Четыре слона имажинизма

Кобыльи корабли русского имажинизма

Два жизнерадостных молодых человека на фото 1920 года, придумавших русский имажинизм, — поэты Сергей Есенин и Анатолий Мариенгоф.

«Если кому-нибудь не лень — создайте философию имажинизма, объясните с какой- угодно глубиной факт нашего появления. Мы не знаем, может быть, от того, что вчера в Мексике был дождь, может быть, от того, что в прошлом году у вас ощенилась душа, может быть, еще от чего-нибудь, но имажинизм должен был появиться, и мы горды тем, что мы его оруженосцы, что нами, как плакатами, говорит он с вами» — заявили поэты передовой линии имажинистов: Сергей Есенин, Рюрик Ивнев, Анатолий Мариенгоф, Вадим Шершеневич. Создание философии имажинизма, уважаемый Читатель, мне кажется задачей увлекательной, но не духоподъемной, а вот попытаться понять истоки течения, оценить его особенности, спустя отгремевшее над нами столетие двадцатого века, представляется делом весьма познавательным. В качестве одно из ярчайших примеров стиха, отражающего сущность имажинизма, многие называют пятистрофную поэму «Кобыльи корабли» Сергея Есенина:

Если волк на звезду завыл, Значит, небо тучами изглодано. Рваные животы кобыл, Черные паруса воронов. Не просунет когтей лазурь Из пургового кашля-смрада; Облетает под ржанье бурь Черепов златохвойный сад. Слышите ль? Слышите звонкий стук? Это грабли зари по пущам. Веслами отрубленных рук Вы гребетесь в страну грядущего. Плывите, плывите в высь! Лейте с радуги крик вороний! Скоро белое дерево сронит Головы моей желтый лист.

Советский имажинизм, поверяя поэзию другими формами современного искусства, пытался, как творческое движение, развиться за счет художников (Борис Эрдман и Георгий Якулов), музыкантов, скульпторов и представителей прочих направлений искусства. Однако их места к моменту объявления декларации имажинистов 30 января 1919 года в журнале «Сирена» оказались вакантными. Изобилие творческих течений в литературе обусловлены самим характером революционной первой четверти XX века, предопределившей возможность поиска и становления в искусстве фантастического количества новых методов и соответственно новых форм выражения. Основа любой литературной школы, как и всякого направления в искусстве, с формальной точки зрения — наличие определенного творческого метода. Принцип тематического объединения литераторов школы — сельская поэзия, урбанизм, пролетарская поэзия и прочее — это случайный вторичный и необязательный элемент литературной школы, так как прежде всего поэты школы — мастера и приверженцы выбранного художественного метода. Для поэта, как и для всякого мастера, средством выражения является форма, а дело читателя и воспринимающего находить в произведении искусства субъективное содержание, соответствующее его восприятию с учетом общечеловеческой и художественной подготовки, богатства мировоззрения, и, если сочтете уместным, уважаемый Читатель, — уровня интеллекта. В качестве основного метода имажинизма в поэзии была принята оригинальная композиция образов, фоном для которой служили творческая интуиция и творческий инстинкт мастера.

Поле, поле, кого ты зовешь? Или снится мне сон веселый - Синей конницей скачет рожь, Обгоняя леса и села? Нет, не рожь! скачет по полю стужа, Окна выбиты, настежь двери. Даже солнце мерзнет, как лужа, Которую напрудил мерин. Кто это? Русь моя, кто ты? кто? Чей черпак в снегов твоих накипь? На дорогах голодным ртом Сосут край зари собаки. Им не нужно бежать в "туда" - Здесь, с людьми бы теплей ужиться. Бог ребенка волчице дал, Человек съел дитя волчицы.

По мнению теоретиков имажинизма, стихи А. Пушкина, стихи символистов, стихи футуристов строились как ряд силлогизмов, как последовательность рассуждений или в виде повествования с определенной сюжетной фабулой. «Случайное» присутствие нескольких образов в стихотворении не меняло его основы. Основа, представляющая из себя логическую цепь или развитие определенной фабулы, совершенно иная, чем в имажинистской поэзии. Иван Грузинов в книге «Имажинизм. Основное» утверждал, что поэзия имажинистов по своей форме чрезвычайно близка к … русским частушкам. Это сходство определяется тем, что некоторый конечный ряд впечатлений внешнего мира или внутренних переживаний фиксируется слагателем частушки без всякой логической связи. Эти разрозненные эмоциональные лепестки и клочки листьев объединяет вместе только определенное лирическое волнение поэта, вовлекающее их в сферу свою. Для имажинизма принципиально не одно только количество нагроможденных в беспорядке образов, как это часто бывает у многочисленных последователей и подражателей, а достижение в произведении вместо механической смеси образов их органического соединения, сплава.

О, кого же, кого же петь В этом бешеном зареве трупов? Посмотрите: у женщин третий Вылупляется глаз из пупа. Вон он! Вылез, глядит луной, Не увидит ли помясистей кости. Видно, в смех над самим собой Пел я песнь о чудесной гостье. Где же те? где еще одиннадцать, Что светильники сисек жгут? Если хочешь, поэт, жениться, Так женись на овце в хлеву. Причащайся соломой и шерстью, Тепли песней словесный воск. Злой октябрь осыпает перстни С коричневых рук берез.

Основное в поэзии имажинистов — композиция образов. Весь прочий материал поэзии —- евфонию, ритм, метр для поэзии имажинистов второстепенны, подчиненны принятой композиции образов. Задача ритма — выявлять соответствие и взаимоотношение образов. Характер ритма можно уяснить себе только в цельном произведении или некотором отрывке, который можно рассматривать, как самодовлеющий организм. Только при таких условиях есть взаимодействие частей, их соответствие друг другу, только при этом ритм становится живой и действующей силой. Вырвите отдельную строчку из какого-нибудь произведения, и вы увидите, что она ритмически мертва.

Звери, звери, приидите ко мне В чашки рук моих злобу выплакать! Не пора ль перестать луне В небесах облака лакать? Сестры-суки и братья кобели, Я, как вы, у людей в загоне. Не нужны мне кобыл корабли И паруса вороньи. Если голод с разрушенных стен Вцепится в мои волоса, - Половину ноги моей сам съем, Половину отдам вам высасывать. Никуда не пойду с людьми, Лучше вместе издохнуть с вами, Чем с любимой поднять земли В сумасшедшего ближнего камень.

Определенная, в течение многих столетий сложившаяся строфика не только не обязательна, но убийственна, для поэта. Для каждого произведения следует найти особое, свойственное духу данного произведения, строфическое построение. Произведение, созданное в тех строфических формах, какие поэт изобрел для данного словесного организма, живой цветок. Произведение в форме сонета или рондо, цветок гербаризированный. Едва заметное музыкальное касание одного слова о другое дает воспринимающему больше, чем фанфары старых точных рифм. Особым покровительством имажинистов пользовались до сих пор рифмы составные и обратные, рифмы и ассонансы на разноударные слова.

Буду петь, буду петь, буду петь! Не обижу ни козы, ни зайца. Если можно о чем скорбеть, Значит, можно чему улыбаться. Все мы яблоко радости носим, И разбойный нам близок свист. Срежет мудрый садовник осень Головы моей желтый лист. В сад зари лишь одна стезя, Сгложет рощи октябрьский ветр. Все познать, ничего не взять Пришел в этот мир поэт. Он пришел целовать коров, Слушать сердцем овсяный хруст. Глубже, глубже, серпы стихов! Сыпь черемухой, солнце-куст! 1919

Миф Ордена имажинистов, которого не было

В многочисленных интернет-источниках можно прочесть, что точкой отсчёта имажинизма в советской России считается 1918 год, когда в Москве был основан «Орден имажинистов», создателями которого стали: приехавший из Пензы Анатолий Мариенгоф, бывший футурист Вадим Шершеневич и входивший ранее в группу новокрестьянских поэтов Сергей Есенин. Черты характерного для имажинизма метафорического (образного) стиля содержались в более раннем творчестве Шершеневича, Есенина и Мариенгофа. Однако юридически никого «Ордена» не существовало, да и существовать в революционном 1918 году не могло, а к самой идее его создания имажинисты относились с известной долей юмора. Так в конце зимы 1918 года Шершеневич напишет такое ироничное «Посвящение в орден», опубликованное в книге «Красный алкоголь» (1922):

Отнесу тебе светлые песни О, собрат мой по смеху. Ты годен Быть равным с нами во всем. Пусть же веселый наш орден Пополнится еще звеном. Смех — реклама здоровью. Мы хохот стаканами льем. Игрушечной красной морковью Я крашу сердце твое. Весна в зеленой мазурке По веткам крутит листок. Я белою белю штукатуркой Пунц твоих алых щек. Ритуал кончается четкий, Да здравствует новый собрат, — Арлекиненок, — в чьей глотке Колокольчики смеха звенят!

Отчасти взяв на вооружение манеру поведения футуристов, имажинисты постоянно — особенно в первый период — организовывали различные групповые акции, такие как «переименование» московских улиц, «суды» над литературой и т.д., имеющие своей целью не только саморекламу, но и выражавшие определенный протест против усиливавшегося давления власти. В ноябре 1920 года улицы Москвы заклеены желтыми (на оберточной бумаге) афишами: «ЛИТЕРАТУРНЫЙ СУД НАД ИМАЖИНИСТАМИ» — превратившийся в одно из самых веселых литературных вечеров. Мэтр русской поэзии Валерий Брюсов обвинял имажинистов как лиц, составивших тайное общество (орден) с целью ниспровержения существующего литературного строя России. По мнению Брюсова группа молодых поэтов, именующая себя имажинистами, произвела покушение на существующий литературный строй негодными средствами, взяв за основу поэтического творчества образ, преимущественно метафору, которая представляет собой только часть целого. Метафора — одна фигура (троп) из нескольких подобных ей десятков фигур словесного искусства, давно известных человеческой цивилизации. Таким образом имажинисты своей теорией ввели в заблуждение не только многих начинающих, но и соблазнили некоторых маститых литераторов. Брюсов для Есенина всегда был посторонним, чуждым, об отношении между поэтами можно судить по одной из есенинских частушек:

Скачет Брюсов по Тверской Не мышой, а крысиной. Дядя, дядя! Я большой, Скоро буду с лысиной.

А через некоторое время после «суда имажинистами» или был устроен в Политехническом музее «суд над русской литературой», где в качестве подсудимого выступал уже Валерий Брюсов, а обвинителя — Сергей Есенин, читавший приговор по заранее заготовленной бумажке. От имажинистов больше всего досталось Маяковскому, Хлебникову и футуристам. Смягчающим вину Хлебникова обстоятельством были признан факт перехода последнего в группу имажинистов в Харькове, где он был публично помазан миром имажинизма.

Миф второй. Ассоциация вольнодумцев

Утверждают, что в сентябре 1919 года Есенин и Мариенгоф разработали и зарегистрировали в Московском совете устав «Ассоциации вольнодумцев» — официальной структуры «Ордена имажинистов». На самом деле подлинный устав «Ассоциации литераторов (имажинистов)» (вне какой-либо связи с «Орденом имажинистов» и тем более «Ассоциацией вольнодумцев») с подписями-автографами Анатолия Мариенгофа, Рюрика Ивнева, Анны Никритиной (жены Мариенгофа) и других (всего 8 подписей, но подписи Есенина на документе нет) в архивах сохранился.Упомянутый Устав «Ассоциации литераторов» содержит несколько весьма любопытных положений (статей), в частности:Статья 9. Списки членов Ассоциации Литераторов ежегодно представляются в орган НКВД (Наркомата внутренних дел РСФСР), зарегистрировавший Ассоциацию, в двух экземплярах. Статья 11. Средства Ассоциации Литераторов составляются из: а/ субсидий правительственных и общественных учреждений; б/ членских взносов и пожертвований; в/ доходов от продажи изданий, сбора за вход на лекции, выставки, собрания, поступлений от учреждений Ассоциации и пр. Статья 18. Правление Ассоциации Литераторов является ее исполнительным органом и состоит из Председателя, его заместителей, казначея и членов Правления. Статья 19. О составе избранного правления и о всех происходящих в нем изменениях сообщается соответствующему органу НКВД. Что касается «Ассоциации вольнодумцев», то по воспоминаниям имажиниста Ивана Грузинова в 1923 году, когда обозначились признаки скорого ухода Есенина из группы и он стал генератором идей по созданию новых поэтических сообществ, последний обратился к поэту Клюеву, стремясь восстановить с ним литературную дружбу. — Я еду в Питер, — таинственным шепотом сообщил Есенин Грузинову, — и привезу Клюева. Он будет у нас главным, он будет председателем «Ассоциации вольнодумцев». Ведь это он учредил Ассоциацию Вольнодумцев. И через некоторое время Есенин действительно привез Клюева в Москву, устроил несколько совместных выступлений, однако восстановить прочные литературные отношения с Клюевым уже не удалось — точек взаимного соприкосновения между поэтами уже не осталось. А когда в 1924 году готовился № 1 (3) журнала имажинистов «Гостиница для путешествующих в прекрасном», Есенин после долгих колебаний дал в номер свою ставшую знаменитой «Москву кабацкую», но уже в четвертом номере журнала печататься категорически отказался:

Все живое особой метой Отмечается с ранних пор. Если не был бы я поэтом, То наверно был мошенник и вор. Худощавый и низкорослый, Средь мальчишек всегда герой, Часто-часто с разбитым носом, Приходил я к себе домой. И навстречу испуганной маме Я цедил сквозь кровавый рот: — Ничего! Я споткнулся о камень… Это к завтраму все заживет. Как тогда, я отважный и гордый, Только новью мой брызжет шаг. Если раньше мне били в морду, То теперь вся в крови душа. И уже говорю не маме, А в чужой и хохочущий сброд: — Ничего! Я споткнулся о камень… Это к завтраму все заживет.

При этом 19.01.1924 год доверенным лицом Есенина В.И. Вольпиным уже был заключен договор на издание «Москвы кабацкой» отдельной книгой в течение года, с выплатой Есенину гонорара в 350 червонных рублей и предоставлением автору безвозмездно 25 экземпляров готовой книги из общего тиража в 3000 экз. Выяснить позицию Есенина по вопросу дальнейшей публикации в «Гостинице» и участия в группе имажинистов попытался Рюрик Ивнев, в разговоре с которым Есенин прямо сказал, что ему не по пути с «имажинизмом в том виде, в каком он существует теперь»: — Знаешь, — сказал он мне вдруг хитро, — давай образуем новую группу: я и ты; возьмем Ванечку Грузинова. Есенин назвал еще несколько фамилий крестьянских поэтов. Ивнев ответил улыбаясь, что «группы можно образовывать только до 25 лет», а после рискуешь очутиться в смешном положении. Есенин рассмеялся, но через минуту продолжал в том же духе: — Я имажинизм не бросаю, — говорил он, — но я не хочу видеть этой «Гостиницы». Пусть издает ее кто хочет, а я буду издавать «Вольнодумца». Ты можешь печататься в «Гостинице», но и в «Вольнодумец» я тебя приглашаю. Ивнев позднее вспоминал, насколько остро он почувствовал в этот момент, что никакого «Вольнодумца» не будет, но слушал Есенина, не перебивая, а через несколько недель в «Правде» было опубликовано письмо в редакцию, в котором Есенин «распустил имажинизм». Примечательный факт, что в №4 «Гостиницы для путешествующих в прекрасном», вышедшем без произведений Есенина, причем в издательстве, обозначенном как «Ассоциация вольнодумцев» коллегии имажинистов, были анонсированы и выход №5 «Гостиницы…» и №1 журнала «Вольнодумец». Однако оба журнала так никогда и не были опубликованы.

Миф третий. Это мой магазин!

Во многих источниках утверждается, что творческая деятельность имажинистов, в отличие от большинства других литературных групп, основывалась на солидном материальном фундаменте, однако таинственная завеса над источниками этого кажущегося благополучия не приподнимается. На самом деле его и не было. Имажинисты, несмотря на безусловные поэтические таланты, не были олитературенными простачками, а все вместе и каждый в отдельности обладали недюжинной деловой хваткой и интуицией. Устав официально зарегистрированной «Ассоциации Литераторов» открывал группе широкое поле коммерческой деятельности и предоставлял имажинистам определенные возможности, которыми они не замедлили воспользоваться в полной мере. Статья 11. Устава Ассоциации Литераторов гласила. Средства Ассоциации составляются из: а/ субсидий правительственных и общественных учреждений; б/ членских взносов и пожертвований; в/ доходов от продажи изданий, сбора за вход на лекции, выставки, собрания, поступлений от учреждений Ассоциации и пр.

Это позволило открыть под флагом Ассоциации несколько коммерческих предприятий. К концу 1919 года начали работать литературное кафе «Стойло Пегаса», декорированное художником-имажинистом Георгием Якуловым, и книжный магазин на Никитской, в котором снабженцами и одновременно продавцами работали сами поэты, Есенины и Мариенгоф, — «Артель Художников Слова».

Магазин это был взят что называется с боя — компаньоны (Есенин и Мариенгоф) — после многочасовых ожиданий в приемной Моссовета получили разрешение на открытие книжной лавки у Льва Борисовича Каменева.

Во второй книжной лавке в Камергерском работали Шершеневич и Кусиков.

По воспоминаниям Рюрика Ивнева: «Комната Мариенгофа и Есенина была завалена книгами, которые они всюду скупали, собираясь открывать свой книжный магазин. На столе лежали счеты, и Есенин своей торопливой заботливостью о пополнении ассортимента книг для будущего своего магазина производил впечатление делового коммерсанта, нервно ходил по комнате, садился к столу, что-то высчитывал и тонул в адресах, по которым можно было дешево скупать книги. Много времени спустя, когда магазин уже был открыт на Никитской под фирмой «Артели Художников Слова» и бойко торговал, Есенин с гордостью всегда говорил: — Это мой магазин. Я его открыл, понимаешь? Скульптором Коненковым была выстругана из дерева голова Есенина с поднятой правой рукой, взъерошивающий непослушные волосы, с полуоткрытым ртом. Бюст Есенина был похож на оригинал, особенно в те моменты, когда поэт упоенно читал свои стихи. Эта работа была выставлена в витрине книжного магазина «Артели Художников Слова» на Никитской, а Есенин не раз специально выходил на улицу — проверять впечатление на покупателей — при этом умилительно и загадочно улыбался, то ли реакции прохожих, то ли своей частушке, написанной Коненкову:

Эх, яблочко

Цвету звонкого,

Пьем мы водочку

Да у Коненкова.

Компаньонами поэтов по книжной лавке были Давид Самойлович Айзенштадт (Дося) и Александр Мелентьевич Кожебаткин — страстный коллекционер поэтов пушкинской поры — любивший повторять: «Дело не уйдет, а хорошая беседа за бутылкой вина может не повториться!»

Сильные позиции были у имажинистов во Всероссийском союзе поэтов (ВСП), в создании которого значительную роль сыграли Рюрик Ивнев и Шершеневич: они принимали активное участие в разработке Устава Всероссийского профессионального Союза поэтов в Москве и его работе начиная с первых заседаний в ноябре 1918 года. Воспользовавшись влиянием на органы управления, предприимчивые имажинисты организовали одноименное издательство «Имажинисты» при Всероссийском союзе поэтов в 1919 году, которое за четыре года своего существования выпустило более 40 монографий и сборников авторов группы. Рюрик Ивнев, как личный секретарь Наркома Просвещения Луначарского в 1919 году включил имажинистов в литературную секцию Литературного поезда им. А. Луначарского, что дало им возможность исколесить всю страну с выступлениями, что во многом способствовало росту их популярности. Сохранилась машинописная копия статьи из газеты «Советская страна» № 4 за 1919 год «Москва. Литературный поезд им. А.В. Луначарского», с перечислением поэтов, участвующих в работе литературной секции: Рюрик Ивнев, Сергей Есенин, Анатолий Мариенгоф, Петр Орешин, Вадим Шершеневич. Свои стихи и идеи имажинисты, начиная с 1919 года, пропагандировали также на многочисленных платных выступлениях, проходивших в Москве в кафе Всероссийского союза поэтов Эстрада –Столовая (бывшего «Домино»), Политехническом музее и других залах, позднее в «Стойле Пегаса». Когда осенью 1921 года в Москву переселился Иван Старцев, Мариенгофа пришла мысль пригласить его заведующим «Стойлом Пегаса». Есенин эту мысль всячески поддерживал и однажды определенно высказался за то, чтобы Старцев взялся за это дело: самим поэтам трудно было каждый вечер присутствовать в «Стойле» на контроле и продаже входных билетов. «Стойло Пегаса» — до наступления НЭПа — одно из немногих в Москве мест для сборищ богемы, вольной кафейной публики и проституток (с нашествием которых велась безрезультатная борьба) до двух-трех часов ночи: отражающийся в многочисленных зеркалах свет, нагроможденные из-за тесноты помещения чуть ли не друг на друга столики, румынский оркестр, крохотная эстрада, а по стенам росписи художника Якулова и стихотворные лозунги имажинистов. С одной из стен на посетителей укоризненно смотрели неестественно искаженные левыми уклонами живописца глаза с портрета Есенина в надписях: «Плюйся, ветер, охапками листьев». В 1922 г. имажинисты основали собственный журнал «Гостиница для путешествующих в прекрасном», просуществовавший три года (вышло всего четыре номера). Спустя десяток лет после распада группы имажинистов советский критик Селивановский в «Очерках по истории русской советской поэзии» даст (в духе времени) такую однобокую оценку течению: «Говорить всерьез об имажинизме, как о принципиально интересном поэтическом течении, и о творчестве Ивнева, Мариенгофа, Шершеневича и Кусикова, как о заслуживающем внимания в наши дни, — не приходится. В своей социально-художественной сути имажинизм был попыткой буржуазной богемы обосноваться как организованное течение. Поэтическое творчество имажинистов представляет собой — в своем большинстве — антикультурное явление в поэзии, помесь претенциозной безвкусицы с хулиганством и порнографией. Есенин был для имажинистов ширмой. Приход его к имажинизму совпадает по времени и смыслу с его отходом от революции».

Миф четвертый. Игра в Домино

Утверждают, что кафе «Домино» на Тверской улице, 18 также принадлежало имажинистам.

Как известно подготовка к созданию союза поэтов (первоначально в варианте профессионального сообщества литераторов), в впоследствии как общественной самодеятельной организации, началась осенью 1918 года. Факт такой работы подтверждается документом «Повестка дня заседания Всероссийского профессионального союза поэтов 18 ноября 1918 г.» написанным рукою В. Шершеневича с подписями-автографами В. Каменского, Р. Ивнева, В. Шершеневича, Н.Захарова-Мэнского и др.

Машинописный Устав Всероссийского профессионального Союза поэтов в Москве с правками рукою В. В. Каменского подписали: В. Каменский, В. Шершеневич, Рюрик Ивнев, И. Коробова, Вл. Щуренков, В.Федоров, Н.Захаров-Мэнский, Н.Кугушева, Михаил Козырев, В. Дикий и др.

Официально Всероссийский союз поэтов — ВСП — был утвержден Постановлением Наркомпроса 16.12.1918.

Сохранилась афиша «Эстрада Союза поэтов» (бывшее кафе «Домино») с программой вечеров 24-29 декабря 1918.

В качестве площадки для выступлений ВСП получил помещение бывшего кафе «Домино» на Тверской улице, 18, в котором были два зала: один для публики, другой для поэтов. Оба зала в суровые дни 1918 и 1919 годов, когда почти все общественные и увеселительные заведения Москвы были закрыты, а в «Домино» торговля производилась до двух часов ночи, — были всегда переполнены. «Домино» — давал возможность разного рода спекулянтам, лицам неопределенных профессий послушать музыку, закусить хорошенько с «дамой», подобранной на Тверской улице, и т. д. Поэты, служили отличным прикрытием заведению, не подозревая, как за их спиной набивали карманы содержатели подобных заведений, а, главное, и у поэтов не было других площадок для выступлений. Спекулянты и приглашенные ими «дамы» были шикарно одеты, много ели и пили. Бледные и скверно одетые голодные поэты сидели за пустыми столами и вели бесконечные споры о литературе и о том, кто из них гениальнее. Стихи и звуки — они все любили до глупости. Вот обстановка, в которой в 1919 году царил С. Есенин. Молодые поэты и поэтессы смотрели на Есенина, как на живого идола, окруженного неведомыми миру «гениями» и «знаменитостями», очаровывавшего всех своей необычной улыбкой. Как ни любезно общался Есенин со всеми, было заметно, что этот «крестьянский поэт» смотрел на окружение как на подножие его грядущей славы — он уже был «имажинистом» и ходил не в опереточном костюме крестьянина, а в «цилиндре и в лакированных башмаках».

Обычно улыбающийся Есенин нередко, выходя на эстраду, неожиданно бледнел, и бросал в собравшуюся публику:

— Вы думаете, что я вышел читать вам стихи? Нет, я вышел затем, чтобы послать вас на хер! Спекулянты и шарлатаны!

Негодование «публики» зачастую оканчивалось вызовом «чеки» и тотальной проверкой документов у всех присутствующих. По воспоминаниям современников Есенина арестовывали по одному;два раза каждую неделю. При его появлении публика настораживалась: ждали очередного скандала. А он все так же любезно и отчужденно улыбался и, если ему противоречили, он возмущенно по-детски кричал:

— Ты кто такое? А я... Я — Есенин! Меня знает вся Россия!

При всей эпатажности поведения именно в это время Есениным были написаны лучшие его вещи: «Сорокоуст», «Исповедь хулигана», «Я последний поэт деревни».

Вскоре имажинисты, а это были по мнению поэтической братии «ловкие и хлесткие ребята», открыли поэтическое кафе «Стойло Пегаса» и свой книжный магазин, а также организовали издательство при ВСП.

А кафе «Домино», переименованное в духе времени в «Эстраду-столовую», где ежедневно с 3 до 6 часов публике предлагались обеды, с 7 до 11 часов вечера — горячие ужины по доступным ценам, и, конечно, предлагало пищу духовную на любой вкус. На Эстраде-столовой в течение 1919 года выступали: К. Бальмонт, А. Белый, В. Иванов, В. Каменский, экспрессионисты — Б. Заров, Б. Земенков, Г. Сидоров и др.; имажинисты — С. Есенин, А. Кусиков, А. Мариенгоф, В. Шершеневич; витафисты — Нетропов, Матчет, Туманный, Мареев; пролетарские поэты — В. Александровский, В.Казин, молодые поэтессы под лозунгом — эстрада всем поэтессам, артисты государственных театров, и конечно, знаменитый и гениальный ясновидящий Арманд Дюкло с чтением мыслей на расстоянии.

В Стойле Пегаса дураков нет

На фотографии картина художника-имажиниста Георгия (Жоры) Якулова написанная им на стене кафе "Стойло Пегаса" в 1919 году.

Известно, что главенствующий образ в поэзии имажинистов, можно сказать ее эмблема — конь. И не просто конь, а кобыла, мерин, жеребенок, лошадь, битюг, пегас — целый имажинистический племенной конезавод. Конь этот влился в систему поэтических образов, через былины, народные сказки, предания, эпос о животных, прихватив по пути отдельные черты пегаса русских поэтов XVIII века: Тредьяковского и Ломоносова.

Не случайно место сбора и выступлений имажинистов на Тверской, 37 получило органичное название «Стойло Пегаса».

Осенью 1921 года, когда Иван Старцев (входил в группу имажинистов Мариенгофа в Пензе) окончательно переселился в Москву, у Мариенгофа зародилась мысль пригласить его заведующим «Стойлом Пегаса». Есенин эту мысль всячески поддерживал: самим поэтам было трудно каждый вечер присутствовать в «Стойле» — продавать билеты и контролировать посетителей.

Несколько слов о «Стойле Пегаса», наложившем немалый отпечаток как на личности, так и на само творчество имажинистов. До объявления НЭПа — «Стойло» — единственное в Москве место для сборищ богемы, вольной кафейной публики и проституток до двух-трех часов ночи: нагроможденные из-за тесноты помещения чуть ли не друг на друга столики, «румынский» оркестр, небольшая эстрада. На стенах росписи художника Георгия Якулова и стихотворные лозунги имажинистов: «Плюйся, ветер, охапками листьев».

Кого только ни перебывало в «Стойле Пегаса»! На афишах, порою рукописных, того периода находим имена: Брюсова, Мейерхольда, Якулова, Есенина, Шершеневича, Мариенгофа и множество других.

Диспуты об искусстве, о кино, о театре, о живописи, о танце Дункан, чередовались с вечерами поэзии, под несмолкаемый говор за столиками. Публику, особенно провинциалов, эпатировала как сама обстановка кафе, так и имена выступавших в нем поэтов, художников и театральных деятелей. Есенин играл главную роль, как почти единоличный владелец кафе и наиболее кассовый из выступавших там поэтов.

Передавая руководство «Стойлом Пегаса» Старцеву, Есенин вводил его в мельчайшие подробности дела, требовал оберегать репутацию кафе, проявлять осторожность с пропуском в кафе подозрительной публики и особенно проституток, о чем неоднократно предупреждал административный отдел Моссовета, грозя в случае нарушений закрыть заведение.

По заведенному порядку, при входе в кафе сидел «кассир», а рядом с ним в качестве контролера находились Есенин, Мариенгоф или Старцев.

Обязанность по составлению программы литературных выступлений в кафе лежала на администраторе, но каждый раз, когда Есенина вставляли в программу выступлений, он принимал в разговорах официальный тон и начинал торговаться о плате за выступление, требуя обычно втридорога больше остальных участников. Когда ему пытались объяснить, что по существу он не может брать деньги за выступление, являясь хозяином кафе, он неизменно повторял одну и ту же фразу:

— Мы себе цену знаем! Дураков нет!

Иногда он начинал упрямиться и обижаться, ссылаясь на то, что на нем отыгрываются другие, что он не хочет читать стихи перед б… и прочей сволочью.

В кафе он появлялся в ту зиму в цилиндре, который съезжал у него как-то набок, выпираемый непослушливо вьющимися волосами.

Обычный шум в кафе, пьяные выкрики и замечания со столиков — при выступлении Есенина тотчас же прекращались. Слушали его с напряженным вниманием, а чтение неизменно оканчивалось бурей восторга. На его вечерах публика, забив буквально все щели кафе, слушала поэта, затаясь при входе в открытых дверях на улице.

Излюбленными вещами, которые Есенин читал чаще других, были — «Исповедь хулигана», «Сорокоуст», «Песня о хлебе», глава о Хлопуше из «Пугачева», «Волчья гибель», «Не жалею, не зову, не плачу».

Поразительно, — как ни был пьян Есенин в вечера своих выступлений, даже с трудом стоя на ногах, он читал всегда без единой заминки, с тем же мастерством, как и трезвый, несколько только больше растягивая слова.

Информация о закрытии кафе в 1922 году не находит подтверждения в документальных источниках, зато имеется докладная о прекращении работы «Стойла» датированная 14 ноября 1924 года.

Четыре слона имажинизма. Мариенгоф

Довольно, довольно рожать! Из тела

и кости пророка не ждем,

Из чрева не выйдут Есенины и Мариенгофы,

Если даже плоть прольется дождем.

Анатолий Мариенгоф родился в 1897 году в Нижнем Новгороде, о чем записал в стихах:

Не правда-ли, забавно,

Что первый младенческий крик мой

Прозвенел в Н. Новгороде на Лыковой Дамбе

Случилось это в 1897 в ночь

Под Ивана Купало,

Как раз —

Когда зацветает

Папоротник

В бесовской яме.

До шестого класса Анатолий учился в Нижегородском дворянском институте, а после смерти матери и переезда семьи в Пензу, где отец в качестве акционера заведовал пензенским отделением английского Общества «Граммофон», Анатолий продолжил образование в 3-ей Пензенской частной гимназии, которую окончил в 1916 году («Мечтаю печальный остаток своих дней дожить в Пензе», — «Циники», 1928).

На фото семья Мариенгофа.

С восьми лет

Стал я точить

Серебряные лясы.

Отсюда и все беды.

Имя мне при рождении дали

Ну — и т.д.

В гимназии Мариенгоф издавал на гектографе журнал «Сфинкс» и рукописный журнал «Мираж».

В первую мировую войну служил в 14 инженерно-строительной Дружине Западного фронта. В том же 1914 впервые напечатал в газете «Пензенские ведомости» автобиографический очерк «Полтора месяца на шхуне «Утро», а по возвращении с фронта стал издавать журнал «Комедиант» (1918), вышло всего три номера. Летом 1918 в Пензе был подготовлен и отпечатан (в Пензе и в Москве) альманах «Исход» группы имажинистов (Мариенгоф, Иван Старцев, В. Усенко). Звероподобное изображение желтого человека, несущего розу, на обложке книги символизировало по замыслу автора движение человечества через мировую войну, февральскую революцию и октябрьский переворот.

В том же 1918 году вышел сборник стихов Мариенгофа «Витрина сердца».

Причащаются крови и тела Революции,

Буря поет, молний одев стихарь.

Никакими птицами не выклюются

Мертвые глаза стихов.

После гибели отца в 1918 году от пули бело-чехов Мариенгоф перебрался в Москву.

Битюг пропрет-ли дум мешки —

Шатался круп, хрипели ноздри, —

Замерзшей крови в теле камешки,

Приму покорно смерти постриг.

В Москве Мариенгоф впервые напечатал в газете «Советская страна», редактором которой был земляк и добрый знакомый поэта Борис Федорович Малкин, поэму «Магдалина» в конце 1918 – начале 1919 года, вышедшую позднее отдельным изданием в издательстве «Имажинисты».

Именно Малкину в то время редактору пензенского «Чернозема» Мариегоф принес в 1915 году тетрадку своих первых стихов.

А позднее при посредничестве Николая Бухарина устроился ответственным литературным секретарем издательства ВЦИК, где и познакомился с Сергеем Есениным.

В Москве Мариенгоф впервые напечатал в газете «Советская страна» поэму «Магдалина» в конце 1918 – начале 1919 года, вышедшую позднее отдельным изданием в издательстве «Имажинисты», и при посредничестве Бухарина устроился ответственным литературным секретарем издательства ВЦИК, где и познакомился с Сергеем Есениным.

Конь революций буйно вскачь

Верст миллионы в пространствах рвы,

Каждый волос хвоста и гривы —

Знамя восстаний, бунта кумач.

Дружба Есенина и Мариенгофа настолько эмоционально сложна и многопланова, что для ее описания потребуется отельная глава, но лучше, чем сам Мариенгоф в автобиографическом «Романе без вранья», наполненном поистине чеховским юмором, это интереснейший период взаимоотношений двух поэтов вряд ли опишешь. Есенин, утверждавший необходимость связи поэзии с естественной образностью русского языка, со стихией народного творчества, время от времени разражался поэтическими частушками о знакомых литераторах и художниках. Сочинил он такую частушку и о Мариенгофе:

Ох, батюшки, ох-ох-ох,

Есть поэт Мариенгоф,

Много кушал, много пил,

Без подштанников ходил.

В 1925 году вышел сборник стихотворений и поэм Мариенгофа под общим заглавием «Новый Мариенгоф», тематически обусловленный поездками за границу и встречей со своей будущей женой — актрисой Анной Борисовной Никритиной.

Друзья и вороги

Исповедуйте веру иную

Веруйте в благовест моего вранья.

Как мертвую тушу лошадиную

Поэтов насаживаю на рога

Своего вдохновенья.

Некоторые из пьес позднейшего времени (1940-х годов) написаны Мариенгофом на сюжеты, связанные с событиями Великой Отечественной войны, а мемуары Анатолия Борисовича насыщены интереснейшими сведениями о Есенине, Качалове, Коненкове и др.

Опять безжизненное поле,

Безжизненная вдаль тропа.

Верст шесть осталося

(Не боле)

До пограничного столба.

Где сердце?

В суете-ль проклятой?

(Неужто ж я такая дрянь)

Мила-ли:

Пенза толстопятая

И косопузая Рязань?

А вот: и столб

И пограничный домик

И всадник в шлеме на меже.

Кто разберет?

Черт ногу сломит

В смешной поэтовой душе.

1924

По воспоминаниям друзей начала двадцатых Марингоф выглядел так:

«Четкий рисунок лица. Боттичелиевский. Узкие руки. Подаст и отдернет. Острый подбородок. Стальные глаза, в которых купаются блики электрических ламп. Не говорит, а выговаривает. Мыслит броско. И хихикают идиоты:

— Фат!

Ну как же не фат — смотрите дорожка пробора, как линия образцовой железной дороги. Волосок к волоску. И почему, гражданин, вы не носите траур на ногтях? Не по кому? Ах, простите. Улыбается. Рот алое «О». — Идиоты! Снобы. Или глаз нет? Или только и видите, что пиджак от Делоса? Возьмите книгу в руки. Это, ничего, что Мариенгоф завязал руки галстуком, а не подперши бока. Мы сто, да я ста — ах надоело!»

Стихи Мариенгофа действительно завязаны тяжелыми и крепкими узлами.

Всеми ими любви не растоптан пепел,

Сладчайшая боль не выкурена до ваты,

Вижу — какое благолепие —

Повесили лик мой над детской кроваткой.

Как табуны пройдут покорно строфы

По золотым следам Мариенгофа.

Четыре слона имажинизма. Шершеневич

На фотографии Шершеневич с женой —актрисой театра оперетты Марией Михайловной Волковой (конец 1930 –ых годов).

«Искусство — это необходимость, этот то шар, который вертится вокруг времени на прочной веревочке жизни. — Писал Шершеневич. — «Поэты должны освещать классовую борьбу, указывать пролетариату новые пути» — кричат скороспелые идеологи мещанского коммунизма. — Василий! Иди посвети в передней!»

И поскольку критикам имажинистами отводилась в первую очередь роль историков литературы (создание истории произведения после его написания), то не удивительно, что советские критики отвечали Шершеневичу и имажинистам «взаимной симпатией»:

«Перелешин, Беленсон, Ройзман взяты наугад, их имена легко заменимы. Мы встречаем среди нэпманской поэзии миниатюрные брошюрки, на коих значится; «Полное собрание сочинений», и плакатного масштаба книжицы. Создаются мелкорекламные «поэтические» объединения вроде «фуистов» и «ничевоков». Организуются целые союзы и издательства — «Цех поэтов», «Союз поэтов», поставляющие на книжный рынок преимущественно или исключительно продукцию для нэпманского мещанства. Книжки выходят под такими названиями: «Малиновая шаль», «Багровые васильки»; «Мозговой ражжиж»; «Дым над»; «Красный алкоголь». Все это носит массовидный характер, но достаточно взять на выборку пять стихотворений любых авторов данного цикла, чтобы понять идейную и художественную сущность данной поэзии. «Ну, вы кобелируйте тут, а я пойду», — говорил Скутаревский, уходя с вечеринки Арсения. И поэты действительно «кобелировали» в состоянии «мозгового ражжижа». У них была ненависть к советскому строю; теперь зародилась надежда на возврат капитализма; но это была слабая, робкая надежда, она не успела опериться, и мотивы отчаяния подсекали ее под корень. «После нас — хоть потоп» — вот формула этой художественно бездарной, беспринципной, уродливой поэзии, кривого зеркала предреволюционной «буржуазной поэзии, так и не поднявшейся выше запросов посетителей «Зойкиных квартир».

Поэзия Шершеневича начиналась в 1911 году с лирического сборника с сентиментальным названием «Весенние проталинки».

Предпосылками «образной» платформы этой группы были еще дореволюционные статьи В. Шершеневича, в которых он размышлял о роли образа, о «толпе образов» как основе современного по своей сути поэтического произведения.

Вся история советского пролетариата, да и глобальнее, вся история человечества — это только совокупность эпизодов в сравнении с последовательной многовековой историей развития образа.

Образы реалистов, которые не шли дальше самых затертых трафаретов, вроде: «змея тоски пить», «жизни гнет» и т.д., имажинистами отправлялись в утиль:

Уничтожьте же муку великую,

Чтобы из пальцев сочился привет.

Я новое тело выкую

Себе, беспощадный поэт.

Очень цивилизованный, очень американец, очень литератор. Это характеристики Вадима Шершеневича любезно и точно нарисованные коллегами-имажинистами. «Это он нарочно, вверх ногами, подходит к просторечью, усиленно снижает стиль, и впадает при этом в татарщину. — На все лады повторяли друзья-поэты.

Для имажинистов очень хорошо, что существуют «сочувствующие имажинизму», которые сглаживают переворот в искусстве и своими маленькими успехами у толпы приближают толпу к имажинистам. Для имажинизма страшная угроза в нарождении этого «вульгарного имажинизма», п. ч. течение разъясняется, узаконивается. Только то течение, в котором есть противоречия и абсурды, ошибки и заблуждения, долговечно. Без неожиданностей и абсурдов течение превращается в стойло.

Но крепкие руки моих добрых стихов

За фалды жизни меня хватали… и что же?

И вновь на голгофу мучительных слов

Уводили меня под смешки молодежи.

Осталось придумывать небывалые созвучья,

Малярною кистью вычерчивать профиль тонкий лица,

И душу, хотящую крика, измучить

Невозможностью крикнуть о любви до конца!

В самом названии нашумевшей книги «Лошадь как лошадь» 1920 года Шершеневич удвоил слово лошадь, тюркского происхождения, по мнению большинства филологов. В стихах Шершеневича немало заимствований из других языков. «Лошадь как лошадь» — книга как книга, в стандартной серой обложке; буквы как буквы, — не шикарные, не поэтические. Портрет автора на обложке — рисунок Бориса Эрдмана, — интегрированный в систему модернистских образов, читатели вероятнее всего, приняли за проект плуга, образца 1920, а термин имажинист на обложке — за машинист.

На фото шарж художника Мандельберга, 1930 г.

Закат запыхался. Загнанная лиса.

Луна выплывала воблою вяленой.

А у подъезда стоял рысак:

Лошадь, как лошадь. Две белых подпалины.

И ноги уткнуты в стаканы копыт.

Губкою впитывало воздух ухо.

Вдруг стали глаза по человечьи глупы.

И на землю заплюхало глухо.

И чу! Воробьев канитель и полет

Чириканьем в воздухе машется,

И клювами роют теплый помет,

Чтобызернышки выбирать из кашицы.

Эй, люди! Двуногие воробьи,

Что несутся с чириканьем, с плачами,

Чтоб порыться в моих строках о любви,

Как глядеть мнена вас по иначему?

Я стою у подъезда придущих веков,

Седока жду отчаяньем нищего,

И трубою свой хвост задираю легко,

Чтоб покорно слетались на пищу вы!

1919

Вот почему отделы наркомзема в провинции либо вносили книгу в каталог по коннозаводству, либо по огородничеству: принимая словосочетание — роют теплый помет — за инструкцию по обращению с удобрениями. Книга оказалась полезной во всех отношениях.

Влюбится чиновник, изгрызанный молью входящих и старый

В какую-нибудь молоденькую, худощавую дрянь,

И натвердит ей, бренча гитарой,

Слова простые и запыленные как герань.

В просторечьях с большой примесью фразеологизмов, учитывая веяния революционного времени, нет ничего предосудительного: «профессор, в очках, плешеватый», «кровохаркающий поршень», «открыть бы пошире свой паршивый рот», «Жил, как все… Грешил маленько», «сумрак кажет трамваи, как огня кукиш», «но гонокок соловьиный не вылечен, в лунной и мутной моче».

Благодаря системе быстро чередующихся образов у Шершеневича чаще всего от понурой лошади остается — нервный вечно спешащий рысак.

«Вышел и заговорил. Любит не слово, а фразу. Его образы цепки, как и его остроты. Говорит, говорит — и ищет лукавым взглядом свежей мысли и новой остроты. Оглушительный смех. Упрямое лицо и уши, как две ручки от вазы. Наскоро завязанный галстук. Уверенные движения рук. Засыплет тяжелыми пятаками слов» — и это вновь убийственно точные характеристики Шершеневича.

Вам грустить тишиной… Пожелайте: исплачу

Я за вас этот грустный, истомляющий хруп!

Это жизнь моя бешеной тройкою скачет

Под малиновый звон ваших льющихся губ.

В этой тройке —

Вдвоем. И луна о окна бойко

Натянула, как желтые вожжи лучи.

Под малиновый звон звонких губ ваших, тройка,

Ошалелая тройка,

Напролом проскачи.

За бесстыдные строки твоих губ, как в обитель нести,

И в какую распуститься трещину душой,

Чтоб в стакан кипяченой действительности

Валерьянкой закапать покой?

От 1893 до 919 пропитано грустным зрелищем:

В этой жизни тревожной, как любовь в девичьей.

Где лампа одета лохмотьями копоти и дыма,

Где в окошке кокарда лунного огня,

Многие научились о Вадиме Шершеневиче,

Некоторые ладонь о ладонь с Вадимом Габриэлевичем,

Несколько знают походку губ Димы,

Но никто не знает меня.

Прелюбопытное наблюдение: критики бывают сильны только в отрицании. Как только дело коснется одобрения, они не находят никаких убедительных слов, кроме убогих: тонко, напевно, изящно, божественно. По глубокому убеждению имажинистов (что в буквальном смысле было, конечно, преувеличением) стихи Мариенгофа, Н. Эрдмана, Шершеневича могут с одинаковым успехом читаться с конца к началу, а картины Якулова или Б. Эрдмана можно вешать вверх ногами. Только автор может быть толкователем и понимателем своего произведения. Отсюда выводы: 1) если есть единое толкование, то не существует критики и критиков; 2) произведения, не объясненные автором, умирают одновременно со смертью поэта.

Я. Блюмкину

Другим надо славы, серебряных ложечек,

Другим стоит много слез, —

А мне бы только любви немножечко,

Да десятка два папирос.

А мне бы только любви вот столечко,

Без истерик, без клятв, без тревог.

Чтоб мог как просто какую-то Олечку

Обсосать с головы до ног.

Но пока я не умер, простудясь у окошечка,

Все смотря: не пройдет ли по Арбату Христос, —

Мне бы только любви немножечко

Да десятка два папирос. Октябрь 1918.

Ну а поэту? Кто купит муки,

Обмотанные марлей чистейших строк?

Он выйдет на площадь, протянет руки,

И с голоду подохнет в недолгий срок!

Мы последние в нашей касте

И жить нам не долгий срок.

Мы коробейники счастья,

Кустари задушевных строк!

Осенью 1941 году Шершеневич эвакуировался на Алтай. Участвовал в литературных концертах на оборонных заводах и в военных госпиталях Барнаула, писал тексты для агитационных плакатов. Скончался после тяжёлой скоротечной болезни и похоронен на Булыгинском кладбище Барнаула.

Четыре слона имажинизма. Кусиков

Из всех четырех слонов путь Александра Кусикова (Кусикьянца) к поэзии и имажинизму начался весьма оригинально — с популярных романсов.

Известно, что после окончания гимназии Кусиков поступил на юридический факультет Московского университета, но проучился всего полгода и в 1915 году был призван в армию. В качестве участника Первой мировой войны нёс службу в Северском драгунском полку. Был ранен.

На груди моей крест,

На бедре моем меч —

Буду плакать и сечь

Облаков белый лес.

После Февральской революции был назначен военным комиссаром Анапы, но Октябрьский переворот произвел переворот во многих судьбах, в том числе и в судьбе Кусикова — его перевели в Москву в отдельный кавалерийский дивизион, командиром которого он был назначен в 1919 году. По приезде в Москву, Кусиков посещает «Кафе поэтов», знакомится с Валерием Брюсовым, Владимиром Маяковским, Василием Каменским, Константином Бальмонтом.

В Москве в это время проживала его сестра Тамара, балерина, вышедшая замуж за композитора Александра Романовича Бакалейникова, одного из одаренных братьев-музыкантов. Сам Бакалейников работал музыкальным руководителем частного театра И.Г. Трабского, примерно с середины 1917 года арендовавшего помещение ресторана, расположенного во дворе гостиницы «Славянский базар» на Никольской улице.

Завершало программу у Трабского, как правило, сольное выступление какого-нибудь приглашенного певца или певицы. В сентябре 1918 их таких артистов оказалось двое: известный исполнитель интимных песенок и романсов Владимир Сабинин и Анна Степовая — восходящая эстрадная звезда, создательница жанра так называемых песен улицы. Певица была молода, хороша собой, о ее выступлениях взахлеб писала пресса; каждый вечер зал был переполнен. Трабский был готов продлить с ней контракт еще на месяц, но нарастающая социальная напряженность и приближение осенних холодов не позволили певице задержаться: в начале октября она отправилась с гастролями по южным городам, обещая, как певчая птица, вернуться к весне.

Александр Бакалейников, зная от Тамары о поэтических увлечениях ее брата, активно включившегося в литературную жизнь столицы, предложил ему поучаствовать в подготовке музыкального подарка Анне Степовой — написании романса, который мог бы положить начало их творческому сотрудничеству. Кусиков был настолько увлечен этой женщиной, и в считанные дни «подарок» был готов. К ее второму концерту в Никольском театре «Бубенцы» с портретом Анны Степовой на обложке вышли отдельной нотной тетрадью в частном издательстве Р.Р. Песслер.

Сердце будто проснулось пугливо,

Пережитого стало мне жаль.

Пусть же кони с распущенной гривой

С бубенцами умчат меня вдаль.

Слышу звон бубенцов издалека,

Это тройки знакомый разбег.

А вокруг расстелился широко

Белым саваном искристый снег.

В 1920-м певица эмигрировала, но значительной части советской публики, ностальгирующей по прежней жизни с ее «тройками», «ямщиками», «искристым снегом», а главное — «с тем, что прошло и никогда не настанет», «Бубенцы» пришлись по душе. С 1918 по 1928 г. только в Москве вышло не менее пяти нотных изданий «Бубенцов», а поэт Кусиков приобрел всероссийскую известность и как автор популярных романсов (ниже один из многочисленных вариантов текста романса "Обидно, досадно"):

Вот хмурые будни, осенние слезы,

Мечты о прошедшем и старческий стон.

Где дни беззаботные, светлые грезы?

Их нет – это был лишь обманчивый сон.

Обидно, досадно до слез, до мученья,

Что в жизни так поздно я встретился с тобой.

Как раньше любил я цыганские пляски,

И тройки лихие, пьяный угар!

Все кануло в вечность, как в призрачной сказке,

Один я без ласк и без сладостных чар.

Обидно, досадно до слез, до мученья,

Что в жизни так поздно я встретился с тобой.

В 1919 году Кусиков совместно с Бальмонтом, под сильным влиянием которого в то время находился, и А. Случановским издает сборник «Жемчужный коврик» и авторский сборник стихов «Сумерки».

В начале 1919 года Александр Бакалейников через Кусикова познакомился с Есениным и другими поэтами-имажинистами, участвовал в музыкальном оформлении литературных вечеров, проводившихся в эстраде-столовой Всероссийского союза поэтов. Выступления поэтов-имажинистов предварялись танцевальными номерами под музыку «Танго гашиш» в исполнении артистов балета. Бакалейников написал еще один романс на слова Кусикова «На рассвете» («Ты лежишь на кушетке»), датируемый 1917 годом, и несколько инструментальных произведений.

Но вскоре Александру Романовичу предложили стать музыкальным руководителем одной из красноармейских частей. Он отказался, так как выиграл конкурс в Большом театре. За отказ ему грозили расстрелом, инициировали арест. Тамара Кусикова была вынуждена расстаться с мужем.

А в ночь на 19 октября 1920 года Александр был арестован ВЧК на своей квартире в Большом Афанасьевском переулке (дом 30, кв. № 5) вместе с братом Рубеном и Сергеем Есениным, правда через три недели отпущен.

Не забудете вы

Этой рубки и слез.

Я из слов синевы

Новых песен принес.

В мир из мира межа—

Взбейся конь на дыбы,

Я погонщиком был

Рыжих зорь верблюжат.

Сохранился любопытный документ — подписка о поручительстве за гражданина Есенина С.А., обвиняемого в контрреволюции по делу гр. Кусикова.

1920 года октября 25 дня я, ниже подписавшийся, Блюмкин Я.Г., проживающий в гостинице «Савой» №136 беру на поруки гр. Есенина и под личную ответственность ручаюсь в том, что он от суда и следствия не скроется и явится по первому требованию следственных и судебных властей. Подпись поручителя: Я. Блюмкин.

В начале 1921 года Кусиков оставляет военную службу, а в январе 1922 года при непосредственном участии Луначарского получает заграничный паспорт и отправляется в зарубежную командировку с неясными целями (вместе с Пильняком). По дороге в Берлин около месяца писатели проводят в Эстонии, организуя творческие вечера в Таллине и Тарту.

С утрощебета ласточки — до прозренья совы

Я треножу коней, золотистых коней...

Не к добру моей грусти в безлунье завыть,

Псом, предвестником смерти, ненужных затей.

В Берлине Кусиков покорил сердце Анны Тургеневой, ставшей его спутницей. За границей Кусиков публично выказывает свою верность революции, что порождает негодование в эмигрантской печати. Валерию Брюсову Кусиков с гордостью сообщает, что в эмигрантских кругах получил кличку «чекист».

Объявление на афише «Объединения Российских Студентов в Германии», отпечатанной в типографии «Накануне» (Photogravur) в Берлине гласит:

«Перед отъездом в Африку, в четверг 29 марта 1923 года в 7,5 ч. вечера. Единственный за этот год и прощальный вечер Есенина и Кусикова».

В 1924 году Кусиков окончательно переселяется в Париж:

В небе осень треугольником —

Журавлиный клин тоски.

Сердце — куст без листьев, голенький.

Молоточками виски.

С 1924 по 1930 годы Александр Кусиков много издавался за рубежом (в том числе в финансируемой советским посольством газете «Парижский вестник»), в то время как на родине его имя в печати по понятным причинам появляется всё реже. К началу 1930-х годов Кусиков окончательно прекратил заниматься творчеством, отошел от литературы, погрузился в воспоминания и переписку с бывшими и новыми друзьями. Частично архив Кусикова, хранящий бесценные документы о встречах с Есениным и его письма, был украден.

11.09.1974 года Кусиков напишет английскому литературоведу, исследователю творчества Есенина Гордону Маквею: «Я был очень болен, перенес 5 операций и 36 дней находился в коме, иначе говоря был покойником. Даже доктора до сих пор не понимают, как я остался жив. Буду очень рад встретиться с Вами в моем Париже». Впав в тяжелую депрессию, всеми забытый, Александр Кусиков умер в Париже в 1977 г.

О, время, грива поределая

Я заплету тебя стихом,

Подолгу ничего не делая,

Я мчался на коне лихом.

Так что-же, разве конь подстрелен,

Иль эхо выкрала заря —

Все семь небес подперли ели,

Моих стихов священный ряд.

Борец и клоуны. Борис Эрдман

А над киотом девушкиных бедер

Качаются грудей тяжелые лампады.

Их розовый фитиль

Прикосновеньем юноши оправлен.

Н. Эрдман.

На фотографии рисунок Бориса Эрдмана "Гимнастки" (1923).

Имажинистскую «Декларацию», опубликованную 30 января 1919 года в воронежском журнале «Сирена» (а 10 февраля также в газете «Советская страна», в редколлегию которой входил Есенин), подписали представители передовой линии имажинистов поэты Сергей Есенин, Рюрик Ивнев, Анатолий Мариенгоф, Вадим Шершеневич, а также художники Борис Эрдман. Георгий Якулов.

ИСКУССТВО — ДЕЛАНИЕ ДВИЖЕНИЯ СТАТИЧНЫМ

Борис Робертович Эрдман (1899 — 1960) — известный театральный художник, один из участников объединения имажинистов, брат драматурга Николая Эрдмана. Родился в семье бухгалтера фабрики «Товарищество шёлковой мануфактуры», уроженца Митавы лютеранского вероисповедания Роберта Карловича Эрдмана (1860—1950) и Валентины Борисовны Эрдман (в девичестве Кормер, 1880—1964). Бабушка со стороны матери, Прасковья Абрамовна Гольдберг (1854—1938), была дочерью московского купца первой гильдии и мануфактурщика Абрама Симховича Гольдберга. Тётя, Мария Борисовна Кормер (1885—1963), была замужем за протоиереем С. И. Голощаповым.

ДВИЖЕНИЕ И СВЕТ УНИЧТОЖАЮТ МАТЕРИАЛЬНОСТЬ ТЕЛ

В 1917—1918 годах Борис Эрдман работал актёром московского Камерного театра. В качестве театрального художника впервые выступил в 1918 году. После 1919 года активно работал в цирковой секции ТЕО Наркомпроса. Вместе с балетмейстером Голейзовским Эрдман служил в Экспериментальном театре, с режиссёром Мордвиновым — в Опытно-героическом театре. В двадцатых Борис Эрдман работает художником журнала «Зрелища», поражая читателей замечательными и точными рисунками актеров, гимнастов, спортсменов (Рины Зеленой, Миклошевской, велосипедистов братья Камборс, эквилибристы братья Бахман, танец В.Я. Парнаха, клоун Дмитрий Альперов и многие другие).

ХУДОЖНИК, СКОВЫВАЕТ КОПЫТА СКАЧУЩЕЙ ЛОШАДИ, ЛЕГКИМ ПРИКОСНОВЕНИЕМ КИСТИ, ОСТАНАВЛИВАЕТ БЕШЕНОЕ ВРАЩЕНИЕ АВТОМОБИЛЬНОГО КОЛЕСА, МУЗЫКАНТ — ВОДОПАДНЫЙ РИТМ РАДОСТИ И МЕДЛЕННОЕ ТЕЧЕНИЕ ГРУСТИ. ТУТ ЖЕ ОБРЫВАЕТСЯ КАЧАНИЕ МАЯТНИКА ПУЛЬСА, КАК СМЕНЯЕТ ЦИФЕРБЛАТ СУЩЕСТВОВАНИЯ ТВОРЧЕСКИЙ КРУГ ПРЕКРАСНОГО.

В 1925 году театральные работы Бориса Эрдмана были удостоены серебряной медали на Всемирной выставке в Париже. Сохранилось письмо А.А. Бахрушина от 18 ноября 1926 года в Комитет Отдела С.С.С.Р. Международной выставки Декоративных искусств следующего содержания: «На основании личных переговоров моих и данного на то согласия А.Я. Таирова, Б.Р. Эрдмана и И.М. Рабиновича, прошу все макеты и рисунки их работ, бывшие на выставке в Америке, передать в Государственный Театральный Музей моего имени». В годы Великой отечественной войны Эрдман работал главным художником государственных цирков, а с 1950 года до конца жизни — художником Московского драматического театра им. Станиславского. В 1957 году Эрдман удостоился звания Заслуженного деятеля искусств РСФСР. Борисом Эрдманом иллюстрировано большинство книг имажинистов А. Кусикова «Коевангелиеран», «Сумерки», «В никуда», «Поэма поэм», «Жемчужный коврик», В. Шершеневича «Лошадь как лошадь», «Кооперативы веселья», «Вечный жид», «Красный алкоголь» и другие. Под влиянием Бориса его брат Николай, имя которого на многие годы было вычеркнуто из русской литературы сталинской цензурой, в свое время также примкнул к имажинистам: В качестве художника-постановщика Эрдман участвовал в создании фильмов «Цемент» (1927, не сохранился), «Проданный аппетит» (1928) и «Борец и клоун» (1957).

ВСЯКАЯ НАКЛЕЙКА ПОСТОРОННИХ ПРЕДМЕТОВ ПРЕВРАЩАЕТ КАРТИНУ В ОКРОШКУ.

Один из пятерых, но не слон

Неподкупна мудрая природа,

Не сгорает дух живой в огне,

Юноша двухтысячного года,

Знаю я: ты вспомнишь обо мне.

(1950 г. Рюрик Ивнев).

Один из самых примечательных участников группы имажинистов Рюрик Ивнев родился в Тифлисе в 1891 году в семье артиллерийского офицера. Причем взаимоотношения Михаила (Рюрика) с остальными участниками группы были весьма противоречивыми, запутанными и неоднозначными. Детские годы мальчик провел у дедушки по материнской линии — генерала Принца — в Варшаве.

Забито прочно ставнею

Разбитое окно.

Забыто детство ранее

Уже давным-давно.

Но все ж сквозь щели узкие

Оттуда рвется свет,

Как огненная музыка

Исчезнувших планет.

(1963, Москва)

Когда мать Михаила назначили начальницей гимназии в Тифлисе, мальчик вернулся домой. 10 лет от роду, как сын офицера, Михаил начал учебу в кадетском корпусе. В архивах национальной библиотеки сохранилось свидетельство об успехах и поведении кадета Тифлисского кадетского корпуса Михаила Александровича Ковалева и аттестат об окончании корпуса в 1908 году.

После сдачи дополнительного экзамена по латыни Михаил был зачислен на юридический факультет Санкт-Петербургского университета.

Свидетельства, выданные студенту М.А. Ковалеву о выпускных экзаменах, выдержанных им в Санкт-Петербургский и Московский университеты (по разным источникам 1913 или 1914 годах).

Первая публикация Ивнева относится к 1911 году в газете «Студенческий сборник». Любопытный факт, но одно из первых (на мой взгляд слабых, ученических) стихотворений М. Ковалева, в известной степени выражающее настроение подавляющей части трудящихся России послереволюционной (1905-1907 годов), было напечатано в большевистской газете «Звезда» в Петербурге в 1912 году под псевдонимом Рюрик Ивнев:

Веселитесь! Звените бокалом вина!

Пропивайте и жгите мильоны.

Хорошо веселиться … И жизнь не видна,

И не слышны проклятья и стоны.

Веселитесь. Зачем вам томиться и знать,

Что вдали за столицей холодной?

Пальцы собственных рук он готов искусать,

Этот люд, люд бездольный, голодный.

Вероятнее всего понимая свою поэтическую (не эмоциональную или образную) несостоятельность, Ивнев в 1913 году напишет:

Под свист, улюлюканье, адский хохот

Белоснежных зубов и ртов озорных

Пой, не боясь прослыть скоморохом,

О самых первых чувствах своих.

Пой о простых слезах человеческих,

О судорогах тоски вековой.

Пой о четырежды изувеченных,

О лежащих на каменной мостовой.

И чем горячей будет песня эта,

Тем холодней ее примет мир.

И первыми тебя осмеют поэты,

Превратив твою горькую песню в тир.

Примкнув к группе футуристов «Мезонин поэзии» в первом сборнике стихов с символическим в духе времени названием — «Самосожжение» — вышедшем в 1912 году (лист 1), и в последующих трех изданиях «Самосожжения» разных лет (1914, 1916), а также в книгах «Пламя пышет» и «Вернисаж» Рюрик Ивнев с завидным упорством продолжает поиск своего поэтического стиля, а в 1915 году публикует такие поэтические строки:

Я ко всем кидаюсь жадно,

Жду спасительный ответ,

Слышу шепот безотрадный:

— До тебя мне дела нет.

На чужой и холодный зал

Сердце больше не ропщет,

Не ищу наград, ни похвал,

Ни признаний всеобщих.

Пусть даже сто лет спустя

Будут все равнодушны,

И страницы мои, шелестя,

Опадут в библиотеке душной.

Публикации стихов чередуются с прозой. «Мертвый дом» — один из ранних рассказов, опубликованный в газете «Биржевые ведомости» (1916).

1917 год сулит стране и Ивневу большие перемены: семена революции упали, как говорится на благодатную почву его болезненного восприятия социальной несправедливости. Поэт более не разделяет своего раннего увлечения футуризмом, а под впечатлением от Октябрьского переворота поэт напишет в Петрограде стихотворение «Смольный»:

Довольно! Довольно! Довольно

Истошно кликушами выть!

Весь твой я, клокочущий Смольный,

С другими — постыдно мне быть.

Пусть ветер холодный и резкий

Ревет и не хочет стихать.

Меня научил Достоевский

Россию мою понимать.

Не я ль призывал эти бури,

Не я ль ненавидел застой?

Дождемся и блеска лазури

Над скованной льдами Невой.

Довольно! Довольно! Довольно

Кликушам нет места в бою!

Весь твой я, клокочущий Смольный,

Всю жизнь я тебе отдаю!

Не удивительно, что Ивнев среди пяти деятелей культуры оказывается на первом заседании, устроенным Луначарским в Смольном по поручению ВЦИК по налаживанию связей между Советской властью и интеллигенцией, и вскоре в начале 1918 года становится личным секретарем наркома Просвещения Луначарского. Ивнев работает в «Известиях», журнале «Красная новь», принимает активное участие в чтение лекций и формировании Всероссийского профессионального союза поэтов осенью 1918 года вместе с Вадимом Шершеневичем, Василием Каменским Н. Захаровым-Мэнским и др.

Из характеристики Ивнева, данной ему Луначарским:

«Тов. Ивнев, известный поэт, до революции еще ярко определившийся, как враг империалистической войны, предложил мне свои услуги непосредственно после Октябрьской революции, и первый среди литераторов приложил большие усилия к привлечению интеллигенции в дело нового строительства».

Машинописный Устав Всероссийского профессионального Союза поэтов содержит рукописные правки В.В. Каменского и подписи В. Каменского, В. Шершеневича, Рюрика Ивнева, И. Коробова, Вл. Щуренкова, В. Федорова, Н. Захарова-Мэнского, Н. Кугушевой, Михаила Козырева, Т. Мачтета, В. Дикого и др.

Через несколько месяцев после Октябрьской революции в феврале 1918 года Ивнев переезжает в Москву, где снова встречается с Есениным.

Сергею Есенину (Москва 1919)

Есть столько радостей на свете,

Юнее будь душой, чем дети.

Едва ли это не судьба, —

Сегодня мы с тобою вместе,

Еще день, два, но с новой вестью

Нам станет тесною изба.

Игра страстей, любви и чести

Несет нам муки, может быть.

Умей же все переносить.

К началу же февраля 1919 года относится издание манифеста имажинистов, опубликованного в понедельничной газете «Советская Страна». Манифест был подписан Есениным, Мариенгофом, Шершеневичем и мной, а также художниками — Якуловым и Эрдманом. Все заседания, предшествовавшие изданию манифеста имажинистов, происходили на Петровке.

Однако вскоре после образования группы и целого ряда совместных выступлений среди имажинистов начались разногласия — и Ивнев выходит из группы.

Пребывание Ивнева среди имажинистов было в принципе не долгим, он был чужд группе, как ранее и «Центрифуге» (Н. Асеева и С.Боброва) которая на время подцепила молодого поэта. В частности, резкий на язык Шершеневич называет Ивнева архимандритом нового течения, а Ивнев в брошюре «Четыре выстрела» напишет о Есенине — если «меня и Есенина связывает Россия», то о Шершеневиче — «в жизни не встречал мне более чуждого человека».

В марте 1919 года Ивнев уезжает на юг вместе с агитационным поездом, в Крыму едва не попадет в плен к белогвардейцам, бежит в Грузию, где выступает с чтением лекций о Ленине. Меньшевистское правительство Грузии высылает Ивнева в Азербайджан, откуда он с удостоверением Кавказского Краевого Комитета РКП (б) от 10.05.1920 года, выданным Рюрику Ивневу в связи с въездом его в Советскую Россию (в Москву).

Это была одна из самых длинных разлук Ивнева с Есениным, а новая встреча состоялась лишь через полтора года, в 1920 году, когда он в Москву.

Есенин, улыбнувшись, добавил:

— А, впрочем, ты ведь можешь вернуться в группу.

Потом разговор возобновился вместе с Есениным и Мариенгофом, и друзья-поэты договорились, что таким же путем, как Ивнев вышел из группы, таким и войдет обратно, то есть письмом в редакцию.

Есенин, как сторонник всяческих ритуалов выработал текст письма в редакцию. Ему нравились переговоры, совещания, попросту говоря, его это все забавляло, подобно тому, как забавляли приготовления двух поэтов к дуэли, которая так и не состоялась, потому что дуэлянты внезапно выехали из города — один в одну сторону, другой — в другую.

Вскоре в издательстве «Имажинисты» была издана книга стихов возвращенца — «Солнце во гробе», для которой Есенин сам выбирал бумагу, шрифт и в которой ни намеком не отразилось для Ивнева прежнее солнце Октябрьской революции.

Весной 1921 года Ивнев снова уехал на Кавказ, и уже в его отсутствие совершились большие события в жизни Есенина: его встреча с Дункан, женитьба и отъезд за границу.

В 1921 году Ивнев был принят в члены Союза русских писателей в Грузии.

Летели дни, летели дали.

Кенигсберг, Берлин, Потсдам.

Сквозь торжество асфальта и стали

Проношусь по чужим городам.

Но вот — вспоминаю все, что было.

И нет ничего милей

Простого яичного русского мыла

И запах русских полей.

(1925, Берлин).

Когда осенью 1922 г. Ивнев вернулся в Москву, Есенина еще не было. Он приехал в августе 1923 года в «Стойло Пегаса».

Имажинизм распадался, Рюрик Ивнев занавесил памятью иконостас подхваченных образов и началась его подлинная жизнь поэта-странника: он исколесил буквально всю России, часто бывал за рубежом.

Курьерский поезд опоздать не мог,

Он не пришел, и все ж — не опоздал он.

Не потому ль, что не было вокзала,

К которому он мог прийти бы в срок.

В окне еще сверкает твой платок,

Как молодости вечное начало.

Курьерский поезд опоздать не мог.

(1949).

О географии поездок можно судить по его стихам: «С котомкой счастья на плечах я подъезжал к Владивостоку» (1926), «Японская осень» (1927), «Сибирь» (1928), «Ленинград» (1933), «Сочи» (1935), «Тбилиси» (1936, 1938), «Москва» (1939), Баку (1940, 1947), Тбилиси (1944, 1948), Москва, Махачкала, Берлин….

В 1942 году Ивнев был награжден Почетной грамотой Верховного Совета Грузинской ССР

Что осталось от ваших перьев,

Что осталось от вашего горла,

Соловьи, что когда-то пели

Так пронзительно и упорно.

Растерзала вас смерть на части.

Растерзала и тех, что слушал

С упоением ваши трели,

Растерзала сердца и души,

Всех, кто вечными быть хотели.

Что осталось от ваших перьев,

Что осталось от вашего горла,

Соловьи, что когда-то пели

Так пронзительно и упорно.

(Соловьи, 1952)

Рюрик Ивнев всегда шел в ногу со временем, которое, увы, обладает избирательной памятью:

Неподкупна мудрая природа,

Не сгорает дух живой в огне,

Юноша двухтысячного года,

Знаю я: ты вспомнишь обо мне.

Кружком зеленого лимона. Иван Грузинов

Кружком зеленого лимона

Над Иисусом ореол.

Казалось, что поэт Иван Грузинов ( в центре фотографии на обложки книги) вытесан из дерева. Предположительно тесали топором тесали, орудием немудрящим, а на самом деле тонкими стамесками. Фламандцев любит, больно «вкусные», но и баб здоровых, чтоб детей рожали.

Русская лукавинка в глазах Грузинова спрятана за линзами пенсне. Не любит он сутолоки и лихорадочного движения. Медленное, отнюдь не статичное любит он, зато крепкое да здоровое. Хлеб у него не мистический Клюевский, а Грузиновский, и ест его Грузинов с аппетитом.

Небо у Грузинова холст для рисования — хоть и синий. А луна — плывет? Парит? Ничего подобного:

И месяц тонкий и горбатый

Летел к нам с правой стороны.

Рука Грузинова не дрогнет:

У звериной притаясь тропы,

Я, не дрогнув, ржавые взведу курки.

Иван Васильевич Грузинов родился 9 ноября (по старому стилю) 1893 года в деревне Шебаршино Московской губернии. Сын крестьянина, образование — учительская семинария, студент первого курса Московского университета по филологическому факультету.

Прохожу дорожкой малой

Мимо тихих деревень.

Пью водицу из ручьев,

И беседую с былинкой.

Первые стихи напечатал в журнале «Хмель» в 1912 году, участвовал в журнале «Гостиница для путешествующих в прекрасном» с 1922 по 1924 год.

Ранние стихи 1910-1914 годов вошли в первую книга, изданную на средства автора в 1915 году «Бубен боли»:

Девица в платьице кумачном

Идет под окнами; ей вслед

Кричит сапожник полупьяный:

«Кры-кыррр! Аллюриста и смачна!»

Она кокетливо:

— Бродяга!

Склонясь лениво на буфет,

Трактирщик закурил Трезвон.

Сухую Корочку, Варяга

Визгливо тянет граммофон.

В годы Первой мировой — служил в Коломне в запасном полку писарем, затем писарем же на Юго-Западном фронте. В конце 1917 вернулся в Москву. Работал в Московском уездном совете по внешкольному образованию, затем как поэт, критик и редактор — в ленинградской «Красной газете», издательстве Союза поэтов, издательстве «Сегодня» и т. п.

Из программной книги Ивана Грузинова «Имажинизма основное» 1921 года:

— Лирическое волнение, как текучая лава, по выходе из вулкана — души поэта — застывает: рождается образ.

— Что привело вплотную искусство к имажинизму? Разве не ускорившийся до невероятности ритм жизни? Колоссальнейший пресс борьбы превратил водянистое тело в непроницаемый ком железа и бетона. Ряд научных открытий сократил расстояние и увеличил скорость, пополнил ум за счет чувства.

— Что такое образ? — Кратчайшее расстояние с наивысшей скоростью. Когда луна непосредственно вправляется в перстень, надетый па левый мизинец, а клизма с розоватым лекарством подвешивается вместо солнца. На этот раз искусство становится победителем. Оно уничтожило расстояние в то время, как жизнь его только сократила.

— Образ не что иное, как философская и художественная формула. Когда ритм жизни напоминает пульс мятущегося в горячке, ритм в колеях художественной формы не может плестись подобно груженой арбе с мирно дремлющим возницей хохлом.

— Если бы 10 февраля 1919 года группа поэтов и художников перед своим рынком, торгующим прекрасным, но развесила плакатов имажинизма и не разложила на лотках бумаги и холста словесных и красочных продуктов чисто-образного производства, то, несомненно, скажем, 10 февраля 1922 года этого бы властно потребовал сам потребитель художественного творчества.

Грузинов выступал в печати с 1912 года, в 1915-1926 годах выпустил ряд поэтических сборников («Бубны боли», «Избяная Русь», «Малиновая шаль» и др.):

Его небольшой сборник «Серафические подвески» (1921) с характерным оформлением обложки был конфискован из-за использования обсценной лексики, за его издание поэт арестовывался в 1922, по постановлению Коллегии ГПУ 6 июня 1922 это дело по обвинению Грузинова «в к/р» было направлено в Московский ревтрибунал.

Вторично арестовывался в 1924 по «делу Ганина и др.» (т. н. «дело четырёх поэтов»).

В 1924 году вместе с Есениным объявил о «роспуске» группы имажинистов, планировал вместе с Есениным в последние годы его жизни ряд несостоявшихся организационных мероприятий (создание журнала «Вольнодумец», группы «Россияне»). Грузинову принадлежат воспоминания о Есенине («С. Есенин разговаривает о литературе и искусстве»), Хлебникове и Маяковском.

Книга «Малиновая шаль» 1926 года посвящена Сергею Есенину.

Сумочку-котомочку за плечи повесил

И айда дороги колесить.

Не узнаешь из уютных кресел —

Чем живут, чем дышат на Руси.

Вce-то ночи, все-то дни в истоме,

Поцелуи что полынь горьки.

Мне пора построить тихий домик

У забытой, у лесной реки.

В третий раз Грузинов арестован в ночь с 10 на 11 июня 1927 по месту проживания: Москва, Столешников пер. 5 кв. 12. Обвинен в «пропаганде, направленной в помощь международной буржуазии», 1 сентября 1927 постановлением ОСО при Коллегии ОГПУ выслан в Сибирь сроком на три года, ссылку отбывал в городе Киренске Иркутской губ.

16 августа 1929 постановлением ОСО при Коллегии ОГПУ лишен права проживания в Москве, Ленинграде, Харькове, Киеве, Одессе, Ростове-на-Дону (режим «минус шесть») с прикреплением к определённому местожительству (Воронеж) сроком на три года (дело ссыльного хранилось в архиве Воронежского УВД, считается утраченным).Не ранее лета 1931 смог вернуться в Москву.

В 1939 — 1940 годах подготовил итоговый сборник стихов, не опубликованный при жизни Грузинова. В 1942 году Грузинова не стало. Он умер в Кунцеве от голода, место захоронения поэта не известно.

И хотел бы присушить, да нечем —

Я тебе, понятно, не ровесник.

Ой, как жизнь оттягивает плечи!

Не красой заманиваю, песней.

Не снега ли серебрятся в поле.

Едем что ли первою порошей?

Я любить тебя не приневолю,

Хоть признай, что издали хороший!

Дорога земная трудна, как талмуд

Ведь никто никогда не узнает,

Да и сам ни за что не пойму

Отчего вся дорога земная

И трудна, и мудра, как талмуд.

Качественных фотографий имажиниста Матвея Ройзмана не сохранилось. На обложке сборника «Имажинисты», смонтированной Г. Стенбером из фотографий М.С. Напельбаума, в правом нижнем углу — едва различимо странное расплывчатое загадочно-улыбающееся в свои три четверти лицо Ройзмана.

Ройзман родился 5 (17) ноября 1896 года в еврейской семье состоятельного ремесленника. В детстве большое влияние на духовное развитие Матвея оказал его дед — кантонист и глубокий знаток Талмуда.

Карьерный и жизненный путь Матвея был на начальном этап определен родителями. В 1914 году он с серебряной медалью окончил Московское коммерческое училище в Москве, а в 1916 году поступил на юридический факультет Московского университета. Первая мировая война и природная любознательность внесли радикальные коррективы в карьеру будущего юриста.

Одновременно с учебой до 1918 года Матвей начал выступать в различных драматических студиях, затем работал переводчиком в штабе Красной Армии, в 1919 — 1923 годах вёл культурно-просветительскую работу в армейских клубах.

В 1918 — 1920 годах стал членом нескольких литературных сообществ, был принят во Всероссийский союз поэтов и примкнул к сообществу имажинистов.

Это мне белый оскал,

Щелканье всех Ундервудов,

Вестников Страшных Судов,

Вновь над тобою, Москва!

Мне с Красной праздничной площади

Желтыми копьями: молний

Первые крики покойников...

О, пощади, пощади, пощади!

Первые стихи опубликовал в 1918 году в московском журнале «Свободный час». С 1922 года сотрудничал в журнале имажинистов «Гостиница для путешествующих в прекрасном», публиковался в их сборниках «Красный Алкоголь» (1922, в соавторстве с В.Шершеневичем), «Конский сад» («Вся банда», 1922), «Имажинисты» (обложка работы Г. Стенбера - Напельбаума, издание авторов, 1925).

Издал в Москве сборники стихов «Мы чем каемся» (1922, в соавторстве с В. Г. Шершеневичем), «Хевронское вино» (1923), «Пальма» (1925).

В книге «Памяти Есенина» Ройзман вспоминал:

«Осенью 1923 года я зашел в «Стойло Пегаса». Мне сказали, что Сергей сидит внизу, в «отдельном кабинете» и просил, если кто-нибудь из нас, имажинистов, придет, зайти к нему. В конце концов наша беседа она пошла по тем рельсам, которых, признаться, я до этого побаивался. К моему удивлению, Сергей ухватился за эту тему и стал говорить о своих отношениях к евреям. Он сам не понимает, как его зачислили в антисемиты. Любил евреек, жена у него еврейка и дети еврейские (так и сказал «еврейские»). Он с особенной любовью заговорил о своем сыне: «Понимаешь, встал передо мной... Такой маленький, и говорит: «Я — Константин Есенин». Он пояснил мне, что не любит Мандельштама, Пастернака за то, что они все поют о соборах, о церквах, о русском. В поэте он (Сергей) ценит свое лицо: должна быть своя рубашка, а не взятая напрокат. В стихах важна кровь (слово «кровь» подчеркнул), быт!

И сейчас же добавил: вот ты не стесняешься, что еврей. Поешь о своем. Тут он стал рассказывать, как любил в детстве библию, ее образы, пафос пророков. Так как в то время я увлекался библейскими образами (кстати: это было одной из причин, почему я пошел по одной дороге с имажинистами), то мы очень долго беседовали на затронутую тему.

Была зима 1924 года. Днем ничто не предвещало беды: Сергей участвовал на совещании имажинистов и, по обыкновению, первым поставил под протоколом свою характерную подпись. Сергей имел колоссальное влияние на имажинистов.

Очень многие вопросы, которые обсуждались на собраниях группы, решались так, как хотел он, потому что Сергей упорно настаивал на своем. (Например, вопрос о «Лефе»). Еще с самого начала имажинизма в группе наметились два крыла. Одно крыло во главе с Сергеем признавало за образом служебное значение и требовало органической связи между образами в стихотворении. Другое крыло (куда входил Мариенгоф), считали образ самоцелью и полагали, что связь между образами должна быть чисто технической. После того как Сергей уехал за границу, последнее течение, став значительней и глубже, чем было в период «военного имажинизма», прочно обосновалось в своих новых формах на страницах журналов и альманахов группы. Правда, Сергею, по-прежнему, уделялось первое место; но по приезде он почувствовал настоящее положение вещей, и холодок пробежал между когда-то большими друзьями: Есениным и Мариенгофом.

Весной 1924 года Сергей приехал ко мне со Всеволодом Ивановым. Нужно сказать, что к тому времени он отошел от нас, а потому его визит меня удивил. Я решил воспользоваться случаем и задал ему вопрос об его отношении к группе. Тогда Сергей взял кусок бумаги, лежавший на, столе, и начал писать:

«Совершенно не расходясь с группой и работая над журналом «Вольнодумец», в который и приглашаю всю группу. В журнале же «Гостиница» из эстетических чувств и чувств личной обиды отказываюсь участвовать окончательно, тем более, что он Мариенгофский. Я капризно заявляю, почему Map. (Мариенгоф) напечатал себя на первой странице №3, а не меня. В третьем номере журнала под 8 пунктами декларации стояли подписи имажинистов. Мариенгоф, выпуская этот номер, умудрился поставить себя первым. Правда, его фамилия начиналась с буквы «М», зато его имя начиналось с первой буквы алфавита (Анатолий): он поставил подписи имажинистов не по алфавиту фамилий, а по алфавиту имен. А «Москва Кабацкая» действительно была напечатана на 3-й странице

Ройзман печатал в газетах и журналах переводы с идиша стихов еврейских поэтов, статьи о литературе и театре. Во второй половине 1920-ых Ройзман перешел к прозе. Первый его роман «Минус шесть» (1928, 2-е доп. издание — 1930) сатирически изображал еврейскую буржуазию, приспособившуюся к условиям нэпа, и показывал ее неминуемый крах. Выполняя «социальный заказ» и зная изнутри описываемое общество, Ройзман с сарказмом разоблачает его, делая упор на его цинизм, религиозное ханжество, национализм и ограниченность, создает крайне гротескную картину жизни, разгромленной (в конце романа героя с семьей высылают из Москвы) новой еврейской буржуазии.

В 1930-е годы работал редактором сценарного отдела киностудии «Межрабпомфильм», много лет занимался общественной работой в Литературном фонде. Во время развернувшейся в конце 1920-ых — начале 1930-ых годов кампании против антисемитизма в некоторых публикациях Ройзмана даже обвиняли в юдофобии.

Следующие книги Ройзмана — это, по сути, публицистические иллюстрации к очередным лозунгам коммунистической партии по еврейскому вопросу. Таковы сборники очерков из цикла «Соседи пана Пилсудского» — «Хорошие знакомые» и «Золотые руки» (оба — 1931), посвященные перевоспитанию и так называемой продуктивизации трудового еврейского населения. Роман «Эти господа» (1932) повествует о создании еврейских земледельческих поселений в Крыму, проблемах коллективизации, а также о проявлениях антисемитизма не только на бытовом уровне, но и в партийно-бюрократической среде (из-за этого официальная критика сразу же заговорила «о пережитках национализма в мировоззрении Ройзмана). В романе «Граница» (1935) рассказывается о жизни и классовой борьбе в приграничном смешанном еврейско-белорусском колхозе.

С второй половины 1930-ых годов Ройзман полностью отошел от еврейской тематики. Основным в его творчестве становится детективно-приключенческий жанр: книги «Хозяева «Зеленой улицы» (1942), «Друзья, рискующие жизнью» (1943), «Волк» (1956), знаменитую повесть «Дело № 306» (1956) о работе уголовного розыска, «Берлинская лазурь» (1961), «Вор-невидимка» (1965).

Ройзман опубликовал литературные мемуары «Вольнодумец Есенин» (1965), «Книжная лавка. Страницы воспоминаний» (1965), «Секретные пакеты» (1969) и другие.

Самое известное прозаическое произведение Ройзмана — повесть «Дело № 306», по которой в 1956 был создан популярный в СССР одноимённый фильм. В 1973, в год смерти, вышла книга воспоминаний «Всё, что помню о Есенине».

И никогда я не покину

Ни этот пурпур сентября,

Ни эту синюю равнину,

Где ночью росы серебрят.

Ах осень, мне о землю биться

И эту землю целовать

И на холодные страницы

Ронять горячие слова.

Именно Ройзману принадлежат справедливые и так свойственные русской ментальности слова: «Если бы мы, которые уделили столько внимания мертвому Сергею, уделяли бы столько живому, может быть, он не так скоро ушел бы от нас. Мы же увлекались красотой его стихов, радовались блеску его таланта, а о нем, о Сергее, мало думали».

О, ты, покинувший поля,

Возлюбленный своей отчизны,

Никто не знал, что лишь петля

Тебе достанется от жизни.

Не в срок положенный ушел

С твоей черемуховой песней,

И пел ты слишком хорошо,

Чтоб выжить с человеком вместе.

Четыре слона имажинизма. Есенин. Матрешка

Говорят, что я скоро стану

Знаменитый русский поэт.

С. Есенин

Несколько раз приступал я к сочинению миниатюры о Сергее Есенине, и каждый раз новые черточки биографии, воспоминаний современников, случайно обнаруженные книги или архивные документы заставляли меня, уважаемый Читатель, отступить на с грехом пополам взятые ранее тактические позиции, однако не обратиться в бегство. Образ Есенина, его удивительные стихи, факты биографии, многоплановость характера и таланта, казалось бы, изучены вдоль и поперек. К сказанному и ранее написанному можно добавить только личностное отношение к поэту и субъективные оценки его творчества современников и нас — потомков. Используя систему образов имажинистов я, наконец, понял — Есенин, как русская расписная матрешка. Едва налюбуешься на внешнюю замысловато раскрашенную куколку, раскроешь ее, а внутри другая, поменьше, но тоже мастерски расписанная рязанским художником. Затем вас поразит красотой третья, не уступит ей в оригинальности четвертая… Доберешься, наконец, до самой крохотной, неразъемной, сутевой матрешечки, она то и явит истинный характер художника и человека. А посему, благословясь и с еле сдерживаемым душевным трепетом, приступаю я к изложению тех фактов и их описаний, на которые мой, надеюсь, в меру пытливый ум обратил особое внимание.

Так хорошо тогда мне вспоминать Заросший пруд и хриплый звон ольхи, Что где-то у меня живут отец и мать Которым наплевать на все мои стихи, Которым дорог я как поле и как плоть, Как дождик что весной взрыхляет зеленя. Они бы вилами пришли вас заколоть За каждый крик ваш брошенный в меня.

Казалось бы, где человек и поэт сможет сообщить окружающий исчерпывающую информацию о себе и своей жизни? В официальной анкете или собственноручно написанной автобиографии. Это справедливо, но только в том случае, если у него нет оснований лукавить или искажать факты в угоду политической конъюнктуре или внешним обстоятельствам. Или если человек прост и искренен, а не являет собой известную матрешку. К слову сказать, факты, изложенные в автобиографиях большинства советских писателей, написанных в разные годы, существенно разнятся. В анкете для приема в члены Всероссийского союза поэтов крестьянин Сергей Есенин напишет, что имеет среднее образование, стихи начал сочинять тринадцати лет отроду. Среди журналов, в которых он принимал участие (в периоды до 1914, с 1914 по 1918, после 1918 года) Есенин назовет только «Аргус», «Северные записки», «Голос жизни», «Красная Новь», «Красная Нива», «Огонек» и «Гостиницу». А на вопрос анкеты «Где и когда напечатано Ваше первое литературное произведение» сам Есенин не ответит, указав уклончиво, что это было в 1914 году. По воспоминаниям Есенина, его первым напечатанным стихотворением было «Сыплет черемуха снегом», размещенным в конце 1914 года редактором Виктором Сергеевичем Миролюбовым в его «Журнале для всех».

Сыплет черемуха снегом, Зелень в цвету и росе. В поле, склоняясь к побегам, Ходят грачи в полосе. Никнут шелковые травы, Пахнет смолистой сосной. Ой, вы, луга и дубравы, Я одурманен весной!

Однако во многих известных материалах, написанных в том числе собственноручно Есениным, имеются ссылки на то, что первые его стихи появлялись в следующих изданиях: «Жизнь», «Рязанская Жизнь», «Новь», «Мирок», «Проталинка», «Путеводный Огонек» и другие. Пытливые исследователи творчества Есенина, детально проанализировав большинство указанных изданий за 1914 год, обнаружили следующее. В журнале «Проталинка» №10 за 1914 г. опубликовано лубочное подражательное (Некрасов, Клюев) стихотворение Есенина «Молитва матери»:

На краю деревни Старая избушка. Там перед иконой Молится старушка. Молится старушка Сына поминает, Сын в краю далеком Родину спасает. Видит она поле, Это поле боя, Сына видит в поле — Павшего героя. И от счастья с горем Вся она застыла, Голову седую На руках склонила. И закрыли брови Редкие сединки, А из глаз, как бисер, Сыплются слезинки.

Найден автограф стихотворения Есенина «Удалец» («Ой мне дома не сидится...» с письмом в редакцию журнала «Красный смех». Однако стихотворение в журнале «Красный смех» опубликовано не было, так как в № 6 уже за 1915 (стр. 7) в разделе «Почтовый ящик-ответ редакции» размещен ответ С. А. Есенину в отказ от публикации его стихотворения. Первые стихи Есенина, которые относятся к периоду начала первой мировой войны, отмечены целым рядом недостатков, но период поэтического созревания Есенина был чрезвычайно коротким, его творчество крепло гигантскими шагами, а среди произведений, относящихся к 1914—1915 годам неудачных стихов, так свойственных начинающим поэтам, было очень немного, например, «Узоры»:

Девица в светлице вышивает ткани, На канве в узорах — копья и кресты. Девушка рисует мертвых на поляне, На груди у мертвых красные цветы! Нежный шелк выводит храброго героя, Тот герой отважный принц ее души. Он лежит сраженный в жаркой схватке И в узорах крови смяты камыши. Кончены рисунки. Лампа догорает. Девушка склонилась. Помутился взор. Девушка тоскует. Девушка рыдает. За окошком полночь чертит свой узор Траурные косы тучи разметали, В пряди тонких локон впуталась луна. В трепетном мерцаньи, в белом покрывале, Девушка, как призрак, плачет у окна. («Друг народа», №1, 1915).

По словам Есенина он пробовал сочинять, когда ему было около 14 лет. К этим стихам относятся цикл «Маковые побаски» и «Микола», вошедшие потом в «Радуницу». В годы первой мировой войны в модных кружках самоучек и начинающих поэтов часто можно было встретить Сережу Есенина. Вслед за ранними стихами, в начале 1915 года, еще перед его отъездом в Петербург, Есенин в одном из таких кружков внезапно возник с новым стихотворением под названием «Русь». В тесной прокуренной комнате вероятнее всего звенел голос белокурого Сережи:

Понакаркали черные вороны Грозным бедам широкий простор. Крутит вихорь леса во все стороны Машет саваном пена с озер...

Читал Сергей с душой, и с детски чистым и непосредственным проникновением в образы грозных событий, надвигавшихся на любимую им крестьянскую Русь в самодельных берестяных лапоточках:

Ах, поля мои, борозды милые, Хороши вы в печали своей! Я люблю эти хижины хилые С поджиданьем седых матерей.

Стихотворением «Русь», напечатанном в журнале «Северо-Запад» и включенном впоследствии в «Радуницу», Есенин почти сразу ворвался в литературу, приобретя известность в поэтических кругах. В первом издании «Радуницы» Есенин использовал много местных рязанских слов, жаргонизмов, по поводу смыслов и значений которых читатели и слушатели часто недоумевали, чем вызвали живой интерес поэта: «Что это значит? Улогий? — Спрашивали у Есенина:

Я странник улогий В кубетке сырой? Пою я о Боге Касаткой степной.

Весь этот местный рязанский колорит Есенин, как и целый ряд стихотворений, из второго и последующих изданий своей «Радуницы» постепенно выбросил. Например, изменил строки о «страннике улогом» и о «кубетке», которые стали звучать так:

Я странник убогий, С вечерней звездой…

Есенин частенько упоминал, что еще до «Радуницы» выпустил сборничек стихов под заглавием «Русь», но показать этот сборничек никому так и не смог, отговариваясь тем, что у него самого книжки нет. Вероятнее всего это была просто вырезка из журнала. Но если бы и действительно был такой сборник, это было бы характерным началом для всей его последующей деятельности. Ведь назвал же он его символично — «Русью», а не «Рязанским Краем», позиционируя себя уже в 1916 году как общерусский поэт.

Покраснела рябина

Посинела вода.

Месяц всадник унылый

Уронил повода.

Но незримые дрожди

Все теплей и теплей…

Помяну тебя в дождик

Я, Есенин Сергей.

Четыре слона имажинизма. Есенин и скифы

Не вызывает сомнения, что личность Есенина — не только продукт патриархальной русской крестьянской деревни конца XIX века, сколько Москвы и Петербурга — а уровень общего и специального образования, полученного Есениным, который всегда намеренно понижался, сформирован преимущественно его пребыванием в столичных городах. У советского читателя складывалось обманчивое впечатление, что объем его знаний ограничивался только церковно-приходской школой. В действительности же Сергей прошел учительскую школу — подобие учительской семинарии, где преподавание поставлено было на довольно высоком уровне, а переехав в 18 лет в Москву, а потом и в Петербург, обучался в народном университете. «Поступил в Университет Шанявского на историко-философский отдел. Но со средствами приходится скандалить» — писал Сергей Есенин о начале занятий на академическом отделении А. Г. Панфилову от 22 сентября 1913 года. Московский городской народный университет имени А. Л. Шанявского имел два отделения: научно-популярное и академическое. На научно-популярное отделение принимались лица, не получившие среднего образования, а курс обучения продолжался четыре года; на академическом отделении слушатели по собственному выбору проходили тот или иной полный университетский курс по циклам естественных и общественно-философских дисциплин, а курс обучения составлял три года. Плата за посещение лекций 45 рублей в год (по сокращённой программе обучения — 30 рублей) — была достаточно приемлема для широких слоёв населения. Кстати в этом же университете учился поэт Николай Клюев, а преподавал историю литературы Валерий Брюсов. Таким образом некоторая стилизация под образ незатейливого крестьянского малограмотного поэта на первом этапе восхождения к всероссийской популярности, сохранялась Есениным умышленно для того, чтобы подогреть интерес к творчеству столичной пресыщенной публики. Кроме Блока, в Петербурге на Есенина оказали влияние Николай Клюев и Сергей Городецкий принявшие большое участие в судьбе молодого поэта. В Петербургский период 1915 — 1917 годах своим общим развитием Есенин был обязан Иванову-Разумнику, который поддерживал революционные настроения поэта в годы войны, а громадное личное влияние имел на поэта Андрей Белый. Первая встреча Есенина с поэтом Рюриком Ивневым случилась зимой 1914-1915 года на поэтическом вечере в Петербурге. Высоко оценивая поэзию молодого Есенина Ивнев вспоминал, что в этот вечер «все познакомившиеся с Есениным поняли, кто пришел в Петербург из Рязани». Есенин с первых дней приезда в Петербург держал себя с исключительным тактом — ни одного ложного шага, ни одного неосмотрительного поступка. Безусловно своим умом и главным образом чутьем он раскусил весь этот слащавый эстетический круг, в гущу которого он окунулся, разыгрывая из себя деревенского простачка не столько из-за личной выгоды, сколько из озорства. Есенин скрывал свою культурность, стараясь показаться менее образованным, чем он был на самом деле. Но это ему плохо удавалось, так как он то и дело «проговаривался». Есенин очень любил потом, уже в зрелые годы, вспоминать свои первые шаги на «литературном пути» и несомненно для «красного словца» он многому давал неправильное освещение. Городецкий Сергей Митрофанович подарил своему «Весеннему братику Сергею Есенину» книгу «Четырнадцатый год» с дарственной надписью от 11 марта 1915 года. Есенин начал все теснее и теснее дружить с Клюевым. 21 января 1916 года в Москву приехал Николай Клюев и выступал вместе с Есениным в «Обществе свободной эстетики». К этому времени Клюев уже выпустил три книги стихов, казался гораздо старше и опытнее Есенина и к своему поэтическому спутнику обращался скорее как к любимому сынку, чем к меньшому братишке, называя впоследствии Есенина на все лады уменьшительно-ласкательно: «жавороночком», «своим васильком», «отроком вербным, с голосом слаще девичьих бус» и т. д. На вечерах вместе с Клюевым Есенин читал об Евпатии Рязанском. Однако эта есенинская былина нигде потом в печати не появлялась, а в стихах Есенина не было того воинствующего патриотизма, которым отличались некоторые вещи Клюева. А если тут и был патриотизм, то разве только местный, рязанский. Есенин преимущественно читал короткие стихи о деревне, разделяя их выразительными паузами, еще не жестикулируя руками, как это было впоследствии.

О Русь, взмахни крылами,

Поставь иную крепь.

С иными именами

Встает иная степь

По голубой долине

Меж телок и коров

Идет в златой ряднине

Твой Алексей Кольцов.

От Вытегры до Шуи

Он избраздил всеь край

И выбрал кличку Клюев,

Смиренный Миколай.

Большинство из прочитанного поэтом вошло потом частью в «Радуницу», частью — в «Голубень». Клюев и Есенин, при всей внешней простоте, были людьми себе на уме, прекрасно учитывали ожидания аудитории. Отчего же не облапошить столичных господ?! Конечно, не в таком простецком костюме ходил Есенин, когда полтора или два года посещал университет Шанявского и известные поэтические салоны. Есенина раннего периода нельзя рассматривать отдельно от Клюева: так тесно они тогда были связаны. Клюев несомненно заслонял собою Есенина и сильнейшим образом на него влиял. Последующий «скифский» период в деятельности Есенина немыслимо отрывать от творчества других «скифов». Летом 1916 года вышла «Радуница», а вслед за тем в «Вестнике Европы» первая критическая статья об Есенине П. Н. Сакулина под заглавием «Народный Златоцвет»: «сродни Клюеву молодой, двадцатилетний певец С. А. Есенин, только что издавший сборничек «Радуница». Порою кажется даже, что он еще не определился и поет по внушению своего более зрелого собрата».

Бедные, бедные крестьяне! Вы наверное стали некрасивыми, Так же боитесь Бога и болотных недр. О, если б вы понимали Что сын ваш в России Самый лучший поэт.

Вы ль за жизнь его сердцем не индевели Когда босые ноги он в лужах осенних мокал? А теперь он ходит в цилиндре И лакированных башмаках.

Но живет в нем задор прежней вправки, Деревенского озорника. Каждой корове с вывески мясной лавки Он кланяется издалека.

В 1916 году Есенина призвали на военную службу. Место службы — Царское Село. Есенин рвался поехать к себе в деревню, и там, в Рязани, призываться. Друзья постарались убедить его, чтобы призываться в Петрограде, что давало возможность остаться в Петербурге. Он согласился.

В казарме ему было трудно. Заели насекомые. Заставляли остричь волосы, чего Есенин боялся пуще всего. Он тщательно следил за своими кудрями, часто мыл голову. А тут на солдатских нарах, в грязи... Есенин находился в запасном батальоне на Басковой улице близ Литейного проспекта.

Так как война продолжалась уже второй год, то за это время мной были использованы все связи и знакомства для облегчения участи «военных друзей». Есенина выручить было труднее. История «спасения» Есенина от участия в боевых действиях носит почти детективный характер и будет рассказана позднее. Следует отметить, что по складу характера Есенин был далек от какой-либо службы, особенно военной.

На портретной фотографии Сергей Есенин в форме санитара Царскосельского военно-санитарного поезда №143, из комплекта «Военно-санитарные поезда. Биографическая справка» В.Ф. Пановой Д. Н. Ломан приютил его у себя в Царском Селе, оказывая ему содействие во всем. Об этом периоде времени, о попытке некоторых лиц приблизить Есенина к придворным кругам — известно немного, а сам Есениным никогда не вспоминал об этом периоде жизни. Есенина в первые дни Февральской революции: он ходил «сам не свой», точно опьяненный. По улицам летели грузовые автомобили, наполненные веселыми, розовыми, распевающими новые революционные песни солдатами с винтовками. Рюрик Ивнев вспоминал: «Вдруг вижу — прямо по Невскому идут четверо, взявшись за руки: Клюев, Клычков, Орешин и с ними Есенин. Накидываются на меня. Колют злым словами: «Наше время пришло!» — шипит елейный Клюев. Есенин тоже старается от него не отстать: говорит какие-то бессмысленные колкости. — Что это на тебя нашло? — спрашиваю. — Брось! Противно! Он улыбается незаметно для остальных. В глазах его прыгают веселые бесенята. Говорит мне что-то злое, а сам украдкой жмет руку. Простились. После Февральской революции Есенин уехал на север (Мурманск, Архангельск, Соловки). По возвращении оттуда начал работать в изданиях «Скифы», в газете «Знамя Труда», сблизился с С. Д. Мстиславским, Андреем Белым. «Скифы» — литературный сборник, два выпуска которого были опубликованы в 1917—1918 годах в Петрограде. Выпущены издательством «Революционный социализм». Авторы, принявшие участие в сборниках, разделяли идеологию так называемого «скифства». Они рассматривали революцию 1917 года в России как мессианское антибуржуазное русское народное движение. Их увлекали поиски нового всеобщего духовного (неохристианского) единения в противовес буржуазному обывательству. Первый сборник вышел в 1917 году под редакцией Р. В. Иванова-Разумника и С. Д. Мстиславского, второй — в 1918 году под редакцией А. Белого, Иванова-Разумника и Мстиславского. Обложку сборников оформил К. С. Петров-Водкин. Первый сборник открывался предисловием за подписью «Скифы» и завершался программными статьями Иванова-Разумника «Испытание огнём» и «Социализм и революция». Иванов-Разумник утверждал, что после революции главной движущей силой социального развития России осталась народность, которая единственная сохранилась из триады Православие. Самодержавие. Народность. Он критиковал тех, кто не увидел за «иноземным» (за внешней марксистской оболочкой революции) «подлинно русского» её содержания. Иванов-Разумник писал, что революция 1917 года подобна реформам Петра I, а «в своей революции Пётр I был в тысячи и тысячи раз более взыскующим Града Нового, чем девяносто из сотни староверов, сожигавших себя во имя „Святой Руси“». Иванов-Разумник считал, что именно русская революция перевернёт весь мир. Он считал, что Россия — молодой, полный сил народ, «скифы», который будет диктовать свои законы одряхлевшему Западу. Он писал: «Да, на Руси крутит огненный вихрь. В вихре сор, в вихре пыль, в вихре смрад. Вихрь несет весенние семена. Вихрь на Запад летит. Старый Запад закрутит, завьет наш скифский вихрь. Перевернется весь мир». Основной задачей первого сборника (задуман в 1916, издан в 1917) было осмысление Первой мировой войны. Второй сборник (1918) стал в большей мере осмыслением произошедшей в России революции. Во втором сборнике в статье «Две России» Иванов-Разумник писал: «Всемирность русской революции — вот что пророчески предвидят народные поэты, и в этом их последняя, глубокая радость, в этом их вера в новое воскресение распинаемой правды, вера в то, что за чёрным ненастьем светит солнце, Господне Око… Борьба бескрылых с крылатыми — история мира, история человечества, история революции. И этой борьбой разделены мы все теперь несоединимо. Два стана, два завета, две правды, две России». Р.В. Иванову Есенин посвятил тонкое, гениальное по образности стихотворение "Осень", опубликованное в сборнике "Голубень", вышедшим в издательстве "Скифы":

Тихо в чаще можжевеля по обрыву.

Осень, рыжая кобыла, чешет гриву.

Над речным покровом берегов

Слышен синий лязг ее подков.

Схимник ветер шагом осторожным

Мнет листву по выступам дорожным.

И целует на рябиновом кусту

Язвы красные незримому Христу.

В сборниках «Скифов» были опубликованы произведения С. А. Есенина (поэма «Марфа Посадница» и другие), А. Белого (роман «Котик Летаев» и другие), В. Я. Брюсова (стихотворение «Древние скифы»), М. М. Пришвина (рассказ «Страшный суд»), А. М. Ремизова («Слово о погибели Русской Земли» и др.), Н. А. Клюева (стихи «Земля и Железо»), Е. И. Замятина (повесть «Островитяне»).

О Родина, счастливый

И неисходный час.

Нет лучше нет красивей

Твоих коровьих глаз.

Все поэты с которыми был тесно связан Есенин, кроме Городецкого, объединились вокруг сборников левых эсеров «Скифы». Третий сборник «Скифов», открывать который должны были «Скифы» Блока и его поэма «Двенадцать», не был выпущен. Вскоре сам Блок умер после тяжелой болезни, не дождавшись разрешения на выезд за границу на лечение. После неудачного восстания левых эсеров были ликвидированы издательство «Революционный социализм», газета «Знамя труда» и «Знамя борьбы», журнала «Наш путь», где выходили публикации «скифов». С 1919 года Иванов-Разумник неоднократно арестовывался. Тональность статьи Иванова-Разумника «Испытание в грозе и буре» свидетельствует, что лейтмотивом третьего, не вышедшего сборника «Скифы» мог стать призыв к мировой революции. Жизнь «раннего» Есенина — это в сущности борьба одного против всех. И если бы не уверенность Есенина, что он победит, то он погиб бы в самом начале. В самом деле, что мог сделать какой-то деревенский парень «в плисовых штанах», почти неуч, против сплоченной, культурной, белокостной группы литературных патрициев. Есенина разглядывали как диковинку, выставленную в витрине. На самом деле в витрине была среда, в которую он попал, а за стеклом два жадных глаза Есенина — «кудрявого мальчика», прикидывавшего в своем «мужицком» сметливом уме, сколько «они» городские могут стоить.

Покраснела рябина

Посинела вода.

Месяц всадник унылый

Уронил повода.

Но незримые дрожди

Все теплей и теплей…

Помяну тебя в дождик

Я, Есенин Сергей.

Есенин в 1921 году так объяснял свое преимущество перед Блоком: это «ощущение родины»: «Блок много говорит о родине, но настоящего ощущения родины у него нет. Недаром он и сам признается, что в его жилах на три четверти кровь немецкая». Преимущество свое пред Клюевым, которого Есенин считал тоже большим поэтом, он определял так: «Клюев не нашел чего-то самого нужного, и поэтому творчество его становится бесплодным. У Клюева в стихах есть только отображение жизни, а нужно давать самую жизнь».

Четыре слона имажинизма. Конница бурь

Октябрьские дни 1917 года раскололи общество и интеллигенцию на две части: одна — примкнула к большевикам, другая — пошла против них. Кипели политические страсти, диспуты о взаимоотношениях между интеллигенцией и молодой Советской властью носили характер острый и злободневный. Группа писателей, к которой после октября 1917 года примыкали также А. А. Блок, А. П. Чапыгин, Есенин, сотрудничала в печатных органах партии левых эсеров — в литературном отделе газеты «Знамя труда» (1917—1918) и журнале «Наш путь» (1918), выпускала сборник «Скифов». Вскоре авторы сборника «Скифы», в том числе идеолог движения Иванов-Разумник, в той или иной степени пострадали от последствий революции. Придя к власти, вслед за кадетами, большевики разгромили также своих ближайших соратников — левых эсеров, к которым был близок Иванов-Разумник. Третий сборник «Скифов», планировавший к выпуску в 1919 году, открывать который должны были «Скифы» Блока и его поэма «Двенадцать», так и не был выпущен. Вскоре сам Блок умер после тяжелой болезни, так и не дождавшись, несмотря на все хлопоты Максима Горького, включившего весь свой немалый административный ресурс, разрешения на выезд за границу на лечение. После неудачного восстания левых эсеров были ликвидированы издательство «Революционный социализм», газета «Знамя труда» и «Знамя борьбы», журнала «Наш путь», где выходили публикации «скифов».

Покраснела рябина Посинела вода. Месяц всадник унылый Уронил повода.

Но незримые дрожди Все теплей и теплей… Помяну тебя в дождик Я, Есенин Сергей.

Наступило время поэтических метаморфоз. Одними из первых почувствовали изменившуюся ситуацию поэты, вошедшие позднее в группу имажинистов. Поэт Рюрик Ивнев, не случайно оказался среди тесной группы пяти деятелей культуры на первом заседании, организованном Луначарским в Смольном по поручению ВЦИК. Тема заседания — налаживание связей между Советской властью и интеллигенцией. Именно Рюрик Ивнев в начале 1918 года становится личным секретарем наркома Просвещения Луначарского, работает в «Известиях», журнале «Красная новь», принимает активное участие в чтение лекций и формировании Всероссийского профессионального союза поэтов осенью 1918 года вместе с Вадимом Шершеневичем, Василием Каменским Н. Захаровым-Мэнским и др. Ивнев вспоминал, как через несколько месяцев после Октябрьской революции, кажется, в феврале 1918 года переехал в Москву, где встретил Есенина, которому посвятил следующие строки:

Есть столько радостей на свете, Юнее будь душой, чем дети. Едва ли это не судьба, — Сегодня мы с тобою вместе, Еще день, два, но с новой вестью Нам станет тесною изба. Игра страстей, любви и чести Несет нам муки, может быть. Умей же все переносить.

К началу же 1919 года (февраль) «созрела» декларация имажинистов, опубликованная в понедельничной газете «Советская Страна», подписанная Есениным, Мариенгофом, Шершеневичем, Ивневым, а также художниками — Якуловым и Эрдманом. Все заседания, предшествовавшие изданию декларации имажинистов, происходили на Петровке. Слон точнее четыре слона имажинизма, обретали опору в виде четырех ног:

Образ

Образ, образ и еще раз образ. Образ — в комбинации аналогий, параллелизмов, сравнений, противоположений, эпитетов сжатых и раскрытых, приложений политематического многоэтажного построения — вот орудие производства имажиниста. «Только образ, как нафталин, пересыпающий произведение, спасает это последнее от моли времени. Образ — это броня строки. Это панцирь картины. Это крепостная артиллерия театрального действия. Что такое образ? Кратчайшее расстояние с наивысшей скоростью. Когда луна непосредственно вправляется в перстень, надетый на левый мизинец, а клизма с розоватым лекарством подвешивается вместо солнца». Для символиста образ (или символ) — это способ мышления; для футуриста — средство усилить зрительное впечатление, для имажиниста — самоцель. Максимальное количество троп в стихе, когда буквально в каждом слове заключена тропа. Бойкот вымирающих видов троп, троп-дегенератов при обязательной новизна и оригинальность каждого использованного тропа. Конкретный образ вместо абстрактного образа.

Ритм

Основное в поэзии композиция образов. Весь прочий материал поэзии, включая ритм — второстепенно, подчинено композиции образов. Имажинисты отвергает существующий метр и ритм, который должен выявлять соответствие и взаимоотношение образов. Характер ритма можно уяснить себе только в цельном произведении или некотором отрывке, который рассматривается, как самостоятельный организм. Только при таких условиях есть взаимодействие частей, их соответствие друг другу, только при этом ритм становится живой и действующей силой. Вырвите отдельную строчку из любого произведения, и вы увидите, что она ритмически мертва.

Строфика

Определенная, в течение многих столетий сложившаяся строфика убийственна для поэзии. Для каждого произведения следует найти особое, свойственное духу данного произведения, строфическое построение. Произведение, созданное в тех строфических формах, какие поэт изобрел для данного словесного организма, живой цветок. Произведение в форме традиционного сонета или рондо — цветок гербаризированный.

Рифма

Едва заметное музыкальное касание одного слова о другое дает воспринимающему больше, чем фанфары старых точных рифм. Особым покровительством имажинистов пользовались до сих пор рифмы составные, обратные, рифмы и ассонансы на разноударные слова. Значительное внимание уделяется также амебам, которыми изобилуют наши стихи. Из существенных свойств современной поэзии с неизбежностью вытекает смерть глагола: поэзия образна, глагол безличен, поэтому глаголу нечего делать. Иногда в конструкции фразы глагол отсутствует, и вы чувствуете только аромат отсутствующего глагола. Или ощущаете привкус глагола, которого не существует в языке, который следует еще изобрести. Есть уже несколько произведений, написанных без единого глагола, глагол у имажинистов в роли жалкого приживальщика: если он присутствует, его почти не замечают. Отсутствует, о нем мало беспокоятся и только иногда, в хорошем расположении духа, считают нужным снизойти до него. Примеров конструкции фразы без глагола, зачастую великолепных, можно найти у каждого имажиниста в значительном количестве. Иногда глагол подобно акушеру помогает рождению образа. Организует образ, резче очерчивает его.

Славь мой стих кто ревет и бесится, Кто хоронит тоску в плече, Лошадиную морду месяца Схватить за узду лучей. За седины твои кудрявые, За копейки с златых осин, Я кричу тебе «К черту старое!» Непокорный разбойный сын.

Однако, наиболее дальновидные поэты начала двадцатых уже тогда понимали, что век имажинизма, как и ярко заявившего о себе футуризма, не говоря уже о более экзотических течениях, недолог, а на смену ему придет проверенная революцией «пролетарская» поэзия, а уже за нею в строительстве социализма будет участвовать твердый, монолитный, сплоченный, как партия большевиков Союз писателей. Однако до утверждения творческого единообразия и писательского единомыслия стране оставался еще целый десяток трудных и драматичных лет.

Четыре слона имажинизма, Гуд бай, Америка. О-о-о.

В начале 1920-ых материальные дела Есенина и имажинистов, в том числе и благодаря участию отдельных власть предержащих советских личностей шли весьма неплохо: доходы давали книжный магазин и издательство. Есенин начала двадцатых — крепкий, деловой, хозяйственный человек, внешне почти не изменившийся, но внутренне — совсем другой. В ту пору страна жила тяжело, люди жили трудно, одевались — кое-как, по сути влачили жалкое материальное существование. На фоне этой всеобщей бедности хорошие костюмы и нарочитое франтовство казались неуместными и нелепыми. Все это было, конечно, скорее простое озорство, но Есенин любил щегольнуть хорошим покроем платья, какими-нибудь необыкновенными ботинками, купленными бог весть где и за баснословную цену. В служебную комнатку в книжном магазине на Никитской то и дело приходили «мутные» личности, спекулянты, приносившие то образцы материи, то галантерею, то французскую парфюмерию. Есенин — деловито, серьезно, торгуясь, выбирал и оценивал товары, и, если ему что-то приходилось по вкусу, отсчитывал бумажные миллионы или тысячи не скупясь.

Книжный магазин на Большой Никитской согревала большая железная печь, расположенная в середине торгового зала, вокруг которой деловито расхаживал взад и вперед Есенин, хозяйственным оценивающим оком окидывая входящих посетителей. В ту пору частной торговли в России практически не было — и на всю Москву было всего несколько книжных магазинов, которые могли продавать книги без «ордеров» (свободно); эти магазины принадлежали различным литературным организациям. Покупателей, конечно, бывало в этих магазинах очень много. Особенно популярен был магазин имажинистов (есенинский), где всегда можно было получить новинки книжного рынка, а «новинки» эти почти всегда ограничивались изданиями имажинистов. В особняке на Кисловке была открыта «тайная столовая», где за баснословную цену можно купить обед из «трех блюд» — «как в мирное время», чем Есенин с удовольствием пользовался.

Осенью 1921 года в мастерской художника Г. Б. Якулова Есенин познакомился с танцовщицей Айседорой Дункан, на которой женился уже 2 мая 1922 года. При этом Есенин не говорил по-английски, а Дункан едва изъяснялась по-русски. Спустя неделю после свадьбы 10 мая 1922 года новобрачные — Есенин и Дункан — отправились в заграничное путешествие, которое начиналось с полета на аэроплане в Кенигсберг.

На самом деле Есенин сопровождал знаменитую Дункан в ее гастрольных турах по городам Европы (Германия, Бельгия, Франция, Италия) и США. Несмотря на скандальный антураж пары, литературоведы полагают, что обоих сближали, в том числе, творческие отношения.

Про Нью-Йорк Есенин рассказывал мало, как правило бессистемно, вспоминая отдельные эпизоды посещения страны или наиболее яркие впечатления:

— Там негры на положении лошадей! — часто повторял он в компании друзей.

Америка для Есенина — только «железный Миргород», впечатления от Франции, Германии, от отдельных главных их городов — настолько безотрадны, что Есенин вспоминал о них редко, но всегда с особенным озлоблением. Вероятнее всего поэт ревновал к популярности Дункан, ожидая триумфального шествия по Европе, а оно получилось мало заметным.

— Ты понимаешь, — вспоминал Есенин в «Стойле Пегаса», — мы для газетчиков устраивали дорогие ужины, я клал некоторым из них в салфетки по 500 франков... Они жрали, пили, брали деньги и хоть бы одну заметку обо мне!. Взяточники и сволочи!

Европа об Есенине стоически молчала. Чтобы заставить говорить о себе, был применен старый российский способ — скандалы. Но и скандалы не раскачали продажную французскую и американскую гласность. Один из подобных скандалов в Париже стоил Есенину задержанием полиции. И только большая взятка да хлопоты Айседоры Дункан, настаивавшей на том, что у Есенина хронические припадки душевной болезни помогли ограничиться тем, что Есенина просто выслали из Франции.

Все впечатления о поездке его сводились к каким-нибудь случайным «эпизодам», а его статья об Америке, помещенная в «Известиях», была бледна и беспомощна.

Публичное выступлением Есенина в Политехническом Музее с рассказом о заграничной поездке едва не закончилось полным провалом. Вокруг Есенина приехавшего из-за границы, роились различные «импрессарио» — любители сорвать аншлаговый сбор: имя Есенина, да еще долго не выступавшего, да еще «приехавшего из Америки», способно было собрать любой зал. Началась настоящая охота за Есениным. В кафе «Стойло Пегаса», куда Есенин захаживал иногда, толпились различные устроители вечеров. Есенин выжидал. В конце концов, согласие на выступление было дано при условии участия в программе других поэтов-имажинистов. Несмотря на традиционную уверенность в себе, Есенин очень волновался перед этим выступлением.

Есенин вышел на эстраду уверенным и крепким шагом под шумные аплодисменты публики, дружные, но не восторженные. В программе первой части вечера, значилось:

«Есенин. Впечатления. Берлин, Париж, Нью-Йорк» и еще стоял целый ряд крупных городов. Аудитория приготовилась слушать серьезно. Но сумбурная неподготовленная «речь» Есенина оказалась потрясающей по своей неожиданности и нелепости, сопровождалась смешками, возгласами из зала и обидными репликами. Есенин начал отвечать на реплики, совсем не думая о теме своего анонсированного «доклада». Когда он, ничего почти не рассказав про «Берлин и Париж», перешел к Америке, он начал приблизительно так:

— Пароход был громадный, чемоданов у нас было двадцать пять, у меня и у Дункан. Подъезжаем к Нью-Йорку: репортеры, как мухи, лезут со всех сторон...

Публика потеряла всякую, даже относительную «сдержанность» и начала бесцеремонно хохотать. Но вот когда «впечатления» кончились, или, вернее, внезапно оборвались, потому что дальше продолжать было невозможно, и Есенин начал читать свои стихи, замер, затих зал для того, чтобы разразиться бурными рукоплесканиями.

— Искусство в Америке никому не нужно. — резюмировал Есенин. — Настоящее искусство. Там можно умереть душой и любовью к искусству. Там нужна Иза Кремер и ей подобные. Душа, которую у нас в России на пуды меряют, там не нужна. Душа в Америке — это неприятно, как расстегнутые брюки.

За границей поэт работал мало, написал несколько стихотворений, вошедших потом в «Москву кабацкую». Большею частью пил и скучал по России.

Вскоре по возвращении из-за границы в 1923 годуЕсенин разошелся с Дункан, переехал на свою старую Богословскую квартиру. Назревал и творческий конфликт с имажинизмом и в особенности — с Мариенгофом.

Четыре слона имажинизма. Москва кабацкая

Сохранился прелюбопытный документ из архива Константина Сергеевича Есенина, сына поэта: один лист прямоугольной формы, жёлтого цвета, машинопись двусторонняя, синего цвета, подписи сторон выполнены красными чернилами. Соглашение, состоящее из 11 пунктов, заключенное в Москве, 19 января 1924 года, которым Иосиф Семенович Морщинер с одной стороны и Валентин Иванович Вольпин, действующий по доверенности гражданина Есенина Сергея Александровича, с другой стороны, согласились в нижеследующем: Вольпин предоставит для публикации полностью законченное произведение С.А. Есенина «Москва кабацкая» размером в 524 стихотворных строки. Морщинер приобретает исключительное право на публикацию указанного произведения в течение одного года с даты подписания соглашения.

В тексте соглашения содержится заключение о предоставлении В.И. Вольпиным И.С. Морщинеру для печати труд С.А. Есенина под названием «Москва кабацкая» размером 524 стихотворных строки.

Все живое особой метой

Отмечается с ранних пор.

Если не был бы я поэтом,

То наверно был мошенник и вор.

Худощавый и низкорослый,

Средь мальчишек всегда герой,

Часто-часто с разбитым носом,

Приходил я к себе домой.

И навстречу испуганной маме

Я цедил сквозь кровавый рот:

— Ничего! Я споткнулся о камень…

Это к завтраму все заживет.

Как тогда, я отважный и гордый,

Только новью мой брызжет шаг.

Если раньше мне били в морду,

То теперь вся в крови душа.

И уже говорю не маме,

А в чужой и хохочущий сброд:

— Ничего! Я споткнулся о камень…

Это к завтраму все заживет.

Тираж первого издания был определен в количестве не свыше 3000 экземпляров. Авторский гонорар составил 350 червонных рублей, кроме того предполагалось, что Вольпин В.И. получает 5 % с номинальной цены проданных за наличный расчет экземпляров книги, которые выплачиваются Вольпину ежеквартально с момента поступления книги в продажу и также в червонном исчислении.

Не ругайтесь. Такое дело!

Не торговец я на слова.

Запрокинулась и отяжелела

Золотая моя голова.

Кроме того, Вольпину представляется 25 авторских экземпляров упомянутой книги по окончании ее выхода из печати для передачи Есенину. В конце текста документа подписи Морщинера и Вольпина.

Да! Богат я, богат с излишком,

Был цилиндр, а теперь его нет.

Лишь осталась одна манишка

С модной парой избитых штиблет.

Любопытный факт, но до стихов «Москвы кабацкой» и «Персидских мотивов» элементы любви и эротики полностью отсутствовали в поэзии Есенина. В отношениях с женщинами Есенин вероятнее всего был таким же искателем и исследователем, как в основном деле своей жизни — поэзии.

Книга "Москва кабацкая" вышла максимальным тиражом 3000 экземпляров в Ленинграде в самом простом оформлении.

На титульном листе подпись ленинградского имажиниста Эрлиха. В журнальной публикации "Москва кабацкая" вышла в №3 журнала имажинистов "Гостиница для путешествующих в прекрасном" в 1924 году, однако именно эта публикация, размещенная на третьей ( а не на первой) странице журнала стала причиной разрыва Есенина с имажинистами и отказом от дальнейших публикаций в этом журнале.

Четыре слона имажинизма. Есенин. Собрание стихотворений

Заявление в Литературный Отдел Госиздата от Сергея Есенина: «Предлагаю литературному отделу издать собрание моих стихотворений в количестве 10 000 строк, по рублю за строку, с единовременной выдачей в 2000 рублей и остальные с ежемесячной выдачей по 1000 рублей, начиная с 1 августа 1925 года по 1 апреля 1926 года, сроком издания на 2 года, тиражом не более 10000 экземпляров. Мое собрание стихотворений и поэм никогда не издавалось. Сергей Есенин. 17/ѴІ —1925 г.

Все условия Есенина издательством были приняты, кроме одного: единовременной выдачи двух тысяч рублей. Летние месяцы — как известно время обычного затишья в сфере книготорговли — были трудными, и Госиздат вынужден был сокращать свои расходы до минимума. Через пару недель, 30 июня был подписан договор, которым поэт обеспечивал свою жизнь на много месяцев вперед. С июля началась выдача денег — по тысяче рублей ежемесячно. Факт заключения договора с Есениным — по наивысшей для того времен ставке рубль за строчку, никому из других поэтов до этого времени не назначаемой, — свидетельствовал как о высокой оценке есенинского творчества Государственным издательством, так и отдельными работниками этого издательства. Кроме того, Госиздат договорился с поэтом о печатании всех его вновь написанных стихотворений отдельными книжками, после предварительного их опубликования Есениным в периодической печати.

Общее правило поэзии всех времен и народов — стихи на рынке всегда идут плохо — эпоха наша равнодушна к стихам — и даже стихи Есенина, например, «Березовый ситец», шли плохо и медленно, тем не менее, Госиздат почел своей обязанностью издать его «Собрание стихотворений».

Надо было видеть ту редкую радость, которая зажглась в синих глазах Есенина, когда дело положительнозакончилось во всех инстанциях.

В мае-июне 1924 г. Литературно-художественный отдел перебрался в Главное Управление Госиздата, на угол Рождественки и Софийки. Автор детальных воспоминаний о процессе издания собрания Есенина — Иван Васильевич Евдокимов — работал техническим редактором Литературно – художественного отдела издательства и так описывал процесс подготовки издания:

— Евдокимыч, — говорил Есенин в редакционном отделе техническому редактору Ивану Евдокимову — я написал тысяч пятнадцать строк. Я, понимаешь, отберу самое лучшее, тысяч десять. Этого довольно: будет три тома. Понимаешь, первое мое «собрание». Надо издать только хорошо. Я теперь примусь за работу.

Обращение Есенина к Евдокимову объяснялось тем, что главным образом именно ему было поручено и пришлось решать все технические вопросы в оформлении разных деталей издания по поручению заведующего отделом Н. И. Николаева.

Довольно скоро Есенин принес первую партию стихотворений, затем другую. Рукопись была в ужасном и хаотическом состоянии и состояла из отдельных рукописных листов, вырезок из журналов и газет.

— Это ничего, — смеясь говорил Есенин, — я, понимаешь, как-нибудь зайду, мы с тобой вместе и разберемся.

У Есенина не было никакого плана издания, рукопись была неудобна для набора, в разных местах дублировались одни и те же стихотворения, поэмы располагались вперемешку с ранними короткими стихотворениями и наоборот, истрепанные лоскутки старых газет лежали рядом с переписанными от руки стихотворениями, конечно, без соблюдения правил орфографии и пунктуации, — словом, смешение почерков, разных машинок, стилей, газет, вырезок из журналов, являли собой полную авторскую неразбериху...

Подготовка к изданию была отложена на неопределенное время до более благоприятного случая. А летом 1925 года внезапно, не сказав не слова , Есенин исчез — уехал в Баку. Причин для такого скоропостижного отъезда (как потом выяснилось и подтверждено документами) было несколько. Одна из возможных — предупреждение о надвигающемся аресте. В издательстве прождали поэта месяца два. В августе 1925 года Евдокимов написал Есенину официально письмо, в котором, стремясь быть строгим, в деловом тоне, напомнил о невозможности производить набор по представленным Есениным оригиналам, об отсутствии всякого плана издания и просил обстоятельно подумать о том, в каком виде поэт представляет свое «Собрание стихотворений». Тут же было предложено несколько возможных видов издания: хронологический (по времени сочинения), размещение стихов по тематическим циклам, по родам и видам поэзии. Ответ от Есенина был получен телеграммой: «Приезжаю». 31/ѴІІІ. 1925 г. Вскоре Есенин действительно появился в Москве. Жена поэта Софья Андреевна после рассказывала, что письмо из издательства Есенина встревожило и явилось весомым поводом уехать из наскучившего ему Баку, отменив ранее назначенную поездку в Тифлис и Абас-Туман.

По возвращении Есенин несколько раз появлялся вместе с женой в отделе издательства, и втроем, вместе с Евдокимовым, усевшись тут же за столом, работали над распланированием стихотворений.

— Я, понимаешь, Евдокимыч, хочу так, — говорил Есенин, появившись в первый же раз после приезда, — я обдумал... В первом томе — лирика, во втором — мелкие поэмы, в третьем — крупные. А? Так будет неплохо. Тебе нравится?

— Как ты хочешь, — отвечал Евдокимов, — это твое дело. Мы тебе не будем подсказывать никакого другого способа, лишь бы можно было скорее приступить к работе.

В итоге остановились на распределении по родам и видам поэзии. Есенин унес из отдела свою непричесанную кипу стихотворений, еще более растрепанную, чем принесенная им ранее, так как за время его отсутствия она неоднократно была читаема в отделах издательства разными лицами.

Недели через полторы стихи вернулись в более систематизированном виде, но, увы — и в таком обличье посылать их в типографию не представлялось возможным: рукопись была не пронумерована, без оглавления, на одном листе соединялось по несколько стихотворений без начала и конца, кое-где было по несколько дат, зачеркнутых и перечеркнутых, и опять восстановленных, не соблюдена строфичность, тексты не сверены после машинистки и т. д.

Нетрудно было рассердиться на другого, но на этого обаятельного человека, серьезно и детски синевшего глазами над тобой, сердится не было никакой возможности.

— Теперь, кажется, совсем хорошо, — торопливо суетился Есенин у стола, — тут вот — лирика, тут — поэмы. Я еще подбавлю. Соня переписывает.

Тогда и условились еще раз-два просмотреть рукопись вместе с Евдокимовым в отделе.

Поэт пил, скандалил. Краснея потухавшими глазами, он мельком заходил в издательство, раздраженно бормотал о каких-то и кем-то нанесенных обидах, собирался куда-то уезжать, а потом внезапно поднимался, обещал зайти — и не заходил. При таком же его состоянии работа над изданием была немыслима.

Вдруг как-то позвонила жена по телефону: и на второй, на третий день он пришел вместе с ней.

Кончина Сергея Александровича Есенина, последовавшая 28 декабря 1925 года в Ленинграде, по­ ставила перед Государственным Издательством во­прос уже об издании всего написанного поэтом. В целях увековечения памяти одного из замечательнейших русских поэтов последнего десятилетия Государственное Издательство решило развернуть собрание «избранных стихотворений» — в полное. Вслед за первыми тремя томами вышел четвертый, дополнительный том, в который включены все стихотворения, оставшиеся в рукописях, а также стихотворения, не вошедшие в три предыдущих тома, опубликованная и находящаяся в рукописном виде проза, заметки, статьи и т. д.

Государственное Издательство, выпуская издание в 1927 году первый том «Собрания» без наблюдения за ним со стороны самого поэта, оставило в полной неприкосновенности все грамматические особенности языка Сергея Есенина, нередко идущие вразрез с установившимися правилами. Но поскольку поэт почти не следил за пунктуацией стихов, она сделана в общепринятом порядке. Некоторые хроно­логические даты создания отдельных стихотворений, проставленные Есениным, также сохранены в непри­косновенности, хотя нет твердой уверенности в их точности, поскольку иногда сомневался в них и сам поэт. В будущей работе над текстами стихотворений Есенина по рукописям эти сомнительные даты легко могут быть исправлены.

Изданию предпослана вступительная статья А. К. Воронского, освещающая творческий путь поэта, и автобиография, написанная Есениным специально для настоя­щего издания в октябре 1925 г.

Про одного из современных поэтов Есенин сказал однажды (это было в 1921 году):

— Обратите внимание, что ему уже за сорок. Следовательно, поэтический возраст для него прошел. И вот последняя книга его стихов уже свидетельствует об упадке. Вообще, лирический поэт не должен жить долго.

Гостиница для путешествующих в прекрасном. Поздний выезд

Есенин, изъездив Европу и Америку, начал задыхаться в ограниченном кругу советского имажинизма. Сам имажинизм 1923 года — уже не был трибуной, которой Есенина мог бы воспользоваться, чтобы быть услышанным всей Россией. Есенин 1924 —1925 годов это: кофейный костюм, широкополая шляпа ковбоя, белые штиблеты, трость в крепко сжатом кулаке, опухшее лицо, слегка подкрашенные губы и подведенные, но уже «выцветшие» глаза.

Не создав своего «толстого» журнала, Есенин искал широкой «трибуны» в других тогдашних толстых журналах. Подобно тому, как он начал тяготиться Айседорой, он начал так же тяготиться и имажинизмом. Однако, будучи очень осмотрительным, осторожным, по-крестьянски сметливым, несмотря на свою экспансивность, он не разрывал окончательно с имажинизмом. Свое недовольство имажинизмом он не вдруг перенес на Мариенгофа. Он стал различать как бы два имажинизма. Один — одиозный мариенгофский, с которым он «будет бороться», а другой свой — есенинский, который он «признавал» и от которого «не уходил».

Основное расхождение между Есениным и Мариенгофом заключалось в следующем. Есенин, признавая самоцельность образа, в то же время признает и его утилитарную сторону — выразительность. Для Мариенгофа, Эрдмана, Шершеневича — выразительность есть случайность, набор характеристик. Если для символизма, например, электрический счетчик — элемент диссонанса с вечнопрекрасным, женственным, для футуризма — это реальность, факт внеполый; для имажинизма — новая икона, на которой Есенин чертил лик электрического мужского христианства, a Mapиeнгoф и Эрдман — свои лица.

Журнал имажинистов «Гостиница для путешествующих в прекрасном» стал не только местом их творческого объединения, но и полем столкновения личных интересов, причиной творческих конфликтов и, в известном смысле, катализатором распада группы. Группе удалось выпустить 4 номера альманаха:

№1 в 1922 году в которым дали материал (авторы размещены по алфавиту): Б. Глубоковский, С. Есенин, Павел Кузнецов, А. Мариенгоф, О. Мандельштам, В. Соколов, А. Таиров, А. Топорков, Н.Эрдман, Г. Якулов.

№2 в 1923 году: Грузинов, Есенин, Ивнев, Мариенгоф, Ройзман, Вл.Соколов, Шершеневич, Чекрыгин, Якулов, Эрдман.

№3 в 1924 Грузинов, Есенин (последняя публикация), Ивнев, Кржижановский, Леже, Мариенгоф, Ройзман, Фельдман, Шершеневич, Якулов и др.

№4 в 1924 (вышел без стихов Есенина) Глубоковский, Грузинов, Рюрик Ивнев, Искона, Кржижановский, Мариенгоф, Рачиотти, Ройзман, Шершеневич и другие.

Вероятнее всего крестьянское нутро, крепко заложенное в Есенине, конфликтовало (по словам советской критики В.Киршона) с окружающей богему буржуазно-мистической обстановкой, оказывающей на поэта реакционное влияние. От приторной божественности он перешел к дикому хулению бога.

От кротости и смирения — к озорству и буйству.

От проповеди мира и любви — к призывам разгрома и разбоя.

А. Селивановский в «Очерках по истории русской советской поэзии», 1936 г.ода писал: «Нет, Есенин по существу не был ни «имажинистом», ни вообще новатором. В поэзию он вошел как продолжатель канонического русского лирического стиха, напевного и метафорического. По своей метрике есенинская поэзия продолжает линию, прежде всего — А. Блока, но от Блока Есенин отличается — вопреки частой своей религиозной оболочке — материальностью, реальностью, конкретностью своей поэзии.

Он был настоящим поэтом, умел акварелью передать картины русской природы, поэтическая поза и ходульность были ему, как правило, органически чужды. Но еще более значителен Есенин теми возможностями, которые в нем таились и которые не получили полного развития. Смерть Есенина стала потерей для советской поэзии, ярким фактом вторжения вражеской идеологии в ее пределы, стрелой, долетевшей из чужого стана в то время, когда поэт всей силой, всем существом своим рванулся к советскому строю».

Вслед за слонами имажинизма подрастал русский молодняк В Рачиотти, Н.Дементьев, И.Афанасьев, Семен Полоцкий и белорусские имажинисты М.Чарот, Вл.Дубовка, Я.Пушча, А. Вольный, А.Александрович, В.Жилка, Л.Родзевич.

Поздний выезд Есенина из «Гостинице» был вызван и тем обстоятельством, что журнал пропагандировал и выдвигал на первый план Московский Камерный театр Таирова. Есенин был чрезвычайно недоволен таким положением вещей, неоднократно повторяя:

«Во-первых, вы меня ссорите с Мейерхольдом, с которым я ссорится не намерен; во-вторых я нахожу, что театр Мейерхольда интереснее театра Таирова. В журнале, где выдвигают Таирова и нападают на Мейерхольда, я участвовать не желаю. В журнале, который я организую в дальнейшем, будет пропагандироваться театр Мейерхольда».

Примечательно, что №4 журнала имажинистов «Гостиница для путешествующих в прекрасном» вышел в издательстве «Ассоциация вольнодумцев» коллегии имажинистов. В этом номере были анонсированы выход № 5 «Гостиницы…» и №1 журнала «Вольнодумец». Оба издания так и не были опубликованы, причем Есенин отказался от публикации своих стихов уже в №4 «Гостиницы».

Как оценивали агрессивные советские критики начала 30-ых творчество имажинистов?

В. Киршон писал: «Конечно, совершенно естественно, что в группе этой были Мариенгофы, Ивневы, Шершеневичи. Куда еще мог пойти эго-поэт, из северянинской компании надушенных приказчиков, — Шершеневич? Но то, что в эту группу попал Есенин можно объяснить только провалом в его пути, бездорожьем, отсутствием связи с жизнью, проходившей мимо него. Есенину в этот период нечего было сказать».

У А. Селивановского читаем (и подобные оценки в период напряженного социалистического строительства в СССР предсказуемы):

«Поэтическое творчество имажинистов представляет собой — в своем большинстве — антикультурное явление в поэзии, помесь претенциозной безвкусицы с хулиганством и порнографией. Есенин был для имажинистов ширмой. Приход его к имажинизму совпадает по времени и смыслу с его отходом от революции. Его безыскусственный, густо насыщенный метафорами стих начинает теперь строиться по извне навязанным рецептам. В своем «Пугачеве» он хотел дать образец имажинистского стиха, но именно поэтому поэма, при наличии отдельных удачных мест, изобилует вопиющими безвкусицами. Одно имажинистское преувеличение следует за другим».

Первой потерей имажинистов стал отъезд (или бегство) в 1922 году за границу Александра Кусикова. В 1924 году от имажинизма отмежевались Есенин и Грузинов. К этому времени Николай Эрдман, увлекшийся театром, уже не принимал активного участия в деятельности группы. Мариенгофа и Шершеневича также все больше поглощала работа для театра. Матвей Ройзман обратился к прозе. На уход в другие области литературы повлияло, безусловно, помимо субъективных причин, ощущение всеми членами группы «общего кризиса поэзии» в стране, ознаменовавшего переход к социалистическому реализму во всех видах искусства. Имажинизм, подвергаемый непрерывным нападкам в советской периодической печати, фактически прекратил свое существование как организованное движение в 1925 -1927 годах.

И меня по ветряному свею,

По том ль песку,

Поведут с веревкою на шее

Полюбить тоску.

(Голубень).