Бурчалка № 11. Великая дуга

Глава 1

Пиратская сага

Это я так о литературе на английском языке – самой огромной на планете Земля.

Кто только в неё не делал вклад, кроме самих англосаксов. Индия, Пакистан, Африка, Ирландия, ЮАР, Ямайка и много-много других.

И русские пять копеек в ней есть. Набоков, Бродский, Алиса Розенбаум (это которая Айн Рэнд). Некоторые наши и сейчас по-английски пишут. Я, например.

Так что обозреть весь этот пир духа в одной статье невозможно, об этом уже есть целые библиотеки – глупо и пытаться.

Но рискну описать эволюционную дугу этой литературы.

Чосера с Шекспиром оставим гурманам и филологам.

Начну с Диккенса, пожалуй. Он – гений, но я уверен, что именно он заложил часовую бомбу под литературу.

Что же натворил величайший писатель 19-го века?

Он создал канон романа, где обязательна формула: сентиментальность, морализаторство, хэппи-энд.

Он первый стал писать коммерческие сериалы – обычно по 20 выпусков на роман (то, что сейчас наблюдаем здесь, на АТ).

Он превратил работу над художественным текстом в алгоритм. И хотя его гений часто взрывал эту форму изнутри, он сам запустил этот механизм серийного производства.

Почему такое стало возможно именно в викторианской Британии?

Англосаксы по духу и истории — пираты. Их классика — литература экспансии, борьбы за выживание и захвата территорий.

Марк Твен недвусмысленно выразился в 1900 году: «Если англосаксу что-то нужно, он просто идёт и берет это... его не остановит такая мелочь, как международное право».

Когда Диккенс начинал, Британская Империя была на пике своего могущества. Она уже ограбила полмира, и пиратам нужно было срочно доказать, что они – джентльмены.

Диккенсовский метод публиковать романы по главам в газетах — прямое следствие промышленной революции. Роман перестал быть штучным продуктом одинокого мыслителя – был запущен литературный конвейер, сравнимый с производством паровозов или ткацких станков. Англосаксонский практицизм подсказал: если мы оптимизировали добычу угля, то и с производством книг так можно.

Когда держишь в узде четверть земного шара методами, далёкими от христианского милосердия, дома жизненно необходима компенсация. Викторианскому обществу понадобилось зеркальце с песенкой: «Да, мы жестокие колонизаторы, но посмотрите, как мы рыдаем над судьбой Малютки Тима! Мы чуткие и высоконравственные!»

Сентиментальность Диккенса стала дымовой завесой и психотерапией для нации.

В то же время Империя породила огромный слой буржуазии и квалифицированных рабочих, у которых появились свободные деньги и умение читать. Люди дела, прагматики, «новые корсары» капиталистического толка. Им не нужны были заумные трактаты, а нужен был понятный продукт, который развлечёт рабочего дня и подтвердит их статус «приличных людей». Диккенс дал им этот продукт.

Его дело продолжила целая плеяда талантов: Роберт Льюис Стивенсон, Джозеф Конрад, Редьярд Киплинг…

Британия в ту эпоху просто распухла от высококачественной литературы. Франция начала терять лицо. Тут весьма кстати появился фантаст Жюль Верн – большой англофил, он хоть и писал на французском языке, но ментально – в английском ключе. Он играл на том же поле, которое уже было размечено Британией.

К этому моменту Британия уже навязала всему миру свой язык как главную операционную систему. Ах, как нервничали французы, предвидя скорое своё фиаско. Их язык и культурное влияние таяли на глазах.

И тут в начале 20-го века поднялся новый гигант – США. в те годы ещё деревенщина, провинциал, над которым смеялся Старый Свет.

Недолго смеялся. Америка перехватила управление операционной системой, а потом плюнула в оксфордский словарь и стала писать разговорным языком. Это был бунт: книги зазвучали так, как говорят фермеры, бандиты и работяги. Ведь именно им была адресована новая литература.

Мозги из Старого Света потекли в США, и сколько великих писателей теперь мы считаем американцами, хотя по рождению они были кем угодно.

После Первой Мировой США уже возвышались над миром литературным гигантом. Лондон, Драйзер, Хемингуэй, Фицджеральд, Дос Пассос…

А когда в американскую прагматичную, очищенную от викторианских кружев матрицу подтянулись русские, они принесли с собой то, чего у американцев в помине не было, тяжёлую артиллерию: психологизм и почти религиозную веру в Слово.

Точкой невозврата стали 50-е годы: бум читательских журналов после Второй мировой. Читали буквально все, даже бомжи под мостами.

Палп-журналы и книги в бумажной обложке свершили то, чего не смогли добиться просветители прошлых веков: они уничтожили элитарность чтения. Неслыханная демократизация жанров! Детективы Хэмметта и Чандлера читали в том же журнале одновременно профессор филологии и строитель-монтажник.

Но книга перестала быть ценностью, которую бережно хранят в шкафах, передают по наследству. Она стала одноразовой – сунь её в карман пиджака, прочитай в метро, и брось на уличную лавку – бомж подберёт. Роман по цене чашки кофе.

И вот тут качество поехало вниз.

Произошёл надлом. Лучше других о нём сказал (правда позже, в 80-е) мощный поэт и музыкант Билли Джоэл в своей песне The Entertainer: “And I won’t be here in another year if I don’t stay on the charts” – «Если не удержусь в чартах, то через год меня тут не будет».

С 50-х годов англоязычная литература раз и навсегда подписала фаустовский контракт с рынком: не выдаёшь контент с регулярностью конвейера – индустрия стирает тебя из памяти. Присутствие важнее глубины. Конвейер не может простаивать, ему постоянно нужно сырьё.

А ведь к этому моменту публику уже приучили хавать одноразовое чтиво за дёшево. Потогонная система, в которой даже гении – Азимов, Брэдбери, Каттнер, де Камп, Силверберг – вынужденно гнали объёмы, мешая шедевры с халтурой. Лайонел Фэнторп прославился как чемпион поточного метода: он писал в среднем книгу за 12 дней (под 20 псевдонимами).

Мастера стиля – Моэм, Фолкнер, Фаулз, Гор Видал, Ле Гуин… – отчаянно сопротивлялись, вели партизанскую войну на поле жанровой прозы. Воннегут, например, маскировался под фантаста. Они проиграли этот матч всухую. В казино выигрывает только крупье.

Французская беллетристика с присущим ей снобизмом надувала щеки, но в итоге точно так же разделила эту участь и продула рынок американскому катку.

А потом…

Индустрии нужны были объёмы: больше, больше!

Значит, мы должны учить писателей их ремеслу, и старых лентяев заменим теми, кто будет выдавать на гора то, что мы им велим.

В 80-е появилась лавина учебников по писательскому мастерству (McKee, Atchity, David Carroll, James Frey). Акт творчества разложили на схемы, тайминги, алгоритмы и «трёхактные структуры». «В литературе существует только 38 сюжетов». «Читателю нужен экшен, что вы тут рассусоливаете!» Нам нужны гарантированные объёмы и предсказуемая прибыль.

Литературный конвейер в экстазе слился с обществом потребления. Книга утратила статус сакрального собеседника, которого перечитывают, обдумывают, помнят. Она теперь как пластиковый стаканчик.

Тем временем читатель превратился в младенца: его приучили к дофамину.

Итог видим сегодня – живой автор со штучным, выстраданным «лонгридом» – лишний. Потребитель морщится: «Опять вы лезете со своей сложностью».

И вот он, наконец, наш мессия: ИИ – логичный итог коммерческого подхода. Можно избавиться от живого автора, дорогого и капризного. Зачем платить, если методички Макки оцифрованы, нейросеть выдаёт предсказуемый суррогат миллионами тонн?

Два века капитализм к этому шёл: автоматизация производства и устранение человеческого фактора.

Эпилог

Оруэлл ошибся — книги ни к чему запрещать. Зато сбылась уже антиутопия Хаксли (Brave New World) – мир залит океаном цифровой сомы, и публике лень напрягать мозги.

Но что же впереди?

Дальше просто. Герберт Уэллс – пророк не хуже Хаксли. Уже началось антропологическое расслоение. Поверхностные «элои» жуют минутные ролики и текстовый шлак, а на них с прищуром поглядывают «морлоки» – только в нашем случае это интеллектуальное подполье, сохранившее способность к долгой концентрации, а не подземные людоеды. Хотя…

Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. В мире бесплатной цифры штучный человеческий лонгрид неизбежно меняет свой статус. Чтение сложного текста теперь не обуза, а знак престижа, роскоши, принадлежности к мыслящей элите. Как швейцарские часы ручной сборки. Тут в точности как с музыкой: плебс слушает электронную жвачку, элита ходит на классические концерты.

Для одного из моих романов (ещё не опубликован) я придумал слово "дожи". Нет, Венеция тут ни при чём – так я называю плебс, который «доживает». Это уже происходит во всех развитых странах, ну, вы же знаете: людям дают покушать и виртуальную реальность, симуляцию комфорта. И они доживают – дожи. Вы, дочитавшие до этой строки – не дожи.

Ну вот, где-то так. Я в принципе уверен, что всё перемелется и англоязычная литература никуда не денется, этот шторм она переживёт.

Авторская литература рано или поздно перестанет быть массовым продуктом и вернётся к своей изначальной форме – искусству для избранных. Которые не «дожи».

Вот это и есть дуга литературной эволюции.

И именно англоязычная литература – бескрайняя, хищная, живая операционная система – уже становится главным полем нового сопротивления. Пиратский корабль английского языка, окрепший в штормах цифрового конвейера, снова отправится в дальнее плавание, ведомый рукой человека.

А тем, кто пишет руками и сердцем, это даёт уникальный шанс: зайти на глобальную территорию не ради фабричных объёмов, а ради контрабанды качества. Ради вечности. В безбрежном океане (де-)генеративной жвачки живое слово становится дорогой и редкой добычей. Это любой пират знает.