (кроме вынужденных) ограничивается приятелями и знакомыми, служащими фоном, и партнёром в отношениях или его отсутствием. В последнем случае человек ощущает ещё большую нехватку, он ещё более уязвим к продукту Чудовищной Машины, он находит убежище в интимном, выставленном на показ, на витрину. Это интимное не ограничивается порнографией и эротикой: человеку никогда не было достаточно лишь секса. За большей частью всего современного искусства стоит не только сексуальное но и личное. Говоря о личном, я говорю о том, что обычно есть лишь между двумя, о близости, о единении душ, о том, что не должно быть сказано словами, что есть только в сердце. Как возможно сделать такое интимное единение товаром на всеобщую продажу? Для этого мало просто объективизировать единение, нужно ещё и стереть всё индивидуальное в самом человеке, сделать его мягким и податливым, готовым подчиняться, готовым проглотить примитивный образ, клише, как личное переживание. Просто сломленная воля не всё, что нужно для продажи самого личного. Нужно ещё сохранить личное личным, чтобы в нём человек видел свою индивидуальность и исключительность. В творчестве это выражено исключительностью Главного Героя, кем бы он ни был. Читатель, зритель должен желать быть таким Героем, исключительным. Чтобы он сохранил в себе иллюзию своей исключительности, общество будет порицать нарциссизм, эгоцентризм, высокомерие, и человек останется со своими желаниями наедине, ровно то, что нужно для чувства исключительности. Подавленные, желания и видения себя как Бога, будут расти в глубине человека, постепенно влияя на его жизнь, ведя его, бессознательно, незаметно. В итоге человек уже не думает о себе как о человеке, он уподобляет себя Богу.

Отныне он заявляет всему миру, что он сам себе Бог, и волен делать всё, что хочет. Такой человек верит в себя, но собой не является, он поклоняется себе, он чтит себя, приносит себе же подношения. Человек создаёт в себе Бога, и это ведёт не только к высокомерию, но и к слепоте. Слепоте к другим людям, ведь другие люди ему более не нужны, они лишь мешают его самолюбованию. Человек сам себя из личности превращает в объект поклонения. При этом в очень жадный объект: отныне он требует не только поклонения себя себе, но и других ему же. Такой Бог жаждет славы, жаждет, чтобы ему поклонялись, и в славе обретает силу. И как прежний Бог, он привязывает к себе людей, лишает их воли, делает своими рабами. Другие люди для человека-Бога более людьми, личностями не являются, они лишь средство его величия. Воля человека к становлению Богом, воля к власти есть лишь слабость человека. Она лишь показывает, что человек не способен ни на что сам, и стремится сделаться чем-то большим, превосходящим его, создавая в себе Бога. Оковы из золота тоже оковы. Для Бога все люди делятся на два типа: его поклонников и его противников. Первых он будет снисходительно вознаграждать, вторых ненавидеть.

Чудовищная Машина даёт божественный статус тем, кто ей угоден. Не только людям, но и чувствам, образам, движениям. Будут недовольные. Будут те, кто захочет протестовать всеобщему безволию, но Чудовищная Машина положит их себе на конвейер, превратит в свой продукт. Любой протест будет редуцирован, сведён к массовому культу, убежищу для калек. Протест перестанет стремиться к реальным целям, реальные цели будут сведены до мечты, а протестующие — до тени этой мечты. Так, искусство протеста тоже будет лишено воли.

Запертые в Сансаре, мы обречены на полное подчинение желаниям. Желание мнится как естественная причина действия, желание мнится как источник удовольствия, желание мнится как свобода, на деле же оно есть проявление слабости, источник страданий, в забытии от которых мы стараемся пребывать. Желание — это наркотик, желание порождает зависимость. Зависимость начинается тогда, когда предвкушение становится важнее предвкушаемого. Испытав наслаждение однажды, мы уже не можем жить без него спокойно, мы будем хотеть снова, хотеть больше. Отчего желание столь сильно? Неужели наслаждение настолько велико, что стоит того, чтобы отдать ради него всю жизнь? Нет. Но Чудовищная машина наделила это желание статусом Божественного, этот статус вынуждает поклоняться, вынуждает испытывать трепет. Испытав Заветное, мы чувствуем разочарование — несоответствие ожиданиям и действительности, нехватка, она формирует ещё большее желание, нам кажется, что мы сделали недостаточно, чтобы испытать то Великое Наслаждение, которое нам обещали. Лучший способ заставить человека работать, не жалея никаких сил — пообещать Самую Великую Награду в мире. Капитализм даёт выбор этой награды, возможность составить свой идеальный образ, но этот идеальный образ будет не нашим творением, но Чудовищной Машины. Сама форма, идея идеального образа будет навеяна извне, мы лишь выбираем содержание. Наша жизнь превращается в погоню за мечтой, которая по определению никогда не станет реальной.

Современное искусство выражает два аспекта, зачастую, проявленные в одном, но одно всегда есть снятое в другом. Их понимание зависит от осознания воспринимающего. Первый аспект — это желание идеального, мечта; второй — разочарование, осознание нереальности мечты, через которое происходит осознание самой реальности. Впоследствии происходит бегство от реальности, замкнутый круг грёзы и ужаса. Мечта содержит в себе росток ужаса, ужас — росток бегства, грёзы. Иллюзия есть нереальность (то есть содержащая реальность как снятое), но нереальность неосознанная; осознание нереальности происходит после положения снятого, после рассмотрения иллюзии изнутри. Но рассмотрение внутреннего не свойственно человеку современности, его с детства приучили фокусироваться на внешнем, видеть не суть, а проявление, не знать, а обладать знанием. Рынок заставляет смотреть на всё как на вещь, но вещь взятую с ценой. Цена есть конкретное абстрактное внешнее, взятое абстрактно от внутреннего. Поясню. В цене не содержится внутреннего, но лишь оценка, взгляд извне, то есть цена есть внешнее, взятое абстрактно от внутреннего. Но цена есть не свойство, не проявление отдельной вещи, но соотношение меж различными вещами, уравнивающее их в проявлении. Такое уравнение есть конкретное уравнение, ведь оно содержит в себе всё в конкретике, но лишь как снятое, таким образом оставаясь абстрактным. Цена есть конкретное абстрактное внешнее, взятое абстрактно от внутреннего. Всё мы воспринимаем через призму цены, в том числе и искусство.

Но если утверждение о том, что продавать искусство цинично, имеет в виду неэтичность по отношению к автору, то это не так. Автор современности сам вкладывает в своё творчество цену, он сам работает за вознаграждение, его цена не обязательно есть деньги, но и популярность, мнение общества. Самое вещественное проявление такой цены есть одобрения в социальных сетях, к примеру. Социальные сети вообще есть оплот объективизации, оценки, создания образа себя, иллюзий и нереальности. Интернет помогает забыть о реальности, ведь сам стал чем-то настолько повседневным, что претендует на реальность.

Не только автор есть ныне как существующий ради оценки. Любой почитатель сейчас фанатик, фанатик существует ради оценки. Если автор делает товаром своё искусство, то есть проявление своего творческого начала, то фанатик делает товаром своё проявление воли. Это проявление, взятое как цена, есть желание быть частью другого, создавать другого собой, как кирпичи создают здание. Это желание есть отношение бытия к нехватке силы, к нехватке значимости, любви к себе. Человек хочет быть частью другого оттого, что мнит себя слабым, недостаточным для полноценного существования.

Искусство есть самодескриптивная деятельность. Искусство в себе содержит отношение к искусству, и если раньше искусство было выражением реальности, то сейчас оно есть выражение симуляции. Искусство говорит о таком отношении к искусству, как к товару. Товар есть вещь взятая с ценой, или, точнее, цена, взятая с вещью. Товар не есть только материальное нечто, но товар есть любая вещь, факт вообще, объект. Чувство, сделанное товаром, есть уже объективированное чувство, то есть чувство снятое и оторванное от человека, чувство, застывшее навеки. Такое чувство всегда воспринимается в контексте, как часть некоторого сюжета, содержания. У чувства есть причины, следствия, но задача рынка — оторвать чувство от содержания. Содержание слишком конкретно, слишком реально. Нереальность есть способ бегства от реальности, отрывая нечто от реального, мы делаем его лучшим Убежищем, лучшим спасением, оторванным, изолированным. Оторванное от содержания чувство есть бытие-для-иного, оно есть только как внешнее, наслаждение без содержания, абстрактное, Абсолютное Наслаждение. Если наслаждение конкретное есть лишь связанное с содержанием как со внутренним, то оно есть лишь как свойство действия, свойство процесса. То есть своим иным имеет конечность, но конечность порождает страх, страх пробуждения и осознания Ужаса Бытия. Изолированное наслаждение есть не свойство, но вещь, вечное.

Наслаждение без содержания, Несвободная Нирвана, в которой личность полностью растворяется, есть идеал общества потребления, ведь в абсолютном забытии человек находится в полном неосознании себя, жизнь в моменте без виноватой оглядки в прошлое и без беспокойного взгляда в будущее исключает рефлексию, сами понятия прошлого и будущего; таким образом мы избегаем, как можно дольше избегаем самого великого страха человечества, Ужаса Бытия, ведь бытие человека обречено на смерть. Смерть не есть хайдеггеровская “возможность невозможности экзистенции как таковой”, но необходимость невозможности экзистенции как таковой, ведь мы искренне верим, верим как ни во что иное, — в собственную смертность. Но эта вера легко затмевается пороками — наслаждением. Наслаждение мыслится как порок ровно потому, что противостоит самой сути человеческого бытия — смерти. Наслаждение мыслится как неправильное ровно оттого, что самым правильным мы мыслим смерть: Каждый Должен Умереть! — ведь только всеобщность есть подтверждение и оправдание моей собственной смертности.

Человек, таким образом, заперт между Ужасом Бытия и Абсолютным Наслаждением. Но невозможно долго пребывать ни в состоянии Ужаса, ни в состоянии Наслаждения: первое сводит с ума, уничтожает всякое спокойное и вечное. Второе слишком абстрактно, чтобы быть осознано, личность слишком привязала нас к конкретному. Вся рутинная деятельность есть лишь передышка между Ужасом Бытия и Абсолютным Наслаждением. В это время человек созидает, и его созидание направлено в сторону Абсолютного Наслаждения, но по сути удерживает его в реальности. Но искусство создаёт то самое ощущение тоски по Абсолютному Наслаждению, настолько невыносимое ощущение, что человек начинает верить в вымысел, в искусство, ещё больше стремится к Абсолютному Наслаждению, ещё больше оказывается во власти Чудовищной Машины — машины по лишению свободы, машины по созданию тоски по наслаждению, и, как следствие, самого наслаждения.

Искусство есть попытка сделать Несвободную Нирвану материальной. Осознав Абсолютное Наслаждение, мы ищем пути к нему. Дальнейшее создание сюжета нужно для придания плотности мечте. То есть содержание мыслится не как реальное, оно берёт своё начало не в действительности, но в мифе, в мифе об Абсолютном наслаждении. Абсолютное Наслаждение эманирует в вещи, создавая искусственный сюжет, симуляцию. Такая симуляция имеет своей целью подвести человека к наслаждению, таким образом, исход любых событий всегда очевиден: ближе к мечте. Это рождает абсолютно идеалистический взгляд на мир, в котором мир мыслится через конкретную цель, но не через свои причины, и такой взгляд находится на уровне идеологии, как неосознанное знание, неосознанная вера. Эта вера и есть Чудовищная Машина.

Чудовищная Машина не есть что-то внешнее по отношению к нам, она есть то, что нас объединяет: каждый есть Чудовищная Машина, и поскольку мы есть при этом её часть, мы не в силах помыслить это нечто внешнее: она обросла нашей плотью, она уже воспринимается как необходимая для существования, как искусственные лёгкие, оторвать от себя Чудовищную Машину значит разбить свою личность. Нам кажется, что мы изуродуем себя, по факту же мы уже уродливы: из моего тела торчат куски металла, трубки, по ним течёт моя кровь, в мой мозг вшиты оголённые провода, моя мягкая и изнеженная плоть покрыта жёстким металлом, а атрофированные мышцы приводятся в движение поршнями и шестернями. Моё тело движимо за меня, я есть лишь Субъект Чувствующий.

Всё искусство, творимое сросшимися с Машиной людьми, творится как две вещи: как проявление бегства от Ужаса к Наслаждению (исполнению воли Чудовищной Машины) и как новый способ связи между людьми. Мы больше не умеем общаться, но мы связаны через Чудовищную Машину, наши чувства, обезличенные и оторванные, передаются по её трубам, необходимо раздаваясь в головах других. Если мы пытаемся сопротивляться, это приносит нам невыносимую головную боль, скрежет, будто наши кости трутся друг о друга, становясь неприятной пылью. Искусство стало протезом для общения, ведь непосредственное общение отвергнуто, мы выражаем себя в самообъективации, всеми силами пытаясь утвердить свою уникальность, но нет никакой уникальности, пока человек связан с другими через артерии Чудовищной Машины. Я не могу по-настоящему воспринимать другого как Другого, лакановского Другого, поэтому мой удел — мир зеркал, мир самолюбования. Самолюбование обречено на несчастье, на желание, на нехватку, неполноту. Самодостаточность бытия возможна лишь через осознание Другого, через обособление, одиночество, переламывание себя и, наконец, свободу. Современный мир же застыл на самой первой стадии освобождения, мир постперсоналий.

Есть ли выход из Сансары переходов из Нараки в Нирвану и обратно? Всё, что есть как спасение, есть порождение Чудовищной Машины, единственный выход — осознание несуществования никакого спасителя. Нет никого, кто тебя спасёт, есть только ты, всегда одинокий, никогда не спящий, осознавший себя. Ты свободен лишь в осознании себя, свобода есть осознанная необходимость — осознанная необходимость невозможности экзистенции, осознание смерти. Полное осознание не видится мне возможным, но стремление к осознанию, стремление к смерти как к себе есть единственное, в чём человек свободен. Человеку вольному постижимо то, что непостижимо человеку несвободному — страсть познания, счастье познания, любовь как ludus.