Бурчалка № 6. Реальности метамодерна

Глава 1

В каком-то смысле, это продолжение предыдущей Бурчалки.

***

Пазл сложился.

Некоторые вещи нужно не просто умом постичь — их нужно ощутить кишками, пережить, чтобы картинка окончательно встала на место.

На днях я был в публичном месте и ко мне читатель подошёл – мужчина слегка за тридцать. Где-то год назад он купил мою книгу (бумажную), и вот, наконец, осилил.

– Не понравилось, – говорит. – Вы нарушаете законы литературного творчества.

Тут я просто опешил.

– Где именно? Пример приведите, пожалуйста.

– Ну, у вас в рассказе про девяностые годы персонаж, этот ваш водитель и бандит, открыто говорит то, что думает. Выдаёт целые лекции о государстве, Сталине, об американцах. А по правилам нужно, чтобы персонаж раскрывался исключительно через действие.

Я понял, о чём он.

– А ничего, что тот рассказ – мои дословные воспоминания об этом человеке? Я ведь и в предисловии об этом сказал русским языком. С тем человеком я целый год в одной машине провёл, а через тридцать лет написал о нём рассказ.

Парень пожал плечами, равнодушно так.

Из дальнейшего разговора я с изумлением узнал, что мой читатель в принципе не представляет, что литература может быть основана на реальных событиях. Всё, что публикуется под обложкой художественной книги для него – это фикция, собранная на творческом конвейере.

– Но послушайте, – не сдаюсь я. – Бывают же, например, мемуары. Документальная проза. Такой жанр, способ рассказать людям о своём опыте, о прошлых событиях.

– Да всё равно они там всё выдумывают. Кто же правду напишет?

Так мы и остались каждый при своём мнении.

Я потом чуть ли не неделю эту встречу переваривал. Наконец, в моей бедной голове сложился пазл. Я окончательно понял, что же такое метамодерн.

Мой читатель и собеседник — плод новой эпохи, где всё вокруг, от фитнес-программ до сценариев сериалов, упаковано в жёсткие чек-листы, скрипты и технические задания. Он прочитал книжку по сценарному мастерству, и уверовал, что существует инструкция по эксплуатации человеческой души. Некий стандарт поведения, архетип, что ли.

А тот реальный бандит (и мой приятель по совместительству) из 1998 года слыхом не слыхал про голливудское правило «Не рассказывай, а показывай», как учил тот же Роберт МакКи. Он был громадиной с казахской внешностью и в то же время русским националистом, противоречивым волком и философом, всё в одном флаконе. Он – мой персонаж – мог дать в морду за слово «нерусский», он изменил имя в паспорте, чтобы стать русским, он в каспийской пустыне уходил зигзагами от чеченских пуль на дырявом «Козле», в котором и я с ним ехал. По жизни он был такой, настоящий. Я был с ним рядом, пусть всего год, но этого хватило, чтобы запомнить навсегда. И через тридцать лет написать о нём.

И да — на долгих перегонах он иной раз и разговаривал. У него была своя философия – бандита и воина, и, как ни странно, честного человека. Абсурд, да? Ну как такого втиснешь в рамки стереотипа? Ведь бандит обязан молча хмуриться и совершать преступления, этакий опасный тупица, а этот пускается в рассуждения об устройстве мира, о Сталине…

Для оцифрованного разума моего читателя это – «ошибка в коде», нарушение ТЗ. И он в него не верит.

Настоящая, непричёсанная жизнь оказалась слишком неформатной для нового поколения.

И его фраза «Да всё равно они там всё выдумывают» — триумф постмодернистского скепсиса. Современный человек так глубоко погружён в мир фейков, инфлюенсеров, пиара, стереотипов, что выработал тотальный иммунитет к искренности. Ему проще считать реальные шрамы и кровь «удачным художественным свистом», чем допустить, что за пределами его уютной реальности мир бывает диким, многомерным, неправильным.

В этом, по-моему, парадокс нашей эпохи: реальный, задокументированный опыт вызывает недоверие у читателя нового типа, который с восторгом готов платить за выдумки.

Я не выдумываю ничего, просто наблюдаю и записываю. Публика охотно платит за фикцию, а реальная реальность публике неинтересна. Точнее, публика в реальность не верит.

Спросите у телефонных мошенников, если уж на то пошло – они тут специалисты.

Виртуальные картины приносят в разы больше дохода, чем сибирские стройки или калмыцкие степи. Геолог в пустыне, делящийся последним глотком воды, для обывателя нового типа – фикция. «Так не бывает». А макака-диссидент на вилле в Таиланде, бросающая вызов системе патриархата — осязаемая реальность.

Вот тут меня и зацепило слово «метамодерн». Давно и долго я его пережёвывал, даже написал рассказ с таким же названием (кстати, этот сборник выйдет из печати в ноябре).

Там мои герои, парочка продвинутых блогеров, делают миллионные просмотры и стригут донаты на древней кошке, покупают ей липовую метрику и объявляют её 33-летней «праматерью всех петов», а её смерть на пресс-конференции в дорогом отеле преподносят как «манифест против цифрового контроля и деконструкцию концепции возраста».

Так что же такое, блин, этот метамодерн, если переводить его на русский язык?

Я читал разные определения, они меня не убедили. Для меня это – постправда с закрытыми глазами.

Проследим эволюцию:

Давным-давно был премодерн: это когда простой человек не понимал мира, боялся его и чувствовал себя блохой в складках одежды циклопа; ложь – редкое чудовищное исключение, а миф равен личному опыту.

Модерн – когда человек решил, что более-менее понимает мир, и стал его менять под себя помаленьку, но неизменно с оглядкой на реальность.

Постмодерн – это «Да плевать мне на мир, у меня и так всё нормально, факты не имеют значения, а правды нет». Уверенность, что все всегда врут. Ну а чо, не так что ли? Вон, китаец Чжоу Дэдун свою книжку так и назвал: «Все врут». Карен Мейтланд пишет «Company of Liars», и Гилли Макмиллан туда же со своим романом «To Tell You the Truth, Everybody’s Lying». Много появляется книг с такими названиями – примета времени.

И, наконец, метамодерн – враньё надоело, хочется во что-то верить, но в реальность верить больно и сложно. Поэтому делаем ещё один шаг в ад: «Ну да, все врут, но я всё равно буду верить вот в это, потому что так уютненько, а ваш реальный мир – сплошной негатив».

В итоге мы все заперлись в домике из базовых органов чувств и зажмурились, вытеснив из реальности всё непонятное и глубокое. И пока новые «реалисты» требуют от литературы соблюдения правил драматургии, мир вокруг них окончательно превратился в гипертекст.

Вот так я это вижу, но ответа не знаю. Если кто-то его уже нашёл – я готов слушать.