Буря

Глава 1

День сегодня с самого начала был пасмурный. Поговаривали, что на город надвигается невиданной ранее силы буря, но многие считали это всего лишь слухами. Я особенно не верил в возможность стихийного бедствия, и потому, игнорируя обычные для Петербурга ветер и холод, вышел на ежедневную прогулку. Мой путь обычно лежал через Сенатскую площадь, а затем я направлялся погулять по мостовой вдоль знаменитой Невы. В эту пору уже вовсю выпадал снег, вода сковывалась льдом, и река в городской своей части была почти везде укрыта белым снежным покрывалом. Лишь в нескольких местах можно было наблюдать проруби, откуда люд мог набирать воду для своих нужд. К этим прорубям непременно собирались небольшие очереди. Обычно они моего внимания не привлекали. Сегодняшний день исключением не был, и потому я чинно проходил мимо серых пятен людей, обступавших место рядом с водой на льду, краем уха слушая, что обсуждалось среди них. Так, вдыхая морозный воздух и наслаждаясь редким хрустом снега под ногами, я продвигался сегодня в сторону своего знакомого, полковника Николая Павловича Вострикова, к которому частенько последнее время захаживал, если не имел никаких занятий или обязанностей.

После получаса ходьбы, я оказался у нужного здания. Постучавшись в дверь, за которой жил мой приятель, я посмотрел на небо, затянутое прилично уже тучами. "А что, если правда будет буря?" - пришло мне внезапно в голову. Эта мысль почему-то меня крайне обеспокоила - будто какое-то страшное предчувствие настигло и прицепилось ко мне. Но от всего этого меня отвлек звук отворившейся двери.

- Здравствуйте, Александр Николаевич! - услышал я знакомый голос.

На пороге стоял сам хозяин дома, Николай Павлович - мужчина средних лет, чуть-чуть меньше меня ростом, с чёрными жёсткими волосами, вечно спокойным и равнодушным взглядом и тонким аккуратным носом. Несмотря на свой недружелюбный вид, мне он виделся человеком вполне приветливым и всегда тепло принимал меня. Я считал, и считаю до сих пор, что просто-напросто есть люди, тугие на выражение эмоций, предпочитающие всё держать в себе. Такие особы также зачастую бывают неразговорчивы, но Востриков был в этом плане как раз наоборот - очень приятный собеседник - начитанный, проницательный и тактичный. В общем-то, именно этим он меня и привлёк в своё время - я крайне ценю людей, которые правильно и красиво умеют говорить.

- Добрый день, Николай Павлович! Не будете ли Вы против, если я к Вам зайду на часик-полтора.

- О, совершенно нет, - заметно оживился Востриков, приглашая меня войти в дом, - жена уехала с тёщей в Москву, потому я тут совсем один - скучаю, надо признаться...

- Вот как, в Москву! Неплохо, отнюдь...

Я разделся, и мы вместе прошли в гостиную. Она была увешана портретами, где на нескольких полотнах красовались в парадной форме многоуважаемые родственники полковника, а также тут находилась одна картина, изображавшая Великий Потоп. На ней люди в страхе взбирались на одинокую верхушку скалы, спасая своих детей и обрекая себя на гибель. На скале уже сидела со своими детёнышами тигрица, составляющая также немалую опасность для утопающих и готовая растерзать любого, кто посягнёт на спасительное место среди бескрайнего, несущего смерть океана воды. Это была любимая работа Вострикова, которой он очень гордился. Каждый раз за разговором он упоминал её: "Видите ли Вы эту картину? На ней в точности изображена наша жизнь: кому-то везёт, кому-то нет. А кого-то в любой момент может настигнуть гибель. И не угадаешь ведь своей участи: вокруг такой хаос и беспорядок - везде могут поджидать опасности и несчастья."

Мы сели за круглый стол в гостиной, Востриков на скорую руку приготовил нам чаю и подал его с баранками.

- Никак не ожидал Вас увидеть в такой день у себя. Мне сдаётся, должно сидеть дома и не высовываться в подобную погоду.

- Поймите меня правильно, Николай Павлович, я также, как и Вы, скучаю на дому. Моя жена прекрасная женщина, я её очень люблю, но знаете ли: порой нужно общение и с обыкновенными своими товарищами. Не всё же семейная жизнь.

- И то верно.

Я бросил взгляд за окно. Тучи сгустились настолько, что казалось, будто небо абсолютно почернело.

- Что Вы всё время смотрите туда? Беспокоитесь о чём-то?

- Ох, не к добру, я чую, эта буря...

- А когда буря была к добру...? - заметил Востриков, хлебнув тёплого чая и также окинув взглядом через окно обстановку снаружи.

Если бы мы сейчас находились на улице, то непременно ощутили бы то, как всё вокруг стало тихо. Такое затишье бывает лишь перед действительно сильным штормом или бурею, и несёт в себе столько напряжения и страха, что порой начинаешь боятся его. Как назло, и я, и мой собеседник умолкли на минуту, и потому я смог ощутить на себе всю тяжесть этой тишины.

- Чувствую, что Вам лучше будет остаться у меня, Александр Николаевич, и переждать бурю. Мы можем поиграть в шахматы, или карты - что пожелаете! - предложил внезапно Востриков, зачесывая жёсткую чёлку, - Можно придумать какое-либо пети-жё.

Я крайне обрадовался такой приятной возможности переждать непогоду. В прочем, в моих планах и не было уходить.

- Какие же пети-жё вдвоем? Неужто есть такие?

- Соглашусь с Вами, лучше сыграем в шахматы, - и Востриков, утвердив этот вариант нашего времяпрепровождения, удалился в свой кабинет за игровой доской.

Я сидел в гостиной на стуле и слушал, как за окном начинало капать. Изначально стук капель был еле слышим и редок, но внезапно дождь неописуемо усилился и обрушился на землю, издавая за окном невообразимый шум. Окна дома были плотно закрыты, и слава богу, ведь ветер, завывавший и свистящий, мог запросто снести или оторвать открытое окно. Я подумал о том, как не повезло тем, кто сейчас оказался снаружи. Вдруг сквозь шум дождя я различил отчетливый, громкий стук в дверь. Стучали с неимоверной частотой и настойчивостью. Я насторожился, но тут очень кстати пришёл Востриков с доской. Он поставил её на стол, достал коробку с фигурами и принялся их уже расставлять, как я сообщил ему о нежданном госте.

- Гость, говоришь? - уточнил Востриков. Он произнес это очень странным, даже жутким голосом, от которого мне стало не по себе. Он быстрым шагом направился к двери, в которую продолжали настойчиво стучать. Я слегка выглянул из-за стены, дабы было видно действо, происходящее в прихожей, и с интересом наблюдал.

Накинув себе на плечи шинель, дабы не намокнуть сильно, Востриков с трудом открыл дверь - ураганный ветер стремился закрыть её. На пороге оказался какой-то молодой человек, по виду студент, весь промокший и оборванный - он, видно, был из тех, кого выгнали из училища, и теперь он, без особого желания возвращаться к родителям и за неимением средств проживал в Петербурге, зарабатывая каким-то образом гроши на хлеб и воду. Он был очень взволнован и напуган, и, задыхаясь, хриплым голосом произнёс, укрываясь от порывов ветра.

- Позвольте переждать у Вас бурю, умоляю Вас... Смилостивитесь над бедным студентом, прошу Вас... Дайте мне хоть закуток в подвале, я буду Вам безмерно благодарен, прошу...

Мне было плохо видно лицо Вострикова, но, думается, что он смотрел на гостя, как всегда, спокойно и равнодушно.

И тут произошло то, чего я никак не ожидал от своего приятеля. Он внезапно резко оживился, поднял руки и тем же страшным голосом выпалил:

- Смилостивиться, говоришь? Нет, брат, видел я вас, бедных студентов! Буду я тут жалеть, пригревать каждого встречного! Проваливай к чёрту!

С этими словами он крайне бесцеремонно схватил обессиленного беднягу за шиворот, развернул лицом к улице и со всей силы пнул его, одновременно резко оттолкнув от себя. Студент упал лицом в грязный от дождя снег, резко встал, но было уже поздно - хозяин громко захлопнул дверь. Снаружи раздался громкий крик - крик отчаянья. Ветер свистел за окном, барабанил ледяной дождь, но они не смогли того крика заглушить.

Я с ужасом наблюдал эту сцену, и не мог поверить своим глазам: неужели ЭТО - мой друг и товарищ Николай Павлович?...

- Ходят тут частенько такие "бедняги", - опять поразительно спокойным голосом сообщил мне Востриков, вернувшись в гостиную, будто и не было ничего. Это разозлило меня еще больше.

- Я их выпроваживаю сразу, надо Вам сказать, друг мой. Нашли, видите ли, приюты. Нет своего дома - значит, не заслужили его, я так считаю.

Всю эту его реплику во мне накапливалась ужасающая злоба. В конце концов, я не выдержал и молча направился в сторону своих вещей. Я начал быстро одеваться под искреннее непонимание Вострикова.

- Куда же Вы собрались, Александр Николаевич? Там ведь дождь сильный, буря... - приговаривал он, пока я облачался в свою одежду.

Как только я был готов к выходу, я поднял глаза на Николая Павловича, и увидев его лицо, совершенно такое же, что и обычно, я искренне возненавидел его - оно виделось мне самым гнусным и мерзким на этом свете.

- Как Вы смеете называть себя человеком, если не цените чужие жизни!? - выкрикнул я, вне себя от ярости, - Как Вы могли так подло поступить, ума не приложу! Дождь снаружи, говорите? Буря? Уж лучше оказаться под дождём, чем быть под одной крышей с чудовищем!

На этих словах я, не оборачиваясь и не прощаясь, открыл дверь и вышел под ливень. Изначально мне хотелось догнать беднягу-студента, но его уже и след простыл - из-за дождя и снежной бури совершенно ничего вокруг не было видно, и потому мне пришлось смириться и направиться в сторону своего дома.

В следующие же пять минут я промок весь до нитки - ведь зонта у меня с собой не было. Ветер дул мне в лицо, норовя сбить с ног. Снег бушевал настоящими маленькими ураганами, и видимость была минимальной. Но меня ничто это не волновало. Я спешил скорее уйти от злополучного места, где на моих глазах случилось страшное злодеяние, за которое содеявший, к тому же, не нёс совершенно никакого чувства стыда.

Домой я добрался исключительно каким-то чудом. Развесив промокшие вещи сушиться, я попросил сделать жену кофею, и за ним рассказал всю эту историю. Заснуть мне было сложно, ведь перед глазами у меня стояли образы сотен, тысяч таких бедняг, как тот студент, которые, оказавшись под дождём, не могут найти себе пристанища. Также мне виделся Востриков, делавший мой сон еще более кошмарным. Он повторял одно и то же слово: "проваливай", которое так засело у меня в мозгу. Именно тогда я понял, что как раз таки люди, таящие всё в себе, являются наиболее опасными - ведь никогда точно не скажешь, что у них на уме. Думал я с беспокойством и о том, что же случилось с тем несчастным студентом...

На следующее утро я, прогуливаясь вдоль Невы, увидел в сугробе снега его замёрзший и мокрый труп.