Бурчалка № 10. Вот и встретились два одиночества...

Глава 1

Во дворе у нас молодая кошка живёт. Приблудилась с год назад и живёт. Устроилась под крышей гаража. Кормим, куда денешься.

В конце мая устроила лежанку прямо в дворовой печке и родила пятерых. Мы четверых раздали по объявлениям, пятого пришлось взять в дом, хотя уже была у нас кошка в доме.

А мамка его всё там же, во дворе. В сентябре опять заявилась поперёк себя шире, и тогда я ей сказал: котят твоих я в этот раз утоплю. Она всё поняла и исчезла на пару недель, вернулась стройной невестой.

Дикая она – даже гладиться не даёт. Ну разве что терпит, когда вынесешь ей пожрать – она ест, урчит, вот тогда разрешает и погладить.

Но она постоянно рядом с нами. Я по делам своим туда-сюда сную, а она всю дорогу под ногами путается. Остановлюсь, руками делаю что-нибудь, она рядом сидит, наблюдает.

Собакам хуже. Многие с рождения почти до смерти проводят на цепи всю жизнь. Да, их кормят хозяева. Не понимают, что псина может неделю голодать, а компания ей важнее жратвы. Цепные долго не живут, их тоска убивает.

Они же как люди. Просто кошки и собаки не умеют говорить, и не знают такого слова: одиночество. А люди знают и даже придумывают разные теории.

Есть такое направление в философии и литературе – экзистенциализм. Откроешь какую-нибудь энциклопедию – и заблудишься в толкованиях. Много длинных слов, заумь.

На самом-то деле всё тут просто. Сартр изрёк своё знаменитое «L’enfer c’est les autres» (Ад – это другие люди). Вот это оно самое и есть: одиночество. Ты в этом мире один, и никто никогда тебя не поймёт.

Принято считать, что экзистенциализм в литературу принесли французы после Большой Войны. Ну в самом деле: тот же Сартр, Камю считаются отцами этого течения. Но, по сути, они просто поляну застолбили, ведь и до них были серьёзные исследования этой проблемы. Взять хоть Достоевского, например.

Однако должен признать: именно во французской литературе одиночества больше, чем в других. Англосаксы точно с ними не сравнятся, их всегда другие темы волновали.

И всё же есть ещё одна национальная литература, где экзистенциализмом пропитано всё насквозь, от первого вздоха до последнего. Литература, в которой одиночество не просто данность, но также и эстетика – в отличие от французов.

Я о японцах, хотя они на этой поляне как бы чужие.

Если в глубь смотреть, именно японцы изобрели экзистенциализм. Точнее, он у них сам изобрёлся. «Не мы такие – жизнь такая» – «Сиката-га най». В японском языке это одна из расхожих фраз. Значит она вот что: «Ну да, вот так устроен мир, ничего не поделаешь, но жить-то дальше как-то надо…»

Разница между двумя экзистенциализмами, французским и японским, конечно, есть.

Француз своё одиночество выставляет напоказ, он им бравирует. Он демонстративно страдает.

Японец держит его в чулане.

Вот взглянем на Франсуазу Саган – сойдёт для иллюстрации. Её «Солнце в холодной воде» или «Здравствуй, грусть». Персонажи Саган несут своё одиночество как знамя на параде, они им упиваются в светских беседах и в постели с любовниками. Их одиночество всегда требует эпатажа, сцены, скандала даже. Вечный надрыв, театральные слёзы.

Саган – это почти современность. Заглянем дальше в историю – и увидим Квазимодо и Гавроша. Оба они – воплощение одиночества. Как же ведут себя эти французы?

Квазимодо у Гюго изолирован от мира так, что если рассказать о нём моей дворовой кошке, она заплачет. Но как и где он проживает это одиночество? На вершине собора, на глазах у всего Парижа. Его одиночество звучит набатом колоколов, от них город содрогается. Его страдание – гротескный театр. А его финальный жест любви и смерти — грандиозная, трагедия. «На миру и смерть красна».

Бездомный Гаврош – песчинка в океане Парижа, брошенный ребёнок. Гибнет ли он один в холодном углу? Нет, Гаврош из своего сиротства делает перформанс. Он дерзит, шутит, поёт, эпатирует буржуа и полицию. Он умрёт на баррикадах, собирая патроны под пулями. Гаврош – это эпатаж до последнего вздоха. Плачет не он – читатель плачет.

У французов экзистенциализм повсюду. Детективы Сименона и особенно Буало-Нарсежака, несмотря на популярную форму, пропитаны одиночеством.

Вспомним комиссара Мегрэ – замкнутый и одинокий; дома его ждёт жена, с которой они пережили потерю ребёнка и с тех пор оба об этом молчат.

Вспомним «Лица во тьме» (Буало-Нарсежак), где герой ослеп и в страхе ждёт от близких только плохого – и дождётся, конечно. Или «Та, которой не стало», где трое одиноких настолько не верят друг другу, что скоро их останется двое, а в итоге - один.

Но все эти персонажи – люди действия и рассудка. Французы, я слыхал, придумали логику и атеизм. Ну, по крайней мере, так они сами считают.

У японцев с атеизмом не очень было во все времена. Да и с логикой тоже. Так её же французы выдумали, чему тут удивляться-то?

Зато у японцев всё в порядке с дисциплиной в обществе и с эстетикой. Первая у японца снаружи, а вторая – внутри. Поэтому и одиночество у японцев сильно другое.

Есть у них слово – «сэкэнтэй». Это значит: твоё лицо, облик в глазах общества. Ты живёшь на виду, любое твоё слово, каждый твой поступок будут изучены и оценены, ответственность за них огромна и не обсуждается. Поэтому терпи и молчи. «Деревья умирают стоя». Я бы сказал, что японцы придумали и стоицизм тоже. Шучу?

Словом, вся литература Японии за редким исключением пронизана чувством одиночества.

У Акутагавы есть рассказ «Носовой платок». Там к некоему профессору приходит мать его умершего студента. Она говорит о смерти сына спокойно, вежливо, строго соблюдая этикет. Профессор восхищён её самообладанием. Профессор случайно роняет веер, наклоняется под стол, чтобы его поднять, и видит: руки дамы дрожат, рвут в клочья шёлковый носовой платок. Но её лицо улыбается.

А в рассказе «Апельсины» усталый интеллектуал едет в поезде и всё вокруг его раздражает: серое небо, скука, особенно же убогая, грязная деревенская девочка в дешёвом кимоно – она с ним рядом сидит. Мир для него пуст и уродлив. На полустанке поезд замедляет ход. Девочка с трудом открывает окно, а по перрону вслед за поездом бегут мальчишки – братья этой девочки. И она вдруг выбрасывает им на перрон пять ярко-рыжих солнечных апельсинов. Этот миг взрывает серую реальность героя. Мир абсурден, пока ты смотришь на него холодным умом стороннего наблюдателя (французский подход), но этот мрак преодолевается жестом любви. Герой понимает, что жизнь имеет смысл, и его тоска отступает.

Вот – эстетика… Она помогает жить. Будешь искать в своём одиночестве и страдании красоту – и найдёшь. Только никому о ней не расскажешь, потому что ты – японец.

И читая «Мальчугана» Нацумэ Сосэки, или «Опоздавшую молодёжь» Кэндзабуро Оэ, мы видим тонкую самоиронию героя, которому вообще-то жить хреново.

А главный герой книги «Разборки падре Моккинпота» (автор Хисаси Иноуэ) тихо смеётся над катастрофой, которая постигла всю страну и его лично.

Но у японского одиночества есть и тёмная сторона.

У того же Оэ в рассказе «Бараны» мы видим народ, который всегда молчит. Целый автобус одиночеств, над которым куражатся бухие пиндосы, а когда некий смельчак в автобусе решает возразить оккупантам, «общественность» сдаёт в полицию его, а не разнузданных американцев.

А «Женщина в песках» Кобо Абэ – вообще пик экзистенциализма по-японски. Мужчина попадает в невероятные условия: незнакомая женщина держит его в песчаной яме. Герой – человек действия – поначалу пытается спастись, но потом смиряется. «Сиката-га най».

В финале романа герой видит верёвочную лестницу на стене ямы… Но он уже привык жить в яме и говорит себе: «Ну, может, как-нибудь потом». Ведь всё равно его никто не ждёт там, вне ямы. А тут, в яме, как-никак уже обустроился.

Один японец всё же попытался объединить два подхода – французский и японский. Звали его Юкио Мисима, и был он знаменитым писателем. В 1970 году он публично обратился с пламенной речью к армии Японии, и это был подлинно французский спектакль: тут вам и поза, и вызов. Его не поняли – он покинул «сцену» и совершил сэппуку по самурайскому ритуалу.

Вот такие они, два экзистенциализма по разные концы Евразии.

Мне кажется, что каждому писателю об этом знать полезно, ведь все писатели – одиночки.

Кошке тоже неплохо бы об этом знать, но ей не втолкуешь. Кошка же.