Ceterum Censeo

Десять книг, которые меня изменили

Как-то чисто случайно, ввязавшись в очередной сетевой флэш-моб, я оказался перед необходимостью рассказать про 10 книг, которые меня изменили. Рассказываю, но сперва небольшое замечание: не указываю Библию. Евангелие было моей первой библейской книгой, читал его… даже не могу подобрать эпитета — это первое прочтение меня душевно перевернуло, хотя до какого-то серьёзного осознания тогда было ещё далеко. Но Священное Писание — вне любого списка литературы, потому что это не литература, а нечто много большее.

Остальное же здесь, не по порядку, а по памяти.

1. «Дюна«, Френк Герберт. Книга была фантастически интересна, в особенности охватом и уровнем, качеством проработки поднятых проблем. Там был полный пакет: религия, политика, расширение сознания и совершенствование человека, тайные ордена, космические перелёты, а также любовь и верность, предательство и смерть. Началось с фильма — в середине 80-ых привезли на фестиваль только что снятый фильм Дэвида Линча. На общем фоне это было сильнее «Звездных войн», потом и книгу нашёл.

2. «Властелин Колец«, Дж.Р.Р.Толкиен. Сюда же входит «Хоббит«. Хоббита принесла моя мама как только он вышел на русском. Потом все друзья её у меня брали читать. Затем, появились «Хранители», которых я прочитал за вечер-два в гостях у друга. Ну, что сказать… Английский я выучил только за то, что им разговаривал Толкиен. Доучил, если быть точным. Второй и третий том трилогии читал только в оригинале.

3. «Песнь о Гайявате«, Генри Лонгфелло. Сначала услышал на пластинке — был такой диафильм с аудиозаписью на виниле. Прочитал, вдохновляясь переводом И. Бунина. Позже учил наизусть подлинник, до сих пор помню что-то. Но это совсем детское, раннешкольное впечатление. За домом был пустырь, так и представлялись прерии, индейцы… На прибрежьи Гитчи Гюми.. где среди осоки бродит цапля сизая Шух-Шухга… На горах Большой Равнины… Гитчи Манито могучий, дух великий и создатель…

4. «Картезианские размышления» Мераба Мамардашвили. На этой книге я уже почти обратился (см. п.5). Тогда я работал слесарем некоторое время и в перерывах между обработкой деталей конспектировал Декарта. Мамардашвили меня ввёл в тему, уже после Б.Расселла с его «Историей Западноевропейской философии».

5. Наконец, книга, которая вплотную меня подвела к осознанному Христианству — это будет особо удивительно для автора, я полагаю…

«Маятник Фуко» уже покойного Умберто Эко. Книга хороша тем, что весь и всяческий герметизм с астрологией и магией разнесла в щепки с нерелигиозных позиций, а просто здравым смыслом. Прочёл очень вовремя. Мама потом читала, спотыкаясь о терминологию.

6. «Наследие Христа«, Кураева. Популярно мне объяснила, что такое Священное Предание и зачем нужна Церковь.

Книги, выходившие под именем именно диакона Кураева были замечательны, многие из них и до сих пор можно читать. К сожалению, то, что публикует протодиакон ныне — это кромешная скука и перепевы церковных сплетен. Странное ощущение, как будто другой человек — ведь не может же разучится нормально писать!

7. «Точное изложение Православной Веры«, преподобного Иоанна Дамаскина. На этой книге я осознал свою немощь. Я не смог её читать! Из-за концентрации содержания, плотности смыслов… Это было для меня таким доходчивым объяснением того, что Христианство — это серьёзно, очень серьзёно, а не «попы кадилом машут».

8. «Король былого и грядущего«, Теренс Хэнбери Уайт. Книга для подростков. История Короля Артура, рассказанная профессиональным историком, но в прекрасной форме. Власть и честь, долг и совесть, необходимость принимать «непопулярные» решения и отвечать за свои слова… Как быть Королём и сделать что-то доброе? Можно ли это? До сих пор плачу, когда перечитываю последнюю главу…

9. «Обитатели холмов» Ричарда Адамса. В переводах у нас называлась и «Вотершипский холм», и «Великое путешествие кроликов», а на языке автора, как я, собственно, и читал — это Watership Down by Richard Adams. Книга про кроликов. Просто про кроликов. Книга. Про кроликов. Но совершенно наповал, надо читать!

Наконец, десятая

10. «Мумми-тролли» и все-все-все, Туве Янссон. В детстве это было счастье, когда мы с мамой приезжали на юг, сразу брали в библиотеке потёртое издание и читали в окружении сказочной крымской природы про остров хаттифнатов, Комету и шляпу Волшебника. Тогда проявился мой интерес к философии, одновременно со скептическим взглядом на неё, ибо до сих пор в любом философе я прозреваю учёного ондатра.

Бабушка русского национализма, 1.

«Люблю тебя, Петра творенье…» А.С. Пушкин

Елена Петровна Чудинова, в искренней любви к которой я объяснился сразу в эпиграфе, известна прежде всего своим романом «Мечеть Парижской Богоматери». Без него, скажем честно, кто бы её вообще знал, кроме узкого круга крайне ограниченных товарищей? Но роман раскручивали, даже популярный тогда Михаил Леонтьев к тому руку приложил — может быть и сожалеет о том сейчас, ибо пути их с того времени разошлись. Так или иначе, все об этой книге тогда говорили, к тому же её выход совпал с вбросом щедровицких методологов о необходимости создать «русский ислам» и диспутом священника Даниила Сысоева с мусульманами, коих представлял поп-депутат-расстрига Али-Насралла (извините) Полосин. Это было ещё до того, как последнего отправили лечиться от алкогольной зависимости в Катар…

Короче, время было горячее, тема христианско-мусульманского диалога гремела повсеместно, так что Е.П.Ч. словила хайп (как тогда ещё не говорили, хотя хайп уже был) и приобрела всенародную известность в качестве русской патриотки, борца за Русь и Православие etc. Это было довольно-таки комично, учитывая принадлежность литераторки к одной из римокатолических сект, а именно Лефеврианскому согласию. Даже на православном «Спокойной ночи, малыши», то есть радиостанции «Радонеж» ей дали целую передачу — наверняка и денег подкидывали, в отличие от большинства православных участников и ведущих, — было комично и грустно, — как впрочем и всё, что связано с Еленой Петровной — католичка учит православных Родину любить. Хотя, конечно, как ведущая она идеально вписалась в «православную» стилистику, когда голосом тёти Тани с пионерским задором восклицала «Здравствуйте, дорогия радиослушатели!». А может быть и до сих пор восклицает, извините, за всем кичем в эфире не уследишь…

Так вот, Е.П. равна своей первой широко известной книге, а книга, насколько можно судить, равна ей. О книге и поговорим.

Роман описывает фантастическую ситуацию, когда Европа оказывается окончательно захвачена мусульманскими иммигрантами и на территории континента устанавливается новый халифат. Собор Парижской Богоматери превращён в мечеть, христиане стонут под иноверным игом. Но есть ещё герои, не смирившиеся с этим позором, в частности — священник (кстати, лефеврианец — кто бы мог подумать!) и его героическая спутница-киллерша, незадолго до того убившая одного из горских полевых командиров, спрятанного в Лондоне в особняке известной пожилой актрисой — ну, вы догадались, о ком тут речь. Так вот, эта двоица идёт осуществлять план священника, состоящий в следующем:

Мечеть надлежит захватить, переосвятить и взорвать, чтобы больше храм Божий не был поругаем сарацинами.

Как будто всё замечательно, но за описанием путешествия и героизма действующих лиц прячется весь бред авторской задумки.

Ведь священник собирается — внимание! — взорвать христианский храм. Не мечеть, а именно храм Божий.

Здесь хочется повторить известную фразу о крестике и трусах. Всё же священник, разрушающий храм — это что-то новое и слишком фантастичное даже для подобного рода бульварной фантастики. Однако, нет, mad-муазель Чудинова до сих пор довольна своей придумкой; не слышал я, чтобы она хоть как-то попыталась оправдать этот нонсенс.

Далее. В романе появляется характерный персонаж — некая пророчица, девочка, подверженная припадкам, в процессе которых она излагает якобы волю Бога, и поражённая стигматами — кровоточащими незаживающими язвами, расположенными на её теле в тех местах, где на иконах у Христа изображаются раны. Что тут сказать? Никогда медиумический транс не мог быть приравнен в Православии к откровению от Бога, а в описании Чудиновой совершенно классический: закатывание глаз, падение на землю, пена изо рта… Куда больше сходства с «откровениями» Мухаммада, чем с подлинным богообщением — как оно описано настоящими святыми.

Стигматы в аутентичном Христианстве, то есть в Христианстве Православном, всегда считались признаками если не бесовской одержимости, то разгорячения крови и проблем с психикой. Впервые появились они у явного психопата Франциска, почитаемого католиками святым под эпитетом Ассизского, и далее пошли гулять по РКЦ, сформировав её истерическую молитвенную практику, насыщенную неприкрытым эротизмом, кошмарным визионерством и амплификацией гордыни.

Для Чудиновой это нормально, что определённо выдаёт её католичество, которое она демонстративно не афиширует. У неё вообще всё очень демонстративно.

Очень характерный эпизод в книге связан с «обратной конвертацией» одного француза, который был — хотел быть — настоящим мусульманином, и почти им стал, но что-то глубинное берёт своё, когда он видит толпу наступающих чёрных. И он вспоминает, что он француз, европеец и, — как это бывало в советских фильмах: "Патроны кончились, товарищ капитан! — Но ты же коммунист, Петров! — и снова застрочил пулемёт".

Этот эпизод однозначно характеризует Елену Петровну как банальную расистку. Даже если бы ничего другого не было ею сказано в этом ключе, можно было бы догадаться.

Да, Елена свет Петровна — расистка. Это сквозит во многих её произведениях, художественных и публицистических. Её враги — мусульмане, а не ислам, В рисуемой ею картине мира есть Прекрасная Белая Европа и — чёрные, покушающиеся на кровь и почву. Идея, что мусульман можно обращать, что с ними можно и нужно (!) говорить о Христе, что наш долг есть прежде всего проповедь — этого нет в сознании авторки, во всяком случае это полностью отсутствует в её текстах и сетевых репликах.

Кроме того уже тысячу лет проституирующая в ереси Европа католиков и протестантов, кстати, резавших друг друга с нехристианским остервенением, для неё — Святая Земля. И ради этой святыни — Европы как таковой — можно даже самоубиться, т.е. совершить смертный грех.

Я сейчас говорю не о литературном персонаже из «Мечети», а о конкретном западном сумашедшем, который в знак протеста против всего плохого за всё хорошее застрелился чуть не прямо в алтаре Нотр-Дама (в возрасте 78 лет, к слову). Тогда Чудинова и её заединщики пошли к посольству Франции возлагать цветы, восхищаясь подвигом этого шахида. На православном (!) радио Радонеж она провещала:

«Нет больше той любви, чем если кто положит душу свою за други своя»,- сказал Господь. Нет, не самоубийца Доминик Веннэр, да упокоит Господь его праведную душу!»

Такой вот алес гемахт, Петровна...

Хотя самое превосходное было то, как писателька отреагировала на случай с редакцией Шарли Эбдо, когда мусульманские активисты расстреляли активистов безбожия и богохульства. Надо говорить, на чьей стороне была Елена Петровна или догадаетесь?

Это не трудно. Ведь какие-то *урки покусились на Священные Еуропейские Ценности и святых белых людей. Ну, мало ли что там они такого писали и рисовали про Христа и Богородицу!

На сегодня, думаю, довольно будет о Е.П. А может быть и вообще довольно, ведь никто ещё не отменял sapienti sat.

Или типа тово.

Цоя хочет пить — не было воды

Эпиграф-анекдот: Поселили чучу в пятизвёздочный отель, сказали, мол, если чего надо — вот телефон. Через день приходят, тот сидит перед телефоном, стучит по нему и говорит: телефона-телефона, чуча кушать хочет!

Раскрою содержание моего тезиса о причинах народной любви к творчеству Цоя, которое по моему мнению представляет из себя идеально гармоничное сочетание в высшей степени средней музыки, средних стихов и среднего исполнения.

Мне предложили песню «Апрель». Пусть "Апрель". Разберём его на части.

Музыка. Думаю, не надо объяснять, что она — не более, чем обычное «йе-е-е-три-аккорда» (группа «Дети»)? Am – D – Em и всё.

Исполнение полностью соответствует — искусственно низким заунывным голосом тын-тын-тын-тЫн, тынтын-тынтЫн…

В чём прелесть? Как и сказал: никакое исполнение изящно вписывается в такую же никакую музыку.

Теперь стихи.

Гарантирую, что вы никогда не слушали и не читали их отдельно от, с позволения сказать, мелодии. Потому что они вообще не существуют вне авторского исполнения или в каком-то ином стиле, отличном от авторского, канонического. Как только вы попробуете это сделать, сразу вылезет их полное убожество.

Первая строфа:

Над землей — мороз, Что не тронь — всё в лёд, Лишь во сне моём поёт капель.

«Над землёй — мороз» — здесь вообще ничего собственно поэтического. Просто констатация факта.

«Что не тронь — всё лёд» — смысл, надо понимать, такой: на что не взгляни, всё замёрзло, обледенело. По прямому значению же получается иначе — чего я не коснусь, то превращается в лёд. Лирический герой — такой вариант царя Мидаса (с поправкой на материал) или Снежная Королева (с поправкой на половую принадлежность). Было бы более необычно и интересно, если бы стояла жара, а наш герой своим душевным состоянием превращал бы в ледяные глыбы всё, чего бы не касался, но у Цоя не так, у него — банальность. Как же ещё может быть, если над землёй мороз?

Наоборот, у героя в некотором смысле уже весна:

«Лишь во сне моём поёт капель» — капель аж поёт, но не в душЕ, а во сне героя. Сон — это не настроение, не внутренняя жизнь сердца, а тоже нечто внешнее. «Мне приснился шум дождя» , помните? Но это круче, чем у Цоя. Прежде всего потому что приснился не дождь, а только его шум. Снится обычно изображение, картинка, а здесь приснился звук дождя и шагов возлюбленной в тумане. То есть, герой не видит образов, но ему прислышался шорох капель в траве или барабанная дробь по жестяной крыше и сквозь них — знакомая поступь, настолько родная, что тебе понятно — вокруг туман, он искажает звук… Неожиданно, оригинально.

У Цоя же не только разговорный слог, но мы ещё не знаем, что у него на душе, у его лиргероя — пока лишь констатация фактов, никакой собственно поэзии.

Так бывает. Но вот, как это делают мастера:

«Ночь. Улица. Фонарь. Аптека» — картинка готова.

Ночь, улица, фонарь, аптека, Бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века — Все будет так. Исхода нет.

Вторая строчка с первого слова ясно, что свет бессмысленный. Поэтому логично, что закончится строфа констатацией — исхода нет. И даже реинкарнация не поможет:

Умрешь — начнешь опять сначала И повторится все, как встарь: Ночь, ледяная рябь канала, Аптека, улица, фонарь.

У поэта депрессия, ему плохо, но поскольку он великий поэт, у него даже депрессия поэтична и художественно обоснована.

А вот как Чехов объясняет тоже самое в «Чайке» словами Треплева:

«Тригорин выработал себе приемы, ему легко… У него на плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса — вот и лунная ночь готова, а у меня и трепещущий свет, и тихое мерцание звезд, и далекие звуки рояля, замирающие в тихом ароматном воздухе… Это мучительно.»

Конечно мучительно, раз не поэт, а выделываешься. Цой не выделывается — это его несомненное достоинство, но не более того.

А снег идёт стеной, А снег идёт весь день, А за той стеной стоит апрель.

Ура, первая метафора! Она же и последняя в этом стихотворении. Будем считать метафорой, а не фразеологизмом, потому что обычно стеной идёт дождь и это единственный формальный признак поэзии во всём тексте, если не считать рифм и ритма.

Да, стихи не о снеге, но у Пастернака тоже не о нём, хотя почувствуйте разницу:

Снег идет, снег идет. К белым звездочкам в буране Тянутся цветы герани За оконный переплет. Снег идет, и все в смятеньи, Bсе пускается в полет, Черной лестницы ступени, Перекрестка поворот. Снег идет, снег идет,..

Всё пускается в полёт — что не тронь, всё — в лёт…

В случае Пастернака я не знаю и не могу догадаться, как продолжится повествование, какой будет следующий шаг. Пастернак (не читал, но одобряю), меня коварно затягивает к себе:

«Снег идет, снег идет, Словно падают не хлопья, А в заплатанном салопе Сходит наземь» — что, кто?

Само небо — «небосвод».

И снова:

«Словно с видом чудака, С верхней лестничной площадки, Крадучись, играя в прятки, Сходит небо с чердака…»

Тут Пастернак дважды (!) меня «развёл», купил моё внимание на один и тот же образ. И это чушь — небо не живёт на чердаке, но меня это почему-то не раздражает. Молчу про то, что у него почти вплотную и «чёрной лестницы ступени», и «лестничная площадка». И почему крадучись и играя в прятки не объясняется. И вообще небо — с видом чудака. Это просто нансенс какой-то, амундсенс, писатель такой норвежский — «малыш и карлсонс». Но это, блин, поэзия, братаны!

А у Цоя снег — стеной, стена — это значит, что что-то за стеной должно быть. Логично? Орёл — парит, парит? — над бездной. Над бездной? — моря! Море? — женщин! Женщин? — в море! Птица — курица, поэт — Пушкин, город — Москва, учёный — Эйнштейн, кофе — чай. Примитив.

Лучше было бы иначе: сначала весь день, потом — стена, а за той стеной.. Но не получилось, автор не сладил с расстановкой.

Итак, за стеной «стоит апрель».

Стоит — олицетворение. Развиваем эту тему:

«А он придёт и приведёт за собой весну И рассеет серых туч войска».

Ура! Вторая метафора!

«А когда мы все посмотрим в глаза его», — олицетворение, так уж по полной. Если может стоять и ходить-приходить, значит есть не только ноги, но и другие органы.

«На нас из глаз его посмотрит тоска.»

Здрасьте, пожалуйста! Ждали весну, а в ней тоска. Весна — время надежд, обновления, радости. Кстати, почему именно апрель, а не март? Не только для рифмы. В средней полосе март — это практически ещё февраль, а май — уже лето.

«И откроются двери домов, Да ты садись, а то в ногах правды нет».

Мы же культурные люди, но у нас тут как бы своя тусовка, так что, раз пришёл, то садись, конечно…

«И когда мы все посмотрим в глаза его, То увидим в тех глазах солнца свет»

Ну, и? Солнца свет тоже бывает разный. В данном контексте «солнца свет» = «тоска». Приехали. Вот именно по этой причине я не могу принять толкование, что песня-де про Христа. Это совсем уже в духе Андрея Вячеславовича Протокураева изощрение, мол, Пасха в апреле бывает. Но если свет Христов — это тоска, тоска живая и персонализированная, которая на нас ка-ак посмотрит! И встречают его не как дорогого гостя вовсе.

Это называется безмазняк. Всё бессмысленно (с). Ждали весны, открыли двери домов, а пришла — тоска.

На теле ран не счесть, Нелегки шаги, Лишь в груди горит звезда. И умрёт апрель, И родится вновь, И придёт уже навсегда.

Апрель пострадавший (ран не счесть), но тяжелы шаги — Командора? В груди звезда горит — это-то о чём? Если здесь есть какой-то смысл, то уж очень глубоко запрятан.

Дальше апрелю предстоит умереть, вновь родиться и снова придти, на этот раз окончательно и бесповоротно.

В любом случае — это всё не о Христианстве. Христос уже приходил и умер, и воскрес. И придёт Он иначе, и встретят Его иным образом. И звезда тут не к месту.

Нет, не Христианство. А на обычные советские интеллигентские надежды очень даже похоже: когда весна придёт не знаю, пройдут дожди, сойдут снега, но потом снова вернутся, однако, должно же когда-то уже стать хорошо навсегда, а то мы как один умрём в борьбе за это. Но Цой — не комсомольский секретарь и не Кобзон, не Пахмутова, которая «юность на подвиг зовёт и нету других забот» (с) А.Иванов. У него депрессия, потому что сейчас снег идёт весь день, но не повешаться же, ведь я знаю, что будет апрель — должен быть апрель, каждый год бывает апрель. Но ещё я знаю, что апрель кончится — каждый год кончается, а там снова снег стеной. И что? И ничего — надо верить, что когда-нибудь будет «и вечная весна». Но если я так скажу, будет бесконечно фальшиво, как фальшиво получается тот солнца свет на самом деле, но — надо же во что-то верить. Во что? А не во что. Потому что любая прямая вербализация веры будет отдавать или комсомолом, или шипром. Фальшью будет разить за километр. Спасение лишь в недосказанности, в недоговорённости.

И тогда каждый юноша бледный со взором горящим или дева, коей любови вечной не обещали, познавшие жизнь в свои неполные 15 лет и испытывающие естественную депрессию и гормональный бум, будут балансировать вместе с автором-исполнителем на грани небытия…

Что ещё? Да, двустопный ямб с «затактом». Не фалехов гендекосиллаб, состоящий из четырёх хореев и одного дактиля на пятом месте с большой и постоянной цезурой в арсисе третьей стопы…

——————————

PS. Добавлю всё-таки про богатство рифм. Один пример: капель — апрель. Вбиваем два слова в гугль и сразу выходим на сайт для мамочек, на страничку «#Стихи для детей про месяц апрель для дошкольников 4-5 лет и младших школьников». Там два десятка вариантов типа:

Г. Польняк

На дворе стоит апрель. За окном звенит капель. Снежный котик у ворот, Ручейками воду льёт

Ю. Склярова

За окном звенит капель Приближается апрель

Н. Карпова

Снег растаял, всюду слякоть, Будут вновь березки плакать, Зазвенит везде капель- Это к нам пришел апрель.

О. Карелин

В город к нам пришёл апрель — Ярким солнышком смеётся, Тёплым ветром в окна бьётся, А с сосулек, с крыши льётся Чистым дождиком капель.

С. Маршак

Апрель, апрель! На дворе звенит капель. По полям бегут ручьи, На дорогах лужи.

Н. Казаков

Раскуражился апрель Солнце припекает, И веселая капель Бойко с крыш спадает.

Гений и цензура

Некоторые походливые рассуждения о современном кино, ну и о политике

Нам, жившим в СССР должно быть понятно, почему в каждом западном фильме обязательно должен быть положительный герой-гей или тому подобные радости. Не в каждом, конечно, но я только три фильма таких припоминаю — оба Мэла Гибсона: Страсти… и Апокалипто. Но о последнем — в конце.

Так вот, цензура — это не всегда про то, чего быть не должно. Это и про то, что должно быть обязательно. До 1953 года в каждом советском фильме должен был появиться мудрый и обаятельный грузин, — ну, вы понимаете. Также нельзя было обойтись без более или менее очевидных реверансов в сторону Партии. Без этого никакое кино было невозможно. Потому все режиссёры выкручивались, чтобы что-то такое вставить, дабы комиссия ЦК по культуре (или как её там) поставила нужную галочку и фильм получил добро. И мы смотрели на такое как на неизбежное зло — барин дурит, что же делать, все будем ходить как в Древнем Риме и говорить «амор». Никому же не хочется проблем по жизни из-за нескольких минут экранного времени.

В США и Европах совершенно такая же ситуация. Там разные зелёные, розовый и голубые общественные организации начинают хай уже не потому что что-то показано не так, а что не показано так, как они объявили правильным. Например, обязательно должен быть положительный гей в кадре. И не меньше 57 секунд. За это торгуются. Некоторые продюсеры и режиссёры сами рады осветить тему со всех сторон, но большинство просто вынуждены подчиняться давлению «общественности». То есть конечно же государству, занявшему определённую позицию перед определённым сообществом: к лесу задом, к народу передом…

Однако в фильмах и сериалах всегда видно, добровольно ли режиссёр это всё снимает или подчиняется против воли. Более того, хороший режиссёр ещё и так снимет, что его позиция видна невооружённым глазом, но — не подкопаешься. А великий режиссёр снимает так, что все геи и лесбиянки начинают апплодировать, не понимая, что фактически снято это в насмешку над ними. Но это надо уметь и иметь определённый статус, какую-то брОнь, например, по цвету кожи — козырь, который бьёт голубую масть.

Когда я посмотрел «Апокалипто», неожиданно осознал, какая перед Мелом стояла сверхсложная задача.

Снять фильму, интересную и относительно близкую простым и незамысловатым американцам. А для этого фильма должна удовлетворять нескольким условиям:

а) кино должно быть про Америку и/или американцев;

б) при том политкорректным, т.е. надо избежать, чтобы кто-нибудь хоть как-то боком подумал, будето режиссёр испытывает малейший негатив в адрес евреев, а так хоть малость пропагандирует что-то «христианское».

в) показать некоторое количество упругих мужских ягодиц — это требование в западно-европейской культуре идёт так давно, что Голливуд здесь — жалкий эпигон*.

г) должны быть показаны семейные ценности.

Другой бы не справился. Но Гибсону удалось.

В этом смысле выбор эпохи был сделан идеально — цветущая империя просвещённых жрецов прямо перед прибытием европейцев. В демонстрации языческой «культуры» Гибсон оторвался как хотел. Приятно, что без смакования и и политкорректных умолчаний, он многими меткими штрихами показал всё, что надо знать, дабы преисполнится здоровой антипатией к великой культуре окровавленных обсерваторий и пирамид. Как у Бродского:

«Я был в Мексике, взбирался на пирамиды. Безупречные геометрические громады рассыпаны там и сям на Тегуантепекском перешейке. Хочется верить, что их воздвигли космические пришельцы,

ибо обычно такие вещи делаются рабами. И перешеек усеян каменными грибами.

Глиняные божки, поддающиеся подделке с необычайной легкостью, вызывающей кривотолки. Барельефы с разными сценами, снабженные перевитым туловищем змеи неразгаданным алфавитом

языка, не знавшего слова «или». Что бы они рассказали, если б заговорили?

Ничего. В лучшем случае, о победах над соседним племенем, о разбитых головах. О том, что слитая в миску Богу Солнца людская кровь укрепляет в последнем мышцу;

что вечерняя жертва восьми молодых и сильных обеспечивает восход надежнее, чем будильник.

Все-таки лучше сифилис, лучше жерла единорогов Кортеса, чем эта жертва. Ежели вам глаза суждено скормить воронам, лучше если убийца – убийца, а не астроном.

Вообще без испанцев вряд ли бы им случилось толком узнать, что вообще случилось.

Скушно жить, мой Евгений. Куда ни странствуй, всюду жестокость и тупость воскликнут: «Здравствуй, вот и мы!» Лень загонять в стихи их. Как сказано у поэта, «на всех стихиях…»

Далеко же видел, сидя в родных болотах! От себя добавлю: на всех широтах».

К Евгению (1975)

Дикарь, пока дикий, это ещё куда ни шло. У него есть кое-какие нормальные представления о мире, семье и жизни. Пусть убогие, но ввиду близости к природе, то есть непосредственному творению Божию, они бывают в основном здравые. А трудности жизни не дают возможности тратить время и силы выдумывание изощрённых мерзосей. Поэтому шутки казарменные по сути, но вполне безобидные в общем бытовом контексте.

Другое дело, когда дикарь становится «культурным», «цивилизованным»… (например см. эссе Честертона про Карфаген), а также на нынешнюю Японию, Германию середины ХХ вв. и далее — современных европейцев, включая атеизированных русских.

__________________

* Один мой друг, посетив Сикстинскую капеллу и посмотрев на неё непредвзятым взглядом, сказал мне: Знаешь, такое впечатление, что это главный образ всей композиции — повсюду вставлено и выписано с какой-то особенной тщательностью и любовью.

Ирония вокруг судьбы — 1.

… или кое-что о фильме.

Так уж сложилось, что начало обсуждению культового Рязановского фильма было положено Рязанским Митрополитом Марком (Головковым), в чём можно увидеть особую иронию Божию. Не думаю, что Высокопреосвященнейший Владыка хотел начать какое-то широкое обсуждение всенародно любимой картины (наверное, здесь нужны кавычки, потому что не припоминаю, чтобы кто-то исследовал вопрос, насколько всенародна эта предполагаемая любовь). Скорее всего ему просто к слову пришлось и он решил проиллюстрировать свою проповедь этим хорошо известным сюжетом. Уверен, что он смотрел фильм довольно давно, отчего при его пересказе возникли иные неточности.

Сразу оговорюсь, что несмотря на них, в целом я совершенно согласен с оценкой, которую получила от церковного иерарха эта картина, а неточности — вещь обычная, потому что и я, и многие вообще судят о большинстве просмотренных картин и прочитанных книг по относительно давним своим воспоминаниям и впечатлениям. Не перечитывать же всё на свете — слава Богу, не все из нас кинокритики, обязанные это делать по роду занятий. Скажу больше — по моему мнению след, оставленный произведением искусства в душе и памяти куда больше говорит о том произведении, чем принято думать. Книга или вот сценарий могут быть написаны с самыми благими побуждениями, режиссёр и актёры могут пытаться вложить всё самое лучшее, что имеют — или думают, что имеют, — а воздействие на зрителя суммы сих благих намерений и прекрасных чувств может оказаться отнюдь не таким как ожидалось. Фильм снимается для зрителя — во всяком случае, так бы хотелось нам, зрителям, — книга пишется для читателей, театр не заканчивается вешалкой… и так далее. И всё это существует в конкретном месте и в определённое время, хотя производители художественной продукции могут искренне считать, что творят для вечности.

Но раз уж приступать к разговору после того, как участниками обсуждения сказано немало, то надо ознакомиться с первоисточником. Что я и решил сделать, то есть пересмотреть фильм от начала и до конца, пользуясь опциями паузы и перемотки. При этом я готов к неожиданностям и приступаю к делу непредвзято, во всяком случае с непреклонным намерением вынести максимально отстранённое и трезвое суждение, в том числе и о собственном впечатлении от фильма, который последний раз смотрел вполглаза уже и не помню когда.

Итак, — нужно написать это слово, чтобы перейти собственно к теме, точнее к рассмотрению контекста — места и времени создания шедевра. Вне понимания контекста утрачивается большинство содержания и сам сюжет почти повисает в воздухе, не говоря о том, что многие шутки в этой всё-таки комедии будут просто не понятны.

Это был кондовый совок, то есть СССР эпохи развитого социализма, одна тысяща девятьсот семьдесят пятый год. Год великих свершений новой исторической общности, именуемой советским народом, свершавшим указанные свершения под руководством Коммунистической партии Советского Союза и всемирноисторических решений очередного, номера, простите не упомню, Съезда той самой Партии, авангарда рабочего класса и трудового крестьянства, а также тонкой прослойки трудовой интеллигенции. Каждый год советской власти был годом великих свершений, если вы не знали. Тогдашние и нынешние жертвы советской пропаганды — замечу, что вторых всяко больше, чем первых, — и сейчас живут с ощущением “Ах, какая была держава”, но тут уж ничего не поделаешь, пусть их. Тем более, что действительно в СССР при Брежневе было много хорошего и доброго, особенно если сравнивать с жизнью Камбоджи при Пол Поте или с тем же СССР при Ленине-Сталине. Совсми постоянно трубили о победах, на всякую неприятную для власти информацию имелось жёсткое табу, из плохого в СССР были лишь “отдельные недостатки”. Эти-то отдельные недостатки и являлись поводом для сатиры и юмора. А.И. Райкин безжалостно высмеивал и бичевал, как сейчас бы сказали, менеджеров среднего звена и ниже, обличением низших эшелонов бюрократии занята и комедийная составляющая рязановской “Карнавальной ночи”, те же отдельные недостатки легли в завязку сюжетной линии “Иронии” (далее — ИС). А именно пресловутый квартирный вопрос, ещё при М.А. Булгакове так испортивший москвичей. Ну, и ленинградцев, как мы узнаём благодаря Э.А. Рязанову. Почему же недостатки, будучи отдельными, оказались такими понятными для миллионов советских людей? Да потому, что хотя они и назывались отдельными, они были тотально распространены по всей территории страны, причём, кроме них практически ничего больше и не было.

Это, если вы не знаете, и называется социалистический реализм или проще — соцреализм. Это когда вы описываете повсеместный ужас в качестве отдельной, частной, микроскопической проблемы, показывая её чудесное разрешение, далеко позади оставляя Голливуд в смысле полного и окончательного хэппиэнда. Показывая жизнь не такой, какая она есть, а какой она должна быть с точки зрения учения Маркса-Энгельса-Ленина плюс последнего генсека КПСС, деятели искусства участвовали во всеобщей борьбе за торжество коммунизма, а шаг влево ли, вправо вёл к неминуемым санкциям. Плюс брежневской эпохи был в том, что санкции уже были относительно мягкими отчасти из-за одряхления советской системы, отчасти оттого, что к тому времени из указанных деятелей выжили только вполне приспособившие чисто по-дарвиновски, чаще всего путём утраты целых органов чувств и долей головного мозга. С другой стороны и публика упростилась или напротив усовершенствовалась в понимании эзопового языка и умении читать между строк и видеть между кадров. Но всё равно помимо обычных проблем творческих людей (отсутствие вдохновения, низкая оплата труда и длительное похмелье, плавно переходящее в запой) добавились совершенно специфические трудности.

Вот как, по-вашему, в такой ситуации снимать, например, детектив? Этот жанр предполагает раскрытие каких-то преступлений, а какие могут быть преступления при советской власти, при которой окончательно преодолены все социальные предпосылки для преступной деятельности как таковой? По линии иностранных диверсий и шпионажа всё было сказано ещё в сталинские годы, ничего нового придумать было почти невозможно, хотя исхитрялись на всякие “ТАСС упал намочен” или снимали в стиле ретро — “Место встречи”. Или приклеивали особый ярлык в виде песни: Если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет. То есть, вы не подумайте, мы прямо заявляем, что у нас преступления бывают только “кое-где” и “порой”, потому что какой-то отдельный, фактически единичный “кое-кто” вдруг сошёл с ума… или его заслали из США, что тоже случается (одна из серий “Следствия ведут Знатоки”).

А фантастику как сочинять? Что может быть фантастичнее, чем обещание — нет-нет, не одного кукурузника Хрущёва, а целой Партии! — в Программе КПСС построить коммунизм окочательно к 80-ым годам, да-да, ХХ века. Показательно в этом смысле ирония судьбы двух братьев Стругацких. Один, московский, рано умер, видимо, будучи не в состоянии заниматься духовным садомазохизмом, чтобы дальше писать о эпохе Полудня, а другой — кстати, питерский, — приспособился и продолжал почти что в том же духе: если кто-то кое-где порой, пускай их и большинство этих кое-каких, но мы-то, прогрессоры и людены, мы-то понимаем про неизбежно грядущее и невыносимо светлое будущее…

Поэтому фантастики, комедий и детективов в СССР писалось-снималось мало. Поэтому на таком безрыбье каждый рак выглядел стерлядью. Поэтому советский человек жил в непрестанном состоянии эмоционального и информационного голода, а потому яростно смотрел и читал всё, что попадалось, часто буквально — что попало. Вы представьте, что вас вообще не кормили неделю, а потом дали “завтрак туриста” тмутараканского завода кожзаменителей имени 27 эстонских ко-омммиса-а-аров — вы его проглотите и пальчики оближете. И всю жизнь будете вспоминать с доброй улыбкой и тёплым чувством.

Так вот, если же вы всё же рискнули встать на такую шаткую почву, а не снимать стопятьсотпервый фильм про Ленина в октябре или не надеетесь, что у вас получится со всей эпичностью отразить сверхактуальную и прос-таки эсхиловскую по значимости трагедию о неполучении премии бригадой мастера Потапова, вам остаётся снимать в низком и рискованном жанре комедии, да ещё и при помощи худсовета, в котором, как в капле воды отражается вся интеллектуально-культурная мощь Партии и Правительства СССР. Помощь, как вы догадываетесь, была обязательной и принудительной. И не без изысков. Расскажу анекдот:

Брежнев вызывает руководителей главных киностудий страны и говорит: — Почему до сих пор нет ни одного советского фильма ужасов? — Так… э… сюжетов нет, Леонид Ильич, — нарушает гробовую паузу чей-то голос. — Как это нет?! — восклицает Брежнев, — вот вам один: представьте, что коммунист потерял партбилет…

Шутки шутками, а за утерю партийного билета полагался реальный ай-ай-яй и вполне можно было ощутить себя героем картины “Восставшие из ада” или “Зловещие мертвецы”.

продолжение следует >> x

Ирония вокруг судьбы — 2.

В случае с ИС картину хотели отправить “на полку” за — внимание! — пропаганду пьянства. Это помимо прочих претензий, каждая из которых тянула на приговор к “высшей мере”. Вам смешно? А при Сталине было такое обвинение, как пропаганда под видом критики. Это когда кому-то казалось, что вы как-то слишком много или излишне часто цитируете критикуемые труды. Пролетарское чутьё не обманешь. Да потом вы и сами сознаетесь на допросе, что цитировали, чтобы пропагандировать вражеские идеи, а критиковали так, для вида. Кому-то показалось, а вы — уехали в Туруханский край на 10 лет собирать валежник, кстати, как и сейчас совершенно бесплатно. Вас бы ещё и кормили, и одевали за государственный счёт, и давали бесплатное жильё в благоустроенном бараке на удобных нарах из натурального дерева. Мечта! Так точно, мечта, потому что при Ленине вы бы и покритиковать не успели, но вас бы немного расстреляли в порядке революционной целесообразности, превентивно. Но на дворе были семидесятые и единственно, что грозило автору, что его труды будут спущены в унитаз, то есть в худшем случае “смыты”, в лучшем — отправлены пылиться в архив без срока давности. Да, пятно в биографии, но ты же не на свои деньги снимал. Вообще не жизнь, а малина.

Вы наверное думаете, что это всё в прошлом? Нет, на самом деле всё только начинается. Попробуйте-ка снять в том же свободном Голливуде movie или series без обязательного положительного героя-гея или без должной пропорции афроамериканских актёров, снимай вы хоть про Короля Артура или маршала Маннергейма… У нас ещё нет демократии? Не волнуйтесь, мы уже идём к вам.

В фильме Э.А. Рязанова, к которому я никак не могу толком подойти, все необходимые условия соблюдены и прямо в первых минутах сделаны все важные оговорки.

Во-первых, “если кто-то кое-где у нас порой” — это в первых титрах написано жёлтым по чёрно-белому, причём так торопились, что не заметили орфографическую ошибку:

«Совершенно нетипичная история, которая могла произойти только и иСКЮчительно в новогоднюю ночь».

То есть, вы только не подумайте чего, наша история не типична и происходит с вероятностью 1/365, а в високосные годы и того меньше.

Сейчас уже можно сказать, что история могла произойти лишь в совецкой державе, где из общих бараков “сталинских” коммуналок большую часть населения переместили в “хрущёвки”, то есть бараки с индивидуальными ячейками, получившими своё развитие в советской градостроительной политике многоквартирных “спальных” домов и микрорайонов.

Об этом в ИС сказано уже в более художественной форме, посредством мультика, где злые бюрократы обрубают крылья архитектору — вычёркивают колоннады и балкончики, оставляя главное — жилые отсеки. И — по команде бодрого бригадира одинаковые ящики выстраиваются в тропиках, за полярным кругом, в пустыне и сперва гармошкой, а затем веером опоясывают земной шар по меридиану. Я бы предположил тут намёк на всемирное торжество коммунизма, но не являясь сторонником конспирологии, не стану этого делать.

При каких условиях возможна ситуация, когда даже будучи сильно пьяным, человек способен перепутать своё жильё с чужим, вдобавок ещё и — в другом городе? Только там, где произошла пролетарская революция и само понятие дома было превращено в жилплощадь. При Ленине народ был ограблен полностью и буквально до нитки — всякая собственность на какое бы то ни было жильё упразднялась апрельским 1918 года Декретом Совнаркома, а в 1922 году наследование как бы “восстановлено” — в виде возможности проживать там, где жили ваши родители — и те, кому вы наследуете. При Сталине были коммуналки — новое жильё просто не строили, а утрамбовывали людей в дореволюционных ещё жилищах. К счастью, СССР располагался в достаточно холодных широтах, где физически нельзя отобрать у человека совсем всё. Это в Африке или Юго-Восточной Азии — и то не во всяком месте! — возможно прожить в картонной коробке на бамбуковом каркасе и ходить круглый год в одной набедренной повязке.

В России, слава Богу, крайние формы коммунизации всегда были ограничены климатом. Но бетон и железная арматура для советской власти дороже людей, поэтому, когда при Хрущёве стали проектировать массовое жильё, то есть делать что-то собственно совецкое и новое, то ни о каких “сталинских”, а на самом деле царских ещё трёхметровых потолках и прочих роскошествах не могло быть и речи. Кухня 6-8 метров, потолок — 2,50, хорошо, если вдруг 2,70, низкие двери, узкие лестницы и нужник такой, чтобы в нём помещалась задница генсека — дабы он лично мог убедиться, что здесь жить можно. Тогда-то и были утрачены остатки семейной материальной памяти и движимых наследств: бабушкины шкафы и кровати не проходили в дверные проёмы, дедушкины столы и библиотеки не помещались в комнатах, мамины люстры доставали до пола. Всё это отправлялось на помойку, откуда бесплатно реквизировалось обладателями нормальных квартир — наследниками реквизиторов Революции и Гражданской, дельцами Войны и Блокады… и отцами нынешних Либералов и Демократов, очередных борцов за всемирное Счастье из четырёх известных букв.

Помните, в “Иронии…” Женя Лукашин говорит Наде, мол, что это вы лезете в мой шкаф? У всех были одинаковые югославские дсп-стенки, которые “доставали” тоже через унизительные очереди или с переплатой. Единственное, что оказывается уникальным и потому опознаваемым — это тарелки, складная ширма и сувенирная мелочь. Остальное же тотально одинаково до неразличимости. Хотя большинство вещей после переезда не распаковано, но в стандартной квартире как поставить стандартную же мебель? Только так, как она помещается — то есть одинаково со всем советским народом, строителем коммунизма, как учит Коммунистическая партия, как завещал Великий Ленин.

Наконец, при Брежневе появились балконы и некоторые дополнительные “излишки” за счёт расширения нежилой части площади, появилась прихожая, соответствующая боле-менее своему называнию, но в целом — коробка для жилья семьи без детей, конкретная, как фото на паспорт, обои не клеить поверх старых, а то в квартире не повернёшься. Да, и леса с домов не снимать, пока обои не поклеены. Но — эти квартиры были у многих советских семей. И их давали. Да, после унизительного ожидания в иногда многолетних очередях — при наличие особых прав в этой очереди вообще оказаться. Появился вариант “кооператив”, жилплощади меняли, но это уже сюжет для другой комедии, которая с фифектом фикции. А мы продолжаем, мелкими шагами подходя к ИС.

К положенным призываниям и преклонениям перед призраком коммунизма, режиссёру велели также предварить показ особым вступительным словом, чтобы дополнительно разъяснить трудящимся, как и что надо в фильме понимать. Что Рязанов и сделал, а потом сделал ещё раз, потому что имел неосторожность ляпнуть нечто идейно невыдержанное. Вот как он описывает это в своей книге “Неподведённые итоги”:

“31 декабря, вечером, накануне премьерного показа, мне опять позвонили с телевидения и попросили приехать 1 января в 3 часа дня для того, чтобы переснять мое вступительное слово. — А что я там не так сказал? — полюбопытствовал я. — Во-первых, — послышалось в ответ, — вы благодарите телевидение за то, что оно предоставило для вашей картины такой замечательный день, как первое января. — Но я действительно очень благодарен… — сказал я. — Это выглядит как издевательство. А когда же еще показывать ваш фильм, как не первого января? А во-вторых, вы говорите, что «Ирония судьбы» — рождественская сказка для взрослых… — Ну, правильно, — подтвердил я. — Так вот, — сказал мне руководящий голос, — у нас нет рождественских сказок, мы не отмечаем религиозные праздники. Вам следует сказать — «новогодняя сказка». Я не стал спорить и объяснять, что «рождественская сказка» — специальный жанр в искусстве, что Диккенс ежегодно публиковал свои рождественские сказки. Это было для меня не принципиально, лишь бы фильм показали, и я согласился. Первого января за три часа до эфира я приехал на улицу Королева, 12”.

Этой книгой мы будем пользоваться и дальше, если Бог благословит и живы будем, то в следующий раз расскажу, чем “Ирония…” схожа с Шекспировской “Ромео и Джульеттой”, а сейчас предисловие разрешите считать законченным.

продолжение следует >> х

Ирония вокруг судьбы — 3.

Прежде чем окончательно замахнуться на Эльдара нашего Рязанова, разберёмся со сходством “Иронии судьбы” и трагедии В. Шекспира “Ромео и Джульетта”, как мною было обещано.

Пьесу свою Вильям Иванович начинает с сонета, в котором рассказывается краткое содержание всей последующей постановки:

“Пролог

Два дома, родовитостью равны В Вероне, что театр наш представляет, Вражды закоренелой вновь полны, И кровь сограждан руки их пятнает.

И вот, от чресл двух роковых семей Любовников злосчастных вышла пара, Что жалостной судьбой своих смертей Могилой стала вражеского жара.

Их страсти обреченное теченье, Родни упорство в споре том суровом, Что в смерти лишь имело пресеченье, Покажем в представленье двухчасовом.

Чтоб взгляд ваш к промахам терпимей был, Стараться будем мы по мере сил”.

Невозможно представить себе подобное у большинства современных авторов кино∼ и прочих сценариев, у которых имеется один единственный творческий приём — неожиданные повороты сюжетной линии, которыми и удерживается зритель. Но Шекспир сам был несовременным автором и писал не для современного зрителя.

Э.А. Рязанов в “Иронии” почти повторяет этот шекспировский номер. Сразу за открывающим мультиком идут начальные титры, поверх которых звучит песня на стихи Е.А. Евтушенко в исполнении С.Я. Никитина, которая всем известна по первой строке: “С поэтом вот что происходит…”

Интересно, а кто-нибудь помнит, что там дальше? Сможете хотя бы до середины по памяти сможете восстановить текст стихотворения? Я-то сам помнил его только благодаря пародии А.А. «Сансаныча» Иванова, который «Вокруг смеха»:

“С поэтом вот что происходит, Порою на него находит, Порою, что нашло проходит, А после снова происходит”.

Евгений Евтушенко никогда не был моим любимым поэтом, по моему мнению написал он даже чересчур много совершенно ненужного и необязательного, из массива рифмопродукта про Братскую ГЭС и белые снеги спетые в «Иронии» стихи в художественном плане почти не выделяются. Но в них, как мне представляется, полностью раскрыта идея нашего фильма, раскрыта просто от и до. Кажется режиссёр с их помощью решил предъявить мессидж своей картины наглядно и это третья втупительная “объяснялка”, на этот раз сделанная не для худсовета, не для партцензуры, а для зрителя. Для рязановского зрителя, для своих.

Прочтём, благословясь, эти стихи полностью:

Б. Ахмадулиной.

Со мною вот что происходит: ко мне мой старый друг не ходит, а ходят в мелкой суете разнообразные не те.

И он:

не с теми ходит где-то и тоже понимает это, и наш раздор необъясним, и оба мучимся мы с ним.

Здесь всё ясно: у поэта был друг, с которым произшла ссора, но никто не хочет сделать шаг навстречу и примириться, отчего оба мучаются, понимая при этом необъяснимость ссоры. Как там на самом деле, не известно, это же поэт думает, что его друг также мучается как он, а вполне возможно, что друг напротив безмерно счастлив, что можно больше не ходить к Евтушенке. Но во вселенной стихотворения дело обстоит так, как описано поэтом — страдают оба. А почему не могут помириться и вновь начать друг к другу ходить — не яснее того, почему поссорились.

Но мало ссоры с другом, с любимой тоже не задалось, вернее, не с любимой, а с не-той:

Со мною вот что происходит: совсем не та ко мне приходит, мне руки на плечи кладёт и у другой меня крадёт.

Эта не-та, такая негодница, крадёт поэта у Той, которой он Судьбою предназначен, выделен как небесный дар, как сокровище. Заметим, что вины поэта в происходящем нет — это она сама приходит к нему и волевым, так сказать, решением кладёт ему на плечи свои руки и остальное, а поэт… А что поэт?

Пока не требует поэта К священной жертве Аполлон, В заботах суетного света Он малодушно погружен;

Молчит его святая лира; Душа вкушает хладный сон, И меж детей ничтожных мира, Быть может, всех ничтожней он.

Ай да Пушкин, ай да сукин сын, — как в воду глядел. Всех ничтожней он, а говоря по-простому, тряпка этот ваш товарищ Евтушенко. Какая-то женщина, о которой он точно знает, что она не Та, приходит и буквально овладевает им помимо его воли.

Да, если без шуток, то так и есть. Ничтожество.

Ладно, кто виноват понятно. Нет, не Пушкин, хотя, как написал А.А. Вознесенский: “поэт всегда виноват”. Виновата не-Та, которая, зараза, крадёт. Но что же делать? Надо же что-то делать.

Е.А. Евтушенко не был бы поистине совецким поэтом, если бы не прозревал в своей личной проблеме более глубокий и широкий пласт людского горя:

А той — скажите, бога ради, кому на плечи руки класть? Та, у которой я украден, в отместку тоже станет красть.

Логично. Та она тоже сволочь, конечно же станет красть, куда ж ей деться? Ведь хранить девство — это неактуально, милосердие — поповское слово и так далее. Впрочем, Та на то и та Самая, что не-Та. Она не так легко предаст поэта, которого никогда не видела:

Не сразу этим же ответит, а будет жить с собой в борьбе и неосознанно наметит кого-то дальнего себе.

Наконец, поэт поднимается во весь рост, осмысляя происходящее с ним уже в качестве трагедии поистине мировых масштабов:

О, сколько нервных и недужных, ненужных связей, дружб ненужных!

Он восклицает:

Куда от этого я денусь?!

И зовёт на помощь:

О, кто-нибудь, приди, нарушь чужих людей соединённость и разобщённость близких душ!

Занавес.

Точнее, последний звонок, ибо с этого момента начинается обсуждаемый нами фильм, который является кинематографическим изложением прочитанного евтушенковского стиха. Которое в свою очередь является ничем иным как апофеозом инфантилизма.

продолжение следует >> x

Ирония вокруг судьбы — 4.

Казалось бы — ну, будь ты мужчиной! Поди уже, помирись с другом или подерись с ним. Перестань бесконечно отдаваться непойми кому — прекрати ей мозги пудрить, — отправься на поиски Той, своей Прекрасной Дамы куда-нибудь в Кушку или Нарьян-Мар… Евтушенко, кстати, нашёл свою Ту в Великобритании и женился на ней, разумеется, по великой любви. Кто бы сомневался… Остаётся не выясненным, кем в контексте стихотворения являлась для поэта Б.А. Ахмадулина, но это уже частности и нас они не интересуют.

Вот что должен бы сделать не какой-то эпический герой, а обычный нормальный человек. Но нет, поэт сидит и, извините за выражение, сублимирует. Наворачивает на глобус свои нежные чувства пополам с безысходностью.

И вот два пункта для обсуждения.

Первый пункт — кого зовёт, к кому обращается с мольбой наш отчаявшийся поэт? Ведь это именно мольба, то есть такая просьба, которая требует внешнего вмешательства, спасения, а не доброго совета.

Поэт обращается к “кому-нибудь”. Возможно, в 1957 году, когда писались эти строки, нельзя было указать Того, к Кому следовало бы в подобных случаях обращаться. Хотя по ритму очень даже вписывается: “О, Господи, приди, нарушь…” Очень даже хорошо. Молитвенно. Не знаю, как в поздних публикациях, может Евгений Александрович и исправил — меня бы такое исправление порадовало.

Но не в стихотворении, ни в фильме, снятом по мотивам стихотворения, Бога нет. Происходящее никак нельзя понять в качестве действия Промысла — я надеюсь, что потом у меня получится это подробнее показать, но точно Бога нет. Как нет нательных крестов у актёров в банной сцене. Их и не могло быть по цензурным соображениям, но впрочем может был у Буркова, у которого на груди пятно вроде листа от веника, не исключено, что под ним приклеен крестик, не исключено).

По сути мы слышим у Е.А. Евтушенко здесь крик-мольбу безбожного, обезбоженного народа. Эх, хоть кто-нибудь, сделайте же хоть что-нибудь, чтобы не было так, как есть!..

Но никто не приходит и не делает. И не только потому, что обращение безадресное. А ещё и потому, что помочь можно лишь тем, кто сам делает что-то. Сидящему на диване и страдающему, помочь можно только в сидении и страдании. И это не просьба о помощи, а требование, чтобы «кто-нибудь» пришли и сделали за него всё, даже то, что он сам вполне мог бы сделать. Например, сказать нет и перестать бухать вот прямо здесь и сейчас, прекрасно зная, что после ночного дежурства, и что не ел, и после парной, и водка с пивом, что значит — точно “развезёт”, следовательно свою невесту будешь встречать в состоянии полного или частичного нестояния, а предложение делать перегаром. Ты можешь не идти в баню, не ходить к Катанянам, пускай это не удобно, можешь сделать предложение любимой девушке или не делать его, но тоже — сам, самостоятельно, а не плывя по течению.

Есть вещи, которые мы не можем изменить и тут действительно нам остаётся лишь одно — молиться. Например, можем ли мы поменять что-то в масштабах страны? Нет. А — кто может? А никто. Или этот “кто-нибудь” неизвестный, чьё имя нельзя упоминать, однако остальные, кого не спроси, сидящие на каждом этаже власти, вплоть до высшего уровня государственной пирамиды — все они только разводят руками и ссылаются на непреодолимые обстоятельства в виде войны 1812 года, монголо-татарского ига, провала в демографии. Виноват Пушкин, а что делать — я же человек маленький, что я могу сделать? И так везде. И так всём.

СССР массово воспитывал у людей то, что умно называется синдромом выученной беспомощности. Причём именно, интеллигенция, несмотря на свой великий пафос, ходила в лучших учениках. Но это к слову. А не к слову — то, что и мы в большинстве своём, управляемые и управляющие суть глубоко советские люди. Правление наше до единого — одни бывшие члены Партии, но по возрасту и менталитету — комсомольцы. Власть и оппозиция, системная и несистемная — сплошь комсомольцы. А комсомольцев чему учили? Во всём слушать старших товарищей. К 1991 году старшие товарищи кончились. Даже Горбачёв, Яковлев, Лигачёв и иже с ними были всего лишь великовозрастными комсомольцами, хотя и занимали кресла старших. Они привыкли получать ценные указания, но от кого? В окружающем мире старшие товарищи остались только в Вашингтоне и Лондоне. Поэтому какое главное событие Российской политики последних лет? Конечно же выборы . И конечно же Трампа. Ибо по любому поводу “очи всех на тя, Госдепове, уповают”. Начальство. Которое приходится слушать, ведь ничего иного, ничего своего-то попросту нет. Его можно не слушаться, но оно от того не перестаёт быть начальством, старшими товарищами.

Вернёмся к фильму?

Пункт второй. Где у поэта царила безысходность, там у режиссёра воссияло счастье. В фильме происходит такая специфическая вещь как совецкое чудо — всё разрешается само собой практически вовсе без личной инициативы кого-либо из героев. Точнее, из героев-мужчин. Надя-то в конце картины сама приезжает в Москву и нам становится понятно, что Женя Лукашин обречён на счастье. И никуда не денется. Не на ту напал. То есть как раз на Ту, ту самую, от которой не уйдёшь. Как говорится в одной книге: «и пусть никто из обиженных не уйдёт».

Это сказка. Сказка, потому что так не бывает. Или бывает, но не так.

Во всяком случае перед нами сказка не Рождественская. Есть прекрасные примеры именно Рождественских сказок, одна из них известна всем советским детям. Я говорю о “Снежной Королеве” Г.Х. Андерсена. В ней почти такая же ситуация: мальчик Кай оказывается лишён воли и всё за него делает девочка — Герда. Казалось бы одно и то же, а вот и нет. На протяжении повествования Герда оказывается вынужденной чисто по-мужски брать на себя ответственность и действовать на страх и риск. Но даже и то, что другим активным персонажем является также женский персонаж — Маленькая Разбойница — сказка не становится манифестом феминизма. “Снежная Королева” — про то, что всякий слабый человек может свернуть горы, борясь за любовь и оставаясь верным. Замечу, что любовь там собственно христианская, агапе, без всякого налёта не то что секса, но и даже мягкого эроса. Герду при желании можно было бы поменять местами с Каем — они оба всего лишь дети, обычные слабые дети. Герда в качестве главной героини только слегка усиливает впечатление. Она только проявляет самоотверженность, но ни один из подвигов не мог бы совершиться только её силами. Она всегда находит помощь. Наконец, она оказывается совсем одна перед ордами ледяных великанов, когда уже никто на земле никак не может ей помочь.

И здесь, в этом месте сказки советская цензура вырезала главное. По советской версии Герда просто бодро зашагала вперёд и великаны сами разрушились. По советскому же анекдоту-пародии на совпатриотический фильм:

Небольшой ДЗОТ денно и нощно, сутками отбивал атаки полчищ немецко-фашистских войск, сковывая всю группу Армий «Центр». Но вдруг пулемёт замолчал. Из штаба звонит политрук:

— Петров! — Я! — Почему прекратили стрельбу?! — Так патроны кончились, товарищ политрук! — Но ты же коммунист, Петров…

И вновь застрочил пулемёт!

У Андерсена Герда начинает творить молитву. Она читает “Отче наш” и с неба слетают ангелы и бросают в великанов райские розы, от чего те рассыпаются в прах.

Простите меня, но это куда более логично, чем придумала безбожная цензура, не додумавшаяся даже до дохристианского варианта, известного как deus ex machina. Хоть бы Гендальф какой прилетел в голубом вертолёте, что ли.

Советская система отняла у человека не только материальный достаток. Она отняла у него и нематериальные активы, лишив последней возможности — напоследок помолиться. Обобрав его ещё и посредством ложной гордыни, сатанинской уловки. Вы ведь помните, кто говорит в известном романе: “Никогда и ничего не просите. Сами придут, сами всё дадут”. Ага, держите карман шире! Как говорили у нас во дворе, конечно, дадут — догонят и дадут, мало не покажется. В фильме Рязанова даже Герда, то есть Надя, ничего не решает и ничего не делает. Всё делается и решается само собой. Так получается. С поэтом вот что происходит — он практически багажом летит в Ленинград, где к нему приходит любовь — не он влюбляется в Надю, не Надя в него, а это любовь их осеняет. Галя и Ипполит самоустраняются — так удачно происходит под музыку Таривердиева.

Р-раз, вот я и в Хопре! И главное — я никому ничем не обязан. Бога-то нет.

Вот оно — советское счастье.

О котором советская же сказка.

Столь любимая всяким советским человеком и бесконечно желанная ему.

И тем не менее, в продолжении будет произведена попытка защиты Евгения Лукашина.

Толстовский твиттер

Лев Николаевич Толстой был конечно великий писатель. Поэтому у него был собственный Твиттер и он каждый день заходил в него, сидел и читал комменты, вдохновлялся. Времена были старорежимные, поэтому Твиттер был деревянный.

Он выглядел как обычная беседка в саду в Ясной Поляне, но туда был свободный доступ — Лев Николаевич из демократизма никого и никогда не банил, — посетители туда сперва просто заходили, а потом и повадились писать восхищённые слова в адрес Великого Писателя Земли Русской. Так что скоро уже и ни один из паломников к его могучей келии не считал возможным уехать домой, не оставив своей заметки.

В книгах даже остались отдельные твитты: "Был в этом священном месте, припал к лотосным стопам Величайшего Гения", "Воочию смотрелся в Зеркало Русской Революции, узнал себя, уезжаю оплодотворённый", "Маша и Петя здесь были" и так далее.

Потом Лев Николаевич проиграл в карты твиттер вместе со всем поместьем, так что подлинники не сохранились.

Русская Литература: Какъ читать?

/Что читать изъ Русской литературы? Десять ея главныхъ книгъ/

Въ нѣкоторомъ смыслѣ сейчасъ важнѣй оказывается не что именно намъ читать изъ Русской классики, а какъ это дѣлать. Въ отношеніи къ Россіи дореволюціонной мы всѣ въ той или иной степени находимся въ положеніи чужаковъ, какихъ-то иностранцевъ, мало или совершенно не представляющихъ себе тогдашнихъ житейскихъ реалий не только высшаго общества, но и соціальныхъ низовъ. Тѣмъ болѣе скрыта жизнь средняго класса, собственно двигателя развитія страны. Революціонно-коммунистическая, а также либеральная публицистика сдѣлала свою работу адову.

Кроме того, сами авторы вольно или невольно отдавали дань моднымъ и современнымъ имъ тенденціямъ. Такъ кого-то вдругъ безконечно возмутитъ ситуація съ «детьми подземелья» или иными «униженными и оскорблёнными», и начнётъ онъ безжалостно бичевать направо и налѣво Государство и Церковь, какъ будто никакихъ иныхъ задачъ для послѣднихъ не существовало, кромѣ какъ немедленно накормить, одѣть и устроить соціальное дно. Какъ ни покажется страннымъ, «проклятый Царизмъ» со «своей приспѣшницей» Русской Церковью вовсѣ не запрещали ему это бичеваніе, напротивъ, даже принимали на свой счётъ обвиненія, не снимали съ себя отвѣтственность.

Поэтъ-писатель – онъ аки птица: что видитъ, то и поётъ. Залѣтелъ въ ночлежку – поётъ ужасы быта бродягъ и проститутокъ. Припорхнулъ на фабрику или въ деревенскую избу – воспѣваетъ страданія рабочаго класса и вѣковую отсталость крестьянъ. И такъ далѣе.

Въ Имперіи такая литература полѣзна – она не даётъ благополучнымъ людямъ отключиться отъ неблагополучныхъ ближнихъ, которые же не всѣ лентяи и «просто не вписались въ рынокъ»; писатель не позволяетъ власти ужъ совсѣмъ воспарить надъ народомъ, а священноначалію – надъ паствой.

Но паче чаянія такая обличительная на грани истерики литература оказывается полѣзной различнымъ «доброжелателямъ», воздвигающимъ ея на свои красные или радужные знамёна. Съ помощью акцента на такого рода текстахъ большевики превратили изученіе Русской литературы въ курсъ антирусскаго памфлета – въ чёмъ преизрядно преуспѣли. Согласитесь, что одно дѣло цитировать Ульянова (Ленина), а другое – показывать, молъ, на, посмотри, что пишетъ вашъ Салтыковъ-Щедринъ, вашъ Чеховъ, ваши Герцинъ-Бѣлинскій-Чернышевскій-Добролюбовъ!

Это какъ нынѣшній свидомый доказываетъ историческую подлинность Украинскаго этноса и государства цитатой изъ Александра Сергѣевича: «Тиха украинская ночь».

Конечно, безъ подобныхъ художествъ отечественной словесности тоже невозможно. Но начинать изученіе роднаго пепелища нужно не съ исторіи его болезней, которые вѣдь тоже были, но это, какъ говорится, въ санчасть. Организмъ даже очень больной вовсе не тождествененъ заболеванію. Нельзя читать «Путешествіе изъ Петербурга въ Москву», не открывая вслѣдъ за нимъ «Путешествіе изъ Москвы въ Петербургъ» – и не только потому, что написано оно самимъ «нашимъ Всѣмъ».

Помимо того неплохо также пріобрести нѣкоторую ненулевую освѣдомлённость и о біографіяхъ авторовъ, а также ихъ планахъ и намѣреніяхъ, которые предваряли появленіе собственно книгъ.

Насколько мне извѣстно, Николай Васильевичъ вызвалъ на дуэль Данте, собравшись превзойти евойную «Комедію» своей – потому и названной такъ! – поэмой. Первая часть «Мертвыхъ Душъ» – это «Адъ». За нимъ должны были послѣдовать «Чистилище» и «Рай». Но даже малороссійскій геній не преодолелъ сопротивленіе матеріала. Понялъ, что не справился и сжёгъ написанное. Первый томъ, говоря современнымъ языкомъ былъ «наживкой» для почтеннѣйшей публики, привыкшей къ подобному и желающей примѣрно этого. Потому и ожидавшей продолженія, въ которомъ она получила бы сполна – по сусаламъ. Не грѣхъ было не справится – очень высока была планка; подвигомъ было уничтожитъ неудачное произвѣденіе – такое (само)признаніе дорого стоитъ. Всю мощъ своего сатирическаго таланта авторъ вложилъ въ первую часть поэмы, а таланта другаго рода просто не хватило. На тотъ моментъ, конечно. Возможно, живи онъ дольше, то и справился бы рано или поздно...

Фёдоръ Михайловичъ – аналогично пишетъ первый томъ «Братьевъ Карамазовыхъ», гдѣ уже откровенно издевается надъ наивнымъ читателемъ, подавая ему всё то, «что мы любимъ».

Во-первыхъ, завязку детектива, сеансъ магіи съ разоблаченіемъ. Кто бы могъ подумать, что преступникомъ окажется самый непріятный персонажъ, на котораго какъ же и не подумать? Конечно же папашу завалилъ этотъ мерзкій и противный Смердяковъ – даже фамиліё говорящѣе. Вѣдь и самъ признался – ну, точно онъ!

Во-вторыхъ, образъ лже-святаго, котораго примутъ наши столь глубоко вѣрующіе люди. Живой ангелъ, говорящій «всё по Евангелію», воплощённый образъ Христа, такъ сказать. И даже на умъ не приходитъ, что въ детективѣ убійца всѣгда тотъ, на кого ни за что не подумаетъ читатель. Это законъ жанра, и это было Достоевскимъ исполнено на высочайшемъ, практически недостигнутомъ въ міровой литературѣ уровнѣ. Но Фёдоръ Михайловичъ ещё и снабжаетъ текстъ постоянными подсказками, припомнивъ о которыхъ, читателю только и остаётся, что больно хлопнуть себя по лбу, восклицая: какъ же я слона-то – и не примѣтилъ?

Въ-третьихъ, образъ лжеученія, освященнаго именемъ подлиннаго старца. Тутъ геній Фёдора Михайловича будто предвидѣлъ исторію почитанія праведнаго кронштадца и – кантемировскаго священномученика. Тексты, которые въ романѣ приписаны старцу Зосимѣ, суть не болѣе чѣмъ пересказъ его поученій (!) и чей пересказъ? Да того же Алёши Карамазова. Своимъ духовно непреображённымъ, а потому слабымъ и кое въ чёмъ извращённымъ умомъ Алёша получаетъ перевранное ученіе старца – и соотвѣтственно ученіе Церкви – съ логичнымъ результатомъ. Самомнѣніе приводитъ его сперва къ отцеубийству, а затѣмъ и къ покушенію на Цареубійство. Но это уже ненаписанный второй томъ...

Въ-четвёртыхъ, пресловутая Легенда о Великомъ Инквизиторѣ, сочинённая лжепророкомъ будущаго братца-антихриста. Въ ней Нѣкто выглядящій, какъ Христосъ, творящій чудеса подобно Христу, и вообще всѣми – включая премудрых критиковъ и читателей, – принятый за Христа, просто улыбается и молчитъ, выслушивая исповѣдь Инквизитора, ни разу не назвавшись прямо. При этомъ Фёдоръ Михайловичъ уже какъ только не подчеркнулъ важныя для пониманія особенности римокатоличества, какъ только не сказалъ, развѣ что прямо не привёлъ слова Христа: «Ибо восстанут лжехристы и лжепророки, и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных. Вот, Я наперед сказал вам» и «иной придет во имя свое, его примете».

И приняли! Достоевскій буквально приводитъ героя – и его принимаютъ. Что говорить про насъ, если даже чуткій Василій Васильевичъ «купился»...

Можете себе представить, какой бомбой было бы запланированное продолженіе «Братьевъ»? Но Богъ не далъ осуществить сей замыселъ, значитъ, было промыслительно.

Изъ сказаннаго я дѣлаю такіе выводы.

Читать Русскую классику нужно и можно, только осторожно. Желательно быть подготовленнымъ. Но тутъ, что называется, у каждаго своё виденіе.

Для мо'лодежи и по'дростковъ чтѣніе классики полезно, когда происходитъ обсужденіе прочитаннаго. Много чего я читалъ, но помню, какъ мы всѣгда обсуждали прочитанное съ мамой. Даже когда и возрастъ мой былъ отнюдь не детскій. Однако пользу чувствую даже теперь.

Классики редко писали для юношества. Пожалуй, только Жюль Вернъ это дѣлалъ послѣдовательно. Но Дюма – совсѣмъ нѣтъ. Спеціально беру примѣръ со стороны. Если не брать нашихъ Чарскую и Иловайскаго какого-нибудь, то будетъ также. Классика написана зрѣлыми людьми для взрослыхъ. Акселерація и половое просвѣщеніе хоть и сдѣлали своё дѣло, но современные люди даже въ старости подчасъ не достигаютъ уровня знанія жизни тогдашнихъ молодыхъ людей. Главное же, какъ сказалъ – у насъ НѢТЪ знанія нормальной человѣческой жизни. Просто нѣтъ. Съ этимъ надо смириться и пожизненно имѣть въ виду. Соотвѣственно и классику читать съ постояннымъ учётомъ сказаннаго.

Классика даётъ примѣры того, какъ общались люди другъ съ другомъ. Въ этомъ смыслѣ даже Лёвъ Николаевичъ и тотъ можетъ пригодиться для общаго развитія.

Второе. Надо найти хотя бы книгу «Что непонятно у классиковъ» автора по фамиліи Федосюкъ. Книга коротка, но популярно и доходчиво объясняетъ совецкимъ людямъ азы жизни «бывшихъ», то есть нормальныхъ русскихъ людей. Напримѣръ, про Табель о рангахъ и почему «мне въ лобъ шлагбаумъ влепитъ непроворный инвалидъ». Книга замѣчательна ещё и тѣмъ, что, будучи написана при Совѣ, регулярно выдаётъ тогдашніе рефрены классоваго подхода и мемы про «поротыхъ на конюшняхъ крепостныхъ». Заодно познакомитесь и съ этимъ.

Исключительно важнымъ считаю знаніе Православной вѣры хотя бы въ рамкахъ Катехизиса.

Замѣтьте, я не сказалъ вѣры, я сказалъ «знаніе вѣры», то есть базоваго вѣроученія Православной Греко-Восточной Церкви. Быть православнымъ вѣрующимъ не обязательно. Но 75% смысла при чтѣніи Русской классики безъ знанія того, во что вѣрилъ (хоть и не всѣгда корректно) Русскій народъ, банально пропадаетъ. При этомъ чѣмъ «православнѣй» писатель, тѣмъ онъ глубже и объективно лучше: Гоголь, Достоевскій. Напротивъ, чѣмъ менѣе онъ церковенъ, тѣмъ банальней, площе и графоманственней: Толстой, «Горькій». Но и имъ тоже нѣкуда дѣваться отъ «давленія» культуры, въ которой выросли и сформировались. Даже примитивный Пешковъ, чьимъ книгамъ мѣсто только на помойкѣ, и тотъ, заканчивая своего уродливаго Буревестника только и можетъ сдѣлать, что парафразъ изъ Апокалипсиса: «Ей, гряди, Господи Іисусѣ».

Пособіями по чтѣнію назову работы двухъ авторовъ, которые въ извѣстномъ смыслѣ были другъ другу оппонентами.

Это покойный Михаилъ Михайловичъ Дунаевъ съ его пятитомникомъ «Православіе и Русская Литература» и здравствующій нынѣ – дай ему Господь подольше жить и здравствовать, – Иванъ Андрѣевичъ Есауловъ, авторъ безсмертной монографіи «Пасхальность Русской Словесности». Михалъ Михалычъ зело понравится ревнителямъ всяческаго благочестія, ибо его фундаментальный трудъ составленъ въ стилѣ патрологіи, то есть выводитъ русскихъ писателей на чистую воду, показывая, въ чѣмъ каждый уклонился и какъ согрѣшилъ противъ чистоты Православія. Съ другой стороны имъ разобранъ не только, скажемъ, Лермонтова, но и, извините, Лимоновъ.

Иванъ же Андрѣевичъ напротивъ трудится въ режимѣ патристики, то есть показываетъ то общѣе, что объективно есть у русскихъ писателей, а именно – Пасха, Воскресеніе Христово.

Русская Классика: ДФМ

Здѣсь и сейчасъ буду писать демонстративно какъ бы только отъ себя и своего опыта. Поэтому можете автоматически вставлять оговорки «по моему сугубо личному мненію», «это конечно исключительно моё частное размышленіе» и т.п. Я же буду отъ этаго воздерживаться.

Достоевскій есть самый православный изъ всѣхъ русскихъ писателей. Именно какъ писатель, то есть въ своихъ произвѣденіяхъ. Потому его выношу за скобки въ спискѣ литературы «Что читать изъ классики», куда я и Евангеліе не вписываю по понятнымъ причинамъ.

Читая Фёдора Михайловича, не будучи православнымъ, вы теряете болѣе 50% смысла и 99 – удовольствія. Имѣю право сравнивать, потому что читалъ ДО и ПОСЛѢ своего воцерковленія.

Началось относительно «до», когда я открылъ для себя эпилогъ «Преступленія и Наказанія». Меня какъ будто обдало тёплымъ утреннимъ свѣтомъ, какой бываетъ лѣтомъ на дачѣ, когда ты проснулся и лежишь, наблюдая чистое небо сквозь тонкое прозрачное кружево бѣлыхъ какъ облака занавѣсокъ, слушаешь чириканье птицъ и пересвистъ колодезнаго ворота – и ты не знаешь, что значитъ спѣшить куда-то. Надъ тобой склоняется молодое лицо твоей мамы, её волосы тоже свѣтятся, вспыхивая искорками, и ты видишь ея улыбку и слышишь родной привѣтливый голосъ: Доброе утро, сынок!

Меня снесутъ съ крылечка, соннаго,

И я проснусь отъ скрипа саннаго.

Когда я снова буду маленькимъ

И міръ чудесъ открою заново...

На моё величайшѣе удивленіе никто изъ знакомыхъ того эпилога просто не помнилъ. Онъ вообще никакъ не зафиксировался въ сознаніи тѣхъ, у кого я спрашивалъ, что и натолкнуло меня задуматься. Съ другой стороны, ну вотъ сцена: сидятъ каторжникъ съ проституткой и вдвоёмъ читаютъ Евангеліе. И-и? – какъ говоритъ одинъ мой другъ.

Но для меня вѣсь романъ – съ пресловутымъ двойнымъ убійствомъ, съ ужасной тянучкой слѣдствія, съ полнѣйшимъ непокаяніемъ главнаго героя (онъ вѣдь такъ ни разу и не раскаялся на протяженіи всѣго повѣствованія) и со всѣмъ остальнымъ такого же рода, – всё это какъ бы оказалось однимъ краткимъ предисловіемъ къ эпилогу, въ которомъ же тоже ничего нѣтъ, а только намёкъ на начало новой жизни.

Привѣду опытъ изъ своей духовной жизни. Какъ-то поѣхали мы въ Оптину. Я уже былъ привыченъ къ длиннымъ службамъ, не испытывалъ большихъ трудностей съ пониманіемъ богослужебныхъ текстовъ, короче, былъ на примитивномъ уровнѣ воцерковлёнъ и обученъ. Но всё время пребыванія въ монастырѣ сопровождалось для меня какимъ-то удивительно тяжкимъ внутреннимъ состояніемъ. Было очень тяжело, я какъ будто нёсъ на себѣ давящій на плечи грузъ – тогда я ощутилъ эту метафору буквально, почти физически. Я подѣлился своими ощущеніями съ другомъ, на его вопросъ, чувствую ли я здѣсь дѣйствіе благодати и услышалъ: а кто тебе сказалъ, что благодать должна дѣйствовать всѣгда въ услажденіе?

Это обыло очень правильно сказано. Что подтвердилось послѣдующими посѣщеніями той же Оптиной и другихъ монастырей. Измѣнился я – измѣнились мои чувства – измѣнилось и воспріятіе Божественныхъ энергій.

Поэтому скажу вотъ что. Если при чтѣніи Достоевского вы какъ-то особенно наблюдаете «достоевщину», если у васъ возникаетъ непріятное ощущеніе безысходности и «вотъ это вотъ всё», дѣло не въ Фёдорѣ Михайловичѣ. Вы просто неправославный человѣкъ. Именно что въ душѣ. Вамъ скучно-тяжело оттого, что вы не встречаете ничего своего, знакомаго и желаннаго, что по какой-то причинѣ видимо считаете христіанствомъ. Будетъ также, если, не будучи спеціалистомъ откроете учебникъ квантовой механики и попробуете получить наслажденіе отъ чтѣнія. Если вы не любите математики, если въ васъ «математики» нѣтъ какъ части вашихъ ума и души, васъ въ лучшемъ случае просто стошнитъ отъ того, чѣмъ искренне наслаждаются те, которые нашли тамъ себя и то – въ себѣ.

Это не значитъ, что католикъ или протестантъ не смогутъ читать Достоевскаго. Смогутъ и читаютъ – и даже въ охотку. Но – какъ маркиза де Сада и что-то въ подобномъ родѣ, то есть удивляясь загадочной русской душѣ, возлюбившей страданіе вмѣстѣ съ его орудіями: плетью, топоромъ, крепостнымъ правомъ, несчастной любовью, царизомомъ и долгими службами на неродномъ языкѣ. Даже Альфредъ Розенбергъ и Ко получали удовлетвореніе отъ Русской классики и на ея образахъ строили доктрины восточной политики. Какъ писалъ Иванъ Лукьяновичъ, съ извѣстнымъ результатомъ.

Что видитъ воръ, когда видитъ святаго? Только его карманы.

Что понимаетъ безбожникъ или неправославный, а то и формально православный христіанинъ, наблюдая мученика, съ радостью идущаго на страшную смерть и принимающаго муки съ улыбкой? Только мазохиста. Или какого-то инаго, но всё-таки извращенца.

Тоже самое видятъ и въ образцовомъ православномъ писателѣ, точнѣй — въ его писаніяхъ.

Которыя для читателя православнаго – просто блаженство.

ДФМ – чистый ДоФаМинъ.

И, если хотите, его книги – одинъ изъ идеальныхъ тестовъ на «православность».

Русская Классика: Что читать?

Какъ написалъ вышѣ, Достоевскаго исключаемъ – почему, уже объяснилъ.

Также исключаемъ переводы, которые стали классикой именно Русской литературы. Напримѣръ, «Иліаду» въ переводѣ Гнѣдича, «Одиссею» Жуковскаго и продобное тому. Да, и «Энѣиду» Котляревскаго, хотя это аутентичный малороссійскій текстъ, навроде «смѣшныхъ переводовъ гоблина» – какъ и задумывалось, но изъ «прикола» стало классикой украиньскаго письменства – или какъ тамъ сейчасъ приказано считать правильным?

Напротивъ, включаемъ тексты основательно забытые по причинѣ того, что ихъ сознательно изъ классики удалили большевики. Нужны не просто вершины, но также подходы къ нимъ, холмы: «смерть — это просто равнины, жизнь – холмы и холмы». Нужна перспектива.

Ещё конечно надо бы сдѣлать списокъ «Чего ни въ коемъ случае не читать» – и съ восклицательнымъ знакомъ. Что' именно не читать и почему не надо.

Отдѣльно должно намъ упомянуть тексты русской словесности, которые не являются литературой въ собственномъ смыслѣ слова (т.е. художественно написанный текстъ про вымышленные событія и героевъ). Это и «Слово о Полку Игоревѣ», и первая Русская книга: «Похвала кагану нашему Владимиру» со «Словомъ о Законѣ и Благодати» Иларіона. Русскій, который этихъ и близкихъ имъ текстовъ не читалъ, подобенъ был бы англичанину, не читавшему «Беовульфа», «Fearie Queenе” и «Смерть Артура».

Стихи и пьесы тоже – вообще читаемъ, но здѣсь не учитываемъ.

Поѣхали.

На первомъ мѣстѣ у меня конечно же Пушкинъ Александръ Сергѣевичъ:

«Капитанская Дочка» и «Повѣсти покойнаго Ивана Петровича Бѣлкина».

Гоголь Николай Васильевичъ:

«Мертвыя Души» и «Тарасъ Бульба»

Гончаровъ Иванъ Александровичъ

«Обломовъ»

Теперь то, что было архипопулярно, но забыто по разнымъ, въ томъ числѣ искусственно «забылось»:

Станюковичъ Константинъ Михайловичъ

«Вокругъ свѣта на Коршунѣ»

Крестовскій Всѣволодъ Владимировичъ

«Кровавый Пуфъ» и «Очерки кавалерійской жизни»

Боборыкинъ Пётръ Дмитріевичъ

«Василій Тёркинъ»

Доклассическій періодъ

Авенаріусъ (собр.) «Книга Былинъ»

Предклассическій періодъ:

Императрица Екатерина ІІ

«Сказка о Царевичѣ Хлорѣ»

Здѣсь должны быть поэты: Ломоносовъ «Ода Петру», Херасковъ «Россіада», Державинъ «Богъ», но они за скобками.

Карамзинъ Николай Михайловичъ

«Наталья боярская дочь»

Булгаринъ Фаддей Венедиктовичъ

«Правдоподобныя небылицы или Странствованіе по свѣту въ двадцать девятомъ вѣкѣ»

Русская подсовецкая литература:

Булгаковъ Михаилъ Афанасіевичъ

«Бѣлая Гвардія» и «Театральный романъ»

Гринъ Александръ Степановичъ

«Алые паруса» и

Паустовскій-Пришвинъ описанія природы, обезсмысленныя телевизоромъ и документальнымъ кинематографомъ.

Солженицынъ Александръ Исаевичъ

«Одинъ день Ивана Денисовича» и «Въ кругѣ первомъ»

Лосевъ Алексѣй Фёдоровичъ

«Женщина мыслитель»

Русская зарубежная литература:

Солоневичъ Иванъ Лукьяновичъ

«Двѣ Силы»

Солоневичъ Борисъ Лукьяновичъ

«Рука Адмирала»

Красновъ Пётръ Николаевичъ

«За чертополохомъ»

Набоковъ Владимиръ Владимировичъ

«Даръ» – какъ и «Лолита» это русская литература, хотя и по-англійски написано;

Эмиль Ажаръ (Ромэнъ Гари) – Романъ Кацевъ

«Вся жизнь впереди» – тоже русская, хотя написана по-французски.

Наконецъ, Современная русская литература:

Пелевинъ Викторъ Олеговичъ

«Ананасова вода для прекрасной дамы»

Крыловъ Константинъ Анатольевичъ

«ФАКАПЪ»

Ларскій Константинъ Посейдоновичъ

«Островъ Сахалинъ»

Король Артур и низшие расы

Из моей любимой книги вообще-то. Недавно перечитал и впечатлился -- это же надо было такое написать, ещё и в книге для детей/подростков:

Крапинки, испещрявшие райки Мордредовых глаз, полыхнули лазоревым светом, ярким, как у филина. Из вяловатого человека с перекошенным плечом, облаченного в нелепый костюм, он преобразился в воплощение Правого Дела. В подобных случаях он становился полной противоположностью Артуру — безусловным недругом всего, что обозначается словом «англичанин». Он обращался в несгибаемого Гаэла, отпрыска утраченной расы, более древней, чем раса Артура, и более утонченной.

Когда Правое Дело вот так воспламеняло его, Артурово правосудие принимало в сравнении вид тупоумной буржуазной затеи. Поставленное рядом с варварским и темным разумом пиктов, оно представлялось проявлением пресного самодовольства. Всякий раз, как он подобным образом выказывал свое неприятие Артура, в чертах его проступали вдруг все его материнские пращуры, в основе цивилизации коих, как и в основе воззрений Мордреда, лежал матриархат: то были воины, скакавшие на неседланных конях, бросавшиеся в атаку на колесницах, искушенные в военном коварстве и украшавшие свои жуткие оплоты головами врагов. Длинноволосые и свирепые, они выходили, как сообщает один из авторов древности, «с мечом в руке навстречу рекам крови иль вздыбленному бурей океану».

То была раса, олицетворяемая ныне скорее Ирландской Республиканской Армией, нежели шотландскими националистами; раса, представители которой всегда убивали лендлордов и всегда валили вину за их смерть на них же самих; раса, которая могла превратить в национального героя человека, подобного Линчагану, откусившему женщине нос, — поскольку он был из ирландцев, а она из галлов; раса, заброшенная вулканом истории в отдаленные области земного шара, где она, обуреваемая ядовитой обидой и чувством неполноценности, и поныне являет напоказ всему свету застарелую манию величия. Это из нее выходили католики, способные бросить открытый вызов любому папе или святому — Адриану, Александру или Святому Иерониму, — если политика оных этих католиков не устраивала: истерически раздражительные, терзаемые скорбями, бранчливые хранители сгинувшего наследия. То была раса, которую, при всем ее варварском, коварном, отчаянно храбром непокорстве, много веков назад поработил чужеземный народ, олицетворяемый ныне Артуром.

Написано в середине прошлого века. Англичанин пишет про ирландцев. Можете представить, что какой-то из русских писателей писал бы подобное про, к примеру, татар или чувашей? В книге для детей, так сказать, к вящей славы России. Нет, про русских такое отдельные русскоязычные писали -- тот же Салтыков-Щедрин и подобные. Но это как бы про "своих", про себя. Передачи Аншлаг и Нашараша тоже всё-таки делают это, но завуалировано. И как бы для взрослых.

Здесь же явный воспитательный посыл. И, что ещё хуже, они ведь на самом деле так думают, даже когда не говорят об этом, соблюдая мультикультуральность и инклюзивность или что там ещё прописано под нажимом Заокеанского Кузена. Что же они думали про индийцев и африканцев? Не говоря уже про нас, русских?

Мы все глядим в Наполеоны?

Здесь на Аутор-тудай и в других местах в больших количествах попадаются произведения про всякий высший свет, верней сказать — с претензией на то, чтобы показать жизнь благородных сословий. Это разумеется чаще всего только антураж и банальный сеттинг, в котором действуют человекоподобные образы — плоды творчества авторов, не имеющих ни малейшего понятия об аристократии, в каком бы смысле это слово не употреблять. И в контексте событий последней сотни лет как минимум, это пишется мной без всякого осуждения. Ну откуда внуки выпускников школ рабочей молодёжи и дети младших научных сотрудников с инженерным образованием могут иметь представления о том, чего им даже присниться не могло? Да, что-то могли бы они почерпнуть из классической литературы… если бы читали её хотя бы непредвзято, а не сквозь призму демагогической пропаганды, выдаваемой за изучение литературы в советской, — и без того в высшей степени средней, — школы? Примерно ничего.

А с учётом того, что и “капиталистическая” “западная” кинопропаганда звучит в полный унисон с советской, отнюдь не удивительно, что складывается устойчивое впечатление некой “правды жизни”. Исковерканная леваками картина мира не позволяет даже случайно взглянуть на актуальную реальность, а тем паче — на предшествующие эпохи, сколько-нибудь здраво, пусть бы и в один единственный миг. При этом человек смотрит и не видит: за словами смысла, а за деревьями леса.

Что же такое произошло с Родиной и с нами со всем миром, что не представляем себе его устройства и людей, его населявших до всемирной победы “исторического материализма” да торжества принудительной "демократии”, не говоря уже о безальтернативном либерализме? Настолько не представляем, что оказывается не важно, восхищаетесь вы тем ушедшим ко дну континентом или проклинаете — вы это делаете по принципу "не читал, но осуждаю/одобряю". Вы его не видели, а то, что каким-то образом разглядели сквозь мутные воды, того не поняли ни на йоту. А ведь и читатель-то требует понятного. Но в привлекательном для него антураже. Куда же честному писателю податься?

Но ещё раз повторю: у него… хотя почему у “него”? У всех нас, включая, конечно же и меня, было крайне мало шансов обратить внимание, не то, чтобы осмыслить. И это одинаково по всем берегам океана. Обыватель что в Советском Союзе, что в Штатах в этом смысле близнецы-братья. Ведь мы одинаково хорошо “знаем” как вели себя древне-римские сенаторы или герцоги Франции времён предпоследних Луёв-Людовиков и прочая, и прочая, и прочая. Знаем прекрасно, нам же в сериале показали, кроме того мы в курсе, что человек не меняется, мотивации у всех одни и те же — пирамидально-масловские…

Последнее верно. В том смысле, что нет ничего нового под солнцем. И про мотивации, хотя уже ограниченно. Но голод и жажда, страх и любовь, страсть и вожделение, стыд и тщеславие — они ведь у всех примерно одинаковы и люди стремяться под их действием к примерно одним и тем же целям, не так ли?

Так. Но разница в аристократе, дельце и пролетарии не в том, что чувствуют они как люди совершенно одинаково и цели у них, если брать в общем и целом, тоже одни и те же, да. Только путь к этой цели у принца и у нищего будут весьма различны — и в каждом пункте, не говоря об образе действия. А так конечно, аристократ в н-ном поколении и крепостной немецкий крестьянин, итальянский горожанин и викинг могут одинаково захотеть присвоить себе нечто, им не принадлежащее. Даже оправдания для осуществления такого заимствования они себе найдут различные и действовать будут очень по-разному. Это банальность и каждый с этим согласится, однако, означает ли это, что всё определено производственными отношениями или IQ? Или воспитанием? Обычно на него все и ссылаются, потому что это слишком аморфное понятие, потому и способно всё вполне объяснить.

Не следует и усугублять мнимые различия. Одно исследование показало, что по моральным представлениям, по жизненному складу и даже укладу, иными словами по тем принципам, которыми в глубине души живёт человек, аристократия и крестьянство в той же предреволюционной Франции различались настолько незначительно, что разницей можно легко пренебречь. Конечно, аристократ нарушал какие-то общепринятые нравственные нормы и порой даже бравировал этим, но во-первых, он понимал, где нормы, а где — их нарушения, во-вторых, крестьянин разве не делал тоже самое? Крестьянин не был безгрешен, во всяком случае в среднем не был праведнее среднего аристократа, но они прекрасно понимали друг друга — их нормы совпадали, их грехи осознавались одинаково ими обоими. И эти две страты, второе сословие и без-сословный народ стояли в стороне от третьего — буржуазии, то есть буквально “жителей городов” (бург — просто город, буржуа — городской обитатель, гражданин (!), тогда как аристократ и крестьянин в первую очередь подданный короля или Императора*).

После же “Великой Французской”, а незадолго до неё — в “Славной Английской”, — победила дружба к власти стало прорываться Третье сословие. И дорвалось. Прежде всего конечно в заокеанских колониях, создав там Мессианский “Град на Холме”. Это уже потом его накосплеили в Европе и наконец таки построили на территории несчастной России… Какими бы уникальными и героическими личностями не были сами отцы-основатели что USA, что СССР — не важно, они сами или их мифологизированные образы, — они одинаково далеки от того, что они оба эти режима клеймят “феодализмом” и “тиранией”.

Что можно продемонстрировать одним историческим документом, а именно характеристикой, которая была дана руководством королевской военной школы в Париже на одного выпускника после окончания им курса обучения:

"Наполеон. Собранный, трудолюбивый, отдает предпочтение учебе, а не различного рода развлечениям, любит читать книги хороших авторов; глубоко знает математику и географию; молчаливый, любит одиночество, капризный, высокомерный, его эгоизм беспределен; говорит мало, умеет напористо возразить, тщеславен, полон самолюбия, стремится сам всего достичь. Этот молодой человек достоин нашей протекции".

Приведу прекрасный комментарий профессионального историка Михаила Юрьевича Диунова:

“Последние слова для наших современников просто великолепны! В этой характеристике содержится самая суть того, чем отличается меритократия при аристократии и монархии и при республике. Сейчас такая характеристика, что в государственной структуре, что в корпоративной, была бы убийственной, полным концом карьеры — человек получивший ее не продвинулся бы ни на шаг. В то же время в аристократической и монархической среде именно таким людям давали ход и продвигали в первую очередь.

Ныне же, совсем иное — поэтому людей такого масштаба во главе государств и корпораций мы никогда не увидим”.

Повторю ещё раз: какими бы лично не были утроители и основатели нынешнего диванного Нового Міра, они выдвинулись как раз благодаря тому, что чем-то напоминали Бонапарта, а иногда и вполне ему соответствовали, — но то, что они построили по принципу "до основанья, а затем" по обе стороны Атлантики совершенно одинаково в том отношении, что не способно производить ни наполеонов, ни что-то хотя бы примерно напоминающее аристократию... И даже нормальное, а не колхозное крестьянство, хотя здесь у частного человека ещё есть кое-какие возможности.

А так все поляны выжжены дотла. И лишь на белых или крафтовых листах бумаги ещё есть место для того, чтобы восстановить справедливость. Хотя бы виртуально.

* — кстати, а между этими типами в чём реальная разница?

Мушкетёры Короля и Король мушкетёров

Сможете ли вы вспомнить, какая сцена из Трёх мушкетеров больше всего зацепила вас в юности? Напишите мне, если хотите, а я расскажу про ту, которая произвела неизгладимое впечатление на меня. Буквально неизгладимое, ведь я её на всю жизнь запомнил.

Итак, Глава II. Приёмная г-на Де Тревиля:

«На площадке уже не дрались — там сплетничали о женщинах, а в приемной — о дворе короля. На площадке Д’Артаньян покраснел, в приемной затрепетал. Его живое и смелое воображение, делавшее его в Гаскони опасным для молоденьких горничных, а подчас и для их молодых хозяек, никогда, даже в горячечном бреду, не могло бы нарисовать ему и половины любовных прелестей и даже четверти любовных подвигов, служивших здесь темой разговора и приобретавших особую остроту от тех громких имен и сокровеннейших подробностей, которые при этом перечислялись. Но если на площадке был нанесен удар его добронравию, то в приемной поколебалось его уважение к кардиналу. Здесь Д’Артаньян, к своему великому удивлению, услышал, как критикуют политику, заставлявшую трепетать всю Европу; нападкам подвергалась здесь и личная жизнь кардинала, хотя за малейшую попытку проникнуть в нее, как знал Д’Артаньян, пострадало столько могущественных и знатных вельмож. Этот великий человек, которого так глубоко чтил г-н д’Артаньян-отец, служил здесь посмешищем для мушкетеров г-на де Тревиля. Одни потешались над его кривыми ногами и сутулой спиной; кое-кто распевал песенки о его возлюбленной, г-же д’Эгильон, и о его племяннице, г-же де Комбалэ, а другие тут же сговаривались подшутить над пажами и телохранителями кардинала, — все это представлялось д’Артаньяну немыслимым и диким

……

Всех этих людей, — с ужасом подумал Д’Артаньян, — неминуемо засадят в Бастилию и повесят. А меня заодно с ними: меня сочтут их соучастником, раз я слушал и слышал их речи. Что сказал бы мой отец, так настойчиво внушавший мне уважение к кардиналу, если б знал, что я нахожусь в обществе подобных вольнодумцев!»».

Узнаваемо, согласитесь? А в моё время, когда анекдоты про Брежнева рассказывали даже в детском саду… Да-да, я не раз слышал от друзей моих родителей, что их чада из детского сада и уж всяко с первых классов школы нет-нет, да приносили политические анекдоты. Это было фоном, на который почти не обращали внимания, как на мороз зимой и отключение горячей воды летом. Советская власть была полностью дискредитирована на бытовом уровне и все это понимали. Ни малейшего уважения к власти не было, хотя оставался такой же «фоновый» страх, но он уже выглядел, как стеснение. О власти публично не говорили то, что думали, точно также, как в приличном обществе или при детях не принято употреблять обсценной лексики. Простите, оговорился. «Как не было принято», конечно. Времена табу на публичную матерщину давно минули, не вернёшь.

Но вы спросите, что же меня потрясло? Один небольшой абзац, который я изъял из контекста — там, где многоточие. А вот, извольте:

«Но, если в эти едкие эпиграммы по адресу кардинала случайно вплеталось имя короля, казалось — чья-то невидимая рука на мгновение прикрывала эти насмешливые уста. Разговаривавшие в смущении оглядывались, словно опасаясь, что голоса их проникнут сквозь стену в кабинет г-на де Тревиля. Но почти тотчас брошенный вскользь намек переводил снова разговор на его высокопреосвященство, голоса снова звучали громко, и ни один из поступков великого кардинала не оставался в тени».

В этом месте я остановился и задумался. Опасение перед начальством было бы мне более чем понятно, но здесь присутствовало что-то ещё, с чем я ранее почти не сталкивался. Перечитал ещё — да, странно как-то. И продолжил чтение уже так не останавливаясь, ведь было интересно, что там дальше, чем дело кончится. Но этот странный абзац так и не забывался. В дальнейшей жизни стоило возникнуть теме «Трёх мушкетёров», увидеть их случайно на полке или в телепрограмме, он непременно всплывал в памяти.

Я бы не назвал произошедшее своим первым опытом столкновения с сакральным, тем более, что ничего не произошло. Не было это также и первым шагом к моему персональному монархизму. Возникло осознание, что я чего-то не понимаю, стало интересно разобраться, но в тех условиях тотального отсутствия какой-либо литературы по соответствующей тематике это было невозможно. Советские учебники истории ответа не давали, а других тогда почти что и не было. Даже в более чем обильной библиотеке, собранной моими родителями, книги с нужными ответами не обреталось.

***

А вы хорошо помните образ Людовика XIII из «Трёх мушкетёров»? Скорее всего его заменит лицо Олега Табакова из сериала. Там он довольно яркий, но совершенно бессмысленный персонаж. Настолько, что не понятно, с какой стати перед ним все кланяются и терпят его капризы. Я запомнил только две фразы с узнаваемыми табаковскими интонациями: «Ла Шене-э!» и «Если подвески не найдутся, я сделаю с Вами такое!!. такое!.. во всяком случае, на мои подарки можете больше не рассчитывать». Впрочем, при советской власти царей нам всегда показывали так, чтобы они вызывали либо ненависть, либо презрение.

***

Французский абсолютизм — вовсе не образцовый вариант монархии. В России подобное было бы вообще неприемлемо, как минимум, у нас была другая концепция. В Европе то возросло достаточно органично, но также органично и рухнуло. Тамошние представления о роли и значении королей складывалось из сочетания почти не сочетаемого. Из христианского учения, что всякая власть от Бога, из римской идеи Императора, как «республиканского монарха» и, наконец, из дикарской веры в священную кровь королей. Божественное откровение, величайшая цивилизационная модель и свирепое варварство кое-как уложились воедино в сознании и политике.

Впрочем, короля делает окружение. Между Христианнейшим монархом прекрасной Франции и её народом зияла сословная пропасть шириной в несколько астрономических единиц. Предположим, что люди меняются мало, а нравственный уровень и интересы профессиональных служивых везде и всегда примерно одинаковы. Поверим автору, которому удалось показать это в нескольких предложениях. Отнюдь не ангелы стояли в приёмной господина Де Тревиля.

Однако две вещи отличали их от нас, теперешних.

Первая — это то, что когда они грешили, они знали, что грешат. Их представления о грехе и праведности были куда более адекватны, нежели у наших с вами современников и сопадали, как у первого короля в центре Европы, так и у последнего крестьянина на любой её окраине.

Вторая — некая абстрактная истина, воплощённая в персоне Короля, потому и понятная самому простому человеку в силу её наглядности. Это была одна из истин о власти как таковой. А именно, что власть — это святое дело. То, что власть есть богоустановленное явление принимали все древние культуры — языческие правители как непосредственно происходили от богов, так и становились их супругами; ничего принципиально нового в том не было.

Радикально новым был Новый Завет. Христианское Откровение внесло такие мощные коррективы в представление человечества о Боге, что им вынуждены были следовать даже те, кто хотел бы вовсе их оставить. Христианство открыло, что Бог свят и что Он благ, а не просто некое всемогущее и всезнающее существо, требующее от человека чего-то просто в силу своих силовых преимуществ. Христианство показало, что Бога можно не только боятся, но и любить. И уважать. Ей богу же, есть за что!

Христианство поставило перед человечеством в целом и перед каждым отдельно взятым человеком изрядное количество серьёзных вопросов, чего не делала ни одна религиозная система ни до, ни после. И оно, Христианство, давало на человеческие вопросы столь парадоксальные, но одновременно столь очевидные ответы, что позже стало казаться, будто так было всегда.

И в вопросе земной власти оно открыло, что власть, происходя от бесконечно благого Бога, в силу этого есть благо и святыня. А значит и человек, находящийсся во власти обязан этому максимально соответствовать. Понятно, что многих это совершенно не устраивало.

Для разрушения такой неудобной политической концепции потребовалась не одна сотня лет, серьёзные усилия разных группировок, кропотливое, шаг за шагом великое делание. Перенос имени и прав суверена с реальной личности на абстракцию: нацию или на механизм государственной машины, внедрение в сознание людей гипертрофированного экономизма и психологизма. Но пожалуй лишь с повсеместным внедрением дарвинизма победа была достигнута. Ведь о каком божественном происхождении власти можно говорить с людьми, истово верующими в своё происхождение от низших животных и желающих уподобляться им в образе жизни?

С потерей убеждённости в сакральном характере власти, человечество в лице своего европейского научно-технического авангарда потеряло моральное право требовать с властьимущих, чтобы они были людьми. Смешно же верить или хотя бы надеяться, что во власти стада обезьян может оказаться приличный человек — не эволюционирует же он, в самом деле, в процессе политической борьбы с яростными драками за место на холме.

Из сказанного ясно, что мне не нравится в «Играх Престолов» и прочих блокбастерах последних лет. Они несут то, что называется subliminal message, тайное послание, цель которого на бессознательном уровне убедить зрителей, что демонстрируемые им на экране мерзости не просто случаются, но что именно они является нормой, идеалом, и финальным пределом. Скоро уже без всякой ложной скромности можно над вратами любых государственных учреждений вешать лозунг: Оставь всё человеческое, всяк сюда входящий. Сволочь побеждает просто потому, что кроме неё там никого и не должно быть. Если власть есть бесконечно грязное дело, то и заниматься им должны бесконечно грязные люди. И это подаётся, как главная правда жизни, глубинная мудрость бытия, символ новой веры, подаётся с помощью сильнейших художественных инструментов и скрытых способов воздействия.

На это работает и известный фильм, название которого я не хочу писать и произносить. Главная мишень его — последние «пережитки» представлений народа о сакральности власти. Он не просто льстит нынешним правителям, создавая ощущение, что они как бы даже ничего выглядят, а то и получше их будут, на фоне этих, ну, кого разные фундаменталисты именуют святыми страстотерпцами. И кроме того, что фильм даёт такой карт бланш верхам, он ещё и духовно растлевает подвластных, лишая их права хотя бы и риторически интересоваться у начальства, есть ли у него совесть.

Знать, аристократия, феодализм: введение в предмет

Подумал, что надо бы изменить формат изложения, но пока не придумал в точности каким он должен быть, напишу просто в продолжение темы.

Если начинать с прямого смысла слов и их происхождения, что зовётся этимологией, то “знать” — это как бы просто знатные люди без каких-либо особых коннотаций. Знатные — знаемые, то бишь известные по какой-то уважительной причине. Люди, которых надо знать или коих лучше будет знать, нежели наоборот.

Аристократия — по-гречески “власть лучших”, древний индоевропейский корень “ар”, обозначающий как раз лучшее. Тавтология в каком-то смысле, поскольку индоевропейцами сейчас принято заменять термин “арийцы”, который в определённый момент приобрёл недопустимые ассоциации и попал под, если не санкции и полный запрет, то — ограничения. Читал, что в слове “арья”, то есть арий, ариец, выражена та мысль, что эти ребята благородно поступали с пленными, захваченными ими людьми. Если это так, то замечательно, что именно это они имели в виду под наилучшим; если нет, то ну и ладно.

Олигархия — тоже по определению “власть немногих”. Также слово как бы без чёткого смысла. Всегда власть принадлежит немногим. Даже при диктатуре пролетариата она была сосредоточена в руках узкой группы крайне ограниченных товарищей и ленинская идея, что каждый рабочий будет стоять у станка с винтовкой и тем самым регулировать качество работы других, самим Ильичём была как-то позабыта после Великой и Октябрьской.

С другой стороны эти властвующие немногие тоже склонны считать себя лучшими, достойнейшими. Они же оказались на вершине социальной пирамиды, значит молодцы, добились, значит, объективно были лучшими в конкуренции за эти места. Не будем с ними и спорить сейчас, обратимся к традиционным пониманиям.

Аристотель, который положил основу политологии, имел в виду под аристократией такой строй, когда правят несколько человек, чем она отличается от монархии, когда правит один, и демократии, когда правит большинство (тоже не “населения”, а свободных граждан (у Стагирита она называется “политией”, но ради привычного словоупотребления не будем вдаваться в тонкие различения). От олигархии аристократия отличается тем, что власть её воспринимается как законная, правильная, то есть правящие действительно воспринимаются как лучшие — разумеется, по тем критериям “лучшести”, которые разделяются всем народом. Поэтому аристократия по Аристотелю входит в одну из трёх правильных видов правления, в отличие от олигархии, которая является неправильным способом, будучи собственно извращением аристократии.

Если же мы говорим об аристократии как о слое, то она живёт и при демократии, и при тирании, хотя при последней и недолго, и не счастливо. Но в правильных формах правления все слои общества живут относительно гармонично. Каждый занят своим делом и вместе — решают основные внутренние проблемы и отвечают на внешние вызовы, потому что одинаково заинтересованы в выживании и взаимосвязаны весьма плотно.

Оценки мы тут не даём, но это всегда пожалуйста, однако, оценки давали ещё современники. Так тот же Аристотель говорил, самые богатые, то есть аристократы, склонны к авантюрам и стремятся ко всякому экстриму, чтобы прославиться, поэтому бывают очень нехороши для соотечественников. Очень они нехорошие ребята — самые богатые, хуже их только самые бедные.

Я не даром помянул богатство. Дело в том, что именно в Древней Греции, а конкретно Солоном было создано в Афинах собственно классовое общество. Не по Марксу, а на самом деле. Все граждане полиса (аула) были поделены на классы по доходу. То есть аристократия была в значительной мере уравнена просто с зажиточными согражданами. При этом греки прекрасно помнили, кто у них знатный по происхождению и это не обязательно был самый богатый. Больше скажу, вполне себе аристократами считались потомки пеласгов — доэллинского населения полуострова. Народ, который был захвачен нашествием этих ариев и который оставил о себе воспоминание буквально в количестве нескольких слов, был почитаем по древности происхождения и потомки побеждённых, хотя и не всех, признавались достойными почтения.

В Афинах кроме того случались и революции разного плана. Так был отстранён от власти последний род царей. Их расстреляли в подвале всей семьёй Царь Кодр был так прославляем афинянами, был столь превозносим ими, чуть ли не обожествлён… что после его смерти они собрались и порешили всеобщим голосованием, что больше такого замечательного царя уже не может быть никогда, так что давайте он будет последним. И так изящно закрыли вопрос. Воздав, конечно, великие почести его могиле, да и его наследникам впоследствии оказывали неизменное почтение.

Платон в своём Восьмом письме вспоминает одну политическую ситуацию, непосредственно связанную с его семьёй. Когда он сам был ещё юношей и звался Аристоклием, то некоторые из его родственником решили свергнуть тогдашнее правление и установить неконец идеальную власть, не простую, а золотую. Что благополучно и осуществили. В результате, как пишет сам Платон, их власть оказалось такой замечательной, что народу предыдущее правление показалась буквально золотым веком. Потому Платон и проникся к демократии, скажем мягко, недоверием и мечтал о повсеместном восстановлении аристократического строя.

Но довольно о древностях, минуем пока и аристократию Римскую, обсудим вроде бы хорошо известную аристократию Европейского Средневековья и Нового Времени. Поговорим о том, что привычно у нас называется феодализмом. Я буду использовать это слово опять же потому что так сложилось, что все его знают и вроде бы понятно, о чём речь.

Итак, что тут надо знать обязательно и в первую очередь.

Прежде всего и это главное — перед нами система личных отношений. Нет никакого общего правового поля в нашем понимании и представлении. Все связаны исключительно частными обязательствами, причём, относящимися к личности, то есть конкретному человеку.

Вассальная присяга — это не присяга должности или социальной позиции. Рыцарь, барон, граф или герцог присягают не Королю Франции, а вот этому вот человеку, после смерти которого они совершенно свободны от всех клятв и обязательств. Соответственно и все привилегии носят не универсальный характер, а тоже являются продуктом личных отношений. Либо их отсутствия.

Ну это как если бы, скажем чисто теоретически, руководитель некоего региона в составе Российской Федерации обещал что-то Президенту не как высшему чиновнику, а просто хорошему человеку. Мамойклянус! и всё такое. И он действительно выполняет все обязанности, одобряет и поддерживает, но — лишь до момента оставления этим человеком высокого места под солнцем: по отставке или показателям здоровья, именуемым в просторечии смертью. Как только это произойдёт, все клятвы завершаться автоматически, потому что сверх сказанного никто ничего и никому не обещал. То есть садящийся на то же место, на тот же трон новый человек снова должен приводить к присяге заново всех, кто был безусловно верен предыдущему королю. Бывает даже наоборот: человека свергают и он, вчерашний король или герцог, ныне никто, но за ним следуют 47 его верных вассалов.

Особое место в истории Средних Веков занимает так называемая Византия. Про неё писать историкам обычно не с руки, ибо в Византии безусловно была аристократия, но феодализма не было никогда. Иными словами говоря, до 1453 года, года падения Константинополя под ударами турок, вооружённых пушками венгра Урбана, на территории, подвластной базилевсам продолжалась Античность. Константинополь был не просто объявлен, он и был по сути Вторым Римом, представляя собой прямое законное продолжение Империи Цезаря и Октавиана Августа. Даже больше, формально Византия до своей кончины была ... республикой. Просто так случилось, что ещё Император Октавиан и ещё в Риме Первом, то есть "итальянском", сосредоточил в руках все главные выборные позиции, так сказать, держал в кулаке все ветви власти и они у его цвели и не чирикали. И вы будете смеяться, в Византии поэтому не было закона о Престолонаследии. Вообще не было. От слова совсем. И так продолжалось ... до Павла Первого, Государя и Самодержца Всероссийского, который первым ввёл в русско-римскую систему такой закон. Но это в сторону…

Иван Лукьянович Солоневич писал, что феодализм — это естественный образ бытования германской нации. Я даже готов с ним согласиться; сейчас же говорю это к тому, что кроме вышеуказанной особенности довольно затруднительно указать какие-то ещё общие черты разных средневековых обществ, почему наверное правильнее говорить о феодализмах, чем о неком едином феодализме. И опять же за пределами Европы и европейского типа сознания (например, на Руси, затем в России), всё не так и хорошо, если не наоборот. Например, в Китае ещё до Рождества Христова имеются отношения, вполне описываемые как типично “феодальные” для Европы.

В этом же контексте осталось упомянуть про известную формулу “вассал моего вассала — не мой вассал” и обратную ей: “вассал моего вассала (тоже) мой вассал”. Можно указать условно франко-германский феодализм, то, что сложилось от франков, и которое соответствует первой формуле; и англо-саксонский феодализм, где действовал скорее второй принцип.

Дальше уже пошли бантики, которые впрочем тоже очень занимательны.

Знать, аристократия, феодализм: 1. Аристократия Европы

Откуда есть пошла аристократия Европы?

Та европейская знать, о которой мы продолжаем говорить, родилась на полях близь местечка под названием Пуатье в 732 году. Там впервые в европейской истории была эффективно применена тяжёлая кавалерия, созданная Карлом Мартеллом, то есть Молотом, мажордомом французских королей, тогда ещё только франкских. Этот замечательный человек, кстати, дедушка того самого Карла Великого, создал новый род войск, благодаря которому орды джихадистов были наголову разбиты в указанном месте, после чего в халифате началась замятня, приведшая к освобождению Европы от иноземного ига и иноверной власти.

О важности этого события можно судить буквально по линейке. Расстояние по прямой от Мекки до Пуатье примерно такое же как от той же Мекки до Москвы. А джихадисты шли не по прямой: они сперва захватили весь Аравийский полуостров, подчинили себе всю Северную Африку (Магриб) и поработили Испанию, тогда ещё вполне православные регионы. От Пуатье до Парижа расстояние примерно такое же как от Москвы до Смоленска или до Ярославля, так что можете себе представить уровень опасности того огромного по тем временам войска, что было собрано полководцем Абд-ар-Рахманом, что значит “Раб Милостивого (то есть Аллаха, одно из 99 прекрасных имён исламского божества). Войско вторжения было порядка 60-75 тысяч человек. Джихадисты до того считались вполне себе непобедимыми — вы только прикиньте, что джихад начался с момента начала исламской эры, то есть в 622 году в Аравии, а буквально через 110 лет их отряд уже под Парижем!

Оружием победы стала, как я заметил выше, тяжёлая конница, то есть те самые рыцари, чьи расписные щиты и плюмажи украшают всё европейское Средневековье и большую часть Нового времени, хотя конечно больше в литературе. Во времена Мартелла ничего этого не было, вооружение было тяжёлым, но даже отдалённо не напоминало боевые костюмы поздних рыцарей, тем паче “максимилиановского” типа. Но принцип действия был практически одинаков — сокрушительный удар единым кулаком конного отряда, вооружённого тяжёлыми длинными копьями и защищённого бронёй, прикрывавшей также и лошадей. Фигурально выражаясь, вариант бронированной перчатки с шипами, индийская патта, русский тарч. До конца Крестовых походов сперва арабы, затем турки (сельджуки) так и не смогли найти способ адекватного противостояния рыцарской военной силе и побеждали только либо действиями партизанского типа, либо манёвром. Только уничтожение коней из луков давало какой-то положительный результат.

В Европе же образовался не просто род войск, а тип людей, в подобных войсках состоящий, для подготовки которого требовалось много: специальные лошади, специальный доспехи и оружие и — особые навыки латников. Всем известные турниры, где рыцари скачут навстречу друг другу — это просто соревнование в мастерстве, которое — тут, пожалуйста, внимание! — было единственным требованием для рыцаря, то есть будущего аристократа.

Вот это надо как следует понять, если мы хотим разобраться в истоках Европы, какой мы её знаем. Аристократ должен был знать и уметь только одно — скакать на коне с копьём в сомкнутом строю, наносить удар (который сносил до пяти и больше рядов пехоты), затем вновь строится в линию и снова бить по противнику. И больше ничего! Никаких требований относительно не то что галантности, но даже базового умения читать-писать, никаких знаний и владения музыкальным инструментом — только копьём и щитом, а также совершенное управление лошадью. Последнее, что называется, “одной левой” — в правой руке копьё или меч, для управления остаётся только шуйца. То есть конечно наверное было неплохо для рыцаря, например, слагать стихи или уметь сложить два и два, но насколько это могло помочь в бою, было очевидно. Тренироваться нужно было только это, замечу, не только как боевая единица, но обязательно в составе отряда. Правильный удар рыцарской конницы отличается от неправильного как удар кулаком от тычка растопыренными пальцами.

Чтобы обеспечить необходимый инвентарь и возможность всё время отрабатывать нужные умения создавалась “материальная база”: замки с прислугой, наделы с крестьянами и ремесленниками — и всё остальное прочее. Всё для тебя, дорогой, только учись, только тренируйся. Вот они и тренировались. Отрабатывали технику на турнирах — тогдашних олимпиадах, — а потом и воевали. И друг с другом тоже в междоусобицах во время феодальной раздробленности, как нас учили в школах: феодалы были ужасно раздроблены (цитата из одного школьного сочинения).

Именно из таких отчаянных ребят, делом которых была рыцарская война и только она одна, из них, а дальше их не менее отчаянных потомков, и вышла вся исконная европейская аристократия — как Русская литература из “Шинели” Гоголя, а советская — из шинели Иосифа “Кобы” Виссарионовича.

Тарч:

Патта (Индия, народ маратхи):

Максимилиановский доспех (уже XVI век):

Знать, аристократия, феодализм: 2. Аристократия — дело коллективное.

Аристократия — дело коллективное. С этого начнём сейчас.

Как мы увидели из предыдущего отрывка, простой рыцарь времён Карла Мартелла был в некотором роде эмбрионом того аристократа, который является нам покрытым блестящим флёром куртуазной культуры со страниц романов Вальтера Скотта и Александра Дюма. А был он подобен жёлудю перед раскидистым толстовским дубом, первоначально невзрачным и простым, даже убогим, без которого однако и дуба того никогда бы не выросло. Выросло бы что-то иное, но — что выросло, то выросло, будем говорить об исторических фактах и скучной реальности.

Рыцарское войско стало также значительным социальным лифтом. Старая на тот момент аристократия варварских королевств влилась туда по необходимости, но её бы в любом случае не хватило. Ей конечно было проще, пользуясь награбленными римскими богатствами и земельными наделами она могла оперативно приобретать оружие и коня, пригласить учителя, тем более научить наследника премудростям ведения боя. Но и какая-нибудь деревушка достаточной зажиточности могла скинутся и прикупить матчасть для паренька, отличающегося ростом, силой и достаточной храбростью. Именно этот период, а также собственно Крестовые походы дали так сказать “массовую” аристократию.

Но в чём состоял этот аристократический коллективизм? Ведь мы привыкли, что всякий феодал есть как бы вещь в себе, отдельный от остальных административно и политически, но и индивидуально обособленный вплоть до цветов и фигур герба и погон. Да, именно тогда появились привычные нам погоны. Чтобы выделяться в бою, когда уже не так легко отличить своих от чужих, начала применяться контрастная раскраска щитов и деталей одежды, но также на плечи доспехов стали привязывать продолговатые куски картона, дублирующие изображения на щитах и знамёнах. Чтобы значит, твой союзник случайно не огрел палицей, перепутав тебя с врагом.

И мы отмечали, что все феодальные взаимоотношения строятся почти исключительно на личных договорах и обязательствах, исчезающих в случае смерти личности, перед которой они были однажды взяты. Преданность именно человеку, а не месту, которое он занимает, не должности — от коренная особенность тогдашнего правового, да и бытового сознания.

Почему же я говорю о коллективизме?

Такой вопрос: а как назвать образ взаимодействия аристократов между собой? Когда они не имеют никаких вассальных и иных обязанностей, но выступают как равные?

Вообще-то эти отношения называются демократическими. И они таковыми являются, начиная даже не с полисов Древней Греции, но ещё в первобытных сообществах, а также в бандах грабителей, командах пиратов и так далее.

Демократия — это на самом деле именно то, что возникает между одинаково вооружёнными джентльменами: что на Дальнем Западе, что в горских аулах Кавказа или Шотландии. Её даже называют “военной”, но роль её и принципы от этого не меняются, потому что демократия всегда военная. И она, демократия, неизбежно самозарождается в любой группе homo sapiens, занятой одним делом, требующим либо координации действий, либо обмена полезными вещами. Везде, где нельзя просто “отнять и поделить”, но приходится договариваться, там появляются эти отношения на равных, а дальше лишь разрабатываются полезные правила и процедуры. И да, прав был Франклин, сказавший, что демократия — это когда волк и семеро козлят голосуют, кого что они будут на ужин. Конечно только в том случае, если козлятки вооружены уравнителями марки, скажем, Кольта.

Рыцари получают наделы для кормления и подготовки снаряжения, а это означает, что какой бы там ни был хороший управляющий, самому надо как-то вникать в управления поместьем, учиться взаимодействовать с коллективом, начальствовать.

У крупных феодалов есть своё войско, но и простой рыцарь — это не ронин с двумя мечами и только. Это как минимум “копьё”. Если рассматривать рыцаря как танк, что вполне правильно, то машину надо заправлять, её надо чинить, командир экипажа не может сам наводить и заряжать, одновременно орудуя рычагами. Значит экипаж — его надо кормить, устраивать на ночлег и всё такое прочее. Рыцарское копьё это в идеале две лошади, одна из которых славный боевой конь, а другая желательно иноходец, ведь задница у рыцаря не казённая. Это оруженосец и кстати, это не мальчик на побегушках (такой тоже есть), но опытный боец, знающий, когда в бою подать новое копьё вместо сломанного, прикрыть спину, помочь быстро снять лишний шлем. Это один или два бойца, стрелок-лучник (потом арбалетчик), короче, — целый отряд, группа поддержки, которой надо тоже уметь управлять.

В результате аристократия осваивает искусство управления людьми. Постепенно учится читать и писать. В Святой Земле приобретает навык правового мышления. Начинает знакомиться с трактатами на разные темы, в первую голову конечно по своему непосредственному занятию, начинает соображать в тактике и стратегии. Изучив латынь, они получают доступ к сокровищам мудрости Рима и Афин.

И вот мы получаем очень интересных людей., Они прекрасно разбираются в политической обстановке и “игре престолов”. Они умеют управлять большими массами людей разных занятий и сословий, понимают войну и хозяйство. Они лично отличаются храбростью и силой — иначе какой ты вообще рыцарь? И это — в нескольких поколениях.

А теперь представьте, что какому-нибудь королю надо взаимодействовать. Да, они давали вассальные клятвы, но и в рамках обязательств они найдут себе возможности не подчиниться или подчиниться так, что королю мало не покажется. Они землевладельцы, совокупный доход которых больше, чем у любого монарха (в Англии особая история) — и они умеют договариваться, строить интриги и — когда придётся, — воевать на смерть. А вы такой себе Король, придворные, фавориты, гвардия, королевские мушкетёры и все дела, но вам нужно управлять не овцами, а львами и грифонами, которые не случайно изображены на гербах. И у кое-кого из них прав на престол не меньше вашего. Примерьте на себя мантию какого-нибудь "рядового" французского короля в вольере крокодилми, кои вас легко сожрут, если вы будете настолько тупы, чтобы неправильно себя вести. Просто оцените каково это.

И ещё одна особенность есть у них у всех, которая составляет их преимущество, по моему мнению важнейшее и буквально стратегическое. О нём я напишу в следующей главе, а пока желающие могут поломать голову.

Предположим, вы попаданец и не простой, а золотой и высшей пробы, наследник герцога или короля (если это империя) и вам откроется главное сокровище отца и деда, и прадеда — и далее по списку. Вы входите в “святая святых” замка, не обращаете внимания на сундуки с золотом и драгоценностями, проходите мимо пачек с грамотами о привилегиях... Всё это мелочи в сравнении с тем, что вас ждёт в небольшой нише за запертой на семь замков чугунной дверцей. Вы отмыкаете замки, слегка поржавевшие петли мелодично скрипят и вы наконец видите перед собой — это.

И что это, как вы думаете?

Знать, аристократия, феодализм: 3. Главное стратегическое преимущество аристократа

Почему знать так гордятся своим происхождением? Давностью рода? Ведь если подумать, то от Адама и Евы, — или от трёх сынов Ноя, — мы все удалены примерно одинаково.

Тут как с жизненным опытом. Само по себе проживание даже весьма насыщенной жизни ничего не значит и не даёт, если человек не помнит и не делает выводов. Прежде всего конечно на чужом опыте — так можно сохранить время, которое есть единственный совершенно невосполнимый ресурс.

Как говорит Борис Годунов сыну в одноименной пьесе Пушкина: “Учись, мой сын, наука сокращает нам опыты быстротекущей жизни”.

И пословица “Если б молодость знала да старость могла”.

Это всё о том самом. О главном сокровище всякой аристократии и не только аристократии, но и любой социальной страты, например, купцов и торговцев, которым удалось скинуть власть монархов и аристократов и встать во главе властной пирамиды в Новое Время. Но — к нашей теме!

Итак, вы наследник герцога или короля, тем паче, если вдруг самого Императора и вам предстоит овладеть главным сокровищем отца и деда, и прадеда — и так до самого первого в династии.

Вот вы входите в “святая святых” замка, не обращая внимания на сундуки с золотом и драгоценностями, проходите мимо пачек с грамотами о привилегиях... Всё это мелочи в сравнении с тем, что вас ожидает в небольшой нише за запертой на семь замков чугунной дверцей. Но у вас есть ключи, вы с волнением отмыкаете замки, слегка поржавевшие петли мелодично скрипят и вы наконец видите перед собой — это.

Свитки, кодексы, а чаще — простые тетради, возможно такие, на которых пишут “для учёта”. На обложке — ваш герб и может быть простая тиснёная или выведенная от руки надпись:

Journal.

На русском ближе по смыслу слово “дневник”. Но называются такие тетради обычно именно журналами — на европейских языках это так обозначается.

Внутри — записи вашего отца, а до него деда — или предыдущего члена рода, если боковая линия, не важно. Там дневники ваших предшественников, предков, подневная запись их жизней. Хорошо, не ежедневная, а понедельная, например, в субботу подводится итог всей неделе; не забываем, что неделя у христиан начинается в воскресенье, а само воскресение наступает вечером субботы с первой звездой.

Это именно что личные записи. Ближайшие воспоминания непосредственно увиденного, услышанного и узнанного. Всякие слухи и общая болтовня тоже будут, но они идут по другому реестру — как сейчас телевизионные новости. Новости аристократа или делового человека высшего уровня богатств важнее телеящичных, потому что эти люди и делают не только новости, но и причины многих будущих новостей, а также то, что никогда в те новости “для простых” не попадёт. Там то, что по-настоящему важно знать будущим поколеням, даже те мелочи, которые не считаются значимыми, но опыт предыдущих членов рода говорит, что они важны.

И да, там будут личные впечатления, потому что это тоже значимо. Потомок должен видеть не только, что знал его предок, но и что думал и что чувствовал. И не путать эти вещи.

Проверьте себя и окружающих. Часто собеседник начинает со слов “я думаю”, а говорит про свои ощущения от каких-то событий, да хоть от погодных явлений. Он на уровне языка не понимает разницы, значит и головой понимает не очень.

Наконец, вы видите, во что верил ваш предок, чем восхищался, что презирал, как реагировал на те или иные события, так что можете сделать коррекцию достоверности его мыслей и знаний. Все, кто по-настоящему вёл дневник, тот знает, как иногда смешно читать свои же записи сделанные даже несколько лет тому. И напротив — когда понимаешь, что ты и тогда что-то правильно почувствовал и угадал.

Вот это и есть главное стратегическое преимущество любой аристократии, которое не купишь и не перебьёшь в игре, потому что это козырь. С тобой играет человек реально обладающий премудростями многих поколений, как будто сам прожил несколько сот лет. Даже отними у него деньги, власть, титул и прочее, во всякий удобный случай оказаться в игре он очень быстро отыграет всё обратно.

Поэты, секс, врата Дамаска

Интересная история произошла в ту далёкую эпоху, которую кличут Серебряным Веком.

Ни с того ни с сего, нежданно-негаданно несколько известных поэтов стали один за другим писать стихи про Врата Дамаска. Вообще говоря, тогда этот образ был вполне понятен. На пути в Дамаск свирепый гонитель христиан Савл был осиян божественным светом и стал Апостолом Павлом. Кажется всё понятно, вот что написал Вячеслав Иванов практически об этом событии:

Ты на пути к вратам Дамаска

Не от чужих ослеп лучей:

В тебе свершилася развязка

Борьбы твоей, судьбы твоей.

В твоем Он сердце водворился;

Душа несла Его, нежна:

Ты, Савл, свирепый бык, ярился

Противу Павлова рожна.

И ныне роженицей стонешь

В дорожной корчишься пыли.

Откуда голос? — «Что ты гонишь,

О Савл, меня с моей земли?»

Но внезапно (тм) что-то изменилось и тема приобретает у поэтов какие-то прямо скажем эротические коннотации. Вот стихотворение Валерия Брюсова, ещё только находящегося на пути:

В Дамаск

Из цикла «Элегии»

Губы мои приближаются

К твоим губам,

Таинства снова свершаются,

И мир как храм.

Мы, как священнослужители,

Творим обряд.

Строго в великой обители

Слова звучат.

Ангелы ниц преклонённые

Поют тропарь.

Звёзды — лампады зажжённые,

И ночь — алтарь.

Что нас влечёт с неизбежностью,

Как сталь магнит?

Дышим мы страстью и нежностью,

Но взор закрыт.

Водоворотом мы схвачены

Последних ласк.

Вот он, от века назначенный,

Наш путь в Дамаск!

Что ж, пока он только подходил, другие уже вовсю описывали те врата, как скажем, Всеволод Князев:

Я был в стране, где вечно розы

Цветут, как первою весной,

Где небо Сальватора Розы,

Где месяц дымно-голубой!

И вот теперь никто не знает

Про ласку на моем лице,

О том, что сердце умирает

В разлуке вверенном кольце...

Вот я лечу к волшебным далям,

И пусть она одна мечта, –

Я припадал к ее сандальям,

Я целовал ее уста!

Я целовал «врата Дамаска»,

Врата с щитом, увитым в мех,

И пусть теперь надета маска

На мне, счастливейшем из всех!

Странные однако ворота “со щитом, увитым в мех”... Но мало ли что пригрезится поэту, не правда ли?

Фёдор Сологуб:

Всегда отрадно и темно

Во глубине твоей пещеры,

Темнее милое пятно

У входа на щите Венеры.

Там дремлет лёгкий, тихий сон

В блаженных рощах мандрагоры,

Тому, что статен и влюблён,

Он нежно затмевает взоры.

И если жаркие персты

Тебе сулят любовь и ласку,

Глаза легко опустишь ты

К благоуханному Дамаску.

И близ Дамаска, в стороне,

У светлой рощи мандрагоры,

На этом радостном пятне

Ты, вспыхнув, остановишь взоры.

Не думается ли вам, что есть в этом во всём что-то ... странное? Тут как будто какой-то намёк, понятный лишь избранным, узкому кругу людей, объединённому тайным знанием.

В общем, да. Врата Дамаска был эвфемизм и написать о них, означало, что автор ... как бы это сказать... добился благосклонности одной прекрасной дамы, которую звали Ольга Судейкина. Она была как говорят, редкой красавицей, так что не мудрено...

PS. Интересно, что традиция продолжается. Во всяком случае я нашёл стихотворение соверменного автора под названием “Серебряный век” и написанное, если верить сообщению в 2008 году”:

Вуаль твоя черна. Но светел взгляд

глаз голубых, направленный в меня.

Они двумя сапфирами горят,

и в страсти я горю от их огня.

Как в книге, в них читаю буйство ласк,

что, хмелем колдовским меня пьяня,

ответа ждут. И ты врата в Дамаск

откроешь, я надеюсь, для меня.

Сплетём в объятьях души и тела

так крепко, что, где чьи, и не понять.

И ошибутся даже зеркала

кого им отражать: тебя? меня?

Знал поэт подробности вышеизложенной истории или муза подсказала ему это в его бессознательном, история это ещё не закончена и как видим, ещё продолжается...