Бульварные романы и прочие окололитературные заметки.

Небольшое предисловие

Изначально тексты, которые предлагаются вашему вниманию, представляли собой блоговые посты. Или посты для блога? А, может, блогопосты? Не знаю как правильно это словосочетание будет звучать в данном контексте, но оно и не важно. Собственно, они и посейчас находятся в разделе "Блог", я их не убирал оттуда. А зачем?

Так вот. Еще по зиме 2021 года я написал цикл заметок о немецких бульварных романах конца 19 - начала 20 века, и именно тогда читатели начали мне говорить о том, что хорошо бы это дело свести в некое подобие книги, дабы было удобнее читать. Я обещал подумать.

После я написал еще один цикл заметок, теперь уже о русской бульварной литературе, и хор голосов, просящих о том, что это дело надо как-то централизовать, стал громче и настойчивее.

Я так подумал - а чего нет? И вот, как только появилась свободная минута, сделал то, о чем глубокоуважаемая публика просит. А еще до кучи сюда же я отправил несколько постов из раздела "Окололитературное". Тематика та же, чего мудрить?

А теперь несколько важных моментов, о которых непременно надо упомянуть.

Первое. Это не исследование, не литературоведческое расследование, и уж тем более данные тексты не претендуют на какую-то академичность. Я всего лишь хочу рассказать о том, что мне интересно, а именно о порядком подзабытых литературных направлениях, книгах и авторах - и только. Все же они, эти авторы, когда-то занимались тем же, чем я и сам сейчас занимаюсь. Между нами лежат века, но все равно они мои коллеги. Люди из нашего цеха.

Второе - книга будет в пожизненном состоянии "В процессе", поскольку я уже имеющимися заметками не ограничусь. Нравится мне копаться в наследии предшественников, очень уж интересно они жили и творили. То есть, этот текст время от времени будет пополняться новыми главами. Ну, я на это надеюсь.

Третье - иллюстрации. Все они взяты из открытого доступа в интернете, но если у каких-то из них обнаружится правообладатель, то достаточно мне написать, и уберу требуемое фото из текста.

И последнее. Сначала я хотел из ряда отдельных заметок слепить один общий текст, а после передумал. Все это, конечно, одно целое, но все же каждая из частей она, в определенном смысле, сама по себе, потому пусть все остается как есть. Ну, разве что текст при переносе немного отредактирую.

Приятного (надеюсь) чтения!

Русский бульварный роман

Сразу, так сказать, на входе, хочу отметить два, на мой взгляд, важных момента.

Первое – речь пойдет не только о бульварной литературе, просто заголовок поста, как и тост должен быть короткий, как команда, как выстрел (с). Ну, или хотя бы не слишком длинный.

Второе. В тексте часто будет встречаться упоминание о том, что где-то и в чем-то Европы нас опередили. Это не от того, что они лучше, просто так уж в данной области сложилось, ничего не поделаешь. Убедительно прошу по данному поводу турусы на колесах не разводить. История не знает сослагательного наклонения.

Часть первая

Итак – русский бульварный роман. Перво-наперво следует отметить, что отечественной бульварной литературы хрестоматийного порядка в России как таковой и не было. Ну, вот не сложилось с ней. Сам по себе данный жанр достаточно узок, а наши авторы что тогда, что сейчас не очень любят загонять себя в какие-то рамки. Не любим мы каноны. Немцы, французы – те спокойно выдавали стопки романов по заданным публикой и модой параметрам, вроде «коварный злодей-разлученные влюбленные-украденный ребенок-загадочное письмо-наследство-мщение-воссоединение через 15 лет», а вот наши никак не могли вписаться в данную бизнес-модель. Не получалось. Опять же понятия «сроки сдачи текста» и «русский автор» тоже были крайне размыты. Это какой-нибудь Эмиль Ришбур мог выдавать новый роман к каждому 15 числу каждого месяца, а у нас такие штуки не проходят. Например, Михаил Раскатов, которого я еще не раз упомяну в своих заметках, в самый важный момент, когда российская публика с замиранием духа ждала, что же случится в кульминации романа, что дальше будет с веселым, отважным и бесшабашным разбойником Антоном Кречетом, мог уйти в запой. В хороший такой, добротный, с песнями, плясками, цыганами и путешествием по всем питерским кабакам. А их в столице империи было ох, как много! И повод на то был важный. Какой? Деньги были!

И метался издатель по всем злачным заведениям Лиговки в поисках загулявшего автора, плюнув даже на то, что его, родимого, тут и порешить могут. Этот район и до революции имел не очень добрую славу, как, например, и московская Хитровка.

Потому чистый бульварный жанр в России все же представляли зарубежные авторы. Тем более что там все уже было готово – и обложки, и разбивка выпусков, оставалось только перевести да напечатать. Собственно, данный факт подробнее разобран в цикле заметок "Немецкий бульварный роман", который тоже вошел в эту книгу.

Но это не значит, что не сказали свое слово в жанровой литературе. Правда, чуть позже, чем авторы из Европы, но зато качественно лучше. Ну, на мой скромный взгляд, разумеется.

Ну, а что мы запоздали, так на то были веские причины, и первой из них, увы, была крайне долгая и почти поголовная неграмотность населения. Художественная литература, кто бы что ни говорил, все же всегда подвязана к коммерческой составляющей, не бывает одно без другого. Ни один издатель не станет печатать книгу, если после не получится ее продать. Сам автор – запросто, если захочется ему подержать свое творение в сшитом виде и снабженное обложкой. Но это все же его личное авторское дело. Меценат может, из тех или иных целей. А частный издатель – нет. Оно ему зачем, если прибыль не светит?

Вот и получилось так, что вроде как мы одними из первых книгопечатание освоили, и книжную лавку царь Петр, который не только плотничал, воевал и по морям плавал, но и просветительскими делами занимался, в Санкт-Петербурге открыл, а все никак. Не читал народ, потому как не учен тому был. Да и высшее сословие грамотейством не увлекалось, у них других забав имелось немало. Балы, красавицы, лакеи, и так далее по списку. Кстати, многие из аристократов вообще только на иноземном читать и были обучены, а по-русски не умели. Впрочем, особо на языке родных осин, как я говорил, читать было и нечего, поскольку аж до середины 18 века из-под печатного станка выходила в большинстве своем исключительно религиозная литература, на которую был устойчивый спрос, да еще книги, так сказать, узкого применения, вроде «Морского Устава» или «Шхиперских карт проливов».

Да и с газетами дело обстояло не лучше, тиражи даже петербургских изданий были мизерны. Со временем, правда, пресса, начала завоевывать кое-какие позиции, но книжное дело пребывало в устойчивом упадке.

Впрочем, и времена в Российском государстве были такие, что как-то не до книг было обществу. Сначала реформы Петра, которые тряханули империю сверху донизу, и под конец чудом ее не разорили, после началась чехарда с престолонаследием, попутно громыхнула пара войн, короче – суета сует.

И только во второй половине царствования Екатерины Второй начались по данному профилю кое-какие перемены к лучшему. Она на пару с Бецким модернизировала модель образования, задуманную еще Петром Первым, причем делая упор на то, чтобы языком преподавания был именно русский, а не немецкий и не французский. До народных масс, правда, она так и не добралась, хоть проект сельских школ и был написан, но городское население реформа все же охватила. А оно к тому времени начало стремительно расти, поскольку в России начали работать фабрики, которые требовали рабочих рук. И, что естественно, деловые люди понимали, насколько грамотный мастер лучше неграмотного.

И вот именно тогда-то, когда завелись первые книгочеи среди простого люда, и появился первый жанровый народный автор. Не баечник, не знаток былин и сказок о королевиче Бове, а именно что писатель. Ну да, он, конечно, кое-что позаимствовал у западных трендовых авторов того времени, только изложил это по-своему.

Вернее – по-нашему. Адаптировал иностранные страсти-мордасти для российской простонародной публики.

Звали этого первопроходца Матвей Комаров. Происхождения он был самого что ни на есть подлого, то есть из крепостных вышел. Но по жизни ему повезло, он не в деревне обитал, а при доме зажиточной московской барыни, где со временем дослужился до домоправителя (немалый пост, на самом деле), а после еще и вольную получил.

И очень этот товарищ любил читать, а после и сам текстики сочинять принялся, да настолько бойко, что заслушаешься. Началось все, само собой, с писем, причем стихотворных, а там дело и до романов дошло.

Ну, а про кого у нас любят больше других слушать да читать истории? Вестимо, про власть предержащих да про ловких авантюристов, которые сухими из воды выходят. Потому два самых известных произведения Комарова это «Обстоятельные и верные истории двух мошенников: первого российского славного вора, разбойника и бывшего московского сыщика Ваньки Каина со всеми его сысками, розысками, сумасбродною свадьбою, забавными разными его песнями, и портретом его» и «Повесть о приключении английского милорда Георга и бранденбургской маркграфини Фредерики Луизы».

Наиболее популярна была вторая книга. Нет, «Ваньку Каина» народ тоже читал взахлеб, но обстоятельства жизни милорда Георга, его несчастная любовь и страдания невероятно заинтересовали простой люд.

- Эх-ма – говаривали прослезившиеся кумушки, стряхивая с губ семечную шелуху – Богатые-то, вона, тоже плачут! Читай, Антипка, читай!

И малой Антипка из «новых крепостных», тех, которых барин учиться отправлял, продолжал читать им растрепанную книжицу.

Именно эти книги открыли дорогу новому на Руси жанру – авантюрному. И все беллетристы-приключенцы, сколько бы их не было после, своим крестным отцом в литературе могут числить Матвея Комарова.

Замечу отдельно, обласканные властью поэты, те, что даже попали в школьную программу, быстро почуяли, что у них появился серьезный конкурент, который вскоре оттянет на себя большую часть аудитории, причем даже не особо напрягаясь. Кому нужны их стихи, души прекрасные порывы, описание лугов, полей и доброты инмператрицы, когда можно взять и прочесть о том, как хитрый вор рядился в полицейское платье, чтобы ловчее обирать богатеев? Уж, наверное, это повеселее будет! Тем более, что стопами Комарова, прожившего не так и долго, уже двинулись новые авторы, с блеском в глазах и четким пониманием того, что именно нужно читателю.

Мало того - даже поле того, как Комарова уже не стало, корифеи тогдашней «большой литературы» продолжали пакостить своим невесть откуда вылезшим конкурентам по мелочам, большей частью сотрясая воздух рифмами:

Когда мужик не Блюхера

И не милорда глупого,

Белинского и Гоголя

С базара понесет.

Но все впустую, потому что те, для кого это писалось, их не читали. У народа к тому времени появился выбор, и он делал его с умом.

Отдельно замечу, что о таком количестве переизданий, которое имели книги Комарова, никто из столпов российской словесности даже мечтать тогда не мог. Его переиздавали до революции включительно, и тиражи расходились влет. Мало того, года три назад «Вита-Нова» выпустила роскошное издание «Ваньки Каина» с новыми иллюстрациями, для данного издания специально созданными.

Может, именно потому среди «серьезных» литераторов, из числа тех, кто был вхож в лавку Смирдина, и появились штрейкбрехеры? И первым из них был…

Часть вторая

Сначала, пожалуй, все же напишу про Смирдина, ибо этот человек более чем достоин того, чтобы его вспомнили. Ну, или про него узнали. Неважно, что его портрет вызывает ассоциации с сериалом "Сверхъестественное", человек он был замечательный во всех отношениях.

Как и в случае с Матвеем Комаровым, Александр Филлиппович Смирдин был новатором, но только не в вопросах производства литературного контента, а в вопросах его продвижения и реализации. До него, на рубеже 18 и 19 веков и чуть позже того, дело обстояло как? Написал автор поэму или же роман – и на этом все. Нет, ее можно было отнести, к примеру, в какой-то из журналов, даже в самый крутой, который тиражом аж в 200 экземпляров выходит, и произведение там даже могли принять к публикации, но денег никто за это никому не платил. Тот возможный максимум, который мог получить автор, так это немного приподнять личное ЧСВ, увидев собственное имя напечатанное типографским способом. Впрочем, частенько при этом еще и оформлялась предварительная покупка 5-10 авторских экземпляров журнала. А без этого фигушки кто твое сочинение возьмет.

Нет, встречались счастливчики, которые умудрялись обзавестись меценатами, оплачивающими типографский тираж нового творения, кто-то располагал изрядными собственными средствами, позволяющими литературно чудить, а иногда попадались и вовсе баловни судьбы, вроде Карамзина, выигравшего императорский тендер на написание «Истории государства Российского».

Но именно Смирдин первым начал ломать старую систему. Вернее – он начал создавать новую, ту, в которой во главу угла ставились эффективные продажи, качественные тексты и симбиоз «автор-издатель».

Перво-наперво он провел маркетинговое исследование рынка, выяснив, что именно предпочитает читать публика и какие именно авторы нынче в моде. После провел переговоры с десятком-другим литераторов из получившегося списка, отсеял наиболее скандальных и пьющих, потер руки и начал действовать.

Сначала в то, что у Смирдина что-то да получится, мало кто верил, новость же о том, что он начал платить авторам гонорары, а некоторым еще и построчные, вызвала у определенной части авторского сообщества дружный смех.

- Прогорит – отхлебнув венгерского, заявляли со знанием дела те литераторы, с кем новоявленный коммерсант сотрудничать не стал – Да и виданое ли дело, чтобы писателю деньги платили? Мы же для души творим, не для заработка! А те, кто с ним работает, продались системе! Они нам боле не друзья!

А караван между тем шел вперед, причем количество верблюдов в нем стремительно росло. Книги Смирдина, отлично оформленные, но при этом довольно-таки бюджетные по цене, отменно раскупались публикой, и вскоре его лавка с окраины столицы переехала в самый центр, на Невский проспект. В честь данного события, кстати, была устроена шумная вечеринка, на которую собрались все топовые авторы издательства, а также выпущен эксклюзивный памятный альманах в формате «all stars special» под названием «Новоселье».

Это был первый подобный проект в истории литературной России, а содержание его составили стихи и заметки, которые сотрудничающие со Смирдиным авторы написали специально к данному мероприятию. Плюс креативный Смирдин просил каждого из своих авторов оставить какую-то надпись на стене лавки. Думаю, уцелей та стена, сейчас она больших денег стоила бы, ибо там отметились все те, кого мы зовем классиками русской литературы.

Да и вообще он сделал свою лавку неким подобием элитного клуба. В торговый зал зайти мог всякий, но в тесный круг избранных гостей надо было постараться попасть, и потому золотая петербургская молодежь просто-таки исхищрялась всяко, чтобы провести вечерок в кругу культовых поэтов и прозаиков. Даже особы царской крови и те были не прочь побывать на закрытых поэтических вечеринках Смирдина.

Рейтинги смирдинских изданий росли, и следом за переездом он затевает новый проект, а именно – журнал. Ну, так-то вроде ничего нового, журналы и до него выходили, в основном – альманахи. Но издания-ветераны проиграли амбициозному новичку сразу и бесповоротно. «Библиотека для чтения» бьет всех конкурентов как детей, продаваясь великолепно и наращивая тиражи каждый год. Разумная издательская политика, поиск новых перспективных авторов и два-три произведения от признанных звезд в каждом номере делают Смирдина практически монополистом литературного рынка империи.

Увы, но кончилось все не так весело, как начиналось. Смирдина подвело то, что он при отличной деловой хватке все же оставался добрым и мягким человеком. Он смог понять, как завоевать книжный рынок России, но не смог осознать, что законы этого рынка суровы, и не прощают тех, кто полагается только на внутреннее благородство и честное слово партнеров.

Проще говоря, он разорился. Слишком высокие гонорары, которые заламывали привыкшие к красивой жизни раскрутившиеся авторы, и не очень разумная коммерческая политика с торговцами, работающими по франшизе, привели его дела в смятение, а амбициозный проект «Полное собрание сочинений русских авторов», не зашедший на публику от слова «совсем», добил их окончательно.

В результате первый российский коммерческий издатель, заложивший основы книжного бизнеса как такового, умер в нищете. Увы, увы…

Но он сделал главное. Он показал авторам, что можно жить «с пера». Он открыл эту шкатулку Пандоры, и с того момента история российской коммерческой литературы выбралась с обочины на большую дорогу. Пока еще не асфальтированную, а глинобитную, но все же!

Крылов, Жуковский и даже государственник Карамзин заработали у Смирдина первые серьезные деньги, за ними, на шорох банкнот, потихоньку начали подтягиваться и остальные авторы, в том числе и молодая поросль, которая уже не желала понимать, как это вообще - писать бесплатно. «Даром за амбаром» отвечали они мелким издателям, которые по старинке думали, что ЧСВ для писателя дороже денег, и предлагали за так отдать новые произведения в их журналы.

Но крепче всех на ногах в этом смысле стоял Пушкин. Он был автором номер один у Смирдина, и именно он всегда первым понимал, что именно нужно публике, что именно она желает читать здесь и сейчас.

Понимал и давал ей то, что она хотела, пусть даже эти произведения шли вразрез с теми убеждениями, которые исповедовало литературное сообщество, и даже его собственный ближний круг. И дело не в постулате «деньги не пахнут», нет. Просто он опережал свое время, каким-то шестым чувством считывая будущие «горячие» жанры и темы.

На самом деле жанровая палитра Пушкина поражает. За 37 отведенных судьбой лет он успел поработать во ВСЕХ популярных литературных направлениях. Не только тогда, но и сегодня популярных. Он, собственно, был первым, кто в них что-то сделал, закладывая фундамент для тех, кто придет после, и его тексты посейчас читаются невероятно легко и абсолютно без поправки на время. Те же Карамзин или Жуковский тяжеловесны, дедушка Крылов слишком велеречив, а вот слог Пушкина легок и невесом.

Не затрагивая основной пласт литературного наследия АСП хочется выделить четыре основных произведения, которые послужили упомянутым ранее фундаментом, на котором после начали строить здание те, кто пришел после него.

«Дубровский» - эталонный авантюрный боевик.

«Капитанская дочка» - исторический мини-пеплум с романтически-приключенческой составляющей.

«Пиковая дама» - мистический триллер.

«Барышня-крестьянка» - лирический дамский роман.

И это только из известного. А ведь есть огромный пласт произведений, которые не столь популярны. Например, рекомендую всем прочитать стихотворение «Марко Якубович» из цикла «Песни западных славян». Это 100% хоррор, основанный на фольклоре и написанный бесподобно.

Мало того – Александр Сергеевич прекрасно понял, как именно можно делать деньги на своем таланте. Неплохо поднявшись у Смирдина на экзотическом с пикантной чудинкой «Бахчисарайском фонтане» и остросоциальном «Онегине», рукопись которого он для лучших продаж благоразумно и, опять же, новаторски разбил на два тома, а после еще и отдельным иллюстрированным изданием выпустил, новые вещи он уже публикует сам, без посторонней помощи.

Причем не трагедии и разрозненные стихи, а именно те самые, что перечислены, скандально-жанровые. И его журнал, само собой, начинает показывать прибыль. Но оно и неудивительно, тексты Пушкина безукоризненны (хоть злопыхатели и бухтели, что, мол, финал «Дубровского» слит, потому как автор просто не знал, что ему делать с главным героем), а сам он является персоной почти одиозной. Дуэли, скандалы, любовные похождения, конфронтация с властью, скабрезные стихи, ходящие в списках, делают Александра Сергеевича фигурой трендовой, вызывающей непрестанный интерес. Именно благодаря ему литераторы перестали восприниматься как чудики, которые зачем-то марают пером бумагу, и обрели статус персон весьма и весьма неординарных, с которыми приличной замужней даме и замутить, если чего, не грех.

Увы, поездка на Черную речку прервала может, самую блистательную литературную карьеру в русской истории.

Но, как я уже говорил, джинна из бутылки выпустили, и вскоре на сцену выходит новое поколение авторов, уже совсем не похожее на своих предшественников. Да и социальные перемены ко времени подоспели…

Часть третья

Итак, на Руси-матушке появились первые профессиональные литераторы и это было хорошо. Да, не все и не всех получалось сразу, кто-то не выдерживал длинную дистанцию, «выстрелив» с первыми романами и быстро «выгорев», кто-то вообще метался из стороны в сторону, не понимая, что именно он хочет писать, но все же дело пошло.

Громко заявил о себе Гоголь. Да, его здорово обескуражила неудача первой книги, романтического «Ганца Кюхельгартена», но он нашел в себе силы собраться и вскоре петербургское общество восторженно рукоплескало «Вечерам на хуторе близ Диканьки». Никто ничего подобного до того не читал, да и не писал. Нарочито-простонародный, и вместе с тем невероятно насыщенный язык, завораживающие сюжеты – это пленяло публику и вместе с тем поднимало ставки нового автора все выше и выше, вводя его в литературную элиту столицы.

Популярность набирает и романист Михаил Загоскин. Причем он тоже первопроходец, до того масштабных исторических романов-эпопей никто не писал. Сегодня хорошо видно, что они сшиты на «живую нитку» и немного неуклюжи стилистически, но это сегодня. Тогдашняя же аудитория была подобным чтением не то, что не избалована, а и вовсе ничего такого не видала. Первой книгойЗагоскина стал признанный бестселлер 19 века «Юрий Милославский или русские в 1612 году». Авторство именно этого романа приписывает себе Хлестаков в «Ревизоре», что, кстати, совершенно неудивительно.

Дело в том, что следом за «Милославским» Загоскин выдает роман «Рославлев или русские в 1812 году», а после сразу же историю времен Владимирской Руси «Аскольдова могила». «Рославлев» еще кое-какую кассу собрал, но вот «Могила» чуть не похоронила интерес к Загоскину. Оно и понятно, ведь все романы были написаны абсолютно на одну колодку. Загоскин и тут оказался первым, совершив хрестоматийную авторскую ошибку, которую после него повторяли очень многие. Он решил не менять выигрышную схему внутреннего построения романа, и на этом предсказуемо погорел. Но оно и ясно - кому охота в очередной раз читать одну и ту же книгу, в которой разве что только имена меняются?

Загоскин, поняв, что дело пахнет керосином, подумал, подумал, да и написал сборник повестей, да не каких-то, а мистических. Тут тебе и черти, и привидения, и все такое прочее. И называлась она «Вечера на Хопре».

Ну, плагиата тут не было никакого, думаю, Загоскин просто решил доказать всем, что он не автор одной книги, и кое-что может в других жанрах, вот только Гоголь со своим ироническим подходом к жизни и людям, мимо такого пройти не мог, потому стебанул коллегу по цеху в своей новой пьесе по полной, не жалея.

Отдельно стоит заметить, что при все этом «Юрий Милославский» вошел в золотой фонд российской литературы и благополучно переиздается по сей день. Это на самом деле хороший роман, хоть язык его, конечно, очень тяжеловесен.

Чуть раньше них начал торить дорогу романтического направления Бестужев-Марлинский, человек трепетный и безмерно талантливый, даром что служивший в драгунском полку. Его возвышенные и чуть наивные повести о добрых и чистых героях заставили вздыхать не одну девицу. Мало того – они оказали определенное воздействие и на коллег по цеху, например на тех же Лермонтова и Карамзина, который позже довел этот стиль до идеала, став иконой сентиментализма. Даже Белинский – и тот его хвалил, а это, знаете ли, высшая степень признания. "Неистовый Виссарион" вообще редко про кого-то что-то доброе говорил.

Думаю, Бестужев-Марлинский пошел бы очень далеко как автор, не сунься за братцами в политику. Но, увы, он связался с декабристами, поперся на Сенатскую площадь и предсказуемо получил срок, который должен был отбывать в Якутске. Правда, после ссылку заменили на службу в Кавказских горах, где в то время было неспокойно. Там, в одном горячем деле близ мыса Адлер, этот талантливый автор и сложил свою голову, причем даже непонятно как именно, поскольку тело его после стычки с горцами так и не нашли.

Увы, увы, но время и жизнь неумолимы. Чахотка прибрала Карамзина, сложили свои шальные головы Пушкин и Бестужев-Марлинский, обжорство сгубило Крылова, оставил вдовой молоденькую Нино Чавчавадзе всеобщий любимец Грибоедов, разорванный толпой религиозных фанатиков в Тегеране, а следом за ними покинули этот мир и Жуковский с Гоголем. Прошло совсем немного лет с тех пор, когда все литераторы прекрасно знали и любили (в хорошем смысле) друг друга. Большой и дружной компанией они выпивали, ходили в лавку Смирдина, гуляли по Невскому, и, бывало, даже выбирались за город на корпоративные пикники, где кружили головы провинциальным дурочкам. Это было братство вроде мушкетерского, в котором все были друзьями всем, а если ссоры и случались, то нестрашные, без смертельных обид и дуэлей. И вот – уже ушли последние из первых, те, кто закладывал основы литературного бытия, а их место заняли новые люди, в которых былого пасторального благодушия как не ищи, увы, не сыщешь. Ну, разве что только пьют они как те, первые, а в остальном – земля и небо.

И немалую роль в этой метаморфозе, как ни странно, сыграли перемены не творческого, а социального порядка, причем из числа тех, что есть в любом учебнике истории. Например - в 1861 году было отменено крепостное право. Казалось бы – где оно и где литература? А все рядом. Нет в мире случайностей.

Крестьян освободили? Освободили. Большая часть из них, понятное дело, осталась на земле, поскольку Россия аграрная страна, но кое-кто все же подался в город, на заработки. А в городе без грамоты не проживешь, нет. Тут тебе и объявления разные, и всякое другое, опять же то и дело пачпорт просят. Надо буквицы учить, надо.

А выучив их, новоявленные горожане начинали понимать, какие преимущества дают умения читать и писать, потому наведываясь в родную деревню говорили новоявленные грамотеи женам:

- Ты давай, детишкам разрешай к этим чудным ходить. Вреда с того нет, одна польза!

«Чудные» — это студенты и дворяне, которые в аккурат к тому времени затеяли «хождение в народ». Они решили именно так подорвать проклятое самодержавие, изнутри. Отчего-то этим взрослым детям казалось, что крестьяне, выслушав их, сразу же скажут «долой царя», и побегут брать Зимний. Само собой ничего такого не случилось, разве что только кое-кому из этих наивных товарищей селяне бока хорошенько намяли, чтобы они, собаки страшные, на царя-батюшку напраслину не взводили. Не годится так делать.

Но пользу эти романтики принесли все же немалую, поскольку попутно с агитационной работой учили крестьянских детей читать, и даже организовывали в деревнях библиотеки.

С другой стороны сей благой порыв поддержали власти. Понятное дело, что особо языкастых ходоков в народ они, разумеется, отправляли в Туруханск, поглядеть, где география заканчивается, но вот образовательный момент был высочайше одобрен и даже иногда финансировался. А там и реформа подоспела, та, которую в свое время Екатерина Вторая не докрутила.

В итоге грамотных людей становилось все больше, то есть росла аудитория. А если есть аудитория, то и за предложением дело не встанет.

Так и случилось. Когда-то рекордные тиражи смирдинской «Библиотеки для чтения» к середине 60-х годов 19 века казались смешными, да и само название припахивало архаикой. «Эпоха», «Русское слово», «Москвитянин», «Современник», «Отечественные записки» — вот названия для современных изданий, созвучных новой эпохе.

И именно последние два журнала из перечисленных навсегда разделили авторский мир на два лагеря, которые, скорее всего, никогда не сольются в один. «Современник» (а позже и «Вестник Европы») стал оплотом для литераторов, исповедующих высокий штиль, ну, а «Отечественные записки» охотно работали с молодыми и перспективными ребятами, которые с одинаковым энтузиазмом ломали и старые устои, и пятую стену, и ребра особо борзых критиков.

Тем не менее до поры, до времени дискуссия двух журналов носила довольно-таки мирный характер, ограничиваясь тем, что критики «Современника» публиковали статьи, в которых упорно объясняли людям, почему надо читать только их авторов, которые являют собой истинный цвет российского сочинительства. Да, иногда они пишут очень мудрено и даже не всегда понятно, но это настоящая большая литература, а не жалкие потуги писак из «Записок», которые подменяют чистое торжество разума и величие духа своими отвратительными жанровыми поделками, слабыми во всех отношениях.

Ну, а что же авторы из «Записок»? Да они только знай ухмылялись, слушая это, после обговаривали с издателем гонорары, не забывая выбить дополнительный процент за эксклюзив, выпивали, закусывали и отправлялись ваять очередные тома своих романов.

Ну, а потом пришел Крестовский…

Часть четвертая

Итак, потом пришел Крестовский.

Впрочем, тут следует начать с самого начала.

В 1843 году во Франции происходит в некотором смысле эпохальное событие. Там начинается публикация романа «Парижские тайны» за авторством Эжена Сю.

Конечно, и до него писали истории, в которых имелись коварные злодеи, благородные герои, секреты, интриги и загадки всех мастей, но именно он сумел сложить все составляющие так, что получилась история, увлекшая всех читателей без исключения, от бездомных клошаров до представителей высшего света, причем не только во Франции. В результате «Парижские тайны» стали отправной точкой всей авантюрно-приключенческой литературы с той поры и до наших дней.

Уже вскоре все хоть сколько-то уважающие себя столицы обзавелись своими личными тайнами. Поль Феваль, например, написал «Лондонские тайны». Нет, изначально он было взялся переводить оригинальный текст Сю на английский, но в результате столько от себя добавил, что получилось самостоятельное произведение. Тиссо и Амеро сварганили объемные «Тайны Берлина», Август Бланке написал «Тайны Стокгольма», и даже Нью-Йорк, который, ради правды, тогда был еще довольно молод и не слишком велик, удостоился трехтомных «Тайн» за авторством невероятно плодовитого Нэда Бантлайна.

Было бы странно, если бы российская столица осталась в стороне от эдакого флешмоба. Пусть не сразу, пусть через двадцать лет с момента выхода «Парижских тайн», но все же то, что должно было случиться – случилось, в 1864 году, в «Отечественных записках», началась публикация большого и многопланового романа Всеволода Крестовского «Петербургские трущобы».

Сказать, что роман выстрелил – не сказать ничего. Самое же главное было то, что мнения общества относительно книги полярно разделились, а это верный признак того, что она удалась.

Впрочем, и тут стоит все же начать с начала. А именно – с личности автора, который отлично продемонстрировал то, что новая литература нового времени имеет право на существование. Более того – что она скоро встанет вровень с классической русской литературной школой, а после и изрядно потеснит ее с занятых позиций.

Во-первых, Крестовский был вызывающе молод. На момент старта романа ему стукнуло всего-то 23 года. Ну да, Лермонтов или Пушкин заявили о себе в литературе в более юном возрасте, но ведь они на своих сочинениях не зарабатывали, они шалели от приходящих в голову рифм и тем были счастливы. «Петербургские трущобы» же изначально являлись коммерческим проектом, что, собственно, автор и не скрывал.

Во-вторых, у Крестовского не было бороды. А какой же в 19 веке русский писатель без бороды?

В-третьих, он вращался в довольно-таки оригинальных литературных кругах. Например, водил дружбу с вернувшимся не так давно с отсидки Федором Достоевским, который выглядел варнак варнаком, и вообще был фигурой сильно неблагонадежной.

Ну, и наконец он не слушал советов старших товарищей по цеху, что для начинающего литератора очень неправильно.

Что характерно – самому Крестовскому было начхать на то, что кто о нем думает. Он точно знал, чего хочет в жизни, потому шел к своей цели, не сворачивая с пути. Более того, он не считал зазорным зарабатывать репортажами в газетах или давать частные уроки, что шло вразрез с взглядами некоторых собратьев по перу, которые считали, что творчество и поденщина несовместимы.

Идею написать большой роман о жизни петербургского дна и его пересечениях с высшим светом навроде как у Эжена Сю Крестовскому подкинул его приятель, Николай Помяловский, тоже начинающий литератор, причем, как показало время, очень хороший. Его «Очерки бурсы» вещь крайне сильная и неоднозначная, наделавшая много шума. Впрочем, когда талантливый автор вскрывает социальные нарывы общества, его всегда много. Так вот - как по мне, «Очерки бурсы» стоит давать для чтения непослушным отрокам со словами: «не возьмешься за ум – будет вот так». Всеволод, уважавший Помяловского, за его мысль уцепился, еще разок перечитал «Парижские тайны», а потом начал действовать. Нет, не писать роман. Он отправился в те места, о которых планировал писать, то есть на самое дно города. Туда, куда доброй волей никто не ходил.

Десять месяцев Крестовский провел в ночлежках, подземных трактирах, куда дневной свет не попадает и притонах всех мастей. Он общался с ворами, бродягами, проститутками, убийцами и мошенниками, изучая судьбу каждого и пытаясь понять, что именно сделало их такими, какие они есть. Встречались там люди разные, в том числе и из тех, кто раньше сидел высоко и глядел далеко. Например, история одной из "десятикопеечных" проституток, некогда вращавшейся в высшем свете по праву рождения, послужила стержнем для сюжетной линии Анны Чечевинской, причем практически без изменений. Вот и выходит, что все верно в песне поется – не зарекайтесь люди от чумы, сумы, тюрьмы и участи Мумы.

И сразу скажу – никаких революционных мотивов в творчестве Крестовского искать не стоит. Он хоть и общался с Достоевским и кое-кем из петрашевцев, сам был полностью аполитичен. Его интересовала литературная слава и регулярный доход, который эта слава обеспечит.

Мало того – Крестовский глянул на жизнь низов и с другой стороны. Он свел знакомство с Иваном Дмитриевичем Путилиным, одним из самых известных русских сыщиков.

Про него после много книг написали, сделав эдаким отечественным Шерлоком Холмсом. Отдельно замечу, что подобной славы после удостоился и другой российский сыщик, Аркадий Францевич Кошко, который оставил после себя великолепный трехтомник собственных сочинений, который я рекомендовал бы всем к прочтению. Смею заверить, оно того стоит.

В то время, правда, Путилин еще не достиг зенита своей сыскной славы и работал квартальным надзирателем, сиречь – участковым. Но дело свое знал, потому водил Крестовского и сопровождавших его приятелей, а именно начинающего писателя Николая Лескова и никому еще неизвестного художника Михаила Микешина, по кругам петербуржского трущобного ада. Приятелей, правда, надолго не хватило, больно уж жутко все смотрелось там, за фасадом парадного Петербурга.

Помимо этого Всеволод мотался по тюрьмам и больницам, подмечая детали тамошнего быта и мотая на ус сотни мелких деталей, каждая из которых найдет свое место в романе.

Благодаря всему этому Крестовский здорово отошел от своего первоначального плана написать подобие «Парижских тайн». В них все же время от времени мерцал некий свет в конце тоннеля и встречались положительные персонажи, включая главного героя. Опять же - хоть там до конца дотянули не все герои, закончилось все хорошо.Тут ничего такого в заводе нет. Тут один персонаж хуже другого, и надежды на то, что правда восторжествует, нет никакой. А если это и случится, то только потому что большее зло пожрет меньшее.

Кстати, эту формулу уже в 20 веке использует Бертольд Брехт в своей «Трехгрошовой опере», причем доведет ее до абсолюта. В пьесе не будет ни одного положительного персонажа. Только отрицательные.

Тем не менее публика в 1864 году, когда вышла первая из шести частей романа, равно пришла в восторг. Те, кто жил на дне, от того, что про них написали книгу. Мещане, разночинцы и мастеровые от того, что они, слава богу, живут, как оказалось, еще ничего. Ну, а обитатели высших сфер от экзотичности происходящего.

И можно только восхититься гением Крестовского, который сопроводил роман подзаголовком «Книга о сытых и голодных». Точнее не скажешь. Ведь сытый голодного, как известно, не разумеет. Опять же – это неплохой коммерческий ход, рассчитанный на тех, кто любит искать в книгах фигу в кармане. Тут ведь много разных подтекстовых значений найти можно, особенно если поискать.

Публикация «Петербургских трущеб» длилась два года, за это время «Отечественные записки» увеличили свой тираж в несколько раз, а сам Крестовский очень неплохо заработал на своем творчестве, выдвинувшись на передний литературный план и встав вровень с лучшими мастерами того времени. А еще именно он подарил российской литературе название «роман-фельетон». Нет, придумал его не он, а шустрые мальчишки-разносчики, но именно так стали называть все многотомные романы на авантюрно-криминальные темы.

Сразу после завершения журнальной публикации вышла и отдельная книга с новой редакцией романа, а после еще одна, и еще она, и так длилось очень долго. Даже в советское время, когда книги подавляющего большинства авторов-жанровиков 19 века засунули в дальний чулан забвения, и то «Петербургские трущобы» опубликовали, и не где-то, а в серии «Академия», куда абы кто не попадал.

Потом, правда, все равно забыли на долгие полвека, ровно до той поры, пока Леонид Марягин не снял сериал «Петербургские тайны». И вот тогда книга вернулась к читателю, причем оказавшись вполне себе современной и злободневной. Ну, оно и понятно, на дворе стояли 90-е, потому подзаголовок «Книга о сытых и голодных» был более чем актуален. И что еще интересно – язык книги, который ряду читателей в веке 19 казался тяжеловатым и резким, из-за насыщенности его жаргоном и простонародной речью, сейчас кажется абсолютно современным и естественным. Интересно, отчего бы так? Наши предки до нас не дотягивали, или, наоборот, мы потихоньку деградируем?

Но неважно. Вернемся к роману.

Само собой подобный успех в профессиональной литературной среде не мог пройти незамеченным. И если те, кого Крестовский мог назвать своими собратьями по жанровому цеху, за него радовались, то представители противоположной стороны подобных чувств не испытывали.

Свои, мигом оценив перспективность идеи и свежесть подачи мигом принялись окучивать пока еще не слишком засеянную грядку, ну, а оппоненты принялись объяснять обществу, почему это безобразие позорит великую русскую литературу, причем занимались они этим планомерно и постоянно.

Из тех бородачей, что висят на стенках школьных кабинетов литературы, хорошо о Крестовском отозвался только один, а именно – Достоевский. Ну, оно понятно, человек отсидел, ему тема была близка.

А вот Иван Сергеевич Тургенев, например, был сильно недоволен тем, что аудитория не желает читать его душевные излияния о Хоре, Калиныче и Бежином луге, предпочитая им тексты какого-то безвестного мальчишки. Самым мягким высказыванием было: «Совершеннейшая чепуха, кою в руки брать противно». Ему вторили почти все авторы «Современника», которые поняли, что Крестовский пришел не просто так. Он пришел за их аудиторией и их деньгами. И еще – он пришел надолго. А самое жуткое, что за ним скоро пожалуют такие же, и имя им – легион.

Все так и случилось, но об этом в следующий раз.

Ах, да!

Что до Крестовского – у него в жизни после все сложилось хорошо. Он успел жениться на актрисе, повоевать, получить пару наград за храбрость и пяток за выслугу лет, написать книгу по личному заказу Александра Второго, пожить в Туркестане и поработать главредом газеты. А все почему? Потому что в юности успел ухватить за хвост птицу Удачу.

Попутно написал несколько романов-фельетонов, но такого шумного успеха они уже не имели, хоть продавались и неплохо. Хотя, на мой взгляд, название «Кровавый пуф» для романа все же чересчур претенциозно. Даже для романа-фельетона.

Еще стоит упомянуть о том, что уже после смерти Крестовского вокруг «Петербургских трущоб» несколько раз бушевали судебные дрязги, связанные с авторством книги. Дескать, Помяловский, который умер в аккурат за год публикации первой части, и был истинным создателем шедевра, а не только отцом идеи. Особенно сомнительным в этом деле казалось то, что почти никого из тех, кто имел хоть какое-то отношение к роману, в живых уже не было. Да и причина смерти Помяловского (белая горячка) уверенности суду не добавляла.

Потому ничем эти суды и кончились. А там революция громыхнула, и всем стало совсем уж не до того.

Часть пятая

«Петербургские трущобы», как вы понимаете, не были первым авантюрным русским романом, но именно они окончательно удостоверили и аудиторию, и авторов в том, что есть-таки в России другая литература, та, что особо никуда не ведет, не взывает к гражданскому самосознанию и не бичует язвы общества. Или бичует, но так, между делом. Ее предназначение развлекать, и не более того. Да, ее не принимают высоколобые критики, твердящие о том, что дно писательской мысли пробито, вот только это уже ничего не меняет.

Публика распробовала книги, в которых страшное с обыденным смешано воедино, и ей это очень понравилось. Им хотелось читать о том, что окружает их здесь и сейчас, узнавая в книгах себя и тех, кто рядом. Людям надоели побасенки про до одури смелых и до не возможности честных героях, которых на самом деле и быть-то на свете не может.И назидательные байки о крестьянских детях или немом детине, который даже собачку защитить не смог, тоже. Ну что это за главный герой книги? То ли дело Сергей Ковров. Да, мошенник. Но обаятельный же! И женщины на него так и вешаются, так и вешаются.

Народ попроще даже не скрывал, что высокоумным сочинениям всяко предпочтет Крестовского сотоварищи. Те же, кто на социальной лестнице стояли повыше на людях говорили: «Фу, какая гадость! Не представляю, кто такое читать может. Я вот – никогда. Никогда! Да-да-да!», но приходя домой все же извлекали из шкафа не Чернышевского с Тургеневым, а все те же «Петербургские тайны». Славная традиция хвалить одно, а читать другое у российской интеллигенции сохранилась и по сей день.

Что до собратьев по перу – так там и вовсе начался бум. Бог его знает, то ли на самом деле Крестовский какую-то бочку откупорил, то ли время подоспело, то ли просто так совпало, но после публикации его романа всплеск жанровой литературы был таков, что его впору цунами называть.

Само собой, не обошлось и без романов-подражаний лидеру жанра. Тренд – он такой тренд, если публика желает откровений с социального дна, она их получит в любых количествах.

Романы-копии «Петербургских трущоб» исчислялись десятками, каждое приличное российское издание хоть одно переложение Крестовского да напечатало. Ну, кроме «Современника», естественно. Им такое было не к лицу.

Само собой славы такой, как оригинал они не снискали, но денег и издания, и авторы все же заработали.

Но самое забавное подражание вышло в Одессе. Город у самого синего моря и тогда уже славился своей экстравагантностью, потому кому должна принадлежать пальма первенства в подобных вещах, как не им?

В 1874 году все одесситы, от портовых биндюжников, отложивших с сторону басни Крылова, и торговок семечками с Привоза до генерал-губернатора зачитывались романом «Одесские катакомбы», автором которого значился некто В. Правдин. Каждая новая глава вызывала невероятные обсуждения, перепалки и ругань на всех уровнях города. Воры, сидящие в упомянутых катакомбах, и те спорили о том, кто же все-таки скрывается под псевдонимом? Кто автор этого романа?

Дело в том, что все, даже мало-мальски важные действующие лица книги, имели своих прототипов, проживающих в Одессе, и многие из этих прототипов были ох, как недовольны своим участием в произведении.

Ради правды стоит заметить, что роман этот от «Петербургских тайн», конечно, отличался приблизительно так же, как Одесса отличается от Петербурга. Во-первых, он не был мрачно-суицидальным, в нем с достатком хватало шуток, причем зачастую весьма двусмысленных, весьма пикантных сцен и прочего фейерверка, во-вторых, художественно он был куда слабее слеплен. Да что там, скажем прямо – текст был сшит на живую нитку, сюжетная составляющая прихрамывала на обе ноги, логические дыры тоже наличествовали, но это никого не смущало. Главное-то было не это. Главное – подлинные тайны власть предержащих, которые до того были скрыты за семью замками.

Все тайное становится явным, потому и личность автора со временем прояснилась. Им оказался полковник Валериан Антонов, недавно еще занимавший должность одесского полицмейстера. Человек он был прямой, открытый, из военных, потому на новом месте ему пришлось нелегко. Первым делом он перетряхнул вверенное ему полицейское управление, отправив за взятки по этапу добрую четверть сотрудников, после прищемил преступность, а следом, азартно поглаживая роскошные усы, стал подбираться к «отцам города".

А дальше все получилось просто. Когда отважный новичок перешел через все мыслимые границы разумного, то гневесть откуда появились свидетели, показавшие на то, что новый полицмейстер сам взятки брать не дурак, генерал-губернатор тут же сигнализировал об этом в столицу, оттуда прислали правильного проверяющего, и Антонов белым голубем слетел со своей должности, да еще и под следствие попал.

Досада и безделье – сильные стимуляторы, и именно благодаря им на свет появился В. Правдин, который лихо рассказал всем за Одессу и ее жителей, изрядно заставив понервничать многих высоко сидящих господ.

Собственно, этот литературный опыт так и остался единственным успехом Антонова. После он написал еще пару романов, но они особой славы не снискали, по причине того, что для повторного ажиотажа надо иметь что-то большее, чем жареные факты. Но Антонов и не опечалился, так как был оправдан и вернулся к полицейской службе, причем уже не в Одессе, а в столице.

А тем временем в Курске громко заявил о себе еще один замечательный автор – Владислав Марков. Бывший военный, а ныне помещик, он решил замахнуться на тему, которая, казалось бы, давным-давно закрыта. Он написал роман «Курские порубежники». Роман о Смутном времени.

На самом деле это был очень смелый шаг. Загоскина уже лет двадцать как в живых не было, но все равно все знали – здесь ловить нечего, всё уже рассказано.

И тем не менее Марков взялся за сие безнадежное дело. И доказал публике, что все совсем не так, что об одних и тех же событиях могут писать разные авторы. Шутки шутками, а шаг-то был знаковый, просто тогда этого никто не понял.

Марков чуть ли не первым из российский авторов сделал Историю не основой, а фоном, выведя вперед приключенческий сюжет со всеми его атрибутами. Два брата, один из которых служит Годунову, другой стоит на стороне Лжедмитрия, красавица-боярышня, вставшая между ними, разбойничьи шайки и отважные воеводы, маленькие потасовки на лесных дорогах и большие сражения, сквозной персонаж в виде пройдохи и выпивохи монаха, вносящий нотку юмора в происходящее, и, самое главное, не «высокий штиль», а простой и понятный язык – это все было внове читателю. Но очень, очень ему понравилось, что в очередной раз подняло тираж «Отечественных записок».

Следом Марков пишет второй том, «Лихолетье», имеющий не меньшую популярность, а после замахивается еще круче. Он берется за пеплум о самой, может, противоречивой эпохе российской истории – петровском времени, и выдает три тома под общим названием «Рассвет. Предки в трудное время».

Увы и ах, но эти романы тоже присыпаны песком времени, хоть написаны очень и очень здорово. Вернее, я могу сказать только о дилогии Смутного времени, поскольку романы о Петре не читал. Штука в том, что Марков весьма четко обрисовывал в текстах свою приверженность к роду Романовых, потому после революции его книги отправились в небытие, как не соответствующие новому времени, уцелев, в лучших случаях, в запасниках провинциальных библиотек. И вот только совсем недавно они вернулись к читателю, и то речь идет только о первой дилогии.

А сколько книг авторов такого же уровня так и остались там, в литературном небытие? Бог весть…

Но довольно лирики, двигаемся дальше, и переносимся в столицу империи, где скрипит пером по бумаге человек, который в те годы раздвинул литературные горизонты сильнее, чем кто-либо другой. И звали его…

Хотя ладно. Перенесемся в следующий раз.

Часть шестая

Итак, вернемся в Петербург.

Книжный вал развлекательной прозы, хлынувший в жанровую брешь, проделанную Крестовским, набирал мощь не по дням, а по часам. Нет, заумные студенты, прогрессивные курсистки, инженеры, стоящие на передовых позициях, и даже кое-кто из университетских преподавателей все еще обсуждают вопросы «лишних людей в русской литературе», закладывая фундамент для скорых социальных волнений и наиболее занудных школьных уроков, которые состоятся лишь через столетие, а то и позже, но большинству читателей начхать на сны Веры Павловны, сколько бы их там ни было. Им интересны совсем другие книги и совершенно о других людях. Им не нужна рефлексия и заумь. Им нужен адреналин и буря страстей всех рангов.

И они их получают в огромных количествах, потому что спрос рождает предложение. Да и прогресс не стоит на месте, идя навстречу издателям, наборные работы все более и более механизируются, а, стало быть, дешевеют, делая книги все более и более доступными для широких масс. А когда в 1886 году инженер из САСШ Оттмар Мергенталер изобретает совершенно революционную штуку под названием "линотип", являющийся почти идеальной типографской машиной, то становится ясно – этот ящик Пандоры уже не закрыть.

Тогда же на российский рынок девятым валом хлынули переводные авантюрные романы, которые в Европе клепали уже довольно давно. Нет, вести из-за рубежа поступали к нам и ранее, потому большинство громких книжных новинок на языке оригинала оказывались на прилавках книжных лавок очень быстро, а через год-два и в переводе их можно было почитать. Но к концу 60 – началу 70 годов 19 века эти сроки стремительно сократились. Люди желают новинку от Габорио или же Монтепена не через пару лет, а сейчас? Не вопрос. Сделаем!

Именно тогда переводчики и выделились в отдельную литературную касту, которая частенько смотрела, да и нынче смотрит сверху вниз на авторов, как бы намекая на то, что сочинять-то любой дурак может, а вот превратить мертвое слово в живое не каждому дано. С чего люди, которые всего лишь переводят с одного языка на другой чужие книги, решили, что они талантливее чем те, чьи мысли они озвучивают, непонятно, но так есть.

А нашим авторам переводчики были не нужны. У них и так все было нормально. Единственное - тренд на мрачное бытописание маргинальных типов, обитающих на обочине жизни, плавно спадал, потому подражаний Крестовскому выходило все меньше. Так оно всегда и бывает – два-три года новое слово в литературе остается новым, а после сразу же превращается в пыль, проходящую под грифом: «Да сколько можно это старье гнать».

Но авторов, которые изначально пытались сделать что-то свое и смело экспериментировали с жанрами подобные мелочи не беспокоили. Одним из таких был Николай Дмитриевич Ахшарумов.

Выпускник кузницы литературных кадров под названием Царскосельский лицей, шахматист, художник, энциклопедист – и это все о нем. По первости, было подался к господам из «Современника», даже бороду отпустил, как полагается, но почти сразу совершил непростительную ошибку – написал несколько критических разборов на наиболее одиозных властителей дум, вроде Гончарова и Толстого. Честных разборов, из числа «а вот я так думаю».

Само собой, после такого проступка его собственным книгам путь в большую и настоящую литературу был закрыт, но зато его с распростертыми объятьями приняли в свой дружный и буйный стан литераторы пишущие для всех, а не для избранных. В результате российская бульварная литература получила автора с очень и очень интересным взглядом на творчество, который не стал замыкаться в одном жанре, и публика только ахала, читая новинки от Ахшарумова.

Самая громкая вещь, это, конечно «Концы в воду», являющая собой первый русский триллер. И, замечу, эталонный триллер. Хлесткая завязка, тайны, которые переходят одна в другу, вязкая и мрачная атмосфера, держащая в напряжении, и очень невеселый финал.

Читателя не обманешь, он сразу понял, что на рынок пришел настоящий сильный автор, и начал ждать еще одной эдакой же штуковины, чтобы, значит, нервы «динь-динь», но Ахшарумов уже все в этом жанре сказал, ему стало неинтересно. Но зато он выдает на-гора повесть «Ванзамия».

Странное название, верно? Так оно и понятно, это неземное название. Так называется планета, находящаяся где-то в районе Большой Медведицы.

Да-да. Все так. Настоящая фантастика. Само собой, до Ахшарумова в этом жанре наши авторы поработать успели, но, как правило, речь шла либо о произведениях в стиле Гоголя, либо о трогательно-нравоучительных сказках, вроде «Городка в табакерке» или «Черной курицы».

Ахшарумов же выдал чистую жанровую вешь, с переносом современника на другую планету, где все было совсем непросто в социальном плане, с красавицей, в которую он влюбился и всем таким прочим. Кстати, есть у меня подозрение, что Алексей Толстой в работе над «Аэлитой» отчасти отталкивался именно от «Ванзамии».

Да, на фоне теперешней фантастики «Ванзамия» смотрится достаточно наивно, не сказать примитивно, но тогда это сейчас. А тогда народ был такими книгами не то, что не избалован. Он просто такого не читал вовсе, за неимением.

К фантастике же относится и роман «Двойник», где Николай Дмитриевич затронул тему доппельгангеров, опять же первым из отечественных авторов. Ну, если, конечно, не считать «Нос» Гоголя.

После были философски-интимный «Мандарин», криминальное «Мудреное дело» и еще много чего интересного.

А после революции Ахшарумова, увы, забыли. Не исключено, по причине как раз того случая с рецензиями, что случился еще на заре его карьеры. Ведь скорее всего именно поэтому, в толстых и умных журналах появлялись не самые лучшие рецензии на его книги, а те, кто получили титул «классик русской литературы» как раз с этими журналами и сотрудничали.

Вот напиши Ахашрумов тогда, не то, что думал, а то, что следует, и кто знает…

Запрета на его книги не имелось, его, повторюсь, просто забыли. Но не навсегда. С год назад малотиражники выпустили сборник его лучших произведений, а там, глядишь, и большие издательства про этого замечательного автора вспомнят.

Ну да ладно, поговорили о новаторе литературном, а теперь перейдем к новатору коммерческому. Он не искал сложных путей и шел проверенной дорогой, ведущей к деньгам, но тем не менее умудрился сказать в литературе новое слово. Во многом благодаря именно ему в России сформировался такой жанр, как жесткий «уголовный" роман.

Звали этого человека Александр Андреевич Шкляревский, и он был настоящий коммерческий автор, канонический. Не по тогдашним мерка, нет. По нашим, сегодняшним!

Ну, посудите сами - бросил ради сочинительства уважаемую, но малоприбыльную профессию школьного учителя, лихо выбивал у издателей максимальные гонорары, внимательно следил за реакцией публики, вводя в тексты то, что она хотела видеть, работал с рекламщиками, чем до него мало кто занимался, стабильно поставлял читателям продолжения, понимая, что долгие интервалы работают на конкурентов, еще при жизни получил прозвище «русский Габорио», и умер от алкоголизма, а также других нехороших излишеств.

Гвозди бы делать из этих людей, в жизни бы было намного гвоздей, клянусь мамой, честное слово! (с)

На книжный рынок он ворвался с романом «Рассказы судебного следователя», в котором выдавал правду жизни, какая она есть. Никакой лакировки, все предельно честно, и даже еще хуже. Знайте, читатели - жизнь не праздник, жизнь боль, наверх выберутся только сильные и беспринципные.

Читатель попроще пищал от восторга, гимназисты с горящими глазами читали запретные для них тексты ночью под одеялом, смакуя наиболее «горячие» фрагменты, барышни-эмасипэ выпрыгивали при виде Шкляревского из платьев, ну, а высоколобые эстеты заламывали руки и требовали у властей прекратить это издевательство над живым русским словом, благодаря чему тиражи книг (и гонорары автора) росли невероятно.

Признание в приличном обществе о том, что ты читаешь Шкляревского, можно было сравнить с публичным заявлением вроде: «Господа, господа, а я трипперок-то, подхваченный в борделе о том месяце, почти что и вылечил!».

И все равно его читали все.

«Исповедь сссыльного», «Убийство без следов», «Секретное следствие», «Две преступницы» - одни названия чего стоят! Кровь, погоня, сыщик, чьи методы иногда не сильно отличаются от поступков тех, кого он ловит, визжжащие по поводу и нет уличные девки, ночные перестрелки, неожиданные признания – короче, все то, за что люди любят детективный жанр.

Матерые собратья по цеху, было приунывшие после падения «трущебных» акций, воспряли духом, поняв, что открылась новая делянка, на которой можно много чего вырастить, а после снять урожай в виде шуршащих купюр.

Впрочем, были и те, кто повел дело Шкляревского, увы, очень быстро сгоревшего от водки, совсем другим, новым путем, добившись при этом совершенно неожиданных результатов.

Но об этом в следующий раз

Часть седьмая

К концу 80 – началу 90 годов 19 века литературный рынок России сложился окончательно, и принял тот вид, который сохранится до самого конца существования империи, то есть аж до революции. И даже после нее некоторое время все будет так, как раньше. Потом, правда, наступит военный коммунизм и загрохочут пушки, которые, как правило, несовместимы с музами, но на эту тему мы поговорим позже. Просто она как раз самое то для завершения данного цикла заметок.

А пока все в российской литературе идет зашибись. Да и как может быть иначе, если читательского полку прибывает каждый год ого-го сколько, а конкуренции в развлекательном сегменте книгам вовсе нет. Да, уже скоро их маленько потеснит синематограф, но пока он существует только в виде баек, которые так любят травить россияне о иноземцах. Дескать – в Парижах поезд с белой простыни прямо на человеков выехал, французов сто штук одним махом раздавил! Оно и понятно, там, одно колесо, поди, пудов десять весит…

Между тем, как я сказал выше, к книгам тянулось все больше рук. Производство в России было на подъеме, города стремительно росли за счет прибывающих из деревень мастеровых, которых на заводах бесплатно учили читать и писать. Да и в редкой деревне теперь не имелось школы первой ступени, при которой в обязательном порядке была библиотека.

Все это не могло не сказаться на очередной смене приоритетов рынка. К началу 90-х годов толстые журналы окончательно сдали свои позиции. Первыми сдулись заумные альманахи, в которых речь шла о тщете всего сущего и падении нравов, за ними в разряд «почти никто не покупает» отправились исторические издания, промышлявшие аналитическими статьями, рассказывающими о том, как раньше было хорошо и как теперь плохо вперемешку с мемуаристикой, а там дело дошло и до недавних грандов – «Отечественных заметок», «Современника», «Русской мысли» и прочих. Увы, но они не проявили должной гибкости, и не смогли подстроиться под изменившиеся условия. Их главреды не поняли главного – публика становится все более требовательной, и если ее не удивлять, то она раньше или позже уйдет к более креативному и расторопному конкуренту.

В России таким стала «Нива». Название забавное, я бы сказал – сельскохозяйственное, но на деле этот журнал на очень долгие годы занял позицию лидера, и покинул ее аж в 1918 году. Отдельно замечу, что от его теперешних конкурентов к тому времени даже следа не осталось, они все давным-давно ушли в Долину Забытых Слов.

Стоит заметить, что появилась «Нива» раньше, она была одной из многих и никто про нее слыхом не слыхивал, пока в конце 80 годов не был произведен ребрендинг.

Новый редактор изменил все. «Нива» увеличилась в размере, перейдя от книжного формата к привычному для нас, и необычному для тогдашней публики журнальному, были убраны прочь длинные произведениями размером в половину номера, за основу приняли европейский вариант с пятью-семью романами, которые переходят из номера в номер с пометкой «продолжение следует» и, самое главное – она стала иллюстрированной. Не парой-тройкой незамысловатых картинок, сделанных непонятно кем, а множеством рисунков от известных графиков того времени.

Мало того – в «Ниве» появилась колонка юмора, любопытные и пикантные новости и даже рекламные блоки, которые тогдашняя публика приняла с восторгом. Да, поначалу реклама не раздражала, а радовала, и так бывает. Я вот прекрасно помню, как мы, в конце 80-х смотрели видеокассеты с клипами, которые безвестные умельцы с МТВ американского записывали, а после тиражировали. В запись попадали и рекламные блоки, с «Сникерсами», «Марсами», «Пепси» и прочей иноземной продукцией. Так они нас впечатляли куда больше, чем новые ролики Сандры и Мадонны, поверьте.

Ладно, вернемся в прошлое. Все это вместе взятое подняло тиражи «Нивы» до немыслимых высот. В свое время их ближайшие конкуренты, случалось, доходили до цифр в 5000-8000 подписчиков в год, и это считалось немалым успехом. К 1900-у году «Нива» пробила потолок в 200 000 подписчиков, и двинулась дальше, оставив всех конкурентов не то, что за спиной, а где-то в неразличимой дали. Отдельно замечу, что данные цифры внушают уважение даже в сравнении с советскими временами, а нынешние бумажные издатели о них опять-таки даже мечтать не могут.

Само собой, такие успехи не могли не стимулировать наиболее предприимчивую часть населения империи и иллюстрированные журналы кинулись делать все, кто хотел, тем более что разрешение на это получить тогда было проще простого.

95% этих авантюристов, конечно же прогорало. Большинство переоценило свои силы, решив, что слава и деньги достаются в литературном мире очень просто, кто-то сумел чуть подняться, а после зазнался и рухнул вниз, а иных, решивших снискать славу на довольно сомнительных материалах, связанных с пикантностью или же политикой, прикрыли власти.

Но кое-кто сумел-таки закрепиться на журнальном Парнасе. Как правило, это были те, кто проявил какую-никакую креативность. Например, издатели, сделавшие ставку на женскую аудиторию и запустившие линию журналов о модах и разных дамских штучках. Нечто подобное встречалось и раньше, но здесь речь шла не о тонкостях воспитания детей и покорности мужу, а о том, как быть красивой. Это, согласитесь, разные вещи.

Поднялись и те, кто сделал ставку на детей. Опять-таки – еще с середины 19 века в свет выходили альманахи для детского чтения, но что там было? Назидательные рассказы да переложения Евангелия. А тут совсем же другое дело – и шутки, и загадки, и припевки. И – картинки!!! Весеееееелые!

Еще были охотничьи журналы, юмористические журналы, пара изданий для военных, медицинские альманахи. Короче – анархия закончилась, пришло время многообразия и стабильности.

Ну, а что же с авторами? А у них все было офигенно. Чем больше журналов – тем выше конкуренция между ними. Чем выше конкуренция – тем выше гонорары.

Издания за каких-то сочинителей боролись, а за иных даже и дрались. Наиболее модные авторы получали деньги, о которых иной генерал мечтать не мог.

И даже апологеты большой литературы подумали, подумали, да и подались туда, где шуршали купюры. Принципы – это прекрасно, но кушать-то все равно хочется послаще. Лев Толстой, и тот свое «Воскресенье» в «Ниве» опубликовал. С картинками. По официальной версии гонорар был перечислен на какие-то христианские цели, но так это было, нет – уже не проверишь.

С «Нивой» же сотрудничали Лесков, Фет, Тютчев, Мамин-Сибиряк и очень многие из тех, кого относят к золотому фонду русской словесности. Ну, а про авторов, скажем так, не слишком «золотых» в плане монографий и энциклопедий, но в свое время куда более популярных, чем вышеперечисленные господа и говорить не стоит. Они все были в «Ниве», потому что там платили лучше всего. Впрочем, иногда, конечно, продавали тексты и конкурентам, как правило, пользуясь при этом псевдонимом.

Частенько под псевдонимом писал и один из наиболее ярких авторов рубежа 80-90 годов 19 века Гавриил Александрович Хрущов-Сокольников, он же О.Карый, он же Гр.Клечанов, он же Г.Лоррер, он же О. Сандомирский.

Скажем так – это был человек-фабрика. За свои 55 лет он успел сделать очень много и в совершенно разных областях. Ну, про успешный и невероятно прогрессивный фотографический бизнес мы говорить не будем, а вот литературную сторону его жизни затронуть надо непременно, потому что она крайне любопытна.

Хрущов-Сокольников чем-то был похож на героя моей предыдущей заметки, Николая Ахшарумова. Не в плане стиля, нет. Просто ему тоже было неинтересно раз за разом писать однообразные произведения, даже если они у него получались отлично. Его, как настоящего автора, сжирала жажда попробовать себя во всем.

И вот он один за другим выдает совершенно разноплановые романы, при этом каждый из них производит фурор среди любителей жанровой прозы. Детективы, социальные драмы, комедии – что только не выходило из-под его пера!

Детективный роман «Кто?» послужил темой для сотен пари, и солидные господа, и уличные мальчишки бились о заклад, выдвигая свои версии того, кто же все-таки убийца. И - нет, это не дворецкий. И не садовник.

Роман «Робинзоны» потрепал нервы тысячам читателей не меньше, чем нам нашумевший в свое время сериал «Lost». Он, кстати, был построен по тому же принципу. Сериал, в смысле. Только вроде все только устаканилось, и бац - на тебе, получите очередной сюрприз-загадку от автора. Речь в книге шла о некоем пароходе, который стараниями очень загадочного господина потерял ход, впал в дрейф, и в результате был выброшен на необитаемый остров. Сословная конфронтация, выживание, интриги, детективная составляющая и даже людоеды – это все «Робинзоны».

Только-только улеглись эти страсти, а неугомонный Хрущов-Сокольников публикует роман из англо-русской жизни «Джек-таинственный убийца». Догадались, о ком именно? Ну да. Джек-потрошитель пожаловал в Россию. Задолго до Акунина, к слову. Я этот роман читал, очень мощная штука. И особенно впечатляет финал, для тогдашних пасторальных времен мягко говоря, очень неожиданный. Представляю, как тогда заходилась некоторая часть аудитории, говоря о том, что им и в жизни чернухи хватает, так еще и в книгах их расстраивают.

Иногда он мог просто стебануть публику, выдав некое подобие пародии на жанр. Как вам название "Петербургские крокодилы"?

Ну, а подлинной жемчужиной в наследии этого автора является роман «Грюнвальдский бой, или Славяне и немцы», посвященный, как вы понимаете, знаковой битве, случившейся 15 июля 1410 года. Опять же отмечу – написана эта книга до того, как Сенкевич начал работу над своими «Крестоносцами».

Многоплановый роман с десятками персонажей великолепно погружает читателя в ту эпоху, может даже лучше, чем книга, упомянутая чуть выше. Ну, просто потому что из нее становится ясно, что не только поляки в войне 1409—1411 годов участвовали, там еще и русские были.

Само собой есть в нем и любовная линия, и герои, и предатели, и потрясающее описание самой битвы.

Что совсем здорово – в отличии от ряда авторов, о которых я уже писал, именно эта книга в небытие не ушла. Ее периодически переиздают, и она даже на «Лабиринте» встречается. Так что – рекомендую.

Остальным романам Хрущова-Сокольникова повезло меньше. «Грюнвальдский бой» с иллюстрациями из первого издания и «Робинзонов» не так давно переиздали малотиражники, а вот все остальное наследие замечательного автора, увы, пока остается в плену у времени. Но – кто знает, может, оно еще вернется к читателю?

Часть восьмая

Да простят меня мужчины, но речь сегодня пойдет о женщинах (с). Ну, просто надо этот вопрос осветить, иначе нехорошо получится. Несправедливо.

Хотя, если честно, в той области литературы и в те годы, которым посвящены мои заметки, прекрасный пол особо ничем и не отметился. Просто время его тогда не наступило, до него, чтобы не соврать, с полвека оставалось. А то и больше.

Но это не значит, что женщины стояли в сторонке от литературы. Нет-нет-нет. Просто их деятельность являлась довольно-таки нишевой. Стихи, сказки, мемуаристика (и своя, и соавторская, а то и вовсе в качестве стенографистки или редактора) и, конечно, переводы. Вот последние почти полностью легли на их хрупкие плечи. И справлялись они с данной работой отменно, достаточно вспомнить хотя бы Марко Вовчок, которая перевела на русский лучшие романы Жюля Верна, и сделала это настолько замечательно, что именно ее версии публикуют до сих пор. Кстати, я в детстве думал, что Марко Вовчок – это он. А оказалась – она.

Еще был целый клан феминистически настроенных дам, они все как одна были коротко стрижены, влюблены в Достоевского (или же люто его ненавидели, среднего арифметического тут не было) и являлись завсегдатаями революционно настроенных кружков. Их смыслом жизни была борьба. За что? Да хоть за что. За все. И против всех. Главное – борьба, лишь в ней обретешь ты право свое. Ну, а если повезет, то еще и мужа с теми же убеждениями, желательно с парой ходок за политику за плечами. Ну, чтобы подруги по гимназии или пансиону поняли, что их Володички и Сашеньки, подвизающиеся в банках да министерствах, против этого плохого парня, прошедшего каторгу, не пляшут!

Через какое-то время особенно ретивые барышни в обязательном порядке находили проблемы на свои панталончики, и попадали в помещение с решетками на окнах, недружелюбным сервисом и питанием по часам. Какая-то часть из них понимала, что дальше будет хуже, признавала свою неправоту, выходила на волю и начинала жить нормальной жизнью, а какая-то делала окончательный выбор, после чего отправлялась пересчитывать тюрьмы, каторги да остроги. Иные из последних со временем становились литераторами, причем довольно умелыми.

Вот, например, Ольга Андреевна Шапир.

Ее папа служил у Пестеля, муж достукался аж Петропавловской крепости, куда помещали самых отвязных борцов с режимом, а сама она успела сменить пяток серьезных тайных кружков, в одном из которых пересекалась с будущей цареубийцей Перовской, и вроде как даже водила с ней дружбу. Как-то раз, после очередной голодовки, проведенной в знак протеста (а, может, и согласия) Шапир пришла к пониманию того, что слово работает надежнее бомбы и занялась творческой деятельностью, написав роман «Бурные годы», который романтизировал революционную борьбу и клеймил текущий социальный строй. Надо думать, книга и правда вышла хорошая, потому что ее после еще и переиздавали несколько раз на деньги партии, и распространяли до тех пор, пока неповоротливый режим не изымал остатки тиража для уничтожения. Впрочем, позднее она начала писать не только неполиткорректные тексты, как видно придя к пониманию того, что читательскую массу одной революцией не завлечешь.

И напоследок. Шапир, между прочим, была одной из первых рьяных адепток феминизма на Руси, и даже основала ряд обществ данной направленности, вроде «Руки прочь от женщины, волосатое чудовище». Так что ноги у данного движения растут отнюдь не из прошлого века.

Но это я отвлекся от темы.

Так вот. Переводы, стихи, сказки – и почти все. Но «почти» — не значит «совсем».

Было несколько дам-авторов, которые застолбили за собой полянку, лежащую межжанровом пространстве, и называлась она «мистическая проза». Иногда авторы-мужчины что-то эдакое писали, но, как правило, это были новеллы в стиле американского автора Эдгара Поуэ, странные рассказы которого на некоторое время вошли в моду, или вставки в романы, для прочей красоты сюжета, и чтобы маленько читателю нервы пощекотать. Но писать целую книгу на такую тему… Кто же ее купит?

Как оказалось – купят. И даже еще попросят. А со временем и авторы-мужчины, признав востребованность данной тематики, ринутся в данный жанр сломя голову.

А началось все с Веры Петровны Желиховской, женщины непростой, очень образованной и с чертовщинкой в глазах. Но оно вообще ни разу не странно. Ее родной сестрой была сама Елена Блаватская, знаменитый теософ, а семья вела свою историю аж от Ярослава Мудрого, и была в родстве почти со всеми знатными фамилиями государства Российского, от Долгоруких до Воронцовых.

Творческий путь Желиховской начинался так же, как и у прочих дам-авторов того времени. Рассказы в «стол» - рассказы в провинциальные журналы – первое признание – постоянное сотрудничество с разнообразными «Игрушечками» и «Задушевными чтениями».

Со временем появилась репутация, наладились издательские связи и возникла возможность писать более-менее крупные произведения, но все равно той же направленности, вроде длинной и милой сказки «Розанчикъ».

Впрочем, и без задушевных книг для дам постарше тоже не обошлось. Как без них? Есть у меня подозрение, что будущая звезда сентиментальных дамских романов начала 20 века Лидия Чарская, как раз прочтя их выбрала свой путь в литературе.

И только за несколько лет до смерти Желиховская заявляет о себе как о совсем другом писателе, далеком от нравоучительно-сиропных историй. Сначала в свет выходит повесть «Майя», в которой речь шла о даре предвидения, появившемся у молоденькой девушки и изменившим как ее жизнь, так и жизнь близких, а после бомбой грохает сборник «Фантастические рассказы», в котором Вера Петровна очень глубоко погружается в исследование тайных знаний, скрыты от глаз простых людей. Колдуны, живущие сотни лет, шаманы, оборотни – вот куда ее занесло.

Публика, которая тогда любила мистику не меньше, чем мы сейчас, радостно рукоплескала Желиховской, но, увы, дни ее были сочтены.

Но то, что она начала, продолжил другой автор, и тоже женщина. Кстати – пожалуй, самая знаменитая русская женщина-автор, что творила на рубеже 19-20 веков.

Итак – Вера Ивановна Крыжановская-Рочестер, книги которой в свое время стали сенсацией не только в России, но и в Европе. Скажу больше – они и теперь читаются совершенно замечательно. Я не так давно ознакомился с несколькими романами, так получил немалое удовольствие.

Что примечательно – она тоже была связана с Блаватской. Не родственными связями, нет, но тем не менее. Мало того – Вера Ивановна какое-то время входила в близкий круг Папюса, самого видного оккультиста конца 19 века, что во многом, конечно, предопределило тематику ее писательского направления.

Впрочем, начала она издалека. Нет, не с детских сказок, как тогда было принято для авторов, относящихся к слабому полу. Она написала ряд исторических романов о Древнем Египте и Древнем Риме. Это был хороший ход для Парижа, где она провела довольно много времени, изучая эзотерику и тонкости авторского мастерства, но так себе для России. Просто в Париже конца 80-начала 90 годов 19 века был «египетский бум», который обеспечили Масперо, Мариэтт, Фонтан и Лэфебюр, а у нас как-то к этим фараонам, пирамидам и Анубисам относились безразлично. Есть они и есть, велика важность. Но все равно данные романы и у нас были замечены, вызвав интерес у публики. Кое-кто из коллег-мужчин даже написал на них ироничные рецензии в журналах, что означало одно – Крыжановскую восприняли как конкурента. То есть – как равную.

Поняв, что эта тема не дала того эффекта, на который был расчет, Вера Ивановна на ходу переобувается и выдает несколько женских романов, со изменами, страданиями, потерянными детьми, капелькой мистики, свадьбой в финале и всем таким прочим. Эти темы всегда беспроигрышны, поскольку что как тогда они выжимали звенящую монеткой слезу из растроганных читательниц, так и сейчас выжимают.

Пока суд да дело, романы о Египте лихо завоевывают Париж, потеснив местных романистов. «Железный канцлер древнего Египта» так вовсе получает знак отличия Французской Академии.

И сразу один забавный факт – являясь русской, Крыжановская по какой-то причине все свои романы, начиная с самого первого, писала исключительно на французском языке. То ли сразу их на импорт готовила, то ли ей так удобнее было – поди пойми. Нет, сама она утверждала, что все тексты ей надиктовывает давно умерший поэт Джон Уилмот, граф Рочестер (оттуда и псевдоним, собственно), потому они и написаны не на русском. Все бы ничего, но граф этот был англичанин.

В результате супруг Веры Ивановны в свободное от дворцовой службы время переводил тексты жены на родной язык, при этом, подозреваю, изрядно матерясь. И его можно понять.

И вот в какой-то момент Вера Ивановна наконец берется за тематику, ради которой все, подозреваю, и затевалось, она начинает работать над полноценными оккультно-мистическими произведениями. Причем (еще одна странность) она отчего-то ждала наступления нового века, до 1901 года не был написан ни один из значимых романов в этом жанре. Так, наметки, как в "Рекенштейнах" не более того. А вот после они стали выходить один за другим.

Пенталогия «Маги», действие которой перемещается из европейских столиц в Гималаи, а после в Индию, книги в которых воедино смешались прошлое, настоящее и будущее.

Трилогия «В царстве тьмы», рассказывающая о том, как легко потерять свою душу и как трудно ее после обрести.

Невероятно атмосферные и жуткие «Дочь колдуна», «Адские чары», «С неба на Землю». Почему жуткие? Выглядело все очень реалистично. Настолько, что не воспринималось как выдумка. Ну, нас после «Ходячих мертвецов» и книг Кинга, конечно, пробить сложнее, но тогдашняя публика была не так избалована.

Аудитория полюбила книги Рочестер-Крыжановской, а собратья по цеху, которые сначала над ней посмеивались, прониклись уважением. И совсем уж признали за свою, когда она написала несколько фантастический романов, в том числе, например о путешествии на Марс. Называется он «На соседней планете», и читается очень славно по сей день.

Ну, а потом была революция. Вера Ивановна, поняв, что Белое Дело проиграно, и новая власть вот-вот начнет закручивать гайки, покинула страну, осев в недальнем от Петрограда Таллине. Там, собственно, вскоре и скончалась, очень ее подкосила смерть супруга, который покидать Россию отказался, за что и поплатился. По-разному в те времена в Петрограде выпадала карта действительным статским советникам, да еще и камергерам. Кому-то везло, а кому-то и нет…

Что до творческого наследия Рочестер-Крыжановской – ей удача улыбнулась больше, чем многим авторам того времени. Во-первых, ее книги выходили за рубежом вплоть до самой войны, причем по всей Европе. Я сам видел берлинское издание «Магов» датированное 1938 годом. Во-вторых, и на родине ее вспомнили. Пусть почти через сто лет – но вспомнили же? Ее книги активно публиковались как в веселые 90-е, так и после них, причем в достаточно статусных издательствах, например в «Вече». И публикуются по сей день.

Ну, а малотиражники, причем разные, вообще чуть ли не ПСС ее за последние года два опубликовали, причем «Дочь колдуна» аж в трех разных вариантах обложек вышла.

Да и в сети их отыскать совсем несложно, было бы желание. Выходит – снова эти книги нашли своего читателя. И это очень здорово.

Часть девятая

Девятнадцатое столетие, прошедшее относительно тихо на фоне века предыдущего, восемнадцатого, и вовсе уж спокойное по сравнению с наступающим двадцатым веком, подходило к концу.

Много всякого разного в нем случилось, но мы оставим в стороне социальные и технические аспекты, они нам ни к чему. Самое главное для нас то, какой невероятный шаг вперед за какие-то сто лет сделала российская жанровая литература. Если точнее – она за этот краткий период возникла как таковая, доказала свою жизнестойкость, и в результате стала для людей тем, без чего им жить неинтересно. То есть стала обыденностью, такой же как ужин, или, к примеру, восход и заход Солнца.

Люди привыкли к тому, что у них есть надежный развлекатель в виде новой повести или романа в свежем выпуске любимого журнальчика. Причем речь идет не о небольшой группе знатных господ, как это было в самом начале века, а о большей части населения Российской Империи во всем ее национальном и сословном многообразии. Нет, на восточных или северных окраинах изменения в части грамотности населения были еще не так заметны, но тут уж ничего не поделаешь.

Поменялась и писательская среда, проделав немалый путь от элитного узкого круга, где все знают всех, до шумного общежития, в котором кто-то постоянно с кем-то то дружит, то ссорится, то песни поет, то водку пьет, то идеи ворует, то в соавторстве работает. Более того – не то, что академическое, но и вовсе образование как таковое перестало быть обязательным признаком успешного автора. На передний план вышло умение написать качественный продающийся текст, выдать к нужной дате необходимое количество знаков, не пить сверх меры, а также способность находить общий язык с издателем. Последнее, правда, было не самым главным, потому что издателей стало много, и поругавшись с одним, всегда можно было уйти к другому. Хотя и тут имелись нюансы, разумеется. Не только авторы знали друг друга, но и издатели, потому бегая туда-сюда, можно было здорово испоганить свою репутацию, да так, что после оставалось только что в провинцию отбыть, писать для тамошних уездных изданий, а их гонорары со столичными было не сравнить. Что и не странно - они выходят реже, страниц у них меньше, а основные площади идут под рекламу

Что примечательно – к концу века как-то подстих конфликт сторонников «чистой» литературы и «бульварщиков». Причин на то было несколько. Первая – как-то потихоньку, помаленьку переселились на кладбище главные борцы с засильем бездуховной литературы, такие как, например, Тургенев, Некрасов, Короленко. Толстой еще был жив, но он преимущественно сидел в деревне, где занимался тем, что ходил по травке босиком и гладил по голове детей. Да и с «Нивой» он успел поработать, что тоже показатель.

Ну, а вновь прибывшие «чистые» авторы все как один имели в своем активе журнально-газетное прошлое, знали, что голод не тетка, и пеклись о гонорарах не меньше, чем «жанровики». Вспомним тех же Достоевского и Чехова, например. Ну да, они, конечно, потом стали классиками, но, скажем прямо, и тот, и другой читаются ни в пример интереснее вышеупомянутого Тургенева. А почему? Потому что опыт работы в газетах сказывается. Новые классики знали, что книги должны быть не только назидательные и познавательные, но и интересные, иначе их хрен кто купит.

Что же до буйного стана мастеров бульварной прозы, то их конец века тоже без изменений не оставил. Вернее, как это и бывает, пара наиболее креативных авторов придумывала тренды, а потом остальные набегали, чтобы поживиться парой банкнот с новой грядочки.

Именно так на рубеже столетий в России вошли в моду фантастические романы. Само собой их писали и до того, причем тематика была самая разнообразная. Например, в моду вновь вошли, написанные бог весть когда и под псевдонимом «упыриные» рассказы Алексея Толстого, что спровоцировало ряд авторов сотворить массу произведений на ту же тематику, апофеозом которой стал роман «Вампиры» барона Олшеври, о котором я непременно при случае расскажу. Поверьте, там есть о чем поговорить.

Но более всего читателям нравились два появившихся фантастических направления, причем диаметрально противоположных. Хотя что тут странного? Люди всегда любили слушать байки о том, как оно будет в будущем, и о том, как оно, возможно, обстояло в прошлом.

Итак, спрос родил предложение, и самым ярким представителем данной тематики я бы назвал Николая Николаевича Шелонского.

Он был типичным автором «новой бульварной волны». Начинал трудовой путь в качестве учителя, понял, что народное образование не для него, рванул в журналистику, лет десять работал репортером в газетах, выпуская одновременно с этим под псевдонимом повести на криминальную тематику, после написал несколько социальных романов, заработал себе имя, и вот тогда-то выдал два бестселлера в фантастическом жанре.

Первый назывался просто и незамысловато – «В мире будущего».

Мелочиться Шелонский не стал, потому его герои летают по небу, посещают недоступный к тому времени Северный полюс и путешествуют на 1000 лет вперед. На самом деле с фантазией у автора было все в порядке, потому на фоне кое-каких мелочей он много чего смог предсказать или угадать. Ну, в разрезе нашего времени, разумеется. Может, потому его не так давно и переиздали.

Во второй книге он зашел в трендовую тему, с другой стороны, так сказать – с тыла. Действие романа «Братья Святого Креста» начинается в незапамятные времена, и главный герой книги именно тогда обретает бессмертие.

Да-да, МакЛауды не были первыми бессмертными, до них и другие встречались.

Ну, а после этот товарищ начинает свой путь по мировой истории, всякий раз оказываясь в нужное время в нужном месте, и вместе с ним читатель наблюдает за самыми известными событиями истории.

Все это было снабжено огромным количеством бесподобных иллюстраций Гофмана, потому я очень жду, когда кто-то из малотиражников до этого романа доберется и его переиздаст, как это случилось с «В мире будущего».

Что до Шелонского – заработав первые серьезные деньги на фантастике, он не стал замыкаться на одном жанре, потому следом написал пару вполне себе верноподданных романов, что поощрялось властями, а следом за ними эпопею об осаде Севастополя, приурочив ее к пятидесятилетию данного события, что еще сильнее подняло его ставки в глазах официальных кругов. Ну, не всем же быть нонконформистами, правда?

А вообще в авторской среде жанровая многогранность уже казалась нормой, а не причудой. Вроде вчера еще метание из стороны в сторону не находило понимания у большей части писателей-жанровиков, они осуждали тех, кто не нашел свою нишу. А теперь писатель, упрямо пишущий только, например, детективы, казался ретроградом и рутинером.

Точно таким же многостаночником был и Александр Иванович Красницкий, еще одна очень яркая звезда времен смены веков.

Как и Шелонский, он прошел классический для тех времен путь – репортер – сотрудник редакции – редактор – автор. Ну, и работа под псевдонимами на протяжении всего этого времени. Он, кстати, наверное, одним из лидеров по количеству последних являлся, там счет до полусотни доходил.

Спектр интересов Красницкого, конечно, поражает. Разве что только дамские романы человек не писал, да и то не поручусь, что это не так.

В активе у него десятка полтора исторически-приключенческих романов, которые охватывают не только трехсотлетнюю историю дома Романовых, как тогда было принято, но и более ранний период.

Отдельно должен заметить, что развесистой клюквы, в отличии от ряда своих коллег, Красницкий в текстах не допускал, и это вызывает уважение. А то такое иногда приходилось мне читать… Но здесь все было как в аптеке.

А еще - приключенческие романы и повести, несколько очень хороших авантюрных книг о путешествиях, среди которых особняком стоит роман «От океана до океана», литература для юношества, социальные повести, очерки на десятки тем, и бог весть что еще. Ну, и само собой роман о путешествии в будущее, как без него?

И, конечно, детективы. И скажу так – равных в этом жанре Красницком на тот момент было мало. К тому же он применил пусть и не очень новый, но действенный ход – он придумал сквозного персонажа для ряда своих книг. Им стал сотрудник сыскного отделения полиции Мефодий Кириллович Кобылкин. Был он, когда надо, трогателен, когда надо безжалостен, умел и думать, и стрелять, а самое главное всегда докапывался до сути дела.

«Принцесса-бродяжка», «Воскресшая душа», «Месть призрака», «Ренегат» «Петербургские бандиты», «Роковые миллионы» - эти названия и сегодня звучат вполне себе нормально.

Плюс тексты на самом деле хороши, именно потому в 90-х кое-что из наследия Красницкого было опубликовано. Ну, а капитально за его труды взялись уже малотиражники, причем не так давно, года два назад. Причем с сохранением авторских псевдонимов.

Итак, век кончался. То, что когда-то началось как безделица, стало чем-то куда большим. Если точнее, развлекательная литература окончательно перестала быть забавой, и превратилась в индустрию, приносящую большие деньги.

И это, само собой, в очередной раз начало менять правила игры…

Часть десятая

Итак, литература стала индустрией. Ну, разумеется, на фоне нынешних медиакорпораций тогдашние коммерсанты от литературы кажутся мелкими лавочниками, но все познается в сравнении.

А тогда все смотрелось очень по-взрослому, смею вас заверить. Журнально-газетный бум в начале века дошел до своего апогея, недели не проходило, чтобы на рынок не вышли два-три амбициозных новичка – часто уже с цветными обложками, иллюстрированные, самой разной тематики.

Правда, как и прежде успеха из них добивались немногие, но это ничего не меняло. Многочисленные книжно-журнальные лавки стали обычным явлением не только для крупных городов, но и для провинции, что уж говорить про шустрых-газетчиков, которые целыми днями сновали по улицам, выкрикивая придуманные на ходу слоганы, нереально поднимавшие продажи. Что очень важно – именно в эти годы произошло размежевание книжной продукции как таковой. Раньше все было просто – есть журналы, в которых печатают разнообразное чтиво, и есть непосредственно книги. Журналы недороги, при этом, разумеется, о каких-то полиграфических изысках говорить не стоит. Впрочем, и из них делали так называемые «конволюты», то есть сводили под переплет те или иные материалы из них. Романы, например. Нечто подобное, к слову, снова вошло в моду лет через шестьдесят, когда точно также переплетали особо удачные произведения, напечатанные в «Юности» или «Новом мире», например Аксенова или Гроссмана, причем иногда они выглядели лучше многих официальных изданий. Мне как-то довелось увидеть такой самопальный томик с первой публикацией «Мастера и Маргариты» из журнала «Москва». Доложу вам так – это было произведение искусства.

Ладно, вернемся обратно в начало века. Так вот – были журналы и были книги. Книги, в отличии от прессы, стоили куда дороже, и покупать их в больших количествах мог себе позволить далеко не каждый. Да, они были чудо как хороши, особенно издания Вольфа, Девриена и Маркса, но ценник-то они имели конский.

В начале века все изменилось. Издатели поняли, что они, создавая маленькие шедевры полиграфического свойства, теряют кучу потенциальных покупателей, и сделали нужные выводы. И с тех пор появилось то, что мы сегодня называем «покетбук» и «коллекционное издание». Желаешь иметь книгу, но небогат? Не вопрос, вот тебе роман в бумажной обложке и напечатанный на так себе бумаге.

Есть денежка и хочешь, чтобы было красиво? Бери тот же самый роман, но в хорошей картонной обложке с золотым теснением, с красивым корешком, на качественной бумаге, с ляссе и иллюстрациями, переложенными восковыми листами.

Подобная политика мигом дала свои плоды в виде прибыли, народ попроще, не избалованный большими деньгами стал охотно покупать недорогие издания, но отдавая предпочтение, разумеется, новинкам. И это логично - какой смысл тратить деньги на то, что уже прочитано?

Не то, чтобы издателей прямо вот сильно печалил данный факт, но с точки зрения любого предпринимателя кондиционный товар, который можно еще раз продать, надо обязательно еще раз продать. Иначе в чем смысл?

И выход был найден в виде симбиоза журнальных магнатов и книгоиздателей. Книги стали приложением к печатным изданиям, эдаким приятным дополнением. Любой, кто оформил годовую подписку на журнал, получал в виде бонуса двенадцать томов сочинений какого-нибудь хорошего зарубежного автора. Например – подписался на «Вокруг света» - получи собрание сочинений американца Майн Рида. Да, они в незамысловатых бумажных обложках, и перегибать эти книги слишком сильно нельзя, так как переплет моментально треснет, но ведь – книги же! В подарок. Причем в иных даже по два романа за раз печатают!

Народу очень понравилось это изобретение, потому тиражи изданий, которые первыми впряглись в данную тему резко рванули вверх. До того это стал популярный способ продаж, что в какой-то момент возник дефицит зарубежных авторов для печати. Список-то хоть и велик, но конечен? Сначала, понятное дело, выбрали лучших – Дюма, Верн, Хаггард, Сальгари, Эмар, Рид. После пошли авторы, хоть местами и заумные, но вроде продаваемые – Гюго, Золя, новомодный Марк Твайн и прочие. Под конец даже отечественных авторов стали таким образом публиковать, вот до чего дело дошло. А новички на данном рынке, для привлечения публики и поднятия репутации своих изданий, и вовсе экстравагантные новинки выдумывали. То анонсируют новые «расширенныя и дополненныя переводы», то в декабре, при финале подписки, подарят читателям роскошный переплет для всех 12 выпущенных книг, а то выпустят дополнительный, 13 том, альбомного типа, с иллюстрациями публикуемого автора из всех романов, вышедших до того.

И все были довольны. У газетчиков росли тиражи, издатели продавали то, что в лавках не шло и пылилось без дела, читатели получали пополнение на книжной полке. И только авторам от этого было ни жарко, ни холодно, потому как авторское право еще не действовало, за неимением оного. Впрочем, вряд ли тот же Майн Рид задумывался на тему: «А читают ли меня в России? И если читают – где мои веселые доллары?»

Впрочем, были издатели, которые смогли поставить продажу книг на поток, не прибегая к подобным ухищрениям. И первым среди них был Петр Петрович Сойкин, фигура в отечественном книгоиздании не просто знаковая, а титаническая.

Его дед был крепостным, отец вольноотпущенником, то есть чуть больше, чем никем, а он стал одним из богатейших людей закатной Империи. И, что важно, добился этого лишь своим трудом и разумом. Это достойно уважения, согласитесь?

Сначала он работал бухгалтером в небольшой конторке, где изучил азы коммерции. После сменил ее на крупную типографию, где жадно впитывал знания о том, как устроен книжный бизнес от и до. Причем попутно он разрабатывает кое-какие нововведения, которые высоко оценили инвесторы, как следствие он становится ее управляющим.

После Сойкин влезает в кредит и покупает маленькую, но зато свою типографию на окраине Петербурга с невероятно затрапезным оборудованием. Но – было бы желание, и как результат, даже при таких условиях он сначала отбивает затраты, а потом выходит в хороший плюс. Настолько, что через семь лет покупает новую типографию, уже на Стремянной, и куда больше. А еще через год строит шестиэтажное здание, в котором размещается и типография, и офис издательства, и огромный книжный магазин на первом этаже. Крупнейший в городе! Впрочем, дело разрастается и магазин вскоре переезжает на Невский, 96.

Собственно, если кому интересно – Стремянная, 12. Оно и сейчас там стоит, можно пойти и глянуть.

С какого-то момента Сойкин становится если не монополистом книжного рынка России, но близок к тому. Нет, Маркс и Вольф никуда не делись, но Сойкин бьет их и ценой, и, что важно, ассортиментом. Он публикует все, что может заинтересовать читателя и все, что можно продать.

У кого лучшие книги приключенческого жанра в самых новых переводах, да еще с картинками? У Сойкина.

Хочешь – собрания сочинений. Хочешь – «Приключений на суше и на море», так сказать бест оф зе бест.

У кого «Библиотека хозяина и хозяюшки», с книгами по сельскому хозяйству и всему, что к нему прилагается? У Сойкина.

У кого «Библиотека для самообразования», «Научная библиотека», «Библиотека знания», «Народы мира», подборки энциклопедических словарей? У Сойкина.

Даже вольнодумцев – и тех Сойкин охватил в своем бизнес-плане. Он не запрещенные труды Маркса, Плеханова и Кропоткина печатал. Это тоже товар. Его можно продать. Опять же – вроде как этой стремной публике угодил, они его не экспроприировали за это.

Впрочем, в политику Сойкин никогда не лез, потому для него ничего и после революции не изменилось. Он продолжил делать то, что умел лучше всего, а именно – печатать книги. В самом начале НЭПа он получает патент на открытие книжного дела и в самом скором времени возвращает себе позиции на рынке. Как и до революции, читатель рад видеть книги от Сойкина, разве что только без «ятей». Отменили их.

Надо заметить, что помимо книг Сойкин занимается и журнальными делами, создавая одно из самых титульных изданий 20-х годов – «Мир приключений». Нет, название придумано не им, оно появилось еще до революции, так называлось приложение к журналу "Природа и люди", но до идеала идею довел именно Сойкин. Впрочем, журналы 20-х годов — это отдельная вселенная, о них надо подробно рассказывать. Может, доберусь еще до данной тематики.

Ну, а сойкинский «Новейший энциклопедический словарь» выдавил дореволюционного Брокгауза и Ефрона с книжных полок граждан, став первой энциклопедией нового времени.

И до самой своей смерти в 1938 году Петр Петрович занимался тем, чем и всю предыдущую жизнь – делал книги. Ну, с тридцатых годов, понятно, уже не частным образом, на госпредприятии, но тем не менее. Причем пусть вас не смущает год его кончины. Он умер от болезни, а не в подвалах на Гороховой. Не было к нему вопросов у компетентных органов. Да и с чего бы? Тем более, что все в этой стране выросли на книгах, которые он делал, и чекисты тоже. Всем мы родом из детства. В любое время.

Ну, по крайней мере мне хочется в это верить.

Но вернемся к ситуации на рынке. В самом низу пищевой книжной цепочки стояли совсем дешевые издания, так называемые «пятикопеечные». Но пусть вас не смущает эта формулировка. Дешевые-то они были дешевые, только вот…

Часть одиннадцатая

Итак, «пятикопеечные» издания.

Надо отметить, что пятикопеечными они являлись в самом начале, когда тоненькие книжечки с цветными обложками только-только вошли на российский книжный рынок. Позже они стоили и семь, и десять копеек, а под конец, когда военная инфляция захлестнула страну, цена доходила и до двадцати пяти копеек. Впрочем, к тому времени и публиковали их куда меньше, потому что, во-первых, война, развлекаться после победы над германцем станем, а во-вторых, основной поставщик текстов и обложек из контрагента в противника превратился. Не секрет, что именно немецкие романы-сериалы занимали основную нишу рынка жанровой литературы в России, а названия вроде «Пещеры Лейхтвейса» или «Гарибальди» и вовсе ушли в народ, став чем-то вроде поговорки. Впрочем, данную тему я подробно рассмотрел в цикле заметок о немецких бульварных романах, который тоже есть в этой книге, потому повторяться смысла нет.

Отдельно стоит заметить, что если в Европе и Америке брошюрки с двумя-тремя главами романа завоевывали популярность постепенно, в силу того что читатели до того привыкли получать их из газет и журналов, то у нас они вошли в обиход сразу и надолго. Не было некоего эволюционного процесса, обошлись мы без него. В первую очередь, полагаю, потому что тамошние издатели шли долгим рыночным путем проб и ошибок, а наши просто пожаловали на готовенькое. Тексты – вот они. Обложки – вот они. Рейтинги популярности – да получите, пожалуйста. Это публике зашло, это нет.

И да, наши сразу лупанули с козырей. Для начала в продажу были запущены «Парижские тайны», которые в свое время, лет сорок назад, уже у нас публиковали и, как в Европах, они наделали много шума, но ведь времени с тех пор прошло немало, верно? И опять же – тогда читать умели далеко не все, а теперь-то поголовная грамотность в городах наступила.

В результате роман Эжена Сю снова бахнул, да так, что ого-го! Ну, а следом за ним в ход пошли проверенные продажами немецкие хиты – «Гарибальди», «Узник Чертова острова», «Зигфрид – король чемпионов».

Ну, и по ситуации, конечно, выдавали остросоциальные новинки, вроде «Розы Бургер, бурской героини, или Золотоискатели в Трансваале». Отчего-то наши соотечественники приняли близко к сердцу борьбу бородатых южноафриканских фермеров с английскими захватчиками, которая снова вспыхнула в начале века, кое-кто из прогрессивных студентов даже рванул в те края, чтобы им помочь, ну, а остальные распевали протяжное «Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне». Понятное дело, что под этим соусом довольно слабенький, надо признать, романчик продавался влет.

Маховик раскручивался все сильнее, огромный российский рынок переваривал все романы, которые на него выбрасывались. Вернее все те, где имелись роковые красотки, лихие сыщики (или разбойники, тут по ситуации), тайны, кровишша, и все такое прочее. Именно потому, скорее всего, французские романисты в этом формате сразу и безоговорочно проиграли немцам и даже американцам. Их романы были слишком коротки и слишком эстетичны, они не тянули на статус настоящего бульварного чтива. Разве что «Картуш – король разбойников» Гвидо фон Фельса более-менее зашел публике, да и то с оговорками.

Впрочем, законы рынка неумолимы, любой мощный медиапроект отлично работает три-пять лет, потом неминуемо начинается стагнация. Вот и здесь вышло так же. В какой-то момент основная часть аудитории наелась романами, которые, если совсем уж честно, здорово похожи один на другой, потому продажи предсказуемо начали падать. Дошло до того, что были свернуты несколько только-только запущенных серий, просто потому что тираж первых выпусков вовсе не разошелся. Вроде бы еще совсем недавно эти книжечки расходились так что только держись, и – на тебе!

Впрочем, кое-какие серии все же показывали хорошую статистику. Например, упоминавшийся ранее «Гарибальди» стабильно приносил прибыль, его читали как прежде.

Издатели почесали затылки, пообщались с уличными торговцами прессой, посидели в трактирах непосредственно с потребителями, разумеется, инкогнито, и поняли одну простую вещь.

Людям надоели длинные истории. Это в Европах жизнь стабильна, у них каждый последующий день похож на предыдущий. А у нас не так. У нас никто не знает, что будет завтра. Могут с работы выгнать, например. Еще в запой можно уйти на недельку-другую. Само собой, в подобной ситуации человеку не до свежих выпусков романа, у него голова о другом болит. А потом он покупает новую книжечку, и понять не может – кто все эти люди? Откуда они взялись? Что, чорт возьми, произошло?

А с Гарибальди все просто и понятно. Нет, там тоже есть какой-то сюжет, но за ним никто не следит, потому что все новые и новые приключения нанизываются на него как на нитку.

А вообще интереснее всего читать про сыщиков, которые злодеев ловят. И чтобы в конце все было чинно-благородно, чтобы все хорошо кончилось. Хотя, оно, конечно, и про злодеев можно почитать, если те не совсем уж душегубы. Или морских разбойников. Но главное, чтобы в одной и той же книжке все начиналось и сразу заканчивалось. Чтобы, значит, не тянуть кота за одно место.

«Эге» - сказали издатели, и уже скоро на рынок хлынули новые серии, которые почти моментально окончательно вытеснили предыдущих лидеров на литературную обочину.

Стоит заметить, что выбрать издателям было из чего, в Европе и Штатах уже давным-давно были созданы литературные сериалы со сквозными героями. У англичан, например, в лидерах ходили Шерлок Холмс и доктор Ватсон. У французов – Видок, про которого даже Бальзак писал. Позже компанию ему составил Арсен Люпен, который хоть и стоял по другую сторону закона, но все же добра делал больше, чем зла. Немцы годами следили за приключениями лихого тирольского стрелка Вильгельма Телля, а также за похождениями Клауса Штертебекера, могущественного владыки морей. И тот, и другой жили не сегодня, и сыщиками не являлись, но выпуск за выпуском восстанавливали справедливость.

А вот у американцев пальму первенства делили сразу двое лихих парней – Ник Картер и Нат Пинкертон. Оба были умницы, отчаянные смельчаки, не дураки подраться, пострелять с двух рук, хлопнуть виски и при случае завернуть податливой дамочке юбку на голову. Короче – наши парни.

Именно эта парочка и стала самой популярной среди читателей в России, оставив позади всех, кого можно. Причем долгое время было непонятно, кто же из них популярнее, уличные пацаны даже дрались друг с другом, доказывая превосходство своей креатуры над другой.

И все-таки в какой-то момент в России сыщиком номер один стал Нат Пинкертон, именно его приключения тиражировались в больших объемах. Возможно, дело было в том, что Картер был все же выдуманным персонажем, а Пинкертон существовал на самом деле, о чем читатели знали. Нет, он был совершенно не таков, как в книгах, не бегал по крышам, не ловил азиатских торговцев опиумом и беззащитной американской девчатиной, не выживал в ледяной тюрьме, не бродил по кораблю-призраку, и у него даже не имелось помощника по имени Боб Руланд. На самом деле его звали даже не Нат, а Алан, и он являлся владельцем одного из самых мощных детективных агентств в Соединенных штатах.

Но кому тут, в России, такие частности были известны? Единицам. Зато все извозчики, газетчики, половые и слесаря верили в то, что где-то там, в Америках, есть человек, который из любой беды сам выберется, и друга вытащит, если надо – за волосы. Великое же дело!

И ведь что любопытно – а на длинной дистанции Картер Пинкертона таки уделал. Не у нас, в Америке, но все же. Книги о нем выходили из печати аж до 50-х годов двадцатого века, когда о литературном Пинкертоне уже никто толком и не помнил, как, собственно, и о нелитературном. Впрочем, и Ник Картер к тому времени уже перестал быть сыщиком, сделавшись то ли тайным агентом, то ли диверсантом, то ли вообще не пойми кем.

Ну, а мы вернемся обратно в Россию, где в какой-то момент… Хотя ладно, об этом в следующий раз.

Часть двенадцатая

Итак, в России в какой-то момент спрос на «сыщицкую» литературу возрос настолько, что бездонные запасы приключений Картера, Пинкертона и Холмса начали показывать дно. И тогда отечественные издатели сказали:

- Да какого черта? Нет у них, да и не надо. Чай, наши не хуже пишут!

И первой мишенью отечественных авторов стал не кто иной, как великий затворник с Бейкер-Стрит мистер Шерлок Холмс. Именно его приключения стали лакмусовой бумажкой книжного «пятикопеечного» рынка.

Основной комизм ситуации заключался в том, что и ранее публикуемые иностранные рассказы тоже к оригинальному Холмсу никакого отношения не имели. Не удивлюсь, к слову, если вообще ни одно произведение сэра Артура Конан Дойла в брошюрах и не выходило. Его рассказы слишком рассудительны и, если можно так сказать, мягки для них. Не то, что наши предки были слишком невзыскательны, нет. Просто одно не монтируется с другим, «пятикопеечные» книжечки предполагали драйв, а не игру мысли, потому в них публиковали новеллы, которые десятками, если не сотнями клепали безвестные поденщики-европейцы, и носящие громкие названия вроде «Одноглазый демон Лондона» или «Кровавые деньги». Представляю себе, как от этого коробило Конан Дойла, но сделать он ничегошеньки не мог. Туго тогда было с авторскими правами.

Отдельно, пожалуй, стоит отметить, что из всех героев-сыщиков того времени именно Холмс оказался самым, скажем так, живучим. Нет, я опять же не про оригинальные книги и то, что они издавались, издаются и издаваться будут, я про продолжения от других авторов. Их пишут до сих пор! Не было года, чтобы не вышел новый сборник рассказов или пара романов о Холмсе и Ватсоне. Их жизненный путь освещен от и до, детство, отрочество и юность сыщика и доктора расписаны досконально. Да, собственно, все временные лакуны, что Конан Дойл не занял, забиты до отказа. Есть трилогия о пребывании Ватсона на полях Первой Мировой, например. И его афганские подвиги расписаны в нескольких книгах. Да что Ватсон! Есть трилогия о Мориарти до того, как он погиб, причем финалом ее является поединок у Рейхенбахского водопада, и еще пяток романов после того. Да, он тоже выжил и даже перешел на сторону добра. Он возвращается в Лондон, восстанавливает организацию и карает других злодеев.

Есть цикл о приключениях Ирен Адлер, причем в последней книге она трагически гибнет. Про Майкрофта Холмса имеется длиннющая эпопея. Даже милейшую миссис Хадсон – и ту не забыли. Да и новые персонажи в них то и дело появляются. Возьмем, например, трилогию про ученицу Холмса, юную и талантливую мисс Мэри Рассел, которая в 1915 году при трагических событиях случайно познакомилась с пожилым джентельменом, который оказался знаменитым сыщиком. Тот разглядел в юной пансионерке детективный и дедуктивный талант, и понеслись приключения на три тома.

Не скажу, что все эти книги хороши, нет. Но есть очень и очень крепкие работы. Мне вот понравился цикл рассказов, повествующий о том, как уже совсем старенькие Холмс и Ватсон по окончанию Первой Мировой по Европам путешествовали. Весьма любопытное чтение.

Ну да ладно, вернемся в Россию. Пробный шар закатился в лузу, и машина заработала на полную. Вскоре компанию Холмсу составил менее известный современной публике (не сказать неизвестный вовсе) персонаж по имени лорд Листер, по прозвищу «Таинственный (иногда "великий") незнакомец».

Повторюсь, сейчас про этого персонажа вообще мало кто слышал, но тогда он был на пике славы, и для того была масса предпосылок, начиная с происхождения. Он был похищен в младенческом возрасте злыми людьми, которые после прибрали к рукам денежки его семьи, вырос в трущобах, но после сумел разбогатеть и отомстить всем врагам. Причем воровское ремесло он и после того не бросил, но воровал только у богатых и всегда заступался за бедных. Короче, «Робин Гуд и сыновья, часть 25»

Но народу очень нравилось. Прямо сильно. И даже слабый пол про него читал, ибо был он красив, мускулист, галантен, и оказывал знаки внимания не только светским дамам, но и женщинам с иных социальных слоев.

Следом за ним дело дошло до многострадального Гарибальди, а там и до всех остальных. Нет, формально все выглядел как раньше, все были уверены, что ихние писаки клепают про лорда-вора и сыщика-любителя, а издатели поддерживали эту веру в читателях. Просто узнай они, что все не так, продажи мигом бы упали. Ну вот не любят наши наших читать отчего-то в таких случаях.

Кстати, в 90-х годах прошлого века, в самом его начале, повторилась та же самая ситуация, практически один в один. Ну не хотели россияне читать нашу, отечественную фантастику. Ни в какую. Наелись они ей до горлышка. А зарубежную, особенно крутую, с бластерами, мечами и грудастыми красотками – очень. И в результате куча отечественных авторов толкала на рынок продукцию под зарубежными псевдонимами, иначе было никак. Бесподобная Елена Хаецкая была вынуждена опубликовать в «Северо-Западе» свою блистательную «Сагу о Хелоте из Лангедока» под псевдонимом Меделайн Симонс. А иначе бы ее просто почти никто не купил.

А так разлетелась она ого-го как! Но показательнее всех была легендарная «конаниана», которую запустил в печать все тот же «Северо-Запад». Если в первых томах на самом деле кое-какие оригинальные произведения еще встречались, пусть и не в каждом томе, то к середине девяностых в ней вообще иностранных авторов не осталось, одни наши. И все как один с не нашими именами. Кто там только не отметился! Все та же Хаецкая под несколькими псевдонимами, самым популярным из которых был Дуглас Брайан, Ник Перумов под именем Поля Уинслоу, Сергей Неграш, и, конечно, великолепный питерец Андрей Мартьянов. Причем замечу отдельно – его «альтернативная Хайбория», состоящая томов, пожалуй, из двадцати, если не больше, это натуральный шедевр. Одна из лучших фэнтези-саг, что мне довелось прочесть в жизни.

Ладно, что-то я отвлекся. Итак, наши авторы усердно начали наполнять рынок своими текстами, и в какой-то момент издатели подумали, подумали и сказали

- Да какого черта? Что мы теряем? Давайте-ка попробуем, а ну как взлетят и наши герои!

И на рынок хлынули пестрые книжки с нашими героями. Своими. Родными.

Первым из них стал Иван Дмитриевич Путилин, которого я уже как-то упоминал в своих заметках. Это он в свое время водил Крестовского по всем кругам петербуржского ада, чтобы тот увидел, как оно все устроено на самом деле.

Сыщик он был от бога, служака изрядный, потому сделал хорошую карьеру, пройдя путь от квартального надзирателя (читай участкового) до начальника сыскной полиции. Причем без подковерной возни обошелся, без лести и целования начальственных задов, своим умом и трудом в люди вышел. И смелостью, не без того. Простой пример – как-то раз оглушили его со спины в одном из переулков, когда он домой шел. Не местные, те знали, что с Путилиным такие штуки не проходят. Залетные оказались, поляки.

Иван Дмитриевич не стал поднимать шум, отлежался денек, после прихватил револьвер да кастет, и отправился на Лиговку. Одного из налетчиков под утро он сдал в участок, причем тот только мычал и пытался избавиться невесть откуда появившегося косоглазия. А остальных троих, надо думать, течение Обводного канала куда-то да унесло. Может – в Неву, может, куда еще.

К тому моменту, как книги о Путилине поступили в продажу, в живых его уже не было, но память осталась. А после и приумножилась, рассказы о приключениях замечательного сыщика пошли на «ура».

Мало того – их после отдельными толстыми книгами выпускали, что для «пятикопеечных» изданий редкость. Мало того – они по сей день и публикуются, хоть, конечно, и не очень часто. Очень бодро написанные книги, так что – рекомендую.

Поняв, что руда пошла, издатели начали штамповать наших, российских героев одного за другим, привлекая к работе всех мало-мальски толковых авторов. По слухам, даже Куприн, будущий классик русской литературы, таким образом подрабатывал.

В какой-то момент популярность наших авторов возросла, что издатели даже имена героев перестали на обложку выносить. Серьезно. Прямо так и писали: «Интересные приключения известнейших полицейских сыскных агентов».

А дальше каждый из авторов пишет про своего собственного сыскного агента, того, которого непосредственно он придумал. Ну да, схема эта выглядит так себе, конечно, по принципу "пипл схавает", но работало же! Каждую неделю три-пять новых выпусков на книжный рынок выходило, а то и больше. Вот такие вот "Улицы разбитых фонарей" начала того века.

Ну, а апофеозом отечественной бульварной прозы стало явление публике последнего, пожалуй, на том временном отрезке, по-настоящему культового автора. И это был…

Часть тринадцатая

Во второе десятилетие века нового, двадцатого, русская развлекательная литература даже не вошла. Она в него гордо въехала на белом коне, ибо так хорошо, как в то время, писатели-жанровики никогда себя не чувствовали – ни до, ни после. Они были востребованы читателями, издатели вокруг них крутились так же, как пчелы около цветка, и каждый текст находил свое место в периодике, ибо чего-чего, а газет и журналов в России выходило превеликое множество.

Но лучше всего приходилось детективщикам и юмористам, они просто-таки блаженствовали, купаясь в восторгах публики. Но оно и ясно – массовый читатель от книжек в первую очередь ждет, чтобы те его как следует или напугали, или насмешили. Оно, конечно, и о жизни можно почитать, о страданиях, о вечных ценностях, но не каждый же день, верно?

Изданием номер один в плане смеха стал «Сатирикон», сплотивший вокруг себя лучших текстовиков-юмористов и карикатуристов того времени.

«Сатирикон» это Аверченко, Теффи, Саша Черный, Анатолий Д’Актиль и многие другие, чьи имена, в отличии от многих авторов, упоминавшихся в моих заметках, времени не удалось съесть. Их рассказы и повести и по сей день успешно переиздаются.

Эти веселые ребята не признавали штампов и рамок, любое авторитетное мнение для них таковым не являлось, именно потому они стебли всех, кого считали того достойным, не взирая на лица. Причем речь идет не о фельетонах и карикатурах сделанных по принципу «ты – говно, а теперь обтекай». Нет, все было подано тонко, смыслово, красиво, что, собственно, и подкупало публику

Увы и ах, как водится с хорошими и прибыльными проектами, все закончилось склокой и размежеванием коллектива. В 1913 часть авторов под командованием Аверченко свалила в туман, основав журнал «Новый Сатирикон», старый же уже в следующем,1914 году, был закрыт за откровенно антиправительственное направление.

Что до «Нового Сатирикона» - он выходил в свет аж до 1918 года, который, увы, оказался летальным для всех тех изданий, которые сумели пережить год предыдущий, 1917. Но раздор в литераторском стане ему на пользу не пошел, и такого успеха, как предшественник, он не снискал. Что же до детективов, то тут всех обставила газета под названием «Копейка».

Ее издатели поняли, что читателя, который очень избалован всем, чем можно, надо брать ценой, которая должна быть ниже низкого и свежестью материала. Так и поступили. Новости в данное издание шли по принципу «еще не случилось, а мы уже написали», ну, а финальный удар в сердце конкурентов нанес Михаил Раскатов, чьи новые романы ежедневно выходили именно в «Копейке», на 3 и 4 странице. Не знаю, в какие деньги это обошлось издателям, но, подозреваю, что в сильно немалые, ибо более дорогостоящего автора на излете Империи просто не было.

Каждая его книга становилась сенсацией и приносила огромный доход. Настолько огромный, что издатели терпели его запои и пьяные выходки, а уж в этом с Раскатовым мало кто мог посоперничать. Мало того – владелец «Копейки», человек, которого сегодня смело можно было бы назвать медиамагнатом, самолично бегал по хитровским кабакам в поисках загулявшего автора и вытаскивал его из них. А куда деваться? Выпуск горит, а новой главы от топового автора нет в помине, что непременно ударит по репутации газеты. Хочешь, не хочешь, а надо самому бежать, искать этого паразита, и как-то решать вопрос. Почему лично? Потому что с главредом Раскатов даже говорить не станет, особенно пьяный.

Собственно, Раскатов это псевдоним. На самом деле звали этого писателя Максим Михайлович Асс, и биография у него была хрестоматийная для авторов-жанровиков того времени.

Родился в среднезажиточной семье, окончил гимназию, разругался с родителями, постранствовал по стране, благо та была велика, испытал на себе десятки профессий, от циркового акробата до сыскного агента, и в результате занялся журналистикой, разумеется, начав с «бутербродного» поста. То есть за свою заметку в номер в качестве гонорара он получал не деньги, а бутерброд с колбасой и рюмку водки.

Но его репортажи, особенно об игорных заведениях, были так хороши, что вскоре их свели в книгу «Игроки», а в газете «Копейка» появился новый автор, которого звали Михаил Раскатов. И именно благодаря ему тираж этого издания рванул вверх, догоняя титулованную «Ниву». А если точнее – благодаря роману «Антон Кречет», который стал последним бестселлером уходящей в небытие России.

Каждый год, каждый новый сезон, вплоть до грозового 1914 года, в «Копейке» поглавно публиковали очередной роман о смелом и отважном разбойнике, который бедному поможет, богатого накажет, ребятенку малому леденец даст, а красавице-дворянке оного при случае заделает. Само собой, по обоюдному согласию.

Причем после того эти главы еще в книжечках-выпусках выходили, а под конец года и отдельной книжкой. И расходились ведь как горячие пирожки! А имя «Антон Кречет» стало вообще нарицательным.

При этом Раскатов не стал зацикливаться на одном герое, он выпускал одну книгу за другой, причем на совершенно разную тематику. Тут тебе и триллер «В когтях дьявола», и авантюрные «Кладоискатели», и близкие к мистике «Злые чары», и еще невесть что.

Добавим сюда все те же запои, о которых я упоминал, с цыганами и кордебалетом, и поймем – вот это были тогда люди. Богатыри, не мы…

И ведь что интересно – книг у него вышло великое множество, но я так и не смог ни одной старой обложки найти. Ни одной. Пришлось использовать сегодняшние переиздания этого замечательного автора.

А жизнь в России била ключом, и, как я говорил, каждый автор, если у него было желание и упорство, мог найти себе место, чтобы реализовать замыслы и заработать немного денег на жизнь.

Даже декаденты, эти странные дети Луны, и те смогли влиться в движение. По мере возможностей, разумеется, их тогда за чудаков держали.

И тем не менее странновато-мистические истории, напоенные интимной лирикой, символизмом и чем-то не от мира сего, таки снискали интерес у публики. Настолько, что их стали публиковать весьма и весьма титульные издания.

Пикантности добавлял и тот факт, что их авторы частенько отправлялись на тот свет при странных, не сказать загадочных, обстоятельствах. Бесспорно, чаще всего причиной подобных смертей становился неограниченно потребляемый кокаин, смешанный с «моэтом», но вообще, бывало, по-всякому.

Например, возьмем Александру Моисееву, более известную как Александр Мирэ. Дело в том, что эти романтические дети Серебряного века отчего-то брали псевдонимы с обратной гендерностью. Саша Моисеева стала Александром Мирэ, Алоизия Киршнер Осипом Шубиным, а Василий Гейман – Вегой. Наверное, они находили в этом какой-то шарм. Хотя, возможно, дело всё в том же кокаине.

Итак – Мирэ, женщина с очень яркой и сложной судьбой.

Совсем юной она сбежала из отчего дома за границу, разумеется, с любовником, которого ее родители знать не хотели. Кстати – не зря, ибо тот, получив все удовольствия, которые только может предоставить юное девичье тело, продал ее в парижский бордель по сходной цене. Тогда подобные вольности допускались. Впрочем, по нынешним французским делам, они, может, и снова вернутся.

Через пару лет бедолага оттуда сбежала, и чуть ли не пешком через половину Европы добралась до России, где моментально сошлась с символистами. Далее жизнь покатилась колесом - Мирэ время от времени фраппировала публику, ввела в моду тюрбан, пережила еще несколько душевно-любовных драм, выпустила пару сборников пронзительных стихов, а следом за ними мистический роман «Черная пантера», который завоевал любовь публики, после сошла с ума и замерзла на улицах Петербурга зимой 1913 года. Вот такая судьба у этой великолепной поэтессы и красивой женщины. То ли блистательная, то ли все же поучительная, даже и не знаю точно…

Но весь этот пестрый литературный котел, в котором варились детективщики, юмористы, фантасты, социальщики, Максим Горький, символисты, футуристы, страдальцы за великую русскую литературу, которая все умирает, умирает, да никак не умрет, и еще невесть кто, кипел страстями, дружбой, ненавистью, любовью, азартом, творческим злом и всем, чем только можно. Это была жизнь в самом ее ярком выражении, и всем было хорошо.

А потом все вдруг кончилось. Почти сразу, как по взмаху волшебной палочки…

Часть четырнадцатая, заключительная

После того, как началась война, которую со временем назовут Первой Мировой, в России поначалу в целом все шло, как и раньше, разве что только патриотических настроений прибавилось, да в меню модных ресторанов появились блюда, названия которых просто-таки кричали о победах русского оружия.

Да и в литературной среде тоже ничего особо не поменялось. Единственное, что из ассортимента мальчишек-разносчиков и книжных лавок одним махом исчезли немецкие романы, вроде «Клауса Штертебекера» или «Зигфрида – короля чемпионов», их названия не слишком соответствовали ситуации, да германцы все чаще стали выступать в романах в роли злодеев. Плюс оборвались все каналы, по которым из Германии на наш рынок текли новые произведения и иллюстрации. Все, краник закрылся. Война.

После дела пошли куда хуже. Победные реляции сменились непонятным «ведутся позиционные бои», мобилизационные комиссии гребли в войска всех, кого можно, а с западных границ в Россию поползли длинные эшелоны с искалеченными солдатами, которые, матеря немецкую химическую промышленность, в кашле выплевывали свои легкие.

Не до Пинкертонов всем стало, и не до Антонов Кречетов. Война – она ведь не только там, где стреляют. Она везде. С ней приходят инфляция, голод, болезни. И самое страшное – народное недовольство и социальные перемены.

Все это привело к тому, что уже к 1916 были закрыты 70% журналов и газет. До войны на их шалости в отношении власти смотрели сквозь пальцы, прихлопывая только тех, кто уж совсем краев не видит, сейчас же никто ни с кем не церемонился. Тем более что все равно типографии нужны были для другого. Там теперь не романы детективные печатали, а шлепали однотипные книги вроде «Козьмы Крючкова», лихого донского казака, который одним махом пятерых германцев убивахом, и фотографии с его же изображением. Эту продукцию народу чуть ли не бесплатно раздавали.

А ему это уже ни к чему было. Народ получил в руки оружие, причем массово, и теперь сам мог забрать себе все, что захочет. И начал народ с власти, которая в 1917 году окончательно сменила владельца.

Следом, как известно, последовали новые напасти, в виде тифа, «испанки», голода, бандитизма и всего остального, что может принести с собой гражданская война.

Разумеется, все это не могло не коснуться и литераторов, тех, кто еще, казалось, совсем недавно, буквально вчера находились на вершине счастья, будучи востребованными, любимыми, сытыми и пьяными. Собственно, для них судьба никаких исключений делать не стала, разбросав по стране и миру так, как ей заблагорассудится. Кто-то пережил лихолетье, кто-то нет, некоторые даже воевать отправились, выбрав для себя тот цвет войск, который им ближе. Кто стал «красным», кто «белым», а иные и к «зеленым» подались, прельстившись вольницей и обилием спиртного.

Между тем в 1918 году закрылись последние развлекательные журналы, оставшиеся от старого времени, и на этом, по сути, история бульварного романа в России завершилась. Наступил военный коммунизм, при котором вообще о любых развлечениях можно забыть. По крайней мере – официальных.

Впрочем, когда заканчивается что-то старое, то на его место непременно приходит что-то новое. Войны не вечны, и на тех местах, где лилась кровь, рано или поздно вырастают виноградные лозы. К 1921 году лихолетье в России подошло к концу, и после него в стране началась новая эпоха. Ну, а литература от страны неотделима, потому и на совсем остывшем было пепелище, вскоре задымились первые новые огоньки, которые очень скоро превратились в костер.

Но это совсем уже другая история.

Что же до героев вчерашних дней, о последних из последних – увы, но хватило всего лишь трех жутких военных лет, чтобы их имена ушли в историю. Нет, на рынках, особенно вроде старого Сухаревского, среди каких-то тряпок, железок и жестянок еще долго, аж до следующей войны с немцами, можно было встретить разрозненные выпуски «Ника Картера», «Ивана Путилина» или «Сатирикона».

Но всерьез эти тексты уже лет через десять после описываемых событий никто не воспринимал. Они безнадежно устарели, так же как корсеты, или, к, примеру, мушки, что дамы лепят на лицо. То есть – так-то можно почитать, но только если от великой скуки. Или как по другому использовать, особенно если бумага мягкая, или хотя бы мнется хорошо.

Что же до их творцов – их разбросало по белу свету, и каждому досталась своя судьба.

Некоторые из них остались дома, в России, и даже смогли вернуться в литературу, правда, зачастую, в совершенно другом статусе, не таком как ранее. Например, Анатолий Д’Актиль, один из ведущих «сатириконовцев», всерьез занялся переводами, причем получалось это у него великолепно, я уже как-то упоминал о «Сердцах трех», над которыми он отменно потрудился. В том числе он работал и над «Алисой в стране чудес», перевод которой в его исполнении мне очень хотелось бы прочесть. Давно ищу, но на «Алибе» она за эти годы ни разу не появлялась. А еще люди постарше точно знают как минимум одно его стихотворение. Вот просто наверняка. Какое? «Нам ли стоять на месте, в своих стремлениях всегда мы правы. Труд наш есть дело чести, есть подвиг мужества и подвиг славы». «Марш энтузиастов» из фильма «Светлый путь», который в советское время постоянно по телевизору показывали. И да, это стихи Д’Актиля.

Другой его коллега по журналу, и по совместительству символист Алексей Скалдин, подался в музейные работники, но при этом не прекращал писать, причем довольно-таки провокационные с точки зрения новой власти вещи, за что, собственно, и сгинул где-то в казахстанских степях. Упрямый был товарищ, не отнять. Два раза давали ему малые сроки, думали, что одумается. Но нет, не захотел, и третья ходка в Карлаг стала для Скалдина фатальной.

Но не надо думать, что прямо вот всех-всех сгубила Советская власть. Это совсем не так. Тот же Д’Актиль умер в 1942 году, в Перми (тогда Молотове), будучи вывезенным из блокадного Ленинграда.

А вот Йосифа Оршера, более известного как О. Л. Д’Ор, вывезти не успели, он умер от голода в своей квартире.

Погиб от рук фашистов и последний герой жанровой дореволюционной литературы Михаил Раскатов. Он был расстрелян в 1941 году, в Риге, вместе с остальными евреями, содержащимися в гетто.

Не исключено, что в то же время и где-то рядом находился его коллега по цеху Евгений Тарусский, автор детективно-приключенческих романов «Легионер Смолич» и «Двойник». Нет-нет, он был не в гетто. Он находился с другой его стороны, той, где на происходящее с удовольствием смотрели нелюди в черных мундирах. Тарусский пошел служить к немцам еще до того, как те напали на СССР, во время войны занимался агитацией и пропагандой, до последнего держался стороны нацистов, в мае 1945 пытался уйти от возмездия, прорвавшись к союзникам, сдался в плен к англичанам, и, что приятно, обломался невероятно. Штука в том, что союзникам были нужны те, кто представляет из себя какой-то интерес, то есть сотрудники абвера, агентуристы, на худой конец диверсанты. А отребье, вроде агитаторов-«роашников» – да кому оно нужно? В результате, узнав, что его все же передадут советским войскам, Тарусский в ночь перед данным мероприятием принял яд. Да, он был очень одаренный автор, да, он ненавидел советскую власть, но это ничего не меняет и его ни разу не извиняет. Нельзя служить тем, кто методично истребляет твой собственный народ.

Но, ради правды, это единственный подобный случай в авторской среде, по крайней мере известный мне. Как говорится – в семье не без урода.

А вообще мало кто смог прижиться на чужбине. Нет, не в финансовом смысле, тут-то как раз проблем не возникало, работоспособные и талантливые профессиональные авторы всегда могли заработать себе на кусок хлеба с маслом, в отличии от большинства эмигрантской братии, которую в основном составляли либо бывшие офицеры, либо светские дамы. Первые, как правило, шли работать в такси, вторые отправлялись на панель.

Просто этим фантазерам не хватало родного российского прошлого, которое было куда ярче, чем скучное, пусть и обеспеченное, европейское настоящее.

В 1925 году умер Аркадий Аверченко.

Вроде бы все у него шло славно, книги выходили одна за другой, издатели предлагали изрядные гонорары, Ленин самолично раскритиковал его сборник «Дюжина ножей в спину революции», что смело можно было классифицировать как почти мировое признание. А ему все это было уже неинтересно. Аверченко хотелось назад, в тот Петербург, где еще был мир, где все его друзья и он сам были молоды, счастливы, азартны, и могли рождать до 1000000 гениальных шуток в час. И где все еще были живы. Какой пронзительной печалью проникнуты его закатные книги, как он тоскует по ушедшему времени в «Шутке мецената"

Потому-то в один прекрасный день он просто не проснулся. В анамнезе было много разных слов и терминов, но я думаю, что дело в не хворях. На самом деле он ушел, потому что ничего интересного уже не предвиделось. Все самое лучшее в его жизни уже случилось, далее – тишина…

Вскоре за ним последовал и Саша Черный, автор блистательных «Солдатских сказок» и «Дневника фокстерьера Микки». Красиво ушел, по-мужски, спасая от пожара соседей. Всех спас, но очень сильно дыма наглотался и через час умер на своей кровати.

Дольше всех из их компании продержалась Тэффи, в миру Надежда Александровна Лохвицкая, которую и друзья, и враги называли «королева русского юмора». Она умерла уже после Второй Мировой, в пятидесятых годах. Вот только что примечательно – после отъезда из России она перестала шутить, и обратилась к мемуаристике. А ведь именно смешить она и умела лучше всего. Как видно, не поет соловей на чужбине.

Кстати, по слухам, в 1943 году к ней, проживающей тогда в Париже, нагрянули эмиссары РОА, с предложением послужить новой России при помощи своего писательского таланта. Дескать – сатира отличное оружие против большевиков, вставайте под наши знамена. Тэффи ответила очень коротко и очень по-русски, после чего долго ждала ареста и отправки в концлагерь. Но бог миловал, обошлось.

Собственно, на этой печальной, но светлой нотке я и закончу цикл данных заметок. Да, мне не удалось рассказать обо всех авторах, которые были более чем достойны упоминания, например, таких как создатель первого русского романа о серийном маньяке Анатолий Эльснер, потрясающий фантаст 19 века Симон Бельский, который написал первый русский «пост-ап», невероятно плодовитый и талантливый детективщик Иван Пономарев, и еще много, много ком.

Каюсь, грешен. Но всех авторов, живших задолго до того, как я сам взялся за перо, не перечислишь, хотя, конечно, и надо бы… Чтобы помнили.

Немецкий бульварный роман рубежа 19-20 веков.

Изначально данный цикл заметок был задуман как рассказ об одном конкретном романе, а именно "Палаче города Берлина" Виктора фон Фалька, но после разросся до почти десятка постов. Так что я решил здесь изменить изначальное название цикла заметок, которое звучало как ""Палач города Берлина" как идеальный образец немецкого бульварного романа рубежа 19-20 веков". Но сам роман так и остался центральным произведением, вокруг которого все крутится.

Отдельно стоит заметить, что этот цикл заметок был написан до "Русского бульварного романа".

Часть первая

Итак, бульварный роман конца 19 - начала 20 веков

На тот момент немцы являлись вторыми по значению поставщиками развлекательной прозы. Пальма первенства же стойко держалась за французами, причем это положение вещей не менялось очень долго, аж до первой Мировой войны, после которой мир изменился раз и навсегда, в том числе и литературно.

Разумеется, были еще американцы, англичане и русские, но их позиции на рынке развлекательной прозы в то время были не слишком значимы. Американцы вагонами клепали вестерны, в которых крепкие парни с квадратными подбородками палили от бедра по другим таким же парням, или воевали с команчами и апачами. Это были добротные литературные поделки, но интересны они были в большинстве своем американцам же.

Кое-какую славу в Европе снискали Майн Рид и Бантлайн, но на фоне своих коллег из Парижа или Берлина они выглядели бедными родственниками. Еще переводили Эдгара По, но в основном по причине редкостной экстравагантности прозы последнего. Неискушенную эпатажем европейскую публику изрядно фраппировали изложенные в текстах По страсти-мордасти, эротизм и, местами, откровенное безумие.

Англичане промышляли длинными занудными романами, в компании коих хорошо дремать после плотного обеда. Кто-нибудь читал "Уэверли" Вальтера Скотта? Ну, так что бы до конца, и ни разу не уснуть? Вот и остальное было такое же.

Исключения вроде Конан Дойла или Стивенсона только подтверждали правило. Да и те, признаться, грешили занудством. "Белый отряд" или "Потерпевшие кораблекрушение" местами на редкость тягомотны.

Что до нас - первые серьезные авторы, которые потеснили на рынке импортную продукцию появились лишь в начале 20 века. До этого были, конечно Марков, Шкляревский, Крестовский и еще несколько писателей, но они лишь подбирали крохи со стола, за которым расселись более удачливые конкуренты из Европы. Да и, ради правды, их книги были перепевами французских сюжетов. Крестовский в своих "Петербургских трущебах" отчасти позаимствовал концепт у "Парижских тайн" Эжена Сю, Шкляревский дублировал Габорио и так далее. Но в новом веке, что приятно, Раскатов, Рочестер и прочие здорово потеснили конкурентов. Импортозамещение рулит, короче!

Что до классиков вроде Достоевского или Тургенева, так их вообще никто в расчет не принимал. Это уже после, в советское время, выяснилось, что эти бородатые дядьки гении словесности, что именно они, оказывается, определяли лицо нашей литературы во второй половине 19 веке, и на них надо равняться. Но тогда про это никто в курсе не был, ибо методичек от Министерства Культуры никто в глаза не видел.

А рулили французы. Причем долго. Дюма, столь известный в нашей стране, он ведь только один из. Причем он не являлся верхушкой айсберга, были авторы и популярнее него, да и писавшие не хуже. Монтепен, Заккон, Вижье, Летюрк - там очень длинный список. И за каждым именем десятки романов, которые были невероятно популярны в свое время. Впрочем, некоторые из них и по сей день в той же Франции не забыты. "Торговку хлебом" Монтепена, у нас почти неизвестную, в очередной раз недавно экранизировали недавно. И неудивительно, роман-то замечательный.

Про уже упомянутые "Парижские тайны" я вовсе не говорю. Кстати, в СССР был невероятно популярен фильм по данному роману с Жаном Марэ в главной роли.

Но тут в двух словах всего не расскажешь, тут отдельный пост нужен.

Тем временем практичные авторы-немцы, сообразив что французские коллеги вытягивают деньги из карманов их соотечественников как нечего делать, подумали и вписались в это движение. Но, со свойственной их нации педантичностью сразу обозначили несколько моментов, которые после стали хрестоматийным.

Французы публиковали свои романы в газетах, после те, в случае большого успеха, выходили в виде книги, а еще после, если книга продавалась успешно, ставились на сцене театров. Ну, просто синематограф тогда еще только-только делал первые шаги, потому рулил театр.

Кстати - эта схема никому ничего не напоминает? Ведь что характерно - почти два века прошло, а ничего не изменилось.

Так вот. Еще французы не любили многотомники. Две-три книги - и все, шабаш, пишется новый сюжет, придумывается новый герой.

Ну, и наконец на книжном рынке Франции царила совершеннейшая анархия. Все писали обо всем. Ну, кроме Жюля Верна, который поучал, развлекая в нишевом издании Этцеля.

Немцам это все как-то не очень нравилось. Во всем должен быть порядок - так сказали себе потомки тевтонов, и создали свою литературную модель.

Часть вторая

Первым делом немецкие авторы задумались о том, как правильно реализовывать свои книги. В той же Франции все было незамысловато - написал роман, отнес в газету или журнал, как правило в одно из издательств Жирардена, получил деньги и славу. Ну, или не получил, если публика твое творение сочла фуфлом. Приблизительно так же дела обстояли в Италии, и даже в далекой заснеженной России. С той правда поправкой, что у нас художественные произведения чаще всего шли в качестве приложения к периодическому изданию, по причине того, что "мухи отдельно - котлеты отдельно". Но у нас, как известно, свой путь, так что все нормально. Даже по названиям газет это ясно. Что у французов? "Либерте". "Ля Прессе".

Воздушно, игриво, бестолково, эти названия пахнут карамелью, духами и еще чем-то неуловимым, вроде несостоявшегося свидания. А у нас? "Русский инвалид". Вот это - звучит. Таким названием убить можно.

У немцев в этом плане дела обстояли получше, благо на их языке даже слова любви звучат как команда или ругань, но газеты все равно под продажу художественных произведений заточены были не очень. Газета - она для полезной информации, для материалов вроде "куда поехать с семьей на выходные" и "новости из-за рубежа". Нет, конечно же какие-то полосы все равно были заняты развлекательным чтивом, но не с тем размахом, что у французов.

Плюс еще один аспект. Немцы отлично умеют считать каждый пфенниг, а газетное дело, увы, далеко от четкой и ясной бухгалтерии. Ну да, авторский гонорар был построчным, но это ничего не решало. Упал тираж газеты, упала и стоимость строчки. А роман уже написан, деньги за него в перспективе посчитаны и распределены.

И вот тогда предприимчивые немцы пустили в ход не новую, но очень перспективную идею, которая позволила им уйти от докучливых и скупых газетных магнатов, перейдя на новый уровень монетизации.

Именно немцы ввели в оборот романы в выпусках.

Поясню. Роман разбивался на энное количество выпусков, представлявших собой тоненькие, страниц на 20-25, книжечки с цветной обложкой-заманухой. В них, как правило помещалось две-три главы, причем последняя из них обязательно заканчивалась лютым клиффхенгером. Вы вот на меня ругаетесь, а я, по сравнению с тем же фон Фальком, ангел.

"... Аннита вздрогнула и сказала:

- Назад, тебе грозит опасность!

И действительно, палач увидел перед собой какую-то темную фигуру, а после над головой его сверкнул топор".

Повторюсь - подобные вещи уже практиковались в тех же Штатах, где Мэнси лихо подминал под себя литературный рынок, пуская в ход все способы заработка, но в Европе эту форму продаж довели до идеала именно в Германии.

Качество бумаги и полиграфии у этих книжечек было так себе, но при этом и цену на них ставили не запредельную, в отличии от, например, книг в твердых переплетах. Ну, собственно, что-то подобное имеет место быть и сейчас - покет всегда стоит дешевле картона. Правда тогда что в Европе, что в России разрыв суммы между этими изданиями был более ощутимым.

А чтобы добить потенциального потребителя до конца, были пущены в ход три маркетинговых нововведения. Для нас сейчас и то, и другое привычно и знакомо, но на тот момент это на самом деле было новое слово в продажах,

Для начала обложки сделали цветными. Да так затратнее, но зато яркие краски и броская картинка так и манили к себе любителей приключений всех мастей.

Второе - собственно картинка. На художниках не экономили, но зато драли с них три шкуры. Рисунок должен был приковывать к себе внимание, потому природа и погода отпадали сразу. Роковые красавицы, мужчины с пистолетами, стреляющие друг в друга, собаки, загрызающие то ли злодея, то ли героя - все шло в ход.

Ну, а если вдруг продажи начинали провисать, в ход шла "клубничка", вроде светской дамы с обнаженной грудью или в откровенно непристойной позе. Да, это вызывало гнев определенной части населения, в основном незамужних старых дев и пасторов, но зато как поднимало продажи! А если еще и статейку в местной газете забабахать, о том как чуть не был уничтожен тираж очередного выпуска сенсационного романа Виктора фон Фалька "Мученик острова Дьявола" по причине скандальности содержания, так и вовсе все становилось замечательно.

И, наконец, третий, финальный трюк. Бесплатный выпуск. Первые главы можно было получить даром, просто взяв книжечку у мальчишки-газетчика, который раздавал их налево и направо или в книжной лавке. Или в мясной лавке. Или в бакалейной лавке.

Они были везде. Протяни руку - и возьми. Правда вот только как потом дождаться продолжения, ведь все закончилось на таком интересном месте.

Уже через пару лет Германия плотно сидела на беллетристической игле, причем отечественных, немецких же авторов. Более того - их романы вышли за пределы фатерлянда, быстро завоевывая интересы европейской, а после и российской публики, равно как и трюк с системой выпусков. Надо заметить, что 80% подобной продукции у нас, в России, составляли именно немецкие романы. Там уже все готово было, включая обложки. Оставшиеся 20% достались гостю из САСШ Нату Пинкертону, британцу Шерлоку Холмсу (правда к этим рассказам сэр Артур никакого отношения не имел, их клепали на левой коленке безвестные авторы) и нашему отечественному Антону Кречету. И ведь что примечательно - первые двое сыщики, а наш то разбойник! Но - благородный. Он отбирал добро у богатых, и после пропивал их с бедными. Ну, или с цыганами, как повезет.

Но так получилось не только потому что немцы изобрели удачную экономическую модель реализации текстов. В первую очередь это случилось из-за самих текстов. Немцы поняли, что французы слишком сильно перегрели рынок благородными аристократами, опереточными злодеями, невинными жертвами, порочными красотками и всем таким прочим. Точечные вкрапления вроде необычных книг чудака Верна, напоминавших о школьных годах чудесных, или романов о легендарном Картуше или лихом Лагардере погоду не делали. Ну да, преступление и возмездие быть должно, никто не спорит, но сколько можно?

Да, людям, особенно тем, кто живет на дне или недалеко от него, интересно узнать о том, что богатые тоже плачут, но этот мир им неизвестен и незнаком. Они не в состоянии в полной мере сопереживать тем, кого они совершенно не понимают из-за социального неравенства. Ненавидеть их - это можно. Завидовать - тоже. А сопереживать - фигушки.

Ну, а если читатель не сопереживает герою, то все, книга не удалась. Ее просто никто не купит.

Усвоив эту несложную истину еще на самом старте, немецкие авторы принялись за работу...

P.S Фотоприложения, увы, только русских выпусков. Наверное в сети есть и оригинальные, немецкие, да поди их найди. Тем более что одно от другого ничем не отличается.

Часть третья

«Мы пойдем другим путем» - сообщили немецкие авторы французским коллегам, покрутили кукишем в направлении Парижа, и принялись за работу.

Первое и главное отличие немецких романов – их объемы. Как я уже писал ранее, французы больше двух-трех томов выдавали редко, это было связано с последующей театральной судьбой книги. Немцы на театр плевать хотели, ибо баловство, потому хоть сколько-то серьезным считался роман, объем которого начинался от 1500 страниц. Для понимания – в среднестатистическом выпуске было страниц 25-40, не больше, т.е. 70-80 выпусков для среднестатистического же романа были нормой. За меньший объем браться смысла и не имело. Коммерчески, имеется в виду. Причем работоспособность у тогдашних авторов была такая, что нам до нее ох, как далеко. Авторский багаж Гвидо фон Фельса составляет более ста романов. Немного? Но каждый из них объемом с моего пятитомного «Ведьмака», если не больше. И не забываем – эти ребята не на компе печатали и не шариковой ручкой свои нетленки строчили. Кстати, именно роман фон Фельса «Графиня-нищая или судьба графской дочери» сделал первую серьезную славу романам-многосерийкам, с него, можно сказать, все началось. Своего пращура «Ринальдо Ринальдини», по крайней мере, он оставил за бортом на раз-два.

Отдельно отмечу, что в данном случае речь идет исключительно о так называемых «кольпортагенах», то есть именно многосерийных произведениях, к которым относится и «Палач города Берлина», до детального разбора которого я никак не доберусь. Откуда взялось такое название? Все очень просто. Кольпортерами назывались шустрые разносчики прессы, 80% которой с определенного времени стали составлять пестрые книжечки с новыми главами захватывающих книг. Романов с продолжениями писалось много, каждый божий день выходили десять-двадцать, а то и больше выпусков тех или иных книг, потому торговцы грезами и развлечениями без работы не оставались.

И в их сумках лежали книги на любой вкус. Так сказать – все жанры, кроме скучных. И вот тут мы добираемся до второго отличия немецкой развлекательной прозы от французской и английской. Немцы не любили писать о вчера. Они предпочитали сегодня, а, иногда, и прямо сейчас сейчас.

В качестве примера. Стоило только громыхнуть англо-бурской войне, как Август Ниман выпускает роман «Питер Мариц — юный бур из Трансвааля». Входит в моду Египет с его мумиями, саркофагами, пирамидами и прочими Менхотепами – извольте получить партию чтива на эту тему. Тот же неугомонный Ниман, например, почти моментально выдает объемнейший роман с завлекательным названием «Тайна мумии». Французы потом, конечно, тоже подтягивались к движению, но все же с опозданием.

Отдельно замечу, что Ниман был одним из очень немногих «бульварщиков» который каким-то образом просочился в советские издания. Пусть всего с одним романом, с тем самым «Питером Марицем», пусть его изрядно сократили (на самом деле почти вдвое), но тем не менее. Пару раз эта книга вышла до войны, в малоформатной «рамке» и разок после, в каком-то периферийном издательстве. А потом, увы, она была забыта. Жаль, хороший роман. К слову - его французский двойник, капитан Сорви-Голова, оказался более удачлив.

Думаю, тут все дело было в том, что оба героя боролись с представителями мирового капитала за независимость. Так сказать – классово близкие они к нам были.

Но вернемся к основной теме. Разумеется, немецкие романисты любили свой фатерлянд, но особо из его истории подчерпнуть ничего не могли. Нет, был там Тевтобургский лес и другие героические свершения, Фридрих Второй, наконец, но это все не совсем то. Плюс следует помнить о том, что эта держава то собиралась в одно целое, то снова разбивалась на мелкие брызги, да еще постоянно с кем-то зачем-то воевала, что тоже не способствовало ее целостности. Опять же с руководством страны там все было не так ладно, это тебе не Бурбоны с Валуа, сидящие на троне столетиями и добросовестно плодящие тайны, интриги, странные смерти, заговоры, обоюдные супружеские измены и все прочее, что прекрасно служит стержнем хорошего романа страниц эдак на тысячу.

Скажем прямо – десятки французских и английских авторов паслись исключительно на ниве прошлого своих стран. Из хрестоматийных, например, Дюма. Лучшие его романы как раз исторические – трилогия о Лиге, или те же мушкетеры. Не будь в их канве Генриха Третьего или Людовика какого-то там, то и интриги как не бывало. Все вокруг королей вертелось. А «Тайна Нельской башни» (он же «Буридан») Мишеля Зевако, в которой речь шла о романтических (назовем это так) шалостях Маргариты Бургундской и Бланки Баварской, после которых в Сене находили тела захлебнувшихся красавчиков-аристократов, зашитых в холщовые мешки?

Не отставали и англичане. Война Алой и Белой розы или, к примеру, трагическая судьба Карла Первого и его семьи давала пропитание не одному автору-романисту. Вальтер Скотт так тот и вовсе только историей и промышлял, причем его диапазон был невероятно широк – от первых Крестовых походов до борьбы шотландцев за независимость.

Кстати, иногда встречались забавные казусы. Например, Герберт Хайнс, чистокровный англичанин, охотно клепал романы вроде «Храбрейший шевалье Франции».

Но немцам, повторюсь, прошлое было не так интересно, как настоящее. «Читатель хочет читать про сегодня» – сказали они себе, и отодвинули историю на заднюю полку. Нет, время от времени кто-то из авторов возвращался в день вчерашний, но все равно не для того, чтобы написать унылую историю про какого-то маркграфа или герцога. Если уж до такого доходило, то героем становился какой-то лихой малый, например - Вильгельм Телль. А что? Смутьян, красавец, стрелок что надо, и шутник отменный. Вон, какую забавную шутку с яблоком и сыном отколол! Читатель такое любит!

Отдельно стоит заметить, что романы о достаточно антисоциальных персонажах были нормой вещей в бульварной немецкой литературе. С точки зрения властей и Телль, и Гарибальди, о котором речь пойдет дальше, и рюсски анархист Михаэль Бакунин были преступниками и смутьянами. Причем с точки зрения любых властей. Один вольный стрелок, другой рэволюционер и грабитель, третий вовсе борец с теми самыми властями и каторжник.

И тем не менее, именно длиннющий роман «Гарибальди», в котором шла речь о похождениях неугомонного итальянского карбонария, стал одним из самых хитовых произведений за всю историю немецкой бульварной прозы. А в России так точно, очень уж нашим согражданам был близок этот ухарь-разбойник. Само собой, что ничего общего описываемый Джузеппе Гарибальди с реальным человеком не имел, ну, кроме имени и места проживания. Вряд ли настоящий Гарибальди ввязывался в любовные авантюры с графинями и принцессами, враждовал с таинственными злодеями в черных масках и занимался прочей романтической чепухой. Нет, графинь он, может, и употреблял, конечно… Но вряд ли те молили его о свиданиях в ночной тиши, используя в качестве почтового ящика деревья в своем саду или немых слуг. Полагаю, там все попрозаичней обстояло, особенно если учитывать профессию последнего.

Но издателю было глубоко начхать на то, что подумают те, кто знал Гарибальди лично. Я уже говорил - немцы писали о «здесь и сейчас», потому серия появилась чуть ли не тогда, когда могучий карбонарий был еще жив. Потому – чего только не писали, лишь бы продажи росли. Да вот, сами посмотрите.

Автором его творения значился некто Генрих фон Бютнер, но на деле такого человека вовсе не существовало. Ничего странного в этом нет, подобные вещи в те времена случались сплошь и рядом. Издателю было плевать, кому именно платить деньги, лишь бы книги продавались, ну, а тому, кто на самом деле написал это роман… Или тем? Да неважно, ему или им тоже было плевать на то, что на данный счет подумают читатели, главное, что издатель исправно платит. Ну, а понятия «имя работает на тебя» для «бульварщиков» в принципе не существовало, поскольку все решали актуальность темы, качество контента и талант художника-обложечника. Почти у каждого автора-«сериальщика» имелся десяток псевдонимов, у того же фон Фалька их было с дюжину. И все – рабочие, с длинными и успешными романами в активе. Кстати, Виктор фон Фальк - это тоже псевдоним. Но под ним были созданы лучшие романы этого автора, потому буду его именовать именно так.

И именно фон Фальк написал роман о матером каторжанине, бомбисте, анархисте и нигилисте Михаиле Бакунине, что даже по немецким рамкам никуда не лезло. Но на продажах это никак не сказалось, напротив скандальность и сенсационность контента здорово подстегнули интерес публики, а с ними и продажи. Да еще название, конечно – «Поля смерти в Сибири или Тайны русского императорского дома». Ну как за эдакую милоту пять пфеннигов не заплатить? Опять же – все-таки русский революционер Михаэль это тебе не волосатый итальянец Джузеппе, который только знай, по горам бегает и все чего-то кому-то пытается доказать.

Обложкой сего творения порадовать вас не могу, само собой в России такое никто бы не опубликовал, потому вот вам портрет непосредственно Бакунина. Менее подходящий типаж для авантюрно-приключенческого романа подобрать трудно, согласитесь?

Есть у меня подозрение, что фон Фальк вообще никогда не видел, как выглядит сей господин. Да и откуда бы? Где каторга, где Германия….

Ну, а если говорить об авторах, с которыми вообще все непонятно, то в первую очередь, конечно же, следует вспомнить о Викторе Редере, который…

Впрочем, про него потом. В четвертой части.

Часть четвертая

Итак – Виктор Рёдер, наверное, самый загадочный автор среди немецких «бульварщиков». Почему? В первую очередь, потому что никто так и не выяснил, кто именно скрывался под этим именем. Под псевдонимами, как я уже указывал, писали многие, это являлось нормой вещей. Но при этом хорошо известно, кто именно за каждым из них стоял, какой автор. Нет, случалось и так, что полный список имен оставался неизвестным, как, например, в случае с неким Генрихом фон Бютнером, автором тоже упомянутого мной ранее «Гарибальди», или не менее популярного среди читателей многотомного эпика «Зигфрид, король чемпионов».

Но тут и обоснование есть, поскольку данные произведения, несомненно, писал целый коллектив авторов, что очень хорошо заметно в том случае, если читать книгу не выпусками, а целиком. В разбросе это как-то сглаживается, но если у тебя в руках том полностью, то видно насколько разнится писательский талант в разных главах и отсутствие подвязок в некоторых сюжетных линиях. А иногда и вовсе откровенные противоречия встречаются, как видно, авторы не успели согласовывать ходы персонажей. Ну, или вообще забили болт на подобные мелочи.

Да и вообще авторские коллективы среди немецких «бульварщиков» были не редкость, особенно если проект выстреливал, и надо было быстренько окашивать данную полянку. Иногда эти парни оставались безымянными, иногда было ясно, кто есть кто, а иногда был известен только их лидер, как, например случилось с романом «Ура! Солдатские проделки среди смерти и войны». Над ним работал большой коллектив, но истории запомнился лишь лидер этой компании – Виктор Лаверренц. А роман, кстати, наделал немало шороху и писался не один год. Всего вышло 253 выпуска, которые включают в себя аж 83 тома. Отдельно стоит заметить, что ребята-авторы в чем-то оказались провидцами, а где-то вольнодумцами, потому в 1916 году данный роман был на территории кайзеровской Германии запрещен, книги изъяты из открытого обращения и уничтожены. Ну, а на русский он и вовсе не переводился.

Но вернемся к Виктору Редеру. Так или иначе в заметках о немецких «кольтпортенроманах» без него и «Пещеры Лейхтвейса» ну никак не обойтись, ибо это одно из самых ключевых произведений в немецкой приключенческой прозе. Может быть не самое интересное или качественное, но самое раскрученное – это уж точно.

И еще оно, пожалуй, лидер по упоминаниям в произведениях советских авторов, «Пещера Лейхтвейса» стала дня них чем-то вроде эталона то ли безвкусицы, то ли детективного романа. Достаточно вспомнить, например, Ильфа и Петрова: «"Остап омрачился.

— Кислое дело,— сказал он,— пещера Лейхтвейса. Таинственный соперник. Его нужно опередить, а морду ему мы всегда успеем пощупать."

Да и у других авторов это название то и дело, да всплывало.

Но, с другой стороны – а что тут такого? В «Пещере Лейхтвейса» есть все, что должно быть в развлекательной литературе. Вообще – все! Находки, потери, наследники, злодеи, герои, хитроумные слуги и развратные двоюродные сестры, стрельба, поножовщина, письма всех мастей – уничтоженные со злым умыслом и не уничтоженные по глупости, подброшенные и фальшивые, любовные и роковые. Еще там были кораблекрушения, индейцы, наемные убийцы, отважные сыщики, забытые сокровища тамплиеров, короли и капуста. Вру, капусты не было, это я для красного словца сказал. Хотя… Может и она была.

А еще этот роман отвечал девизу немецких авторов – «здесь и сейчас». То есть любой читатель мог прокатиться в Висбаден и посетить пещеру, где сравнительно недавно обитал самый что ни на есть настоящий Генрих Антон Лейхтвейс. Как и в случае с Гарибальди ничего общего кроме имени у этого провинциального браконьера с лихим разбойником из романа не было, но так ли это важно?

Кстати – сам кайзер Вильгельм в те края наведался на данную достопримечательность поглядеть, причем именно по причине популярности романа.

Если бы следовало назвать роман-квинтэссенцию жанра, то это была бы именно «Пещера Лейхтвейса».

Но вот личность автора так и осталась загадкой, точного ответа на которую уже никто никогда не получит.

Но вернемся к главной теме сиих заметок на манжетах, а именно – в чем же были отличия немецкого бульварного романа от иных прочих?

Третье отличие – злодеи.

Казалось бы – что тут такого? Антагонист – это святое, они были, есть и будут. Нет, все так, все верно, но вот только немцы первые сделали литературных Главных Злодеев небесспорными. До них в литературе подобного толка антагонист являлся сосредоточием зла, неспособным на что-то, кроме пакостей главному герою. Ну, или героине. Вспомним хрестоматийную миледи из «Трех мушкетеров». До появления феминизма никому в голову и не приходило даже ее оправдывать, потому что в романе за ней не числится ни одного хорошего поступка. Даже рождение сына ее не оправдывало, поскольку это был Мордаунт.

Или, к примеру, Жак Гаро из «Разносчицы хлеба» Монтепена – поджигатель, убийца, клятвопреступник, шантажист. Да, он вроде бы хороший инженер и любящий отец, но толку то? Изобретения украдены у убитого им же заводчика, а ради любви к дочери он идет на новые множественные преступления, то и дело пытаясь прибить главную героиню, ее друзей и родню.

То есть до того злодей был злодей, и если вдруг он совершал что-то хорошее, то исключительно случайно или по недоразумению. Впрочем, еще имелась разновидность комедийных злодеев, вроде тех, что описывал Жюль Верн, но это не в счет.

Тем более что если дело доходило до серьезных книг, то он тоже от канона не отходил, достаточно просто вспомнить «500 миллионов бегумы» и приват-доцента Шульце.

Еще встречались перековавшиеся злодеи, вроде Резаки в «Парижских тайнах», но это тоже было не то.

А вот немцы взяли и сломали шаблон. Нет, злодей по-прежнему стоял на дороге героя и его друзей и умирал в конце книги, но!

Его позиция в книге перестала быть бесспорной. Что я имею в виду? Время от времени Главный Злодей, а за ним негодяи помелкотравчатей стали совершать хорошие поступки. Причем не для своей выгоды, а просто так, по велению сердца, ни с того, ни с сего. Вот – захотелось им.

К примеру – залез главный злодей в дом героя чтобы украсть у него завещание дяди, который на редкость своевременно помер и оставил хорошее наследство, на которое теперь герой теперь может выкупить украденные письма, те, которые злодей украл 15 выпусков назад, чтобы скомпрометировать бедную, но работящую девушку, в которую герой влюблен, и которая на самом деле дочь графини де Рубб, которую…

Короче – залез злодей в дом и видит, что какой-то другой ворюга душит мать главного героя. Казалось бы – какое ему дело до этого? Тем более что герой его враг.

Французский или английский злодей прошел бы мимо, а немецкий – нет. Он спасает мать главного героя, причем почти наверняка себе в убыток. Почему, отчего – непонятно, но! Читатель в растерянности, он не знает, что думать. А, может, злодей и не злодей вовсе? Что вообще происходит? Нет, надо разобраться. Где следующий выпуск, возьмите мои пять пфеннигов!

Казалось бы – мелочь. А на самом деле - маленькая революция в жанре. Кстати, наши романисты того времени, о которых я, возможно, тоже позже напишу несколько заметок, очень активно начали пользоваться этой фишкой. И мы, их наследники, тоже, между прочим, идем тем же путем в большинстве своем. Ибо небесспорность зла ведет к небанальности сюжета.

Таков и граф Марко, главный негодяй «Палача города Берлина». Вроде бы жестокий и беспринципный, фальшивомонетчик, убийца, клятвопреступник, но в какой-то момент он берет и выручает из беды совершенно ненужную ему девушку, после чего сюжет начинает играть новыми красками.

Но о нем и остальных героях фон Фалька позже.

А пока поговорим о следующей особенности немецких «кольтпортерроманов».

Часть пятая

Итак, продолжим.

Отличие номер четыре – мистика. Как ни странно, но те же французы или англичане почему-то шарахались от нее как веган от свиной котлеты. Нет, то и дело в книгах возникал некий сверхъестественный флер, но в какой-то момент автор пояснял читателям, что ничего такого тут в помине нет и все насквозь реалистично. Дескать – всякое зло и добро всегда дело рук человеческих.

Как пример – роман Хаггарда «Хозяйка Блосхолма». Один из его лучших романов, между прочим, он и сегодня читается на раз, и ни капельки не уступает по динамике и остроте «Копям царя Соломона», которые у данного автора считаются книгой №1.

Так вот – дело там происходит в Англии, в 16 веке, то есть во времена не сильно просвещённые, но зато сильно суеверные. Главная героиня лишается папаши-рыцаря, убитого злобными врагами, и на ее земли, равно как и на юное тело (но земли все же приоритетней), пытается наложить лапу злобный настоятель близлежащего аббатства по фамилии Мэлдон. И вот тогда на защиту бедняжки Сайсел встает призрак покойного папаши, в доспехах, с мечом. Он и ее спасает, и незаконнорожденное дитя, и еще кого-то, кто подворачивается под руку. А следом за ним появляется еще и чорт, тоже, что примечательно, вставший на сторону сиротки. За что, к слову, последнюю под конец книги чуть не сожгут.

Но после выясняется, что и призраком, и чортом был местный йомен, который решил, что ему милее в качестве хозяйки милашка Сайсел, чем Мэлдон.

Вот и все, ребята. А самое обидное знаете что? Хаггард великолепно управлялся с созданием мистической атмосферы почти всю книгу. Прямо очень здорово, на уровне Говарда или По. И – на тебе.

Но то англичане, дети туманов и кельтских легенд, у них хоть попытки были. Французы же и на такое не сподабливались. Они, как видно, решили, что дали человечеству «Роберта-дьявола», и тем самым норму по мистике выполнили и перевыполнили.

Эжен Сю написал роман-эпопею «Агасфер» (в девичестве «Вечный Жид»), вроде как о вечном скитальце, некогда проклятом Христом. Этот товарищ не позволил Спасителю опереть крест, который тот тащил, на свой забор и посоветовал тому идти себе дальше, по направлению к Лысой горе, за что после сам шатался по белу свету аж до 1919 года, пока его не берегу Днепра петлюровцы не зарубили.

Казалось бы тема – муа, конфета, шоколад с пралине. А все равно нет. Не стал Сю наворачивать паранормальщину. Да, собственно, там и Агасфера как такового нет, там его родня в главной роли. Но зато есть много-много золота, злобные иезуиты, подброшенные письма, неосторожные оговорки и все такое прочее, что должно иметь место быть в приличном французском романе-фельетоне.

Впрочем, публика все равно пребывала в восторге, причем по всей Европе. Тогда народ еще не сильно балованный был. У нас сие творение и то в книжном виде раза четыре переиздали, причем приличными тиражами, что по российским меркам середины-конца 19 века очень немало. Да прямо скажем – бестселлер. Тираж «Преступления и наказания» Федора нашего Михалыча, к примеру, составил 5000 экземпляров, продавался лет десять, но так до конца и не разошелся. Потом, правда, как-то сразу перешел в состояние букинистической редкости и резко повысился в цене.

А вот немцы мистики не чуждались, сообразив, что читателю мало каскада приключений, драк, стрельбы, поцелуев и грудастой красотки на обложке. Им еще надо нервишки пощекотать, попугать немного, чтобы, значит, иголочки по спине тихонечко прошлись, а в соседней комнате, вроде как пустой, чьи-то шаги послышались. Страх – отличный стимулятор хороших продаж.

И, самое важное, потом ничего никому объяснять не надо. Пусть читатель сам додумает, что это было – на самом деле потустороннее, или же нет.

Потому почти в каждом серьезном романе присутствовал легкий мистический налет. Причем расчетливые немцы не втыкали его налево и направо, нет, они разумно дозировали это дело, чтобы не перекормить публику данным блюдом.

Отдельно замечу, что получалось это у них в большинстве своем превосходно. С другой стороны, у нации с такими мощными литературно-мистическими корнями иначе выйти и не могло.

«Фауст» Гете – первопроходец книг о договоре человека и Сатаны, Гофман с его фантасмагориями, братья Гримм с их народными сказками. Вы не читали первоначальную версию данного сборника? Почитайте, оно того стоит. «Жили они долго и счастливо» там встречается не так и часто. Там такие страсти-мордасти – что ты!

И, наконец, Гауф, перед творчеством которого я благоговею. Так сплетать быль и небылицу в одно целое после него сумел только Пройслер. Тоже, к слову, немец. Потому я всегда говорю – неважно, что Гауфа считают детским писателем. Нефига он не детский, на самом деле. Эти сказки - для взрослых.

А еще в каждом приличном немецком романе с продолжением был гипнотизер. Я так понимаю в то время гипноз был в серьезном тренде, а все что популярно, должно попадать в книги, их тогда охотней покупают. Нет-нет, это не я так думаю. Это они, немцы. У, какие!

Иногда он выступал на стороне героя, и приходил на выручку ему самому, или его избраннице, или сестре, или еще кому-то. Как правило он помогал вспомнить Очень Важную Тайну, или, наоборот, забыть о чем-то скверном, например о том, как героиню употребил главный злодей, воспользовавшись ее беспомощностью.

Иногда он играл за черных, и тогда его талант служил делу зла. В «Палаче города Берлина» граф Марко, главный злодей, как раз таков. Он владеет искусством гипноза и используя его почти губит одну из героинь, Гетвигу, которая из-за этого сходит с ума и претерпевает массу бед. Приносит это беду и отцу Гетвиги, сыщику Шарфу, который с той поры ищет ее, ищет, и не может найти. Зато Шарф помогает другой героине, Ольге, которая, в свою очередь, незадолго до этого сдружилась с безумной, но очень славной Гетвигой, вот только судьба-злодейка растащила их в разные стороны.

Нет-нет, это меня не понесло в неведомые дебри. Это я так предваряю пятое и последнее главное отличие немецких кольтпортерроманов от прочей литературы такого толка.

Сюжетные линии и их количество. Казалось бы – что тут может быть такого? Сюжетная линия – она и есть сюжетная линия. Вот герой, вот злодей, вот друзья, вот враги.

Все верно, все так. Только с одним «но». В отличие от французских, английских и русских романов в немецких книгах было по пять, семь, а то и десять основных (!!!!) сюжетных линий, полноценных и насыщенных. Время от времени они переплетались, герои периодически тасовались между ними, но каждая из них вела в свою конкретную точку. И каждая из них имела свою особенность. Какая-то была детективной, какая-то драматической, какая-то любовной и так далее. Но все равно это была одна цельная книга, плотно сжатая мощными общими сюжетными подвязками.

На самом деле, наверное, именно это самое мощное коммерческое литературное изобретение той поры.

Во-первых, каждый читатель мог найти для себя что-то свое, по вкусу и интересам.

Во-вторых, в каждый выпуск входило, как я говорил, две-три главы, и это были два-три куска про РАЗНЫХ героев одной книги. Даже если одна глава читателя не цепляла, вторая или третья точно сделают свое дело, и он не будет чувствовать себя одураченным ненужной покупкой.

В-третьих, всегда можно понять, кто из героев в книге лишний. Интернета тогда не было, но фидбек наличествовал. Мальчишки-кольтпортеры внимательно следили за реакцией покупателей, которые первым делом перелистывали книжку и говорили:

- А, сегодня про Шарфа! Это хорошо!

Или же

- У, сегодня опять про этого Бюттнера. Плохо! Он скучный.

И Бюттнер немедленно уезжал в Америку, чтобы больше не появиться на страницах книги. Зато начинала фигурировать брошенная им без копейки жена, которой теперь надо как-то самой выжить и трех детей прокормить. Она сначала мучалась, потом встречала кого-то из других героев и проявляла себя все с новой и новой стороны. Например, становилась состоятельной дамой, которая ничего неверному мужу-беглецу не простила.

А в это время за ней внимательно следили продавцы и издатели – есть ли интерес к новой линии? Читают ли? Или пора ее тоже убрать со сцены и передать нажитое состояние ее сестре или старшему ребенку? Или кого-то из героев других линий опекуном к детям назначить?

Ну, собственно, я уже, по сути, наконец-то перешел к «Палачу города Берлина», поскольку все вышеуказанные герои взяты мной именно из этой книги.

Вот только… Пожалуй, продолжу свой рассказ в следующей части.

Часть шестая

Ну, собственно, вот я и добрался до главного блюда – романа Виктора фон Фалька «Палач города Берлина».

Добрался и понял, что надо было делать это сразу, а уж потом про все остальное писать. Почему? Да потому что я, рассказывая про немецкие бульварные романы в глобальном смысле про "Палача" все уже и рассказал, а мелкие частности уже не столь интересны.

Но раз уж обещал, надо выполнять. Итак – по пунктам.

«Палач города Берлина» был роман длинный, но не затянутый. Объем составил порядка 80 выпусков, что по сегодняшним меркам соответствует где-то 7-8 томам среднего формата.Действие его происходило здесь и сейчас, то читатель узнавал декорации, окружающие героев книги. Не просто узнавал, он среди них жил, и это обеспечивало 100% сопереживание тем или иным персонажам. В зависимости от социального статуса читателя, имеется в виду. Локации. Как я говорил – они узнаваемы, и, что важно, не переходят границ Германии. Немцы читают про немцев, и никаких французов. А так вообще, чего там только нет. Города, деревни, лесничества, старинные замки с приведениями и легендами, психиатрическая клиника с жутким подземельем тюремного типа, порты и припортовые заведения, публичные дома, трущобы и дворцы. Каждый читатель мог найти там что-то свое, то место, где он живет и на миг почувствовать себя самого героем романа. 3. В романе действовала реально существующая личность, а именно тот самый палач из города Берлина, которого звали Юлиус Крауц. Традиционно у персонажа и прототипа совпадали только профессия и место проживания, но большего и не требовалось. 4. Я насчитал семь основных сюжетных линий и четыре второстепенные, но это по результатам трех прочитанных томов. Думаю, дальше будет больше. Причем одна линия была прервана совсем, как видно персонаж совершенно не выстрелил, потому его благополучно обезглавили во время казни. Как видно, он не очень тянул на должность кавалера одной из самых главных героинь, а отцеубийство, пусть и случайное, не вызвало отклика в душах законопослушных немцев. Но уже через главу возник новый персонаж-доктор, который занял место в сердце временно обездоленной героини, и она моментально забыла и про бывшего ухажера, и про свои печали. Тем более что ее ждала новая порция неприятностей. Еще стоит упомянуть про отбывшего в Америку Бюттнера, который все же может при необходимости вернуться, это явный персонаж резерва. Что важно – каждый найдет для себя свою индивидуальную линию. Женщина всплакнет над матерью, у которого украли ребенка и посочувствует несчастной любви некоторых героинь. Мальчишка будет в восторге от погонь и перестрелок, в которых участвуют сыщики. Старик понимающе покивает головой читая об страданиях палача, который на склоне лет увлекся юной итальянкой. Зажиточные господа ужаснутся, читая о жизнях героев трущоб, а обитатели дна испытают радость о того, что богатые тоже плачут.Собственно, о персонажах – вся гамма человеческих характеров и типажей. Из положительных главных героев-мужчин имеются: добрый, но уверенный в себе аристократ, желающий мести, добрый и чрезмерно мягкий аристократ, никому не желающий зла, матерый полицейский, любящий правду и ищущий запропавшую дочь, проницательный и находчивый частный сыщик (он же отвечает за юмор), добряк-врач, готовый на самопожертвование, таинственный старик явно непростого происхождения, просидевший в одиночной камере психушки два десятка лет. Ну, и последним назову мастерового парня, плоть от плоти народа. Крепыш, добряк, всегда даст леденец ребенку и подзатыльник хулигану. Ах, да. Еще забыл палача, который, естественно, является неким стержнем, вокруг которого вертятся судьбы всех героев. Из положительных главных героинь-женщин: немая и очень красивая женщина с тайной в прошлом и огромными проблемами в будущем. В первой же главе у нее крадут ребенка, которого она после всю дорогу ищет. Далее - дочь того самого сыщика, сведенная с ума главным негодяем при помощи гипноза, она постоянно норовит погибнуть, но все никак. Красотка-вечная невеста, та самая которая отцеубийцу на доктора сменяла. Ее все хотят, но никто пока успеха не достиг. Не меньшая красотка-аристократка, девушка на выданье, сестра добряка-аристократа. Сама тоже добра, мила, не знает жизни совершенно. Само собой, влюбится в главного гада и не станет верить предупреждениям сочувствующих. Подозреваю, в будущем ее ничего хорошего не ждет. Время от времени все эти герои друг с другом тасуются как колода карт. И, конечно же, их судьбы пересекаются с отрицательными персонажами. Самый главный гад – граф Марко, он же «Золотой Граф», он же «доктор Керубини». Импозантен, умен, хитер, отлично стреляет, фехтует и разбирается в ядах. Убивает легко и весело. Убежденный фальшивомонетчик. Гипнотизер. Соблазнитель. В общем – прелесть, что такое. Злодеи помельче. Семейная пара – мерзкий старик и одноногая старуха. За деньги сотворят чего угодно, вплоть до детоубийства. Время от времени им везет, но до конца книги они явно не доживут. Магистр – матерый преступник, элита криминального Берлина. Все время живет на грани здравого смысла и время от времени оказывает услуги главному гаду. Йона Брук – ростовщик, этим все сказано. За пфенниг удавится, за десять родную дочь из дома выгнал. Леди Нельсон – эдакая бюджетная миледи. То есть и планы пожиже, и внешность попроще, и фантазия в материях зла послабее. Но зато с ней раньше или позже пересекаются ВСЕ сюжетные линии, вот такой интересный персонаж. Всего вышеперечисленного было достаточно, чтобы этот роман взмыл на самую вершину тогдашнего рейтинга, который определялся только одним критерием - потребительским спросом. Книгу читали, и это факт. Более того – я сам ее сейчас, через сто с лишним лет, читаю с удовольствием. Да, где-то банально. Да, некоторые вещи шиты белыми нитками, а иные сюжетные повороты сейчас даже начинающий автор в ход не пустит, понимая их примитивность. Но все равно – интересно, черт побери. Есть что-то в этих старых романах, есть. Может, та книжная естественность, которую мы потеряли, начав делить литературу на «большую» и «всю остальную»? Тогда ведь все было просто. Вот автор, вот его книги, вот читатели, и они сами разберутся, кому что нравится, без подсказок людей, которые сами себя назвали «литературными критиками» и отчего-то решили, что имеют право судить о том, какие из произведений хороши, а какие плохи. Более того – стали указывать остальным, что стоит читать, а что нет. Ну, и напоследок. Да, рассказ непосредственно о романе вышел коротким, но мне не хочется повторять все то, что я уже рассказал ранее. Плюс ко всему дорога оказалась интереснее конечной цели. Нет, серьезно, я сам не ожидал, что мне будет настолько интересно писать о делах давно прошедших дней. Причем я ведь только-только копнул верхний пласт, не более того. Карл Май, Генрих Бюнц, Софи Ворисгофер – например, я этих авторов даже не упомянул, а ведь каждый из них почти легенда. Но, может, напишу попозже что-то вроде постскриптума. Почему бы и нет?

Посткриптум № 1

Прикинув так и эдак, я понял, что без постскриптума тут все же не обойтись, очень уж яркими литературными звездами были те два немецких автора, о которых мне хочется рассказать. Даже по тем богатым на отменных литераторов временам невероятно яркими.

Сразу стоит отметить, что к кольпортроманам, о которых шла речь в цикле заметок, они никаким краем не относятся. Их книги не дробили на выпуски, и они не использовали все те технологии, которые были свойственны их коллегам-сериальщикам. То ли им это было не сильно нужно, то ли они по другим принципам жили – поди теперь узнай. Что, кстати, лишний раз доказывает, что между ними и нами разница не так уж велика, несмотря на более чем вековой временной разрыв

Итак, автор первый – Софи Ворисгофер.

По тем временам сам факт того, что женщина полезла в литературу, да еще не какую-то, а развлекательную, где и мужчинам крайне тесно приходилось, был почти нонсенсом. Нет, первые ростки эмансипации во второй половине 19 века уже проросли и даже заколосились, потому дамы все громче стали заявлять о себе в книжно-журнальных сферах, но в основном речь шла о сборниках стихов, сказках и рассказах для детей, назидательных историях, церковных гимнах, небольших пьесах и крайне часто переводах с одного языка на другой. Причем публиковалось все это как правило как раз в журналах, которые для женщин же и издавались, что-то вроде нынешнего глянца, только черно-белого, не с таким количеством рекламы и без тестов.

Отдельно стоит отметить шведскую литературную школу, подавляющее большинство известных женщин-авторов середины-конца 19 века почему-то рождались именно там, в стране фьордов. Правда сразу после того, как их имя начинало более-менее громко звучать, они сразу же отбывали на ПМЖ в Париж или Лондон. Умирать, правда, все же возвращались обратно на родину.

Впрочем, прецеденты посягательства слабого пола на легкий жанр все же имелись. Во Франции громко о себе заявила Клер де Шанденё, написавшая целый цикл романов на романтически-военную тему. Гарнизон, молоденькие офицеры, жены отцов-командиров, уставшие от быта и желающие любви, и все такое прочее. Короче – «Анкор, еще анкор», только с огромным количеством интимной лирики. Добавим сюда дуэли, злобных цыган, которые время от времени зачем-то на гарнизон нападают, и прочую развесистую клюкву и получим книги, которые, возможно, даже сейчас на Литнете нашли бы своих читателей. Вернее - читательниц.

В Лондоне выпускает свои блестящие авантюрные романы Амелия Эдвардс, великая женщина, имя которой, увы, сегодня почти забыто. Путешественница, археолог, знаток египетских иероглифов, первая красавица Лондона, профессор, литератор – и это все о ней. Казалось бы – чего такого. Ничего, только этого всего она добилась в 50-70 годах 19 века, тогда, когда женщин ни на раскопки, ни в профессуру особо не пускали. А особенно в чопорной Британии.

В Штатах срывала банк популярности Мэри Истмен, которая для начала вторглась в жанр вестерна со сборником «Дакота, или жизнь и легенды индейцев сиу» который маленько тряханул основы жанра, заставив авторов-мужчин поднапрячься. Но этого ей было мало - следом за этим она показала некую классическую американскую комбинацию из пальцев коньюнктурщице Бичер-Стоу, написав роман ««Хижина тёти Филлис, или жизнь на Юге как она есть» и заработала на этом кучу долларов.

В России тоже появились свои первопроходцы в юбках, но о них я сейчас писать не стану. Не хочется вот так, в двух словах вспоминать этих прекрасных дам. Может, после отдельный пост опубликую.

Ну, а в Германии на трон королевы приключений с 60-х годов 19 века уселась Софи Ворисгофер. Хотя, ради правды, до нее его никто особо и не занимал. Четвертью века раньше что-то пыталась сделать Франциска фон Штенгель, но дальше любовно-исторических романов, причем более чем целомудренных, она не пробралась.

Еще о себе одновременно с Софи заявила Мария Эбнер фон Эшенбах, но ее понесло в сторону того, что мы сейчас называем «большой литературой». Психологизм, срезы характеров, социальная несправедливость и все такое. Короче – ее читало какое-то количество людей, в основном из числа тех, что вели литературные колонки в газетах. Им – нравилось. Простому читателю нет, но при этом люди из газет утверждали, что на самом деле это именно те книги, которые все ждали. Особенно старалась некоторая Гала фон Юзефф… Ладно, занесло.

Итак – Софи Ворисгофер. Если понадобилось бы коротко описать ее жизнь до прихода в литературу, то подошло бы слово «боль». В тринадцать лет осталась без отца, после данной потери кем только не работала, чтобы прокормиться. Вышла замуж, но и тут ей не повезло – супруг умер, оставив ее с кучей долгов.

И вот в какой-то момент она подумала, – а не написать ли мне книгу? Но не такую, как сейчас в моде, про разбойника или рюсски анархист, а добрую и интересную, про хорошего парня, которого злодейка-судьба шпыняет, а он не сдается. И еще чтобы она была полезна в плане знаний.

Вот так и появился роман, название которого на русский перевели как «Роберт-юнга». Еще я встречал версию «Юнга на корабле пиратов».

В нем славный паренек Роберт отплывает на корабле из Гамбурга в качестве юнги, после чего его мотает по свету будь здоров как. Он и к пиратам попадал, и в Америку, и на экзотические острова, но везде оставался тем, кем был – хорошим немецким юношей, который не предает свои идеалы, за что в конце концов и обретает счастье и достаток. Помимо этого, он изучал все то, что ему попадалось на глаза, сообщая попутно читателям массу интересных подробностей о далеких странах. О народах, горах, морях, животных, растениях и пр.

Книга бахнула. Вот прямо сильно бахнула. Ее переиздавали раз за разом, что в те годы было немалым достижением, и перевели на несколько языков.

По сути ничего нового изобретено не было, Софи делала то же самое, чем в не столь далеком Париже занимался Жюль Верн. Но то он – там, а то Софи здесь. Тем более что благонравные и основательные немцы не очень-то любили французов, считая тех распутными и легкомысленными.

Фрау Ворисгофер поняла, что нашла свою дорогу, и романы стали выходить один за другим. По сути, они друг от друга особо не отличались. В завязке один или несколько славных немецких парней отплывали из Гамбурга куда-то там, но чаще всего до точки назначения не добирались. То их захватывали пираты и продавали на Ближний Восток, после чего бедолаги скитались по рабовладельческим рынкам и терпели иные лишения, то корабль терпел крушение где-то в районе Архипелага и героев ждали острова, населенные туземцами и буканьерами, то приключенцев заносило аж в Калифорнию на золотые прииски, то еще какая-то напасть происходила. Вариантов-то масса, а мир велик.

Но при этом слог Софи был легок и летуч, антураж экзотичен, приключения следовали каскадом, герои отличались статностью, добротой и благородством, потому спрос на книги был крайне высок. И каждый новый роман приносил писательнице неплохой доход.

Отдельно отмечу, что в России она была крайне популярна, об этом говорит то, что ее книги выпускали ведущие издатели тех лет – Вольф и Сойкин. Качественно выпускали, на хорошей бумаге, с иллюстрациями и всем таким.

И даже когда сама фрау Ворисгофер умерла, ее книги продолжали жить, они сошли с литературной сцены только с началом Первой мировой войны, которая, как я уже писал, здорово поменяла вектора во всех областях человеческой деятельности.

Впрочем, в Германии они издаются по сей день, и даже пару сериалов по ним сняли. А вот у нас, увы, имя Софи Ворисгофер знакомо только совсем уж прибитым на голову любителям старой доброй литературы, вроде меня. Даже в веселые 90-е, когда кого только не печатали, про нее почти не вспомнили. Да и сейчас ее книги публикуют только малотиражники, для коллекционеров.

А жаль…

Посткриптум № 2

Ну-с, во второй части постскриптума речь пойдет о человеке, писательская судьба которого разительно отличается от того, что досталось на долю фрау Ворисгофер. Нет, в разрезе лишений и прижизненной популярности все совпадает, а вот после… Впрочем, обо всем по порядку.

Зовут этого автора Карл Май. Уверен, что какая-то часть тех, кто сейчас читает этот пост сказала «а, так я его книги помню». Все верно, помните. Ну, а не книги, так фильмы по ним поставленные, ибо Мая экранизировали часто. Но это и не странно, тексты, что он писал, отлично адаптируются для экрана.

А начиналось для него все так же, как и у остальных коллег по цеху. Невеселое голодное детство в многодетной семье, базовое образование уровня «читать-писать умеешь – иди работай», масса профессий, которые он сменил еще до совершеннолетия, и, как финал, кривая воровская дорожка. Сначала все обходилось, удавалось вывернуться из лап закона, он даже успел поучиться в паре образовательных заведений, но в конце концов он все же загремел в тюрьму, получив четыре года, из которых отсидел три.

Но в данном случае – и к лучшему, потому что, коротая срок он очень много читал. В Германии, как и в России в те годы в тюрьмах библиотеки были лучше, чем на воле.

Правда писателем ему стать после отсидки было не суждено. Пропев «бом» в тюремном хоре и выйдя на волю, он мигом прибился к серьезной шайке, уже на правах авторитетного вора, неплохо с ними покуролесил, и в результате отправился на вторую отсидку. Удачный «рывок», поимка – и снова на нары. В общем – истинный джентльмен удачи.

И только третья ходка наконец-то что-то в нем сломала, поскольку после освобождения он не стал продолжать карьеру блатного, хоть к тому времени воровской мир Германии, Австрии и Польши хорошо знал его как серьезного человека, а вернулся в родной дом и начал писать рассказы, которые, как это ни странно, охотно у него покупали газетные издания.

Впрочем, в тюрьме он еще разок после посидел, хоть и недолго. Ему влепили четыре месяца за присвоение себе чужого имени. Но с учетом прошлого уверен, что он этот срок даже не заметил.

Издатели заметили новичка, обладающего бойким пером и хорошим слогом, и уже довольно скоро у него выходит первая книга, в которой были собраны все ранее опубликованные рассказы, а потом пришло время больших романов.

Тогда-то на свет и появился «Восточный цикл» о двух неразлучных приятелях Каре бен Немси и Хаджи Халеф Омаре. Эта парочка колесила во Востоку, ввязываясь во всевозможные авантюры и демонстрируя читателю смелость, твердость духа и собственную человечность. Добавим сюда экзотичность атмосферы, изрядное количество мистики, добротно прописанные сюжетные линии и станет ясно, отчего бывший сиделец довольно быстро стал преуспевающим литератором.

От себя замечу, что у нас в России, увы, этот цикл не сильно известен, хотя в Европе до сих пор переиздается. Мало того – после смерти Карла Мая другие авторы написали довольно много книг про бен Немси и Омара.

Зато у нас отлично знают другого героя Мая, того, которого зовут Виннету. Если точнее – Виннету, сын Ичу-чуна. У нас его имя всегда целиком упоминали, больно папашу отважного вождя забавно звали для русского уха.

Скорее всего, после Чингачгука это самый популярный индеец в мировой приключенческой литературе, даже Вегонга из племени могикан от него отстает. Но оно ни разу не странно, потому что романы о Виннету на самом деле хороши невероятно. В них есть все, что должно быть в подобной литературе – спрятанные сокровища, предатели, верные и красивые скво, меткие стрелы, кольты, винчестеры, Маниту и так далее, и тому подобное. Что подростки? Взрослые бюргеры, почитав эти книги подумывали плюнуть на все и рвануть туда, где пасутся бизоны, скачут мустанги, в горах спрятаны серебряные рудники апачей, а красотки в салунах так и манят отважных искателей приключений к себе, так и манят.

Каждый из них хотел стать героем книг, таким как Олд Шаттерхенд (в русском переводе Верная Рука), и обзавестись таким другом как Виннету.

И вот тут мы возвращаемся к Карлу Маю. Он настолько влюбился в тот мир, который сам создал, что немного сдвинулся по фазе. Почему? Потому что Май стал утверждать, что он и есть Олд Шаттерхенд, что Виннету на самом деле его друг, заказал себе винчестер, и стал одеваться надлежащим образом. Не для подъема продаж или рекламы, а на полном серьезе.

Впрочем, вреда это никому не принесло, а самому Карлу Маю так еще и пригодилось. Продажи, и без того неслабые, скакнули вверх, поскольку простой люд окончательно поверил в то, что все описанное правда. Из чего вывод – хороший хайп и тогда работал, даже без интернета.

Попутно Май писал романы про других героев, по хорошей немецкой традиции сварганил десяток книг под псевдонимами, заработал много денег, несмотря на периодические проблемы с издателями и правами, а после умер.

Но история на этом не закончилась.

99% авторов, работающих в жанрах развлекательной литературы, забывают почти сразу после того, как они перестают выдавать контент, такова наша судьба. Но не судьба Карла Мая, он попал в тот самый 1%. Хотя… Все относительно.

До тридцатых годов его романы продолжали публиковать не шатко не валко, и в основном в Германии. Если точнее - до 1933 года.

А вот потом его ждал нежданный взлет. Дело в том, что поклонником его романов оказался Адольф Гитлер. Он читал романы Мая еще в юношестве и остался любителем произведений этого автора после. Даже призывал своих солдат быть подобным Виннету в военных действиях в разрезе смекалки и отваги.

По той же причине за взлетом последовало и падение. После 1945 года романы Мая не публиковались ни в СССР, ни в ГДР, ни в странах соц. содружества. Правильно это или нет судить не берусь, но все же мне кажется, что непосредственно Карл Май перед человечеством ни в чем не виноват. Подозреваю, что он с такого читателя как фюрер, скорее всего, лично скальп бы снял, узнай, что тут к чему. Дядька он был резкий и честный, этого у Мая не отнять. С такой-то биографией! Кстати, и проблемы с правами на книги у него от того же шли. Он бил с издателем по рукам, плюя на разные бумажные дела, поскольку верил, что данное слово честный человек сдержит всегда.

Но вернемся к хитросплетениям судьбы. Книги не публиковались, но зато фильмы про героев Мая, которые сняли немецкие кинематографисты в компании с югославами, снискали мировую славу. И у нас их тоже показывали, причем народ на них валом валил, также как на «Анжелику-маркизу ангелов» или «Фантомаса».

В нашей пацанской градации фильмов о индейцах и ковбоях, Виннету стоял чуть ниже «Великолепной семерки» или «Золота Маккены», но точно выше, чем «индейская» серия с Гойко Митичем.

Добавим сюда заветную мечту всех советских пацанов - резиновых «гдровских» солдатиков, которых клепали как раз по мотивам этих фильмов, и можно точно сказать, что Карл Май не был забыт.

Ну, а когда в конце 80-х к печатному книжному станку подпустили частных издателей, романы о Виннету стали одними из первых, которые запустили в массовый тираж, наравне с Голонами и Конаном. На любом прилавке лежали эти романы, сам тому свидетель. Вернее – разлетались с них только в путь. К середине 90-х вышли то ли два, то ли три его собрания сочинений, причем немаленькие, по 10-12 томов, отдельные же книги вовсе подсчету не поддаются.

Да и сейчас этот автор не забыт. Года два-три назад «Альфа-книга» выпустила толстенный иллюстрированный сборник с классическими романами о Виннету, который у меня есть. Очень хорошее издание. Да и за границей что ни год, их публикуют.

Наверное, именно Карла Мая можно назвать самым удачливым писателем из тех, кто работал в жанре немецкого бульварного романа на рубеже 19 и 20 веков. Его имя, в отличии от остальных, времени пережевать не удалось.

Окололитературное. "Наследник из Калькутты"

Начну не с книги, а с уведомительной информации. Я посидел, подумал и понял, что есть еще книги, о которых мне бы хотелось рассказать. По этой причине все посты на данную тему будут проходить под общим названием «Окололитературное», и теперь те, кому подобные истории любопытны, будут их читать, а те, кому нет, просто станут говорить себе «а, ну это мимо меня». И все будут довольны))) По крайней мере я на это надеюсь.

Итак – Роберт Штильмарк, «Наследник из Калькутты»

Сразу оговорюсь – лично я этот роман в числе своих любимых книг не числю. Бесспорно, он очень хорош и интересен, но... Среди романов на пиратскую тематику есть масса книг не менее увлекательных, начиная от «Острова сокровищ» и трилогии о капитане Бладе и заканчивая малоизвестными российскому читателю шедевралочками Артура Хоудена Смита «Золото Порто-Белло» и «Дорогой буканьеров» Тома Бевана.

С другой стороны, у Штильмарка в данном жанре среди родных берез практически не было конкурентов, и одно это возводит его на пьедестал. Уж не знаю почему, но про пиратов ни в царской России, ни в советское время никто настоящих романов не писал. Были какие-то пародийные вещи, были детские повести вроде «Трое на острове» Губарева, была песня про бригантину, что в флибустьерском море паруса поднимает, но так чтобы толстая книжка с корсарами, деревянными ногами, абордажами, фрегатами и попугаем-матершинником – это нет. По крайней мере я таких не знаю. В постсоветское время – да, там уже появились попаданцы, вариации на тему, великолепная «Сокол и Ласточка» Акунина, но это уже потом. А до того – фигушки.

Но даже учитывая это для меня история книги интереснее, чем сама книга.

Поскольку рассказ о книге, а не об авторе (надеюсь глубокоуважаемый Вадим Нестеров раньше или позже напишет о нем главу в своей книге «Жизнь примечательных людей»), то опущу разные подробности, и начну с 1945 года, того, в котором Штильмарку дали 10 лет за контрреволюционную агитацию и отправили в Енисейский ИТУ, который пользовался очень скверной славой, поскольку кум там был лютый, нормы выработки конские, а кормежка совсем никакая.

Народ при таких условиях не заживался, особенно из «социально дальних», да еще и офицеров. Пламя «сучьей войны» еще не успело толком разгореться, оно только занималось, потому и не поддели воры бывшего разведчика и топографа на перо в первые же дни. Уже через год они таких ошибок не совершали, сортируя пришедшее по этапу пополнение и вырезая всех, кто может встать на сторону «сук» заранее, даже если таковых в лагере пока и не водилось.

Впрочем, его могла убить и работа, особенно по зиме, но и тут удача благоволила Штильмарку, поскольку он оказался отличным «баечником». Ну, или «звонарем». Так называли человека, который умел рассказывать «рОманы», длинные и увлекательные. Для сидельцев это был единственный способ скоротать вечер и хоть ненадолго забыть о том кошмаре, в котором они обитают. Роберт Александрович с детства увлекался книгами, Майн Рид, Дюма и Верн были перечитаны не по разу, а память у него была отличная, потому вскоре его положение изменилось к лучшему, он попал в касту «придурков». Нет-нет, ничего оскорбительного тут нет. Так называли тех, кто трудился на более-менее спокойных должностях, вроде библиотекаря или заведующего лагерным театром.

Как оказалось впоследствии, это была часть далеко идущего плана, который разработал один из авторитетных воров, которого кликали «дядя Вася», в миру Василий Василевский. С помощью Штильмарка он собирался выйти из тюрьмы куда раньше срока, причем крайне экзотическим образом. С помощью романа о пиратах.

Дело в том, что среди сидельцев ходила байка о том, что Сталин смерть как любит читать такие книги. Чтобы, значит, про южные моря, любовь, предательство и пиратов. И чтобы еще лев был. Кто такую ахинею придумал, зачем, почему – фиг знает, но дядя Вася в нее верил. В Штильмарка тоже, поскольку очень уж ловко тот истории свои плел.

И в один прекрасный день дядя Вася сделал Роберту Александровичу предложение, от которого тот не мог отказаться. Он предложил написать толстый роман со всем вышеперечисленным, обещая за это создать ему условия наибольшего благоприятствования, почти как на воле, но только без баб. Но, чур, он, дядя Вася, будет значиться автором, это важно.

Штильмарк, наверное, мог отказаться, но делать этого, разумеется, не стал. Во-первых, лучше писать книгу в тепле, чем валить лес на морозе, во-вторых, отказ мог стоить ему жизни, а в-третьих – это же интересно. В смысле – книгу писать. Почему нет?

Дядя Вася не подвел, свежеиспеченного писателя даже поселили в отдельной землянке, обеспечили трехразовым питанием и чайником с заваркой, что по лагерным меркам было высшим шиком. Правда каждый день он заходил к Штильмарку, читал написанное и недовольно ворчал: «Так-то все здорово, корабли там, абордажи. Но лев где? Усатый батька их любит, а ты про него, про леву, не пишешь.»

К слову – лев в книге конечно же есть.

Знаете, что меня более всего восхищает? Эрудиция Штильмарка. Действие романа происходит в 18 веке в южных странах и Европе, для такого материала нужна груда справочников и энциклопедий, которых у него не было по определению. И при этом ни капли фальши в романе я не увидел, в части подачи исторического материала у меня он не вызывает ни малейшего возражения. Впрочем, я, разумеется, не такой уж большой эксперт. Но все равно – это реально круто.

Время шло, роман писался и в один прекрасный день был закончен. После маклеры (специалисты по подделке документов) его красиво переписали, фармазоны смайстрячили шелковый переплет, а кто-то из зеков-художников, взятых еще до войны, нарисовал иллюстрации.

И ушла книга в Москву, к товарищу Сталину, а дядя Вася стал ждать, когда ему помилование выйдет.

Увы, вождь прочесть «Наследника» не успел, сначала у него времени не было, а потом он умер, а следом за тем и Штильмарка реабилитировали. Очень вовремя, к слову, реабилитировали, поскольку дядя Вася надумал от нежелательного соавтора избавиться, и почти приуспел в этом занятии. Если бы не везучесть Роберта Александровича и не заступничество некоторых воров из авторитетных, среди которых был и Михаил Демин, будущий автор романа «Блатной», то не жить бы писателю на этом свете.

Но на этом ничего не кончилось. Дядя Вася, как видно, крепко власти насвинячил, потому что его даже при бериевской амнистии не выпустили, а сидеть ему очень не хотелось. Потому направил он своему протеже на волю маляву, в которой предлагал рукопись найти и опубликовать. Вдруг ему все же прощение выйдет, хоть и не от Сталина? Литераторов в СССР любят, им дачи дают, и паек в спецраспределителе. Ему самому дача и паек не нужны, это не по понятиям, их Штильмарк может себе оставить, а вот воля сильно нужна.

Странное дело, но и тут Роберту Александровичу повезло. Рукопись нашлась, ему ее отдали, после она попала в нужные руки, если точнее – к Ивану Ефремову, а оттуда отправилась прямиком в «Детгиз». И в 1958 году вышла в свет в одной из самых престижных книжных серий СССР – «Библиотеке приключений и научной фантастики».

Причем под двумя фамилиями – Штильмарк и Василевский, что настоящему автору, разумеется, очень не по душе было. Тем более что дядя Вася начал требовать с него свою долю гонорара, что вполне резонно и законно.

И вот тогда Штильмарк пошел в суд. Мало того – он смог доказать свое единоличное авторство. Оказывается, что еще там, в лагере, он в двадцать третьей главе зашифровал фразу «Лжеписатель, вор, плагиатор». Там надо читать первые буквы через слово или что-то в этом роде.

И – отсудил он права! Именно из-за этого остатки первого тиража отправилась под нож, что привело к определенным последствиям, о которых я напишу ниже.

Роман после переиздали еще пару раз, правда уже не в «рамке», но тираж все одно разлетелся мигом.

А потом, увы, он, если можно так сказать, лег на полку. Почему, отчего – не знаю, но до 90-х он уже не публиковался. Зато в 90-х его опубликовали бог весть сколько раз. У меня, например, было вот такое издание:

Но, увы, время было потеряно. Тогда же в страну хлынули переводные романы всех мастей, и наши авторы, даже очень хорошие, все же проигрывали Гаррисону, Спиллейну, Нортон и многим другим. Они потерялись на их фоне.

Зато то самое первое издание, что с двумя фамилиями, все это время неуклонно росло в цене, причем во всех отношениях. Тираж у него был 100000 (небольшой по советским временам), да его еще ножами ополовинили, а «рамочных» переизданий, как я писал, не было. «БПиНФ» же при этом являлась самой коллекционируемой книжной серией, и тогда, и после, и каждому хотелось иметь в коллекции этот пухлый томик.

На сегодняшний день именно тот «Наследник» является самой редкой книгой из серии «БПиНФ», и цена на даже раздолбанный в хлам экземпляр, разваливающийся на куски, начинается где-то от трех тысяч. Про книгу в «идеале» я и не говорю. Хотя я такой экземпляр, если честно, только один раз и видел, обычно этот роман встречается в «хорошем» или «устойчиво хорошем» состоянии, и цена там стартует от двадцатки. Кстати, это единственная «рамка», которую подделывают, лет пять назад были такие прецеденты. Но даже подделки тянули от 5000 и выше. И они, что примечательно, до сих пор котируются среди собирателей. Ведь подделка — это тоже предмет коллекционирования.

И – да. У меня эта книга дома есть. Не в отличном состоянии, и даже не в твердо-хорошем, но в устойчиво-среднем, что уже очень неплохо.

Окололитературное. "Прекрасная Габриэль"

Как-то вышло так, что в нашей стране из французских романистов-«бульварщиков» популярней всех оказался Дюма. На самом деле на родине он не был номером «один» никогда, являясь лишь одним из многих. Те же Монтепен, Заккон, Вижье, Буссенар были не менее популярны, а Эжен Сю так и более.

Собственно, до революции данная расстановка сил соблюдалась и в России, но после нее большинству французских авторов не нашлось места в советских издательствах, где по идеологическим основаниям, а где и по эстетическим. Времена «стакана воды» миновали, появился моральный кодекс строителя коммунизма. Но, ради правды, не все романы, к примеру, того же Монтепена, так уж и хороши.

В результате от огромного пласта жанровой французской прозы второй половины 19 века советскому читателю осталось по паре романов Буссенара и Эмара, большая часть наследия Жюля Верна, и, как вы понимаете, Александр Дюма-отец.

В результате именно он открыл советским мальчишкам и девчонкам дверцу в тот мир, где звенят шпаги, где галантные кавалеры борются за сердце прекрасных дам, где мщение справедливо, а возмездие неизбежно, и так далее, и тому подобное.

Надо заметь, что за советское время была переведена и опубликована большая часть его романов, по крайней мере, все ключевые произведения точно. До сих пор помню чудный красный двенадцатитомник, выпущенный в конце семидесятых, неформатного размера, зато с двумя-тремя романами под обложкой. И не только теми, которые знали все, вроде «Трех мушкетеров», но и с такими, о которых мало кто слышал, вроде «Луизы Сен-Феличе».

Что до «Трех мушкетеров», то это, без сомнения, был самый главный не только французский, но и вообще иностранный приключенческий роман на всем пространстве СССР. Его переиздавали постоянно, причем гигантскими тиражами, и при этом он все равно являлся дефицитом.

Что примечательно – обложка имела значение. Например, я в юные годы мечтал обзавестись вот таким госиздатовским изданием пятидесятых годов. От этого оформления с шпагами и перьями так и веяло приключениями. Но увы, подобное издание так просто было не ухватить, потому я, как и все остальные, удовольствовался «макулатуркой».

Кстати, думается мне, что не было в СССР дома, где хоть какой-то талонный Дюма на полке не стоял. К слову – «госиздатовский» пятитомник у меня, разумеется, появился, просто чуть позже. И сейчас есть)))

Так вот – до какого-то момента я считал именно «мушкетеров» лучшей книгой Дюма. Но шли годы, я взрослел, и в какой-то момент полюса вкуса чуть сместились. Оказалось, что романы «Королева Марго», «Графиня де Монсоро» и «Сорок пять», образовывавшие так называемую «гугентскую трилогию», вовсе не скучноватые, и там не только описания поединков интересны, а вообще все.

Собственно, я и по сей день придерживаюсь этой точки зрения, считая именно эти романы вершиной творчества Дюма, а «Графиня де Монсоро» вообще мой любимый у него роман, потому она у меня аж в четырех разных вариантах есть.

И только одно мне со времен юности непонятно – почему автор так странно закончил трилогию? Вернее нелогично.

Когда я был просто читателем, я не понимал почему она оборвана, по сути, на полуслове.

Когда я стал автором, недоумение усилилось. Во-первых – какой смысл завершать цикл таким мощным клиффхэнгером, если он потом не выстрелил? Во-вторых – нет логической завершенности. Собственно, первые три романа были историей о том, как Генрих Наваррский становился Генрихом Четвертым, преодолевая одну за другой ступени, ведущие его к трону, то, как он из одиннадцатого по счету претендента на престол, стал первым и единственным. Так какой смысл Дюма был останавливаться в одном шаге от завершения картины? Нет, понятно было бы если бы Дюма помер. Тут да, вопросов нет. Но он потом еще бог весть сколько романов наклепал, а этот цикл так и не закончил.

А вот теперь, любезный моему сердцу читатель, мы перенесемся во Францию, где и найдем ответ на этот вопрос.

Думаю, для многих не секрет, что Дюма-отец многие свои книги написал в соавторстве. У нас людей, работавших с ним, по простоте душевной называют «литературными неграми», но это не так. Они были именно что соавторы. В чем отличие одного от другого? «Негр» работает по синопсису, написанному автором, тот после только просматривает готовый текст, вносит правки и отправляет его на продажу под своим именем, выплачивая негру небольшую денежку за его труды. Здесь ничего подобного в заводе не было, имело место полноценное соавторство. Что же до фамилий на обложке, так тут все просто. Невесть почему во Франции того времени считалось, что книги написанные двумя авторами всегда не слишком хороши, мол, они тянут в разные стороны, и потому результат на выходе получается так себе. Вот и ставилась на обложке фамилия того, кто на данный момент более раскручен у публики. Кстати, ровно та же история состоялась у Жюля Верна и Андре Лори.

Лучшим из соавторов Дюма был Огюст Маке.

Вместе они сработали 17 романов, и все они из числа тех, что вошли в золотой фонд приключенческой литературы – «мушкетерская трилогия», «Граф Монте-Кристо», «Черный тюльпан» и она, «гугентская трилогия».

Надо заметить, что отношения Маке и Дюма были вполне себе добропорядочными, что после подтверждали редактора газет, где публиковались их произведения, деньги делились честно, и Маке даже встал на защиту соавтора после выхода откровенно язвительного памфлета «Фабрика романов „Торговый дом Александр Дюма и Ко“.

На самом деле это был симбиоз отличного сюжетника и блестящего стилиста. Маке умел придумывать великолепную фабулу, то есть основу романа. Персонажи, кто, что, почему, куда, откуда, внутренняя логика – это все он. А Дюма умел серую, до поры, до времени, схему, сделать цветной картинкой, от которой глаз не отвести. Под его пером персонажи становились живыми, у них появлялись свои черты, характеры, слабости. Ну, а изюминкой становился его фирменный юмор, который ни с кем не спутаешь.

Но все когда-то кончается, и в какой-то момент соавторы повздорили. Что именно послужило причиной, доподлинно никому неизвестно, версии озвучивались самые разные – и деньги, и слава, и даже некая гражданка с грудью четвертого размера, которая пленила обоих уже немолодых литераторов. В последнее, ради правды, я лично верю более всего.

В любом случае, может быть, лучший авторский дуэт всех времен и народов, распался. Скверно распался, надо отметить, с судами и всем таким. И каждый из них пошел своей дорогой.

И вот тут-то и кроется ответ на вопрос, которым я задавался и в юные годы, и позже, а именно - почему же трилогия не стала тетралогией?

Просто Маке не входил в число авторов, которых печатали в СССР. Собственно, его и в Российской империи не печатали, не добрался он до нее в числе прочих французских авторов.

А ведь именно он и довел дело до логического финала. Думаю, ему, как автору, тоже не давала покоя незавершенность, которая осталась после «Сорока пяти». Опять же – многих персонажей, придумал именно Маке, а для автора они все равно что дети.

И, как следствие, на свет появился большой роман под названием «Прекрасная Габриэль», действие которого разворачивалось через два года после убийства Генриха Третьего, и незадолго до того, как Генрих Четвертый сел на трон Франции.

Самое забавное, что у нас его публиковали! В смысле, в новейшее время. В 2013 году его выпустил «ИД Ленинград», а чуть позже «ИД Мамонов». И если последнее издание, конечно, сильно недешево, то первое было вполне себе доступным. Но лично я и помыслить не мог, что вот эта книга есть финал одной из моих любимых трилогий. Я, скорее всего, ее даже видел на том же «Лабиринте», но счел обычным дамским романом.

«Мамоновское» издание могло бы меня навести на мысль о том, что не все так просто с данным романом, но это книги малотиражные, и их в обычных магазинах не встретишь. Они и на Озоне-то появились совсем недавно.

Вот потому я нашел ответ на свой давний вопрос совсем недавно. Просто взялся перечитывать трилогию, снова озадачился, провел небольшое расследование, выяснил столь любопытные детали, и теперь делюсь ими с вами.

А еще я позавчера получил заветный трехтомничек от «Мамонова», и уже принялся за первый том. Говоря языком Маке и Дюма: «Можно представить себе, как велика была наша радость, когда, перелистывая эту рукопись, нашу последнюю надежду, мы обнаружили на двадцатой странице имя Атоса, на двадцать седьмой — имя Портоса, а на тридцать первой — имя Арамиса.». В данном случае это имена Крийона, Антраге (пусть даже и его родни, а не его самого), а также моих любимых Шико и его куманька Горанфло.

Что до издания – оно практически безукоризненно.

Обложка копирует оформление одной из самых культовых советских серий, а именно первый выпуск двадцатитомной «Библиотеки приключений», полиграфия очень хороша, плюс добавим сюда массу оригинальных иллюстраций и цветные вставки.

И да, язык Маке суховат. Он хорош, ладен, но Дюма умел сделать из хорошего текста прекрасный, а из прекрасного – фейерверк.

Но читается все равно здорово. Хотя, возможно, дело еще и в том, что это книга, которой, по моему мнению, вовсе на свете не существовало, а потому я априори ее плохой счесть не могу.

P.S. Процитировал текст из «Трех мушкетеров» и понял наконец, почему Дюма говорит о себе во множественном числе. Всегда считал, что это игры разума, отсылка к сочинителям древности, которые любили такие штуки, а теперь сообразил, что к чему.

Окололитературное. Книжная полка. Владимир Владимиров

Вот чем хорошо коллекционирование малотиражных «рамочных» книг? Появляется желание написать пост о замечательном, но забытом авторе, ты просто подходишь к книжной полке, берешь любую книгу наугад – и пожалуйста, пиши. Почему? Потому что не печатают малотиражники тех, кто в тренде. Они предпочитают авторов, имена которых, увы, сегодня почти неизвестны. Кто-то скажет – странный бизнес. Я скажу – достойно уважения.

Итак, вот книга, которую я сегодня снял с одной из полок. Владимир Владимиров, «Последний консул. Повесть о школяре Иве».

На всякий случай проверил «Лабиринт». Само собой, ни автор, ни эти романы там не числятся. Стало быть, как минимум за последние лет пятнадцать, а то и больше, их никто ни разу не переиздал. А, скорее всего, так и вовсе за последние полвека.

А ведь книги-то великолепные. Действие «Последнего консула» происходит в 15 веке, и повествует о невеселой судьбе последних генуэзских колоний в Крыму, а также о том, что с ними случилось после того, как турки взяли Константинополь. В этой книге есть все, что лично я люблю в подобных произведениях – лихо закрученная приключенческая составляющая на фоне исторических событий. Причем, что важно, историческая канва не из Википедии взята, что сейчас норма вещей. Читая книгу, понимаешь, что тут все без обмана, осознаешь какой неимоверный объем работы проделал автор, сколько архивов он перелопатил. Это вам не пару статей в Википедии прочесть, тут другое.

Второй роман – «Повесть о школяре Иве». В ней Владимиров нырнул в мировую историю еще глубже, аж в 13 век, и написал невероятно увлекательную историю о злоключениях школяра (читай – студента) по имени Ив, которому не очень повезло, поскольку он по недоразумению влез в интриги, которые крутили сильные мира сего, а именно тогдашняя французская знать, рыцари Святого Креста и иные должностные средневековые лица. Само собой разбойники, осады, поединки на лесных дорогах и все остальное – в комплекте.

И снова поражает знание предмета. Читая этот роман, лично я испытывал стыд, понимая, насколько нелепо выглядят мои «Ученики Ворона» на его фоне. У меня, в самом лучшем случае, стилизация. У Владимирова – все по-настоящему.

Кроме, пожалуй, непосредственно фамилии автора. Никакой он не Владимиров. На самом деле настоящая фамилия этого замечательного писателя – Долгоруков. И – да. Он из тех самых Долгоруковых, которые с давних времен у государева трона обретались. А мама его урожденная княжна Голицына. И тоже из тех самых Голицыных, которые у того же трона стояли, и то с Долгоруковыми враждовали, то дружили.

Так что происхождение у Владимира Николаевича было то еще, и именно поэтому никто понять не мог, отчего он в 1920 году не составил компанию всему своему семейству, точнее той его части, которая уцелела в лихолетье Гражданской войны, и не отбыл вместе с ними в город Париж. Зачем остался во вставшей на дыбы России, один из всего рода? Тем более что его брат служил у Деникина по линии контрразведки, да и двоюродные братья с большевиками не сильно ладили.

Опять же прошлое у самого будущего писателя тоже так себе было. Ну, фронты первой мировой (и пять наград в активе, что достойно) – это ладно. Но он до 1918 года воевал, и сразу встает вопрос – на чьей стороне? Опять же – офицер, поручик гвардии. «Белую косточку» в те времена победивший класс не жаловал.

Но все же он остался. Может, не захотел покидать страну, где похоронены его родители, может, просто не хотел бежать в никуда, как многие – не знаю.

И знаете что? Ничего такого с ним не случилось. Его не расстреляли в дни эсеровского восстания, его не затронули многочисленные «чистки» двадцатых-тридцатых годов, никто не тыкал ему в нос офицерским прошлым, и работать не мешал.

Почему? Может, потому что Владимир Николаевич просто занимался тем, что ему было интересно? А именно - просто писал книги. Причем хорошие книги. Он служил своей стране. Не власти. Стране. И когда началась война, сразу пошел в военкомат, где всячески пытался скрыть то, что еще в 1916 году перенес тяжелейшую контузию, чуть не отправившую его на тот свет и целый год после ложкой в рот попасть не мог.

Когда правда вскрылась, его завернули со словами «Батя, да куда тебе», но он все равно пытался добраться до передовой всеми правдами и неправдами, до тех самых пор, пока чуть ли не силком был отправлен в эвакуацию.

Впрочем, нельзя сказать, что тридцатые совсем уж не прошлись по его судьбе. Время было сложное, время было спорное, и многие из его круга попали на ту мельницу, где людские судьбы вместо муки в жерновах мелются.

Наиболее близкими Долгорукову людьми из литературных кругов стали Михаил Афанасьевич Булгаков, которого, думаю, никому представлять не надо и Сергей Васильевич Шервинский – поэт, переводчик, искусствовед. Софокл, Гете, Гораций, Ронсар – и это все о нем.

А еще его часто называют прототипом Шервинского из «Белой гвардии». Ну, оно напрашивается – и фамилия та же, и пел он неплохо, и, само собой, с Булгаковым был крайне дружен. Но – нет. Не с него лейб-гвардии уланского полка поручика, адъютант в штабе генерала Белорукова писали, а с Юрия Гладыревского, что служил в штабе атамана Скоропадского.

Но, впрочем, мы отвлеклись. За мной читатель! (с)

Итак – Долгоруков входил в ближний круг Булгакова. Думаю, именно Михаил Афанасьевич, к тому времени уже приобретший первую известность, послужил для Владимира Николаевича примером. Впрочем, может и нет. Не стоит забывать, что круг Булгакова тех лет это и Олеша, и Катаев, и молодые, но очень амбициозные Ильф и Петров.

Почти все они вышли из кузницы кадров под названием газета «Гудок», и потому прекрасно ладили друг с другом, приблизительно так же, как двадцатью годами раньше остроумные и талантливые ребята, делавшие «Сатирикон».

Так или иначе, но в конце двадцатых годов появился писатель Владимиров. Вернее – сначала поэт. Но дружба с рифмой как-то не срослась, хоть пара книг и была издана, после чего Владимиров окончательно перешел на прозу.

И что любопытно –сразу выбрал свою дорогу. История его манила. История. Одна за другой выходят книги, в которых Владимиров восстанавливает картины прошлого. Это сборник рассказов об Иване Болотникове, жизнеописания Джеймса Кука и Бенджамена Франклина, о которых хорошо отзывался не кто иной, как Максим Горький, слово которого в те годы было крайне весомо.

Помимо этого, Владимиров занимается переводами, наиболее известная его работа тех лет знаковый роман Бальзака «Блеск и нищета куртизанок».

Но самые главные, самые интересные свои книги он написал уже на закате жизни. Речь как раз о тех двух романах, которые вошли в книгу с моей полки. И та, и другая вышли в 60-х годах в издательстве «Детская литература», были проиллюстрированы самим Кусковым, и на абонементе в библиотеках не залеживались никогда.

А то и вовсе заигрывались любителями увлекательных историко-приключенческих романов. Сам тому свидетель. «Школяра» в детстве прочел, потому вот эту чудную обложку прекрасно помню.

«Последнего консула» нет, не попадался он мне ни разу, ни в одной из библиотек.

Еще, пожалуй, стоит упомянуть о мемуарах этого замечательного писателя и переводчика. Долгое время они считались утерянными, а то и уничтоженными. Увы, но под самый конец жизни Владимиров обзавелся манией преследования, и, как герой книги своего друга Булгакова, в один из вечеров сжег весь свой архив, в том числе и оригинал мемуаров. Но, как выяснилось сильно позднее, один экземпляр сохранился у его друга Шервинского, как видно тот взял его почитать, да так и не отдал обратно. То ли забыл, то ли не успел, поди знай. Или, может дело в том, что рукописи не горят? Не так ли?

И, как результат, в начале этого века вновь обретенные записки замечательного автора были опубликованы под названием «В былой Москве». Врать не буду, не читал, но прочту обязательно.

Собственно, на этой мажорной ноте, и в надежде на то, что кто-то из вас сейчас пролезет в сеть в поисках книг Владимира Владимирова, я, наверное, пост и завершу.

До новых книг забытых авторов!

Хм. Красивый слоган, буду его все время использовать))

Окололитературное. Книжная полка. Зиновий Давыдов

Погоды нынче в наших краях не ахти. Осень как-то так быстро на нас напрыгнула, что даже увернуться никто не успел. Третьего дня еще теплынь стояла, а нынче холодина, дождь ледяной с небес льет, да и на небе тучи, причем такие, что поневоле начинаешь ждать, что вот-вот, и из них покажутся четыре всадника, имена которым Чума, Война, Голод и Смерть, потому самое время залезть в книжный шкаф и достать оттуда один из стоящих там томов, дабы приятно и с пользой провести время.

Речь сегодня пойдет о Зиновии Самойловиче Давыдове, авторе замечательном и, увы, почти забытом.

Как и в случае с Владимировым, приступив к работе на данным постом, я первым делом полез на «Лабиринт», чтобы проверить – точно ли забыт Давыдов? Может, это я не в курсе? Может, его публикуют ого-го как? Увы, но нет. В последний раз его романы выходили аж в середине девяностых годов того века, в «Терре». Еще в начале десятых вышла книга его юношеских стихов, но это совсем уж на любителя тематика.

Впрочем, было еще одно издание, можно сказать, совсем недавнее, но о нем чуть позже.

Ну, а в прошлом году вышла вот такая книжка, которую, собственно, я и снял со своей книжной полки. Малотиражная, но зато изумительно сделанная.

Итак - Зиновий Давыдов, писатель.

На самом деле о его биографии известно не так много, Википедия, например, уместила ее в несколько строк. И даже монографию о нем никто не написал, хотя в шестидесятые годы подобный литературный промысел был в чести и авторов средней руки. Труд невелик, а платят за него неплохо. Особенно если в «ЖЗЛ» попасть.

Но – нет, никто ничего не накропал.

Хотя… Герой моего нынешнего поста на самом деле жил, если можно так сказать, тихо несмотря на то, что 30 были временем громким. Он не воспевал стройки годов, не писал о трудовом подвиге и не лез на трибуну с речами. Он вообще предпочитал прошлое настояшему. Причем прошлое довольно-таки давнее.

И шло это из детства. Мы же все оттуда родом, верно?

Давыдов появился на свет в Чернигове, городе старинном, которые еще аж в «Повести временных лет» упоминается. И не только в ней. Да что там! Не было ни одного глобального исторического события на протяжении веков десяти, наверное, которое миновало бы сей град. Во времена феодальной раздробленности он то и дело из рук в руки переходил, после татаро-монголы его жгли, после литвины его хотели к рукам прибрать, затем поляки Лжедмитрия его захватили, и по хорошей традиции спалили почти дотла. И так век за веком.

Само собой, любознательный Зиновий с детства впитывал в себя атмосферу этого старинного города, утопающего в зелени и напоенную тайнами да загадками.

Места, в которых много чего разного трагического случилось, вообще имеют привычку влиять на творческие натуры, а Давыдов был именно таким.

После Чернигов сменил не менее достославный Киев, где Зиновий оканчивает университет. Прямо тютелька в тютельку успел, только диплом получил, как революция грянула. Ну, а дальше закружило его мятежным ветром, как и всю страну.

Правда, кожанку с наганом он не носил, как и френч с портупеей. Он вообще не участвовал в тех событиях. То ли не хотел, то ли не знал, на чью сторону встать. Но Россию не покинул, ему это было ни к чему. Мало того – в 1919 году он каким-то чудом выпустил свою первую книгу под названием «Ветер». Это был сборник стихов, написанных в стиле символизма. Тогда такое было в моде.

После Давыдов перебирается в Петроград, а уж оттуда со временем отправляется в Москву, которая покоряет его раз и навсегда своими переулками, заставами и Китай-городом.

Надо заметить, что и тут Давыдов не пошел обычным путем. В 20-30 годы литераторский мир представлял собой сложную клановую систему, в которой все время кто-то против кого-то дружил. Особняком стояли, например, бывшие «гудковцы», и даже став звездами первой величины, всегда поддерживали друг друга. Журналисты – сами по себе, драматурги – тоже. А что творилось в поэтической среде еще с 20 годов можно даже и не упоминать. И даже уход из жизни двух основных возмутителей спокойствия, Есенина и Маяковского, никого не примирил и ничему не научил.

Давыдов ни с кем сходиться не стал, ему оно было ни к чему. Нет, он водил дружбу с коллегами по цеху, но очень избирательно и не из соображений «этот товарищ может быть полезен». Он искал в человеке человека, а не потенциальную выгоду.

Наиболее близки к нему были Лев Разгон и Степан Злобин. И тот, и другой были писателями, и людьми очень непростыми. Разгон, например, бывший работник ОГПУ, работавший вместе с Глебом Бокием и женатый на его дочери. После, внезапно и вдруг, одним днем он оставил службу и переквалифицировался в детские писатели. Это не спасло его от ареста, но… Впрочем, это совсем другая история.

В середине тридцатых Давыдов дебютирует в печати со своим первым романом «Беруны». Сказать, что книга стала популярна – ничего не сказать. Собственно, в советской литературе никто ничего подобного до него и не писал, потому в последующие годы роман еще два раза переиздается, причем с неизменным успехом.

«Беруны» — это русская северная робинзонада, по-другому ее не назовешь. Да, собственно, под названием «Русские робинзоны» она и переиздавалась.

18 век. Несколько мужичков-китобоев из Поморья волей судьбы и внезапно двинувшегося льда застревают на небольшом островке в северных морях, где и проводят несколько лет. Суровая природа, выживание, ломка характеров, суровая мужская дружба (нормальная, не горбатогорная) – вот основа романа. Ну, а в финале выжившие на острове китобои волей все той же судьбы оказываются в блистательном Петербурге времен Елисавет Петровны, где нравы оказываются куда хуже, чем на том заброшенном острове.

Самое интересное в этом то, что описываемые Давыдовым события на самом деле происходили! И часть героев книги сохранила свои настоящие имена. Ну, конечно, что-то он придумал, так как с очевидцами той истории ему никак было не пообщаться, но тем не менее.

Отдельно стоит заметить, что эта книга открыла новое направление в советской литературе, и позже ряд авторов пошел той же дорожкой. Например, можно вспомнить чудесный роман Константина Бадигина «Путь на Грумант». И, ради правды, очень между ним и романом Давыдова много общего, конечно.

Что печально, с начала семидесятых этот роман не переиздавался вплоть до недавнего времени, когда его из-под пресса истории достали малотиражники. Года три назад он вошел в состав сборника «Русские робинзоны», наряду с дореволюционными романами Сибирякова «Русский робинзон» и повестью Хмелевой «Робинзон в русском лесу». Может, как-нибудь и о них напишу, интересные произведения.

Воодушевленный успехом и признанием публики, Давыдов начал работу над большим романом о тех временах, что были ему с детства интересны. О Смутном времени.

Речь идет о романе «Из Гощи гость», который, не успев поступить в продажу, стал библиографической редкостью.

Это многоплановое произведение, действие которого охватило один из самых сложных и противоречивых моментов нашей истории, на мой взгляд и по сей день является лучшим в данной тематике. И многим нынешним авторам точно стоило бы с ним ознакомиться, чтобы понять, как именно надо писать исторические романы, пусть даже и о попаданцах.

Действие из боярских палат переходит в заснеженные разбойничьи леса, а оттуда в царские палаты, сплетаясь в единую сюжетную цепь. Ни одного лишнего слова, ни одной необоснованной личностной линии. И отдельно стоит отметить великолепные рисунки Павла Алякринского, ученика великого Васнецова. Это тот случай, когда иллюстрации не просто дополняют книгу, а становятся ее органической частью.

И что ведь любопытно - после феноменального успеха «Из Гощи гостя» Давыдов, так же, как и Владимиров, пропал из поля зрения читателей на пятнадцать лет. Нет-нет, никаких репрессий, ничего такого. Просто вряд ли стали бы его книги переиздавать в этом случае, а они время от времени выходили в свет. Может, он на архивную работу перешел, может, еще чего.

В любом случае новая книга Давыдова вышла в свет только в 1955 году. Это был роман «Корабельная слободка» (он же «Корабельная сторона»). На этот раз автор погрузился в события, сопутствующие Крымской войне и обороне Севастополя. Нахимов, Петр Кошка, Корнилов, Пирогов – вот кто стал его новыми героями.

Каюсь, сам я этот роман не читал, не попадался он мне в детстве. А жаль… Но прочту непременно.

А уже через три года в свет выходит следующий роман, «Разоренный год». Вот его-то я в нашей 12 библиотеке брал не раз. Очень он мне нравился!

В нем Давыдов снова вернулся в Смутное время. Как видно, не отпускало оно его. Но на этот раз его героями стали князь Пожарский и Кузьма Минин, те, кто смог переломить ситуацию, которая складывалась для нашего народа не лучшим образом.

И эту книгу тоже ждал невероятный успех. Тиражи печатались один за одним, и все равно за этим романом в библиотеках очередь стояла. Вот только автор, увы, своего триумфа не увидел, поскольку скончался 7 октября 1957 года, за несколько месяцев до выхода из типографии своей последней книги.

Впрочем, и на этом история не заканчивается. Еще через пять лет читатели получили еще один прощальный привет от Давыдова, в виде полудокументальной повести «Звёзды на башнях. Образы старого Кремля». Она была обнаружена в записках писателя и опубликована стараниями его друзей. По сути, это была соловьиная песнь, признание автора в любви городу, в которым он жил и которым он жил.

Увы, но это произведение с 1963 года вообще не переиздавалось ни разу. Как, впрочем, и «Корабельная слободка».

Но несмотря на это большинство книг Зиновия Давыдова добыть можно и сегодня. И в бумаге, на том же Алибе, и в сети. Поверьте, оно того стоит.

И - до новых книг забытых авторов!

Окололитературное. Книжная полка. Александр Колпаков

На этот раз я не стоял перед книжной полкой, выбирая, о ком же из забытых авторов рассказать. Персоналия поста была определена моим же недавним обещанием – это Александр Лаврентьевич Колпаков, фантаст.

Для очистки совести я, конечно же, слазал на «Лабиринт» и глянул – нет ли там его книг? Ответ оказался предсказуемым – конечно же нет. Впрочем, и в долабиринтные времена с ними было почти никак. Разве что только по знакомству у кого-то можно было найти потрепанный томик, выпущенный в шестидесятых годах или наткнуться на рассказ в каком-то из сборников, вроде «В мире фантастики и приключений». Причем иногда читатель даже и не знал, что читает произведение Колпакова. Но о рассказах, сборниках и иронии писательской судьбы - чуть позже. Начинать рассказ все же стоит с самого начала, верно?

Александр Колпаков родился в 1922 году, то есть являлся одним из того поколения, которое после назовут «золотым» или, что печальнее, «погибшим». И то, и другое – верно. «Золотыми» эти девчата и ребята были от того, что родились на заре новой эры, тогда, когда идеалы мирового братства были еще не затасканы и не забронзовели, когда входящие в жизнь молодые люди верили в то, что им под силу перевернуть этот мир. И даже без рычага, который просил Архимед. Ну, а «погибшим» его называли оттого, что почти все они, рожденные в 20-25 годах, навеки остались молодыми, приняв на себя самые первые и самые сильные удары гитлеровцев. Как раз их годы срочную служили – кто начинал, кто заканчивал.

Так вышло и с Колпаковым. Школу он закончил в 1939, в 1940 призвался, попал в артиллерию, ну, а в 1941 началась война. И дальше все тоже как положено – 64 гаубичный артиллерийский полк, Калининский фронт. То есть – Москва, Ржев, Смоленск. В разрезе Великой Отечественной это не просто названия городов. Это куда больше. Собственно, там все упомянутое «золотое поколение» почитай и осталось. Под Москвой, под Смоленском, под Ржевом. В безымянном болоте, в пятой роте на левом…

И то, что Колпаков смог пережить все эти мясорубки и остаться живым, кроме как чудом не назовешь. Но это так. В 1943 он получил сержанта, а после взятия Витебска отправлен на офицерские курсы. Кстати – еще одна кровавая веха войны. Витебск. Пять немецких дивизий его защищали, бесноватый называл этот город крепостью и запретил его сдавать. В результате те пять дивизий пошли на удобрения, как и положено. Ну, а на приказ фюрера мы болт клали. С вот таким прибором!

Офицером Колпаков стал хорошим, поскольку после окончания войны еще десяток лет прослужил в армии. Но после все же демобилизовался, окончил технический вуз, стал химиком, и вот тут-то все началось. Сплелись пути человека науки с писательской жилкой и самым на тот момент востребованным жанром в советской литературе – с фантастикой.

Кстати. Если кто-то скажет вам, что в СССР до Стругацких не было фантастики – плюньте ему в лицо. Всё было. И много. И в двадцатые, и в тридцатые, и даже в грозовые сороковые писали в СССР фантастику, причем очень и очень неплохую. Другое дело, что она, конечно, видоизменялась в связи с веяниями времени. В двадцатых это были произведения про марсиан и безумных ученых, в тридцатые-сороковые пришлое время романов «ближнего прицела», то есть тех, в которых фантазия не уносила авторов в далекое завтра. И именно тогда к словосочетанию «фантастический роман» добавилось слово «научно». Ушли из текстов авантюризм и приключения ради приключений. Хорошо это, плохо – не знаю. Только Жюль Верн, например, писал так же.

Но истинный бум фантастики пришелся на середину пятидесятых – шестидесятые. И это вполне объяснимо. Во-первых, люди вплотную приблизились к космосу. Причем им казалось (на полном серьезе) что вот-вот, и они двинутся его осваивать. Не просто на орбите кружиться станут, а по-взрослому, с посещением планет, контактами разного вида и всем таким прочим. Если там спутник, значит и мы скоро туда махнем. Яблони на Марсе сажать станем!

Во-вторых, выросло новое поколение молодежи, послевоенное, и ему были тесны рамки Земли. Они хотели стать гражданами Вселенной. В космос кого попало пока не пускали, потому фантастика, особенно правильная, хорошая, шла у них на ура.

Короче – совпало. Колпаков хотел писать фантастику, а люди вокруг хотели ее читать.

И вот, в 1959 году, в журнале «Знание-сила» выходит рассказ под названием «Один», позже переименованный в «Альфа Эридана». И там было все – глубокий космос, отважный космолетчик, который вернулся на Землю через шесть тысяч лет после старта, а после снова ушедший в дальний рейс.

Автора заметили, прочли, отметили, запомнили. И понеслась.

В 1960 выходят сразу две книги. Первая – сборник «Альфа Эридана», куда кроме названного текста входит еще цела пригоршня роскошных рассказов на космотематику – «Пришелец», «Испытание «СКИБР» и так далее.

Ну, а следом на свет появляется она. «Гриада». Самое спорное произведение в жанре фантастики, выпущенное в шестидесятых. И самое первое в жанре «космическая опера» из выпущенных в СССР. Да-да, Колпаков – первый. Остальные – Снегов, Валентинов, Павлов были сильно позже.

Тираж составил почти четверть миллиона экземпляров, что даже по советским меркам немало. И разлетелся он со скоростью того самого звездолета, на котором главный герой романа, матерый покоритель космических трасс, отправился в экспедицию в далекую-далекую галактику.

О «Гриаде» говорили. О «Гриаде» спорили. «Гриаду» цитировали наизусть. Она была популярна не менее чем театр «Современник», журнал «Юность», поэтесса Ахмадулина и актриса Лаврова.

Что любопытно – фактически «Гриада» появилась чуть раньше, в 1959 году, в газете «Пионерская правда», там печатался первый вариант этого романа с роскошными иллюстрациями Смехова. Потому в те дни не редкостью было увидеть в метро или на остановке вполне себе взрослого дядьку с детской газетой в руках.

Дальше – больше. Вскоре «Гриада» выходит в Словакии, а следом за тем и во Франции. А братья-болгары вообще комикс забабахали!

А потом все кончилось, внезапно и вдруг. Почему, отчего, в чем причина – правду вряд ли удастся узнать. Может, кто-то там, наверху, счел книги относительно молодого фантаста слишком жанровыми, и потому недостаточно идеологические выдержанными, может, сказалось то, что знаменитая «оттепель» потихоньку заканчивалась, ведь именно в те же годы прилетело не только Колпакову, но и многим другим хорошим литераторам, например Аксенову и Вознесенскому. А, может, и коллеги по цеху постарались, такое тоже нельзя сбрасывать со счетов. Старая гвардия не желала уступать позиции в виде тиражей и славы. Да и кое-кто из молодых были не прочь подвинуть в сторонку удачливого конкурента. Например, Генрих Альтов на голубом глазу предложил учредить премию «Гриадный крокодил» за худшее фантастическое произведение года. Очень красивый такой поступок. Очень товарищеский.

Да и братья Стругацкие, к слову, отметились в данном контексте, хотя, конечно, не настолько резко и злорадно. Помните в «Понедельнике», в третьей части, Саша Привалов путешествует в будущее на машине, которую сконструировал Луи Седловой и видит отбытие космонавтов в дальние миры? Вот это пародия на «Гриаду». И девушки, бредущие в Пантеон (он же Рефрижератор) тоже.

Впрочем, их как раз можно понять. За пару лет до этого Колпаков их за что-то раскритиковал, так что данный нюанс можно расценивать как ответный жест, причем весьма остроумный. Уж всяко злобы альтовской тут нет.

Опять же, ради правды стоит отметить и то, что «Гриада», как фантастический роман, конечно же, не идеальна. Сюжет довольно прямолинеен, пафоса ненужного хватает, да и диалоги местами провисают. Но это хорошая книга. Да, немного наивная, особенно с позиций сегодняшнего дня, да, без второго дна, без подтекста. Но – интересная же! Даже сейчас – интересная.

Мало того – Колпаков первым создал свою мини-вселенную. То есть подвел под свои произведения некий общий концепт. Такого до него в советской фантастике никто не делал. Дилогии-трилогии писали, можно того же Мартынова с его «Каллисто» вспомнить. Но создать концепт, который свяжет разные тексты в единый мир под общим названием «Эра Всемирного Братства»? Тут Колпаков, повторюсь, был первым.

А вторыми, между прочим, Стругацкие с их «Миром Полудня».

Но, увы, удары были слишком сильные и массированные, и к середине шестидесятых писателя Колпакова словно не стало. Он был, но его словно не было.

Зато в региональных журналах и сборниках, которые в те годы частенько выпускала «Молодая Гввардия» то и дело стали появляться рассказы никому неизвестных авторов Глухова, Мегалова, Перцева. Как вы понимаете, это был Александр Колпаков. Почему так? Может, не пропустили бы его тексты под своим именем, а, может, не хотел получить еще один ушат помоев. Кто знает, какова причина на самом деле?

Причем и тут без скандала не обошлось. В одном из журналов Колпаков опубликовал под псевдонимом свой же переработанный рассказ из ранних, и практически моментально был обвинен авторским сообществом в том, что он украл этот текст… У Александра Колпакова!

Воистину – неисповедимы пути Господни. Когда писателя Колпакова обвиняли в том, что он тырил идеи у Алексея Толстого, это еще ничего. Это обидно, но худо-бедно понятно. Но когда тебя винят в том, что ты украл «отличную и новаторскую» идею у себя же, и вдобавок это делают те же люди, которые тебя несколько лет назад топтали ногами, приговаривая что-то о слабости тех же самых текстов – это перебор.

Тем не менее в 1971 году у Колпакова все же вышла еще одна книга, небольшая, но для него, думаю, знаковая. Это очень важно для автора – понимать, что ты еще кому-то нужен.

Увы, но это был его последний успех. Да, собственно, он и сам, наверное, устал биться головой в закрытую дверь, потому за последующие двадцать лет написал не более десятка фантастических рассказов. Зато появились на свет очень крепкие произведения о военной юности, способные встать в один ряд с лучшими авторами «лейтенантской прозы». Например – «Угра» очень сильная повесть.

Что было дальше? Перестройка, в которой заплутало немало народу, особенно из тех, кто работал в науке. Каждый зарабатывал как мог. Колпаков занялся переводами туркменской фантастики на русский, уж не знаю, кому тогда это было нужно. Но время было странное и не слишком законоориентированное, так что запросто тамошним авторам могли выдавать звучные псевдонимы вроде «Джеймс Мерриголден» и пускать в печать. Кто там потом разберется? Фантастика же.

Н-да, время… В марте 1996 года Александр Колпаков выехал из Ашхабада в Москву, но до столицы не доехал. Он вообще никуда не доехал, пропал без вести. 90-е. Такое случалось.

И какой идиот эти времена «святыми» называть придумал?

Что было потом? Как сказано в начале – тиражно и, так, чтобы для всех, ничего не было. В новом тысячелетии вышло несколько мизерных тиражей в провинциальных издательствах. 700 экземпляров для 2012 года – это даже не ни о чем. Это меньше.

Ну, а сейчас за наследие мастера-фантаста взялись малотиражники, и выпустили двухтомник, почти ПСС.

Да, тоже тираж не велик. Но это лучше, чем ничего. И это память о том, кто когда-то стал одним из первых.

До новых книг забытых авторов!

Окололитературное. Книжная полка. Яков Свет

Отчего-то я был уверен, что уже написал очерк про замечательного автора Якова Света. Вот прямо фразы из него в голове всплывали. Порылся – не нашел. Выходит – не писал. Может, просто собирался, текст в голове как паззл сложил, а на бумагу не перенес?

В любом случае – про кого, про кого, а про Якова Света написать непременно надо.

По уже сложившейся традиции первым делом я полез в «Лабиринт». На этот раз, правда, я был уверен в том, что тут-то наверняка пустоты в таблице поиска не будет. Ладно фантастика, как в случае с Колпаковым, но тут-то историко-географическая проза! Причем высочайшего качества!

Я оказался прав и не прав одновременно. В смысле – одна книга все же обнаружилась. Пусть не самая популярная из тех, что написал автор, которому посвящен данный пост, но все же. Вот только издана она была десять лет назад небольшим издательством, и, надо полагать, не сильно глобальным тиражом. Да, вдобавок, до сих пор доступна для продажи, что тоже кое о чем говорит.

Так что у меня есть все основания для того, чтобы снять с книжной полки увесистый томик замечательного писателя, ученого и исследователя Якова Света и начать свой рассказ о нем.

Что следует заметить сразу же, в самом начал, Яков Свет по жизни был везунчиком. Ну, вот так уж повелось. Нет, как и случается с любым человеком, не все и всегда складывалось так, как хотелось бы, время от времени задевало и его черное крыло Судьбы, но в целом – везло ему по жизни.

Вот и с рождением он не оплошал. Будущий писатель и географ появился на свет в 1911 году, в столице Российской Империи, причем не где-то на окраине, а в самом центре, почти на Литейном проспекте, неподалеку от Лебяжьей канавки. Но оно и понятно – как-никак он родился в семье преуспевающего адвоката.

На излете безмятежного детства Яши грянула революция, с последующей Гражданской войной, но снова ему и его семейству повезло. Их не убили при налетах, кои в революционном Петрограде были обыденностью, их не убил голод, а его отца не замели с остальной старорежимной интеллигенцией во время большого террора, который начался после убийства Урицкого.

Впрочем, город на Неве семейство Светов все же покинуло. Адвокаты новой власти оказались на тот момент не слишком нужны, да и неуютно стало в новом Петрограде тем, кто помнил старый. Дискомфортно.

После ряда мытарств Светы осели в Киеве, который уже оправился после треволнений недавней войны и снова превратился в шумный и красочный город, который очень понравился подросшему Якову. Тем более что у него почти сразу же появился друг по имени Витька, живущий в одном с ним доме, стоящем на улице Кузнечной. Очень много у них было общих интересов – интересы к географии и минералогии, планы по колонизации Марса и подготовка побега на дальние острова, лежащие в океане, Жюль Верн и Майн Рид, и еще много, много чего.

Мало того – эта парочка еще и журнал выпускала, под названием «Газета будущего». Кстати – вот вам прямое подтверждение того, что от судьбы не убежишь. И тот, и другой в будущем станут литераторами. Один станет писать книги, которые откроют читателям окно в прошлое нашей планеты, а второй напишет одну из самых пронзительных книг о Великой Войне – «В окопах Сталинграда». Потому что фамилия друга Витьки – Некрасов.

После школы Яков точно решил связать свою жизнь с геологией и для начала завербовался рабочим в геологоразведочную партию, с которой исходил всю Украину в поисках титанистых железняков. Набравшись опыта и ума-разума через несколько лет, он отправляется в Москву, где без особых хлопот поступает в Московский геологоразведочный институт, за время учебы демонстрирует незаурядные способности и еще до окончания его приступает к работе в Институте геологических наук Академии наук СССР.

Но работа работой, а службу в армии никто не отменял, потому в 1939 году Свет отправляется на маньчжурскую границу, где тогда было сильно неспокойно, и в одном из очередных приграничных конфликтов получает тяжелое ранение, которое укладывает его в госпиталь – и надолго.

Но комиссовать себя он не позволил, сопротивлялся как мог, и только в 1943 году врачам с огромным трудом удалось окончательно отправить в тыл строптивого офицера.

Но, следует заметить, что время, проведенное на больничной койке, Свет даром не терял. Он успел написать, а после с блеском защитить диссертацию. Мало того – он в совершенстве изучил испанский, португальский, английский, французский и итальянский языки. Мало того – со временем добавился еще и староитальянский, без которого ряд документов, ему интересных, был бы недоступен.

Все это привело его в 1945 году в издательство «Иностранная литература», весьма уважаемое и с широкими возможностями в разрезе работы в тех архивах, куда не всякого пускают. Собственно, на том и закончились для Якова Света времена странствий настоящих. Но зато начались странствия в прошлое, которые, ради правды, были ему куда милее.

Сначала о книгах речь особо не шла. Яков Михайлович писал в основном предисловия и послесловия для книг зарубежных авторов, что выходили в его родном издательстве, статьи в энциклопедические сборники, в умные толстые журналы. Ему это нравилось, но хотелось большего.

Тем более, что он наконец-то понял, какая тема ему дороже всех других. Эпоха Великих Открытий – вот то, что занимало его воображение и будоражило фантазию. Отважные капитаны, которые не боялись идти в те края, на которых тогда кончалась география. Те, кто убирал белые пятна с карт мира, присваивая новым землям свои имена. Ну, или имена своих любовниц.

И вот в 1955 году в «Географизе» (тоже, кстати, весьма и весьма серьезное издательство) выходит его первая авторская книга «По следам путешественников и мореплавателей Востока».

Это еще не роман, не повесть, это, скорее, набор заметок, но написанный живо и свежо. Небольшой тираж книги буквально сметают с прилавков магазинов, а «Географиз», понявший что к ним занесло реально толкового автора, уже в следующем году выпускает новую книгу Света «Фернандо Магеллан», снискавшую не меньшую популярность.

Надо заметить, что с этим издательством Яков Михайлович будет сотрудничать и далее, правда в какой-то момент оно сменит название на «Мысль». Свет вообще был очень стоек в своих пристрастиях.

Книги выходят одна за другой, всякий раз без труда находя своего читателя. Причем «Колумб» публикуется в одной из самых титульных советских серий «Жизнь замечательных людей».

Ну, а в середине шестидесятых, Свет наконец берется за тему Конкисты, которая интересовала его всегда. Причем он пишет книги об этом не для взрослого читателя, а для юношеской аудитории. Думаю, ему казалось очень важным именно до нее донести историю величия и гибели этого народа.

Роман «Последний инка» стал тем, что сегодня называют «бестселлером». Выйдя в 1964 году серьезным тиражом, он разлетелся вмиг, в библиотеках ребята и девчонки стояли в очереди, чтобы получить эту книгу в читальном зале (на абонементе ее сроду не имелось). История борьбы страны Последней Надежды Вилькапампы и ее юного вождя Тупаке-Амару с алчными испанцами распаляла фантазию юных читателей. Добавим сюда иллюстрации Кускова (который в выборе авторов, заметим, никогда не ошибался).

Само собой, следующий роман Света «Севильская западня», рассказывающий трагическую историю «колумбова наследства» сразу приковал к себе внимание аудитории, а вопрос «Свет есть» в библиотеках звучал не реже, чем «А Беляев есть?» или «А Грин есть?». Это ли не свидетельство популярности?

Так называемую «детскую трилогию» увенчал роман, носящий название «Алая линия» и рассказывающий о пилке Португалией и Испанией открытых земель Нового Света, традиционно моментально ставший популярным. Я с ним тоже ознакомился в нежном возрасте, мне одна знакомая дала эту книжку почитать, и должен заметить, что мало какому автору удается так увлекательно подавать весьма и весьма сложный географо-исторический материал.

Ради правды, на этом труды Якова Света для юношества были закончены. Нет, он написал еще много хороших книг, финальной из которых стало жизнеописание Джеймса Кука, фигуры в разрезе Эпохи Великих Открытий титанической и для Света во многом значимой. Он, кстати, перевел на русский дневники и записи великого мореплавателя, что, бесспорно, труд великий и непростой. Но это все были книги для взрослой аудитории.

Ну, а в 1987 году Якова Михайловича Света не стало. Я же говорю – он всегда был везучим, потому не застал всего того, чего ему заставать не стоило. Он ушел как жил – за Солнцем.

Вот только с памятью, ему, как выяснилось, не повезло. Всего одно издательство и всего одна книга, причем не из самых главных. Это обидно. Впрочем, вроде еще «Вече» его публиковало, но тоже давно, еще в «нулевых».

Но – малотиражники уже в деле. А там, глядишь, и большие издательства все же вспомнят о хорошем писателе и хорошем человеке Якове Михайловиче Свете.

До новых книг забытых авторов!

Окололитературное. Книжная полка. Юрий Александров

Как всегда, перед тем как начать писать очередную заметку из серии «Книжная полка» первым делом я залез на «Лабиринт» и проверил, выходили ли в свет Юрия Александрова за последние лет двадцать.

Пусто. Причем на этот раз совсем пусто. У ряда героев предыдуших постов хоть как-то, хоть когда-то, хоть что-то да выпускали. Тут – тишина, граничащая с забвением. Печально, не сказать – горько. И если бы не малотиражники, то, возможно, и этого поста бы не было.

Но оно и неудивительно. Автор-то был замечательный.

Итак – Юрий Александрович Александров – учитель, археолог, писатель.

Ради правды стоит заметить, что Александров – это псевдоним. Настоящая фамилия Юрия Александровича была Липкинг. Почему он взял псевдоним? А почему мы все их берем? Как видно, не рвался к тому, чтобы его ученики узнали о том, чем их учитель занимается помимо преподавания. А, может, еще почему. Поди теперь узнай.

Впрочем, не так это и важно. Главное – книги получились интересные.

И жизнь их создателя тоже скучной не назовешь. Собственно, у большинства героев моих постов она таковой являлась, ибо они жили в очень и очень интересное время. Страшное? Да. Кровавое? Да. Но и интересное.

Родился Александров (я все же стану называть его так) на заре века, в 1904 году, потому революцию и гражданскую войну застал уже во вполне сознательном возрасте. Правда ни на стороне красных, ни на стороне белых он не воевал, по крайней мере я такой информации не нашел. Может, оно и к лучшему. Сколько их, совсем еще сопливых мальчишек, тогда полегло на полях, причем с обеих сторон. Для них же смерти нет, потому и головы под пули суют не думая.

Впрочем, лихолетье есть лихолетье, и рано повзрослевший Юрий мотается по взбаламученной стране, как и миллионы других сорванных с мест граждан. Кем он только не работал за пять-семь лет странствий! Он был грузчиком, лесорубом, молотобойцем, даже золотоискателем. Хотя, опять же, подобной биографией в те годы мог похвастаться практически каждый второй.

Но он все же выбрал честный путь, хотя тогда многие его ровесники из числа тех, кто не натянул на себя гимнастерки, шли по воровской. Кто читал «Республику ШКИД», те помнят пути их героев, ведущие в лучшем случае в детдом, а в худшем… Он и до стенки мог довести. А Александров как раз их ровесником был.

Возможно его избавила от такой планиды страсть к учебе. Нравилось ему это дело, потому он охотно меняет кузню на юрфак, после работает адвокатом и юрисконсультом. Ну, а затем он понимает, что ему не только учиться нравится, но и учить. И вот тогда Александров меняет род занятий, причем делает это в последний раз. В смысле – он находит дело своей жизни. Он становится учителем. И, надо полагать, очень хорошим учителем, потому что к концу тридцатых становится сначала завучем, а потом и директором школы.

А потом началась война. На фронт Александрова по состоянию здоровья сначала не взяли, но он, сын потомственного военного, не сдавался, требовал, доказывал и в 1942 году все же был отправлен в действующие части, причем попал в самое пекло, туда, где начинала коваться наша Победа.

Думаю, все видели фильм «Они сражались за Родину»? Вот и Александров был одним из тех солдат, кто брел по бескрайней донской степи жарким летом 42 года, останавливаясь лишь за тем, чтобы еще ненадолго задержать рвущихся к Волге немцев. Там же, у Абганерово, он и был тяжело ранен осколком снаряда. Настолько, что его снова признали невоеннообязанным и нацелились отправить в тыл. Но Юрий Александрович исхитрился и остался работать в госпитале, а через год снова оказался в действующих частях, только теперь уже на другом плацдарме. На Курском.

Впрочем, и тут повоевать он долго не успел. Тяжелейшая контузия, госпиталь, и в этот раз списание вчистую, без всяких скидок и отговорок. Хотя в определенном смысле он с армией не расстался, как и с Курском, под которым его так крепко приложило. Он стал преподавателем географии в Курском суворовском училище, где и проработал до начала пятидесятых, пока не демобилизовался и не перешел на работу сначала в школу, а после в Курский пединститут.

И вот именно в те годы он всерьез «заболел» археологией, настолько, что все свободное время отдавал ей. Ну, а лето и вовсе проводилось только в «поле», благо где-где, а в Курской губернии есть что покопать. Места достославные, исторические, богатые на серьезные находки.

В какой-то момент учителю Липкингу очень захотелось рассказать всем о том, что он узнал, о том, какие тайны ему отдала земля. И вот тогда на свет появился писатель Александров, очень и очень громко заявивший о себе первой же книгой, которая носила название «Кудеяров стан».

Юрий Александрович, был крайне одаренным писателем, это не вызывает никаких сомнений. Не являясь хоть сколько-то профессиональным литератором, он сумел абсолютно точно соблюсти баланс между интересным сюжетом и исторической составляющей. Мало того, он, скорее всего интуитивно, нашел очень хороший ход, сплетя воедино день сегодняшний, связанный с буднями археологической экспедиции, и день вчерашний, рассказывающий о жизни наших предков. И эти две реальности дополняют друг друга, потому что археологи раскапывают как раз то самое поселение, в котором жили герои исторической части романа.

Мало того. Александров был учитель, потому, как мне думается, сразу решил для себя, что писать станет не для взрослых, которые думают, что уже все знают, а для ребят и девчонок, которые хотят объять необъятное. И потому главными героями книги сделал непоседливых мальчишек, которым всегда есть до всего дело.

Добавим сюда замечательные иллюстрации, и вуаля, вот перед вами книга, которую фиг в библиотеке сыщешь. Разве что в читальном зале.

Успех был серьезный, юные читатели завалили автора письмами, потому Александров через какое-то время выдает продолжение под названием «Сварожье племя», а после и следующую книгу, «В горниле», которая завершает так называемую «славянскую» трилогию. Ради правды стоит отметить, что в последней книге уже нет легкости и солнечности первой, на их место пришли концептуальность замысла и многоплановость происходящего.

И все же в каждом из романов Александров описывал не некий идеализированный и полувыдуманный мир, в котором обитали наши пращуры, он не подавал читателю некую псевдославянскую стилизацию. Нет, он опирался на фактический материал, собранный им самим в десятках экспедиций, на то, что он своими глазами видел на раскопках, о том, что своими руками поднимал из земли. Наверное, потому его текстам веришь. То есть если он пишет о том, что в стену вбит гвоздь, то можно не сомневаться – именно такой гвоздь был именно так вбит конкретно в эту стену.

Само собой, трилогией дело не ограничилось. Вышли в свет несколько книг о истории Курского края, причем одна из них называлась почти распевно «Далёкое прошлое соловьиного края». Мало того – в серьезных толстых археологических журналах то и дело появлялись его статьи, разумеет уже не художественные, а вполне себе научные, вроде «Городища эпохи раннего железного века в Курском Посеймье».

Но вершиной творчества Александрова осталась все же та, первая трилогия, в которой события многовековой давности были описаны настолько ярко и правдиво, что дух захватывало.

Сейчас вот дописываю этот пост и думаю о том, что, наверное, я рассказал о жизни по-настоящему счастливого человека. Он всегда занимался тем, что считал для себя нужным и интересным. Он учил детей и открывал миру тайны прошлого, и, что важно, воочию смог увидеть плоды своих трудов. А потом ушел, не дожидаясь крушения всего того, чему служил всю жизнь.

Это ли не счастье?

Ну, а забвение… И так случается. Но малотиражники-то дорожку уже протоптали, верно? Причем успешно. Значит, романы Александрова живы.

До новых книг забытых авторов!

Окололитературное. Книжная полка. Александр Линевский

Начиная работать над этом постом, я, как всегда, полез на «Лабиринт». Правда в этот раз я был просто уверен в том, что делаю это не впустую, и готовился увидеть в продаже целую кучу книг героя моей новой заметки.

Не угадал. Вернее – не совсем угадал. Нет, одно издание обнаружилось, врать не буду. Не вчера выпущенное, но зато красивое, с претензией на коллекционное. Но все же хоть что-то. Предыдущим героям моих заметок в большинстве своем и настолько-то не повезло.

Ну, а у меня самого на книжной полке стоит вот такой сборник, изданный ИД Митина с год назад. Хороший сборник, прямо скажем.

Итак, вот он, герой моего поста, человек замечательный во всех отношениях – Александр Михайлович Линевский. Историк, этнограф, литератор.

Как и большинство героев моих предыдущих постов, он был почти что ровесником двадцатого века, родившись в Петербурге в 1902 году. Ну, и соответственно, зарю нового мира узрел совсем еще молодым человеком. Не знаю уж, испытал он восторг от осознания данного факта или нет, на этот счет никаких свидетельств я не нашел. Впрочем, не думаю, что Линевский вообще сильно интересовался вопросами переделки старого мира в новый, и всем остальным, что с этим связано. Он с юности был на сто процентов человеком науки. Иначе зачем бы ему после завершения столичного института правоведения с отличием отправился работать на Двину помощником таксатора? Нет-нет, не таксистом. Таксатором. Это инженер-лесоустроитель, выполняющий основные лесоинвентаризационные и обследовательские работы при лесоустройстве. Отчего-то его, мальчика из хорошей петербуржской семьи, с детства манил Русский Север.

Впрочем, может так о нем позаботился его ангел-хранитель? Останься Линевский в революционном Петрограде, и кто знает, чем бы все могло для него закончится? Все же он из дворян происходил, а их новая власть недолюбливала. В Великом же Устюге, где он сначала осел, и в Беломорье в целом, с подобными вещами дело обстояло попроще. Там больше смотрели на дела самого человека, а не на то, кем его мама-папа были. Жизнь там другая была, и люди другие. Не то, что в городе.

Но в родной город со временем он все же вернулся, но ровно настолько, сколько понадобилось для учебы на этнографическом факультете географического института. Кстати, там он показал себя настолько грамотным и знающим студентом, что именно его на одном из последних курсов поставили начальником экспедиции, которая отправилась в Беломорье искать следы наших далеких предков.

И ведь нашла! На острове «Бесовы следки» компания изыскателей обнаружила огромную скалу, буквально испещренную петроглифами, которым было около четырех тысяч лет. Находка эта имела как большое государственно-историческое значение, так личное, касающееся непосредственно Линевского.

Само собой, по завершению учебы руководство института всяко заманивало перспективного юношу к себе в штат, но Александр Михайлович для себя все давно решил. Он уезжает в Карелию, и на этот раз насовсем. Не манила его жизнь в столице, было ему в ней душно и неприкаянно. То ли дело Русский Север, с его просторами, болотами, озерами, тайнами и неизвестной почти никому многовековой историей.

Собственно, последним Линевский всерьез и занялся. Он ведет музейные работы, систематизирует архивные фонды и неустанно мотается по глухим деревням и поморским селам, собирая всевозможный фольклор – сказки, предания… Ну, и тосты, наверное, тоже.

И только одного я понять не могу – как при таком плотном графике он еще и писать успевал? Причем много и разного. За какие-то четыре года он успел с защитить диссертацию, став кандидатом исторических наук, а также попробовать себя в качестве беллетриста, причем последнее прошло настолько успешно, что к 1930 году Линевский возглавил русскую секцию Карельской ассоциации пролетарских писателей.

Вот же были люди! Возникает ощущение, что у них часов в сутках было больше, чем у нас. Или дело в том, что просто интернет тогда еще никто не придумал?

Как и многие авторы двадцатых годов, свою дорогу в художественную литературу Линевский начал с публикаций в периодике. «Мир приключений», «Вокруг света», «Всемирный следопыт», «Гудок» - вот те позиции, с которых стартовали почти все. Булгаков, Гайдар, Ильф и Петров, Катаев – они все вышли из периодики. И если ты себя там показал хорошо, то, скорее всего, перед тобой может открыться широкая дорога в большую литературу.

Линевский стартовал не просто хорошо, а отлично. Первое имя он заработал при публикации околофантастических рассказов, вроде «Советская машина времени», ну, а по-настоящему громкую славу ему принесла палеонтологическая повесть «Листы каменной книги». Причем главный редактор «Мира приключений» этот успех сумел просчитать, потому даже обложку для январского номера 1929 года специально под Линевского заказал, что говорит о большом доверии к нему, как к перспективному автору.

И вот здесь мы немного задержимся, поскольку именно «Листы» стали самым известным и значимым произведением героя данного очерка. А еще с этим романом связаны два достаточно интересных обстоятельства.

Первым является то, что «Листы каменной книги» в определенном смысле стали рубежным произведением для русской палеопрозы. Нет, и до Линевского отечественные авторы писали книги про жизнь наших далеких предков, тех, что гоняли мамонтов и добывали огонь трением. Но вся штука в том, что эти романы и повести не базировались на каких-либо научных данных, это была беллетристика в чистом виде. Полет фантазии. Ну, или в некоторых случаях откровенные перепевы Рони или Ватерлоо. Берется канва «Борьбы за огонь», меняются имена, добавляется еще больше битв и дикости – роман готов.

Впрочем, какой-то скептический настроенный читатель сейчас может включить режим сурового критика, хлопнуть себя по ляжкам и сказать: «ошибочка вышла, господин хороший. А «Земля Санникова» Обручева?». Я же на это ему отвечу – фигушки. Ничего общего. Обручев и «Плутонию», и «Землю» строит на одном и том же каркасе – столкновение прошлого с настоящим, вид на дикость через призму цивилизации.

Линевский же написал роман именно что о людях того времени, с их суевериями, особенностями, образом жизни. Они были его героями, а не путешественники, которые случайно попали к людям давнего прошлого. Мало того – он сплел воедино приключенческий сюжет и этнографически-археологические находки, что было качественно новым словом в литературе. И именно по его следам шли после Покровский, Писарев, Каратов. Мало того – он пристегнул к сюжету как раз те самые петроглифы, которые обнаружил в составе экспедиции в бытность свою студентом.

Вторая интересная особенность – «Листы каменной книги» одна из двух известных мне книг, которая, по сути, была написана дважды, причем в обеих своих ипостасях снискала популярность. Первый вариант вышел в 1929 году, став тем, что мы называем словом «бестселлер». Второй же появился в пятидесятых. Причем Линевский не просто сделал «издание второе, исправленное и дополненное», что, по сути, для авторов норма вещей. Нет. Он фактически написал новую книгу, добавив огромное количество нового текста, убрав ряд второстепенных старых героев, добавив новых и полностью изменив финал. Отдельно стоит заметить, что если раньше этот роман был палеоприключенческим, то в новой версии он стал, скорее, приключенчески-палеонтологическим.

Вторым таким уникумом является «Старик Хоттабыч» известного автора Лазаря Лагина, который тоже существует в двух версиях – 30-х годов и 50-х. Виной тому выступили изменившаяся за двадцать лет политическая обстановка и развитие технического прогресса. В результате Лагин переписывал целые главы, менял героев, вставлял новые эпизоды. Правда финал у него остался прежний. И, должен заметить, что версия пятидесятых, конечно, выглядит более выигрышно. Хотя для общего впечатления, если вы любитель Лагина, рекомендую и первую версию «Хоттабыча» прочесть. Она тоже чудо как хороша.

Что говоришь, суровый критик? А как же «Мастер и Маргарита» с ее количеством редакций? Нет, это другое. Совсем другое. Да и ключевое слово тут «редакции».

Ну, и заканчивая про «Листы каменной книги» - это замечательный роман, и если вы с ним до сих пор не знакомы, то отложите в сторону все дела и откройте его. Обещаю, пока до конца не дочитаете – не оторветесь. А еще он примечателен тем, что относится к тем редким книгам, которые одинаково интересны и взрослым, и детям. Такое очень редко, но случается. Именно поэтому, думается мне, за приключениями колдуна поневоле Льока с интересом уже скоро как век следят читатели всего мира. «Листы» ведь на пятнадцать языков переведены. А уж сколько изданий в нашей стране было – и не сосчитаешь.

А мы, пожалуй, вернемся к нашему герою. Тридцатые годы для него оказались крайне продуктивными. Работа в институте, экспедиции, литературная деятельность – все не перечислишь. А еще, что любопытно, он в те годы частенько со своими студентами оказывался в тех же краях, где бродили экспедиции известного знатока непознанного Александра Барченко. Случайность? Не думаю.

Главным же итогом трудов Линевского в тридцатых годах можно было бы считать невероятную по объему знаний краеведческую энциклопедию Карелии. Увы, но слово «можно» тут неспроста. По какой-то причине Наркомпрос ее не одобрил, и потому не допустил до печати. В результате все копии этого труда объемом в 2500 страниц сгинули в архивах навсегда. И так бывает.

Впрочем, Линевский еще много чего успел написать, и эти книги добрались до читателя. Несколько сборников рассказов о людях Севера, роман «Доктор Подобин» и, конечно же, эпохальный труд в трех томах «Беломорье», который можно смело назвать сагой. Это история нескольких человек, которые проходят вместе со страной весь путь от начала века до второй мировой войны. Их судьбы сплетаются, расходятся, они делают ошибки и осознают их… Короче – сага.

Ну, и о науке Александр Михайлович не забывал – до последних лет жизни (а умер он в 1985 году) ездил в экспедиции, работал с материалами раскопок, обучал студентов тонкостям мастерства.

Вот написал про это все, и подумал, – а ведь Линевскому и позавидовать не грех. Человек прожил хорошую долгую жизнь, всегда занимался только тем, что ему на самом деле было интересно, сумел добиться успеха во всех своих начинаниях и успел увидеть плоды своих трудов. Даже госпремию получил. Это ли не счастье? Нет, я не про госпремию сейчас. Про другое. Про добрую память людскую.

Всем бы нам так!

И – до новых книг забытых авторов.

Окололитературное. Книжная полка. Сергей Волгин.

Всякую новую заметку о забытых авторах я начинаю с того, что лезу на «Лабиринт», поглядеть – так ли уж забыт мой новый герой? И всякий раз очень надеюсь на то, что хоть пару обложек с фамилией из заголовка заметки увижу. Иногда совпадает, иногда – нет.

В этот раз можно было даже не проверять. Нет, я глянул для очистки совести, но результат был, увы, предсказуем. Ни одной книги писателя Сергея Волгина там не нашлось.

Собственно, даже малотиражники, ребята креативные и знающие толк в когда-то популярных, а сейчас безвестных авторах, и те творчество Волгина долгое время обходили стороной, и только недавно выпустили кое-что из его наследия. Причем одну из самых знаковых его вещей даже не отдельным изданием опубликовали, а в составе сборника. Правда, именно она и дала ему название, что уже неплохо.

Да что скрывать – я и сам про такого автора слыхом не слыхивал, пока этот самый сборник ко мне в руки не попал. А ведь между тем автор-то был хороший. И книги писал интересные.

По идее, именно тут должна была разместиться фотография писателя Сергея Волгина, но трудно выложить то, что невозможно найти. Я перерыл всю сеть, проглядел фото первых изданий его книг – нет фотографии.

Кстати, Сергей Волгин – это псевдоним. На самом деле героя моей заметки звали Степан Дмитриевич Долгополов. По этому имени я тоже искал фото, кое-какие нашел, но тот ли это Степан Дмитриевич, или другой – не знаю, потому выкладывать их не стал.

Итак – писатель Сергей Волгин (все же буду именовать героя заметки именно так) родился в 1910 годы, в селе Черемшан, в крестьянской семье. Кстати, чуть ли не первый автор из тех, о которых я писал, имеющий рабоче-крестьянское происхождение. Остальные были или разночинцы, или вообще дворяне.

Детство ему выпало невеселое, прямо скажем. Впрочем, сколько их было таких, крестьянских детей, у которых отцов отняли фронты Первой Мировой, а матери после сгинули от испанки? Нет им числа. Десятки тысяч бездомных пацанов мотались по России от Владивостока до Ташкента, который, как известно, город хлебный. Основной же Меккой безнадзорной шпаны стал Крым. Почему? Там тепло. Там яблоки.

Потаскало по стране и будущего писателя Волгина, полной мерой он вкусил беды беспризорной жизни. Но все же смог уцелеть, не получить нож в бок в коротких и страшных драках с подобными себе, не сгореть в тифозной горячке или не заработать пулю в лоб от агента уголовного розыска при ограблении лавки.

Он сумел дожить до того времени, когда Советская власть, закрепив за собой право на существование в сумасшедших рубках Гражданской войны, крепко взялась за подрастающее поколение, отправляя тех, кто еще не махнул на себя рукой, в детские дома и интернаты.

Одним из таких ребят стал и Сергей Волгин. Он сумел найти себя в новой жизни. Более того – он рвался учиться и работать, ему это было интересно. Сначала трудовая школа, после – институт, что по тем временам было делом не настолько привычным, как сейчас. ВУЗов было куда меньше и отбор в них был ох, какой строгий. Обычно ребята шли учиться в ФЗУ или вовсе обходились вечерней школой.

Впрочем, институт Волгин не закончил, уйдя работать на завод. Почему, отчего – не скажу. Но, думаю, причины на то были. Может, решил, что на заводе он больше пользы стране принесет, может, еще чего. Поди знай.

Но зато после этого начал писать рассказы. Мало того – их стали печатать! Первая работа Волгина появилась в периодике в 1938 году, а в 1941 даже книжка вышла. Пусть небольшим тиражом в 5000 экземпляров и тоненькая, на 16 страниц, но – настоящая! Называлась она «Поджигалка», и содержала всего один рассказ.

А потом была война, которую Волгин, как и большинство предыдущих героев моих заметок, в тылу пересиживать не стал. Его домом на четыре года стал артполк, с которым он прошел от Волги до Одера те долгие версты войны.

Собственно, о тех огненных днях и ночах, и была его первая большая и настоящая книга, которая называлась «Испытания огнем». Она была написана вскоре после того, как Волгин снял погоны, и вышла в свет в 1949 году. После она еще несколько раз переиздавалась, пополнившись повестью «Приключения трех сержантов». Я ее вот буквально на днях прочел и настоятельно всем рекомендую. Когда человек знает, о чем пишет, когда он не выдумывает события и героев, а описывает то, чему сам являлся свидетелем, книга читается влет.

Первый роман молодого автора-фронтовика читателями была принят по-доброму, потому писателю Сергею Волгину был дан зеленый свет. Опять же, партийные органы его заметили и попутно нагрузили работой, отправив в далекий Ташкент в качестве парторга на крупное предприятие.

Книги выходят одна за другой. Сначала это сборники рассказов – и новых, написанных теперь, и старых, довоенных, разумеется, изрядно отредактированных. Следом за ними подтянулись повести – «Горячие люди», «Плоды труда», и первый опыт характерной прозы - «Зорька». Именно она была принята аудиторией на «ура».

И вот тогда-то Волгин и начинает работу над самой известной своей вещью – первой частью трилогии «Лейтенант милиции Вязов».

Собственно, он в чем-то был новатором, наравне с начинавшим тогда же Аркадием Адамовым. Возможно, это прозвучит странно, но жанра милицейского детектива в СССР до конца пятидесятых годов как такового не существовало. Как правило, героями остросюжетных книг становились сотрудники госбезопасности – ЧК, ОГПУ, НКВД, МГБ, контрразведчики с усталыми, но добрыми глазами и ранней сединой на висках. А милиционеры оставались где-то там, на заднем фоне, в лучшем случае выступая чем-то вроде катализатора сюжета. Постовой, задержавший подозрительного гражданина, сотрудник милиции, обнаруживший на найденном трупе заграничную пуговку и так далее.

Даже знаменитая аббревиатура «МУР» до конца пятидесятых, до фильма «Дело пестрых», никому толком неизвестна была. Ну, за исключением узкого круга по обе стороны закона. И только после того, как Пуговкин сказал: «МУР есть МУР», все про него узнали.

Нет, если как следует покопаться в книгах, можно найти десяток-другой произведений, но это скорее подтверждает мои слова, чем их опровергает. И сразу – нет, майор Пронин, про которого кое-кто из вас, любезные читатели, наверняка вспомнил не работал в милиции. Он тоже был из органов госбезопасности.

Неудивительно, что «Лейтенант милиции Вязов» мигом снискал невероятную популярность у читателей, первый тираж книги, причем немаленький, в 60000 экземпляров, разлетелся мигом. Как, впрочем, и вторая часть, которая не заставила себя долго ждать. Причем тут тираж был удвоен!

Люди полюбили скромного, умного и тактичного лейтенанта Вязова, который раскрывал самые сложные дела и не жалел себя, идя по следу преступника. Так же как инспектора Лосева из книг Адамова или капитана Александра Смолина (да-да))) из книг Марка Гроссмана.

Следом за тем Волгин решает попробовать себя в новом жанре и пишет многоплановый и, скорее всего, семейносаговый роман «Кувалдин и сын», про который, увы, я вам ничего рассказать не могу. О нем сеть молчит, нет его и у букинистов. Обложки – и той нигде нет. Все, что имеется – выходные данные: Кувалдин и его сын / Рис. В. Евенко. – Ташкент: Государственное издательство художественной литературы УзССР, 1958. Вроде как он есть в Рязанской библиотеке, но я туда за ней не поеду.

Но, судя по всему, не задался бытописательный опыт у Волгина, это единственная его книга, которая ни разу никогда не переиздавалась.

Впрочем, и следующему его роману, который носит название «Звездный бумеранг», переиздания ждать пришлось долго, аж полвека. Но тут точно можно сказать – это забвение было незаслуженным. Более того – оно было несправедливым. Но обо всем по порядку.

Волгин, похоже, относился к тому типу авторских натур, который близок и мне. Он не хотел замыкаться в одном жанре, он хотел попробовать себя и там, и там, и там. Ну, это же интересно.

И вот в 1963 году он публикует фантастический роман, в котором было все, что присуще этому жанру в СССР на тот момент – путешествия в космосе, иные миры, инопланетное высокоорганизованное общество, вплотную приблизившееся к коммунизму. Ну, и конечно же парочка настоящих советских ребят, которые и в бой, и в пляс, плюс прибившийся к ним антигерой. Обычно в его роли выступал стиляга в узких брюках, чаще всего уже завербованный иностранной разведкой, но Волгин решил не мудрить и поместил в космический корабль, летящий к иным мирам американца Паркера, жадного, хитрого и подлого.

Далее все тоже шло по канонам. Были и возвышенные разговоры, и комические моменты, и полет фантазии, и каверзы Паркера. И конечно же один из наших, Володя в одну из ихних, инопланетных, влюбился. В Лию.

Кончалось тоже все вполне оптимистично. Год на чужой планете превратился в двадцать земных лет, герои, возвращаясь, смотрят на Землю в иллюминаторе, и говорят о том, что, должно быть, за это время коммунизм на их родной планете уже точно построили.

Короче – хорошая книга. Ну да, не шедевр, но точно не хуже Казанцева или того же Колпакова. Добротный литературный уровень, свойственный фантастике шестидесятых годов. Там каждая вторая книга была или "Планета космических бурь" или "Капитан звездолета"

Но вот все же кое-кому «Звездный бумеранг» на угодил, и вот в 47 номере «Литературной России» (достаточно статусного издания) за 1963 появляется статья доктора ФМН, профессора Исаака Куклеса, в которой тот камня на камне от книги Волгина не оставляет. Причем делает это, не особой стесняясь в выражениях. «Нелепости и грубые ошибки», «не будем рассматривать иные «перлы» романа», «научная безграмотность автора»» - это все оттуда. Ну, и название было подобрано неплохо – «Жанр не оправдывает».

Короче - приложил пресловутый Исаак Куклес Сергея Волгина в прессе союзного уровня по полной. За что и почему – повторюсь, не знаю, но вот только других книг Волгин в жанре фантастики больше не писал. И где-то я его понимаю, подобны вещи автора ранят сильно, даже если ты внешне этого и не показываешь. Вот только кто-то из нашего цеха понимает, что не объяснишь иным людям то, что не всегда стоит рассчитывать плоскость драконьего крыла, и просто стоит поверить в то, что драконы умеют летать, а кто-то нет. Волгин, похоже, был из второй категории.

Но помимо личных обид, статья эта боком Волгину, похоже и в производственном смысле вышла. Просто после нее у героя моей заметки вышла в свет буквально пара книг, а затем установился режим тишины аж до 1977 года. Нет, в периодике выходили рассказы, а в 1968 году в «Заре Востока» появилась третья часть про лейтенанта Вязового под названием «Острие», но и только.

А после нее, похоже, Волгин с художественной литературой вообще завязал, поскольку две последние его книги носят автобиографический характер, это воспоминания о молодости и ушедшем времени.

Впрочем, может и не виноват в этом профессор Куклес. Может, просто Волгин рассказал людям все, что хотел, и ничего к уже написанному решил не добавлять. Кто знает?

Обычно в своих рассказах про писателей в этой части повествования я указываю дату и место их смерти. Но в конкретном данном случае я ничегошеньки написать не могу. С учетом того, что Сергей Волгин родился в 1910 году, он почти наверняка умер, причем случилось это давно. Но где, когда и как – неизвестно. Последняя его повесть «Похожий на меня – еще не я» датирована 1984 годом, то есть до перестройки оставалось всего-ничего. Ну, а обитал Волгин еще с 50-х годов в городе Ташкенте, где в девяностые, следующие за перестройкой, как и во всей недавно еще единой стране, всем жилось по-разному. Так что, боюсь, его, как и героя другого моего очерка, Александра Колпакова, можно занести в пропавшие без вести. И это очень печально.

Но книги Волгина мал-помалу все же возвращаются к читателю. Да, пока трудами малотиражников, но кто знает, что будет завтра?

И – до новых книг забытых авторов.

P.S. Приятно, когда твои слова не уходят в тишину. Один из читателей, Евгений, дал наводку на сайт, где есть обложка романа "Кувалдин и его сын". Судя по ней, все верно я угадал, это повествование а-ля "Большая семья". Тогда такое было в моде - связь поколений, отклонение молодежи от нужного курса и последующее возвращение к истокам.

Окололитературно-коллекционное. Валентин Иванов.

Уже по заголовку пытливому читателю может стать ясно, что данный пост немного выбивается из обычной тематики рубрики «Окололитературное». И знаете что? Так оно и есть. И рассказ сегодня пойдет не о столь уж забытом авторе, и коллекционное издание будет данном посте освещено.

Собственно, с него, родимого, и начнем. В своем последнем посте о новинках малотиражного рынка я упомянул о некоей новинке «Беловодья», которая чудо как хороша. И не соврал. Вот она:

Да-да, вышел в свет четырехтомник Валентина Иванова, в который вошла вся его «русская» трилогия. Это «Повести древних лет», «Русь изначальная» и «Русь великая». Книги непростые, книги знаковые, выдержавшие читательскую проверку временем. Не скрою – сильно ждал, когда кто-то из малотиражников всю трилогию опубликует. Вернее – надеялся на это. Так-то к творчеству Иванова они обращались уже, но, чтобы все сразу – такого не случалось. До последнего времени.

Издание, что скрывать, шедевральное. Красный коленкор, высокая печать, отличная бумага. И, конечно, иллюстрации, причем не абы какие, а из первых изданий, в случае с «Повестями» даже глянцевые вставки есть.

Порадовавшись приобретению, я так подумал, подумал и решил, что одним рассказом о новинке тут никак не обойтись. Очень уж интересная судьба у этого автора была, необычная, богатая на повороты и извивы, как иная река прямо. Но, зато, в отличии от ряда героев моих предыдущих заметок, все же авторски удачливая, этого не отнять.

Но начнем с самого начала.

Валентин Иванов родился в 1902 году, в далеком и жарком городе Самарканде в учительской семье.

Впрочем, отца почти не помнил, воспитала его мать, заложив с детства любовь к учебе и тягу к познанию нового. Правда в юные годы, так дивно приспособленные для этой самой учебы, Иванову ей как следует заняться не удалось. Сначала нужда заставила пойти на завод, чтобы не висеть жерновом на шее матери и старшей сестры, а после закрутило парня по фронтам гражданской войны.

Но как только комиссары в пыльных шлемах более-менее поставили своих боевых коней в стойла, Иванов сразу же отправился сначала в трудовую школу, дабы получить аттестат, а после и в техническое училище. Правда, закончить ему его снова не довелось, есть-то что-то надо. И все-таки Иванов умудряется сдать экзамены и стать экономистом, причем очень и очень хорошим. В его послужном списке работа на многих ключевых предприятиях того времени, вроде завода «Каучук», а под конец он и вовсе трудился в Наркомате оборонной промышленности, месте серьезном и секретном.

После была война. На фронт Иванова не взяли, но и тыловиком его назвать никак нельзя. Он работал в группе Н.А. Попова, которая занималась как строительством оборонных сооружений, так и восстановлением разрушенных войной территорий.

И, заметим – все это время, аж до конца сороковых годов Валентин Иванов о литературе и не задумывался. Читал – да, много, жадно. Но сам ничегошеньки не писал. То ли не хотел, то ли некогда было, то ли вообще стеснялся. Все, что у него было в активе – несколько статей в специализированных изданиях.

Блин, прямо как я!))))

И только в 1947 году, когда ему стукнуло сорок пять, Иванов пишет свое первое произведение - фантастический роман «Энергия подвластна нам», на как раз входящую в тренд тематику, связанную атом как таковым, и всем, что с ним связано. В то время двери издательств для новичков были не то, чтобы закрыты, но попасть туда было не так просто. А вот журналы охотно сотрудничали с перспективными дебютантами, в надежде, что те, возможно, выбьются в гранды и не забудут добра, время от времени радуя их эксклюзивчиками. Кстати – так и было, те же Ефремов, Казанцев, да и Иванов уже после восхождения вверх не забывали свои первые университеты, пройденные в «Знании-силе» или «Звезде Востока».

Роман главредам «Знания-силы» очень сильно понравился. Настолько, что те хотели даже пропихнуть его в виде отдельной книги, но, увы, тема не выгорела. Рецензентов смутила новомодность тематики, опять же пепел Хиросимы и Нагасаки еще толком не остыл, потому рукопись, пусть даже и хорошую, решили маленько придержать. В результате в свет эта книга вышла только в 1951 году.

Но джинн был уже выпущен из бутылки. Я не о мирном атоме, я о Иванове. Пока суд да дело он пишет еще пару произведений, на этот раз избрав более нейтральную тематику. Первое было в стиле Жюля Верна с примесью соцреализма, и носило название «В карстовых пещерах». Речь в нем шла о том, как группа геологов вволю побродила по подземельям и разведала кучу всего интересного. Второе – приключенческий роман «По следу», о том, как молодой паренек-зоотехник в тундре схватился в одиночку с заграничной диверсионной группой.

История геологов особой славы не снискала, и даже нарвалась на достаточно резкую критику литературоведов, а вот «По следу» выстрелило отменно. И читатель этот роман принял, и в прессе его хвалили.

Тут как раз и первый роман вышел в свет, тот, что про атомщиков. И снова удача, снова читатель оказался на стороне автора.

Что до Иванова – он уже окончательно для себя решил, что ничем кроме как литературой, заниматься ему в этой жизни больше не хочется. Тем более что и коллеги по цеху его приняли хорошо, почуяв, что этот немолодой уже человек настоящий автор, а не какой-то конъюнктурщик, стремящийся за благами, которые предоставляет Союз Писателей. В круг его друзей входят Илья Эренбург, Федор Панферов, Григорий Тушкан. Его рецензенты – Любовь Воронкова и Василий Гроссман.

Приключенческая тематика не отпускает Иванова и следующая его книга, «Возвращение Ибатуллы» снова радует читателя каскадом событий, приправленных на этот раз азиатской экзотикой.

Впрочем, кое-кто из критиков подметил, что автор начинает сюжетно повторяться, и, надо думать, Иванов сам что-то такое почуял, потому что более ничего подобного он не писал.

Да оно ему было и не очень нужно. Он вплотную подобрался к тематике, которая давно будоражила его воображение. Он окунулся в историю своей земли, и в 1954 году закончил большой роман о событиях далекого девятого века под названием «Повести древних лет». В этой книге он рассказал о Господине Великом Новгороде, о русичах, которые шли в неизвестность, в поисках воли и новых земель, о их противостоянии с норманнами, желающими богатств и власти. А особенно важным было то, что книга была написана живым и образным языком, который буквально погружал читателя в то давнее и яркое время.

Роман снискал как читательскую любовь, так и признание коллег по цеху. Что коллеги – академик Рыбаков, один из самых знаменитых специалистов по славянской культуре, ознакомившись с текстом еще в рукописи, не просто одобрил его, но и рекомендовал немедленно опубликовать. Тем более что содержание книги совпадало с его «антинорманнской» теорией.

А вот потом судьба Иванова снова закрутила петлю, которая, заметим, чуть не придушила его писательскую карьеру. После «Повестей» он решил попробовать что-то новенькое и вскоре представил на суд публики роман «Желтый металл». Детективный роман, о советской милиции. Как я писал в предыдущем очерке, в конце пятидесятых подобные произведения наряду с фантастикой ближнего прицела были самыми востребованными произведениями, издательства их принимали к печати в любых количествах, потому мало кто из авторов отказывал себе в удовольствии потоптаться на той или иной грядке. Кто-то из интереса и любопытства, а кто-то и ради легкого заработка, что уж там.

Роман вышел качественный, интересный, с экскурсами в прошлое, если точнее во времена Петра Первого, и, что примечательно, очень живой. В смысле, что люди в нем разговаривали как в жизни, а не искусственно-неправдоподобно. Тогда многие книги этим страдали, персонажи в них общались друг с другом так, что в происходящее сразу не верилось.

Это Иванова и подвело. Вернее – читатели-то были очень довольны, но вот какой-то особенно бдительный комсомольский вожак средней руки взял, да и написал куда следует о том, что данная книга очерняет советский строй, приложив к письму выдержки из текста.

Ничего такого там не было, и уже лет через десять все книги детективного жанра писались также, как «Желтый металл». Но тогда, в конце пятидесятых, для Иванова все могло обернуться не очень весело. Письмо до получателей дошло, колеса государственной машины завертелись и через какое-то время, пройдя ряд инстанций, дело добралось до самого Михаила Андреевича Суслова, который еще, конечно, «серым кардиналом партии» не являлся, но пост уже занимал сильно немаленький.

Но – обошлось. Суслов, несмотря на свою принципиальность и не самый простой характер, по рассказам, человеком был достаточно справедливым и объективным, не склонным рубить сплеча, потому в вопросе разобрался детально и спустил дело на тормозах. Иванову, конечно, нервы потрепали будь здоров как, чуть недавно врученный билет Союза Писателей не отобрали, редактора «Молодой гвардии», в которой эта книга вышла, огребли по выговору с занесением в личное дело, а из московских и ленинградских библиотек, на всякий случай (а, может, и по привычке, которая в 1957 году еще была сильна в людях) изъяли этот роман с абонемента.

Будь Иванов помоложе, он бы, наверное, перенес эти события легче. Стерлись бы они со временем из памяти, оставшись одной из неприятностей, на которые так богата литературная жизнь. Но писатель к тому времени перевалил пятидесятилетний рубеж, и, хотя все обошлось, ему эта история далась дорогой ценой. А самое главное, она чуть не лишила его того, что стало целью жизни – читателей.

С тех пор Иванов ни на какие литературные эксперименты не шел, сделав своей музой исключительно Историю. И, прямо скажем, на этом поприще преуспел так, как мало кто до и после него.

В 1961 году выходит в свет огромный многоплановый роман «Русь изначальная», речь в котором идет о событиях 6 века. Русь и Степь, Русь и Византия – вот главные темы этой книги. И именно через них автор приводит читателя к мысли: «А ты достоин славы своих предков? Ты сможешь так же, как они, жить и умереть?».

На самом деле «Русь изначальную» лично я бы делал программным произведением. Нет, как чисто исторический роман – да, она прихрамывает. Не на обе ноги, но все же. История хоть и не имеет сослагательного наклонения, но новые открытия все же происходят часто, автоматически разрушая ту базу, на которой основывались романисты недавнего прошлого, потому книга Иванова в чем-то выглядит уже наивно. Но в части бытописания, отображения образа мысли и образа жизни наших предков она почти идеальна. Про приключенчески-романтическую фабулу я и не говорю. За душу этот роман меня лично всякий раз трогает будь здоров, что уж там скрывать.

Кстати, по нему же и кино в середине восьмидесятых сняли, двухсерийное. Хорошо помню, что народ на него по два-три раза ходил, потому как фильм получился сильно интересный - тут тебе и драки, и любовь. Опять же – актеры хорошие, от Невзорова и Смоктуновского до Чурсиной и Тереховой. И Кондулайнен молодая. Она тогда, конечно, была уффф какая!

Но вернемся к нашему герою. Хотя, собственно, рассказывать мне о нем почти и нечего. Закатным романом Иванова стала «Русь Великая», в которой он, так сказать, закрыл гештальт, рассказав о том, как в девятом веке русичи вышли на европейскую политическую арену, в полный голос заявив о себе. Динамики и приключений там было куда меньше, чем в его предыдущих книгах, зато многообразие локаций, в которых происходило действие, поражало – от дворцов до лачуг. И да, по этому роману можно понять, какого уровня писательского мастерства достиг Валентин Дмитриевич под занавес жизни.

Потому и неудивительно, что почти все его жанровые книги к началу семидесятых годов были забыты, а вот «русская» трилогия переиздавалась довольно часто, при этом в библиотеках не залеживаясь. Ну, а после выхода фильма вообще стала бестселлером.

Валентин Иванов ушел из жизни в 1975 году. И что интересно – незадолго до этого он написал очень хорошую рецензию на дебютный роман одного начинающего провинциального романиста, рекомендовав всем обратить на него внимание, как на крайне перспективного автора.

Автора этого звали Дмитрий Балашов, а книгой, на которую писалась рецензия, стал роман «Марфа-Посадница». Вот тут и задумаешься о том, как причудливо свиваются судьбы, и, что когда из жизни уходит настоящий мастер, на его место обязательно встает последователь, чтобы продолжить то, чему посвятил свою жизнь его предшественник.

Ну, а мне, как читателю, приятно то, что книги Валентина Иванова живут. И, заметим, не только трудами малотиражников, что большая редкость у фигурантов моих заметок.

Окололитературное. Книжная полка. Василий Клепов.

Как и в прошлый раз, когда я писал о Валентине Иванове, герой моей сегодняшней заметки не то, чтобы уж совсем забытый писатель, пусть даже на «Лабиринте» нет его книг. Свидетельство тому относительно недавнее переиздание его дилогии «Четверо из России» «Речью», причем даже с допечаткой. Но дилогия – это далеко не все, что было написано Василием Клеповым, вот какая штука. Увы, но остальные его сочинения, более чем достойные внимания, для широкой публики уже все равно что не существуют.

Но обо всем по порядку.

Итак – Василий Степанович Клепов.

Он родился в 1908 году, под Тамбовом, в большой крестьянской семье, той в которой нет ни лишних рук в поле, ни лишнего куска хлеба в доме. Далее все по канону – отца забрали в солдаты после начала Первой мировой, откуда в деревню он уже не вернулся, осев в городе, а Ваську после революции успела-таки потаскать по стране нелегкая. Впрочем, ему судьба выпала получше, чем многим другим пацанам того поколения, миновала его и блатная романтика, и асфальтовые котлы. Впрочем, тут, возможно, дело в крепости характера будущего писателя и его тяга к образованию. Мало того – выучившись в школе, он решил отправиться с просветительскими целями в деревню, для чего получил мандат губкома о том, что он отныне «ликвидатор безграмотности», и наган, которым тогда снабжали всех, кто по какой-то надобности отправлялся в сельскую местность. Противостояние города и деревни в те времена было ох, каким неслабым, там правили бал кулаки, которые новую власть сильно не жаловали, потому каждый второй визитер из города имел хорошие шансы отправиться в речку с камнем на шее или улечься спать под дерновое одеяльце с пулей под лопаткой.

Впрочем, такая нелюбовь кулаков к шустрым городским паренькам была легко объяснима. Понаехавшие горожане смущали умы до того покладистых односельчан, неся в массы не только знание буковок, но и понимание того, какие именно горизонты бедноте открывает новое время. А поскольку все эти бывшие рабфаковцы, ЧОНовцы и селькоры сами верили в то, что говорили, то им удавалось убедить народ в своей правоте.

И Клепов, так же как сотни его сверстников, же не только учил людей читать и писать. Он борется с религией, сотрудничает с милицией, пресекая самогоноварение, и, понятное дело агитирует всех, кого только можно, за Советскую власть. А еще он пишет одну за другой сатирические статьи в местную прессу, где умело и безжалостно препарирует все и всех, кто мешает новой жизни.

Причем делал последнее он настолько хорошо, что местные богатеи, как сельские, так и городские, неплохо поднявшиеся на волне НЭПа, сначала предлагали ему за молчание деньги, а после скинулись и сообразили неслабую «подставу», которая чуть не привела Клепова в тюрьму.

В результате отправили местные товарищи от греха Василия учиться в Москву, на рабфак искусств им. Луначарского, чтобы вышел из него настоящий красный писатель. А то ведь плохо бы все кончилось. Либо посадили бы его, либо застрелили ночью из-за угла.

В Москве Клепов освоился быстро, тем более что курс у него оказался отличный, талантливый, боевой. С ним, например, учились будущие классики советской карикатуры и иллюстрации Куприянов, Крылов и Соколов, более известные как Кукрыниксы. Жила творческая «комса» голодно, но весело, каждый день снова открывая для себя этот мир во всех его ярких красках.

Не замедлила явиться к Василию и любовь в виде славной девушки Ольги, учившейся, как и он, на советскую писательницу, но только в другом учебном заведении, что почти немедленно повлияло на то, что он еще и стихи писать начал. Причем успешно, их даже в печать брали.

И вот тогда, когда, казалось, все наладилось, тюкнула Клепова беда оттуда, откуда он ее вообще не ждал. Его не забыли герои недавних фельетонов, как видно крепко им перепало от властей. Не забыли и написали письмо в «Крестьянскую газету», где крепко приложили Василия, сообщив всем что он перерожденец, так как папаша евонный на сам деле белый офицер, служивший у Врангеля. И вообще он на власть нашу, Советскую, наговаривает. И про товарища Ленина всякие гадости темному крестьянству говорит.

Случись такое годков на шесть-восемь попозже, то Клепов в самом лучшем случае поехал бы тюрьмы пересчитывать, но тогда времена были полиберальнее, потому с письмом соответствующие органы разобрались добросовестно, и выяснили, что все написанное там вранье. Одно плохо – пока шли суд да дело, Клепова уже отчислили с рабфака. Ну, а когда все выяснилось, возвращаться туда смысла уже не имело, слишком многое из учебного процесса было пропущено.

Впрочем, бумагу какую-никакую парню выдали, и он с супругой вскоре отбыл в Тюмень, где и работал в газете до самого 1937 года.

Нет-нет, никто его в том году не арестовывал и двадцать пять лет без права переписки не давал. Его все бури обошли стороной. Но зато зацепили краем крыла его супругу, которую за компанию с руководством того места, где она служила, забрали в НКВД и как следует там допросили. Троцкизм – это вам не шутки. За троцкизм шлепают.

Опять же – обошлось. Но от греха семейство Клеповых, к тому времени уже разросшееся до трех человек отбывает в село Новая Утка (позже поселок Новоуткинск), надеясь про то, что о них забудут.

Так, собственно, и вышло, и жизнь снова пошла по накатанной, с той правда разницей что профессию журналиста Клепов сменил на учительство. И катилась она по этим рельсам до самого лета 1941 года.

Клепов, как и остальные герои моих заметок, от войны и своего мужского долга бегать не собирался, дождался призывного парохода, который собирал мобилизованных по притокам Чусовой, и отправился на фронт. Служил честно, хоть и не всегда на передовой, пулям не кланялся, да еще попутно писал статьи в разнообразные армейские газеты.

Сын его, Севка, пошел в отца, пытался сбежать на фронт и был отловлен уже чуть ли не у самой передовой. Об этом Василию написала его жена, приложив к письму записку, оставленную ей Севкой перед побегом. Клепов запомнил этот случай и сохранил записку, как некий забавный символ эпохи.

Как это иногда бывает, семья, пережившая вместе дни тревог и множество бед, не перенесла испытания миром, и в 1951 году, увы, распалась. Что уж тут поделаешь…

Потеряв семью, Клепов занимает себя делом. Он реально много работает, с каждым годом становясь все более уважаемым в профессиональных кругах журналистом, и занимает серьезные посты в крепких советских изданиях. Но возраст, стрессы и многое другое дают о себе знать, в 1955 году его разбивают два, следующих один за другим, удара. Как он сам писал «меня дважды хватил паралич». Настолько хватил, что была присвоена инвалидность.

Для человека легкого на подъем и любящего странствовать, степенное существование, которое предписано врачами, нестерпимо, но Клепов принимает правила игры, поселившись в тихом и неприметном тогда еще поселке Лоо, что находится под Сочи.

И вот как раз тогда талант прирожденного литератора дал о себе знать, плюс этому поспособствовали визиты внучек, которых он водит на море и в лес. И как результат на свет появляется книга «Мы с Севой в лесу», адресованная юным читателям.

Дети народ простой, они не ищут в книгах второе дно, подтекст и аллюзии. Тут либо да, либо нет, третьего не дано. В случае Клепова прозвучало однозначное «да», и он понял – вот то, ради чего стоит жить и работать дальше.

В 1957 году Клепов начинает писать самую знаковую свою вещь – «Тайну Золотой Долины».

Увы, предшествовали тому печальные события – его сын Всеволод утонул, купаясь в озере. Несчастный случай. И так бывает.

И вот тогда Василий Степанович решил сдержать данное давным-давно сыну слово. Просто после войны он рассказывал ему истории про трех мальчишек, которые решили помочь армии и отправились искать клад. Историй было много, и Сева не раз просил, чтобы отец собрал их в книгу, но тому все не до того было. А вот теперь пришло время это сделать. Вошла в текст и та записка, которую еще совсем юный Севка оставил матери, убегая на фронт.

Книга, не успев выйти из печати, сразу же стала невероятно популярна. Пацаны и девчонки выстраивались в библиотеках за ней в очередь, ее читали вслух на пионерских сборах и чуть ли не наизусть заучивали. Понравились им похождения трех мальчишек, которые начитавшись Джека Лондона и Брет Гарта отправились искать золото в заброшенную всеми долину неподалеку от города, но вместо этого нашли приключения на свою голову и залежи меди. Мало того – в течении нескольких последующих лет она была переиздана ведущими московскими издательствами, но и после этого добыть ее в библиотеке было почти невозможно.

И вот, кстати, что любопытно. Канонической стала считаться именно московская редакция «Тайны», выпущенная в 1964 году «Советской Россией», и отличающаяся от первой свердловской версии, датированной 1958 годом, той, что представленна на фото выше. Свердловского издания, с какого-то момента, казалось, вообще будто и не было. Вместе с ней сгинуло некоторое количество текста, незначительное, но все же, и дивные иллюстрации Бубенщикова, которые до прошлого года нигде ни разу не переиздавались.

Казалось, что именно московское издание 1964 года было самым первым.

Еще стоит отметить, что «Тайна Золотой долины», пожалуй, одна из самых иллюстрируемых детских книг советского времени. К ней было сделано разными художниками пять полноценных комплектов рисунков, что, поверьте, немало.

Ну, а окончательным фактом того, что книга удалась, являлась критика со стороны ряда учителей и особо бдительных родителей, которые предпочитали живой, настоящей, взаправдошней детской литературе назидательные книжки от правильных авторов, те, где Ваську назовут Васенькой, Димку – Димой, а такого имени для девочки как Рыжая Белка и вовсе быть не может. И если бы не коллега Клепова, хороший и настоящий автор Олег Коряков, про которого я тоже непременно как-нибудь напишу, тому пришлось бы туго.

Кредит доверия к Клепову у советской детворы отныне был велик, потому все его следующие книги принимались на «ура». Одна за другой выходят повести «Синие огоньки», «Тезки», «Мыс Доброй Надежды», и каждая из них мигом находит своих читателей.

Ну, а в 1968 году он выполняет заветную мечту своей аудитории – пишет продолжение приключений Василия Молокоедова и его друзей под названием «Четверо из России». Хотя слово «приключения» тут, конечно, не слишком верное. Это история четверых советских ребят, которые были угнаны фашистами из дома и вывезены в Германию в качестве рабочей силы. История предельно честная и жесткая, но именно потому очень нужная.

Что примечательно – отдельно от «Тайны» эта книга до последнего времени никогда не публиковалась, только вместе с ней. Ну, а ее второе издание, вышедшее в «Советской России» в 1973 году, и вовсе стало каноническим. Думаю, почти все мое поколение познакомилось с Василием Клеповым благодаря именно вот такой книге.

Собственно, она у меня и по сей день на полке стоит, как память о тех безмятежных временах детства, когда каждый из нас имел своем место в жизни. Пожалуй, стоит еще добавить, что иллюстрации именно из этого издания, сделанные замечательным художником Игорем Пчелко считаются лучшими, что были сделаны к данной дилогии.

Увы, но «Четверо из России» стали, по сути, лебединой песней замечательного писателя Василия Клепова. Предпоследняя его книга «Лагерь на острове Чикомасов» вышла уже после смерти автора в 1970 году, а последняя, рассказывающая о 20-х годах и работе агитатором в деревне, насколько я знаю вообще не вышла в свет, так и оставшись рукописью.

Но еще несколько поколений ребят зачитывались его книгами, до самых перестроечных времен. А потом книги Клепова, как, впрочем, и многих других хороших авторов, как-то вдруг отошли в тень, превратившись в воспоминания взрослых людей, говорящих своим детям: «Хоть бы книжку в руки взял. Вот я, помню, в детстве читал про трех ребят, которые золото искали… Как же там название-то… Тайна… Тайна…».

Но, как известно, рукописи не горят, а хорошие книги никуда не пропадают. Года два назад «Речь» переиздала дилогию о Молокоедове двумя отдельными книгами, причем первый тираж этого издания не просто разошелся, а разлетелся. А в том году сбылась моя заветная мечта – малотиражники тоже до этих романов добрались, и сделали роскошное «рамочное» издание.

Причем, что важно, за основу был взят полный текст той самой первой публикации 1958 года. Собственно, я о нем из этого издания и узнал, до того мне данные подробности были неизвестны. Плюс в него вошли все иллюстрации, сделанные к дилогии, включая рисунки упомянутого мной ранее В. Бубенщикова. Короче – мечта, а не книга. Не странно, что ее уже недели через две после выпуска днем с огнем было не найти.

Так что история знаменитого похода в Золотую Долину не закончилась. И, даст бог, никогда не закончится. А там, глядишь, вернутся к нам и другие книги замечательного автора Василия Степановича Клепова.

И – до новых книг забытых авторов!

Окололитературное. Михаил Гершензон.

Вот здесь именно тот замечательный случай, когда можно даже не лезть на «Лабиринт» для того, чтобы убедиться в наличии там книг героя моей сегодняшней заметки. Они там точно есть. Да, далеко не все, но тем не менее. А еще мы почти все выросли на его творчестве. Мало того – и нынешним детям он известен. И (вот чудно-то) вместе с тем отчасти неизвестен.

Дело в том, что этот замечательный писатель был еще и не менее отменным переводчиком. Вашингтон Ирвинг, Брет Гарт, Джек Лондон – многие авторы прошли через его руки. Но самый главный перевод – «Сказки дядюшки Римуса» Дж.Харриса. Да-да, с братцем Кроликом, братцем Лисом, братцем Черепахой и всеми остальными мы познакомились именно благодаря Михаилу Гершензону.

Он был первым, и, на мой скромный взгляд, лучшим переводчиком этой книги.

А еще он подарил нам того самого Робина Гуда, которого в России отлично знают и любят. Но обо всем по порядку.

Михаил Абрамович Гершензон, как и большинство иных героев моих заметок, родился на рубеже веков. Причем в его случае на самом что ни на есть – в 1900 году.

Само собой, он полной мерой хлебнул радостей и горестей того развеселого времени, пережил гражданскую войну, которая в его родной Одессе в первую очередь ознаменовалась невероятным количеством властей (см. «Зеленый фургон», там это отменно описано)

Как и многие одесситы, имеющие склонность к писательству, после завершения войны он рванул в Москву, где к тому времени уже била ключом новая литературная жизнь. Там открывались издательства, там выходили многочисленные газеты и журналы, там можно было проверить себя на деле, чтобы понять – а оно того стоит?

Веселый и добродушный Гершензон быстро влился в незнакомую ему до того московскую сутолоку, так же, как и остальные его земляки – Ильф, Петров, Бабель. Он поступает в Брюсовский институт и попутно пробует свои силы в переводах. Получается замечательно.

А в 1925 году выходит его первая авторская книга, которая сегодня, увы, совершенно уже забыта – «Летчик Мишка Волдырь», в которой речь идет о буднях московского детского дома. Вещь это веселая, задорная и очень хорошо отражает то время.

Не исключено, что она отчасти осталась в тени из-за блистательной «Республики ШКИД» Белых и Пантелеева, которая вышла приблизительно в то же время.

В любом случае, первая публикация состоялась, и автор Гершензон становится известен аудитории. И не только ей, изданная книга открыла Михаила дорогу в штат издательства «Молодая Гвардия», где он становится одним из редакторов.

И вот с этого момента жизнь его в каком-то смысле разделилась на две части. Первая была официально-социальная, вроде книги «Конвейер лжи» из «ударной трилогии», а вторая – домашняя, душевная. В ней он погружался в негритянский фольклор, от души смеясь над проделками хитрого кролика, который то и дело дурачит жадного лиса или вечно голодного волка.

Вот так и появились на свет те самые сказки дядюшки Римуса, о которых я уже упоминал. Гершензон перевел их просто так, для себя и детей, без всякого договора с издательством. Но после их услышал один из его коллег и вот в 1936 году в свет вышло первое, но далеко не последнее издание «Сказок». Ради правды стоит отметить, что Гершензон перевел 25 сказок о братцах из Африки, при том, что оригинальная книга Харриса состоит из 34 произведений. Почему он поступил так – не знаю, но зато остается фактом, что и иные переводчики принимали точно такое же решение.

Яркие двадцатые заканчивались, меняясь на противоречивые тридцатые, и чем дальше, тем больше Гершензон переставал интересоваться днем сегодняшним, все сильнее погружаясь в день вчерашний. Именно тогда выходит в свет книга «Да здравствует Лефланшек», а после он пишет замечательный роман о композиторе Франсуа-Жозефе Госсеке, одном из основоположников французской симфонической музыки, который называется «Две жизни Госсека».

Первая книга, увы, тоже почти забыта, а вот история жизни Госсека переиздавалась в 60-80 регулярно. И чаще всего на пару с самой главной и известной книгой Гершензона. С «Робином Гудом».

Именно Михаил Гершензон создал того Робина Гуда, которого знает русский читатель. Не Вальтер Скотт, не Дюма и не Эскотт Линн, а именно он. Гершензон придал ему черты, которые близки и понятны именно нам. Именно гершензоновского Робина Гуда мы видели в «Балладе о доблестном рыцаре Айвенго», который был снят по роману Скотта, как бы это не странно звучало. И от текста Гершензона отталкивались все переводчики фильмов и сериалов про лихого стрелка из Шервуда, когда речь шла об именах собственных.

Книга стала популярной сразу же после того, как вышла. Пацаны огромной страны передавали ее из рук в руки так же, как их отцы когда-то газету «Искра», с условием «на одну ночь, завтра я ее Коляну обещал дать». Ну, а отыскать ее в библиотеках было попросту невозможно. Короче - Робин Гуд вошел в жизнь советской детворы раз и навсегда.

Ну, а Гершензон тем временем выпускает новую книгу под названием «Земляное яблоко», в которой рассказывает историю картофеля. И ведь исключительно интересно рассказывает, так, что заслушаешься! Увы и ах, этот замечательный текст тоже сегодня почти забыт, и очень жаль. Только настоящий мастер слова мог настолько занимательно рассказать о такой простой вещи, как обычная картошка. Такое умение не купишь, это от бога.

Не исключено, что именно по этой причине его недолюбливали кое-какие коллеги, большей частью из ленинградского отделения «Детгиза». Не все умеют писать интересно, особенно для детей, а публикаций и гонораров хотелось всем.

А после – все. После наступило 22 июня 1941 года. Гершензон повестки ждать не стал, он сразу же отправился в военкомат и потребовал отправить его на передовую. Прямо 22 числа и отправился, после речи Молотова.

Тогда не получилось. Но все равно вскоре, в составе «писательской роты», о которой я непременно напишу заметку, Михаил уходит на фронт, где рвется на самые горячие участки. Немецкий он знал филигранно, как и положено профессиональному переводчику, потому случались и вылазки за линию фронта, с разведгруппами. Случалось попадать и в окружение, тогда это было не редкостью.

Осенью 1941 «писательская рота», вернее то, что от нее осталось, прекращает существование, часть ее состава возвращается в Москву, но не Гершензон. Он всеми правдами и неправдами старается остаться на передовой. Мало того – всякий раз он пробует улизнуть из штаба, плюнув на обязанности переводчика и ругань комбата, которому надо допрашивать доставленных разведчиками «языков».

8 августа 1942 года, на подступах к деревне «Петушки» комиссар Михаил Абрамович Гершензон поднял в атаку поредевший за недели боев батальон. Он остался единственным на тот момент старшим офицером, комбат был убит за пять минут до этого. Деревню взяли, но Гершензон в нее со своими бойцами не вошел, он остался там, в поле, за околицей. Пуля ударила его в живот почти сразу после того, как он прокричал «Батальон! Слушай мою команду! За мной! Ура!» и шагнул вперед из окопа.

Но этот сильный, умный и смелый человек умер не сразу. Он успел написать последнее письмо своей семье. И не только ей. Оно и для нас, тех, кто живет сегодня.

«Мне не жалко смерти, а поцеловать вас хочется, крепко вас целую, я умер в атаке, ранен в живот, когда подымал бойцов, это вкусная смерть. Я уверен, что мы победим, вам будет хорошая жизнь. Миша. Наши прорвались, бегут вперед, значит, я умираю не даром».

Нет, это были не люди. Это были титаны. И нам всем о том обязательно надо помнить.

Окололитературное. Книжная полка. Сергей Покровский.

Почти каждую заметку из данного цикла я начинаю с фразы «глянул на «Лабиринте» книги этого автора и…». Иногда это «и» подразумевает, что их предсказуемо не оказалось в продаже, иногда что я ожидал их увидеть, но все же увы, не вышло. Всякий раз это лотерея со временем и читательско-издательской памятью. Но не сегодня. Нынче я точно был уверен в том, что два романа по любому в продаже наличествовать будут. И знаете что? Так и вышло.

Мало того – пара томов совсем свеженькие по дате выхода, этого года, да еще и с новенькими, специально для данного издания иллюстрациями. Но это ни разу не странно, книги героя моей новой заметки Сергея Викторовича Покровского являются обязательными для публикации в любой серии, связанной с древним временами, те, которые мы в разговорной речи называем «пещерными» или «первобытнообщинными». Кстати, мне нравится еще как эту эпоху поименовал Жозеф Анри Рони-старший – «дикие времена». Очень точно подмечено. Кстати, именно с его романов «Борьба за огонь» и «Пещерный лев» как правило начинаются все издательские серии вроде «Дорогами предков» или «Это было в каменном веке», которых уже немало навыходило. Следом за ним всегда печатают «Приключения доисторического мальчика» Эрвильи, а вот третьим всегда выходит дилогия Покровского, потому что она, во-первых, наша, родная, отечественная, а во-вторых, очень здорово написана.

За ним идет Линевский, после «До Адама» Джека Лондона, а дальше, как бог на душу положит. Но, что примечательно, до совсем уж уникальных романов, вроде «Аб – пещерный человек» Стенли Ватерлоо или «Охотников на мамонтов» Шторха почти никто не доходил. Так, пара изданий.

Впрочем, ведь еще есть малотиражники, которые отлично знают, с какой стороны на бутерброде масло находится.

Но это тема для отдельного разговора, потому вернемся к герою заметки.

Итак – Сергей Викторович Покровский, ученый и писатель.

Сразу стоит отметить, что его судьба отличается от судеб большинства персоналий, о которых я рассказывал ранее и чье взросление выпало на одновременно яркое, веселое и страшное революционно время, Сергей Викторович родился задолго до социальных катаклизмов, потрясших Россию. Он появился на свет в тихом и благонравном 1874 году, когда Российская Империя еще казалась незыблемой, цари-батюшки то и дело бродили по Петербургу без охраны, уверенные в том, что подданные их любят, а Эраст Фандорин учился в гимназии, носил кличку «Фундук» и понятия не имел, какие приключения через пару лет его ожидают.

Что скрывать, жизнь отнеслась к Покровскому благосклонно – зажиточные родители, дом на Якиманке, хорошая гимназия, а после физико-математический факультет МГУ, если точнее – естественное отделение. Ну, вот такое тогда было разделение по наукам, «естественники»-биологи обучались на пару с математиками.

Впрочем, легко и просто это все выглядит только на словах, лентяям и лоботрясами и тогда учиться было сложновато, их вышибали из гимназий и ВУЗов точно так же, как и сегодня. А то и побыстрее. Впрочем, к Покровскому это не относилось, учиться он любил. Мало того - он сохранил это качество на всю жизнь, не потеряв его даже тогда, когда сам стал признанным авторитетом и большим ученым.

Еще будучи студентом, он объездил немалую часть России-матушки с научно-исследовательскими экспедициями, где исписал не один десяток тетрадей разрозненными заметками, которые после станут основой для его книг. Матерая профессура разглядела огонек таланта в крепко сбитом и упорном студенте, ближе к концу обучения Покровскому поступила пара предложений о работе на кафедрах МГУ, но он, поразмыслив, отказался от них, предпочтя работу учителя. Она предоставляла ему возможность реализовывать кое-какие собственные научно-творческие замыслы, а не отдавать все время чужим идеям.

Впрочем, связь с альма-матер он никогда не терял и с удовольствием летом ездил со студентами и преподавателями в «поля». Причем иногда эти «поля» находились у черта на рогах, например в безлюдных и тогда еще изрядно диких казахских степях или вовсе на Кольском полуострове.

И вот в какой-то момент количество знаний и идей, накопленных в тетрадях и голове, потребовало выхода. Именно тогда ученый Покровский начал потихоньку превращаться в литератора Покровского. Но именно что потихоньку, поскольку первые его творения все же представляли собой естественные очерки, посвященные живой природе или вовсе научные труды, как-то монография «Северо-лесная область», которая была опубликована на пару с Борисом Михайловичем Житковым, замечательным человеком и очень большим ученым.

Именно благодаря Житкову Лосиный остров в Москве стал таким, каким мы его знаем, он акклиматизировал в России нутрий и ондатр и написал знаковый для биологов труд «Перелеты птиц». Увы, но зимой 1943 года Житков попал под бомбежку и погиб. Светлая память!

И все же живая натура Покровского берет верх, вот тогда и появляются на свет первые рассказы, которые написаны вроде бы и на привычные биологические темы, но при этом сюжетом своим завлекающие массового читателя не хуже, чем романы Шкляревского или, к примеру, Раскатова.

«У старого дуба», «Черная царица и ее народ», «Неуловимый» - каждый рассказ как маленькая дверка, открывающая вход в царство матушки-Природы любому, имеющему на то желание. Популярность появилась быстро, и вскоре издатели начали охотно брать в печать произведения Покровского, зная, что читатель этого автора полюбил.

В те же годы Покровский пишет книгу «Календарь природы», которая выдержала несколько публикаций до революции и еще несколько после. Ее переиздавали вплоть до пятидесятых годов, до той поры, пока ее окончательно не вытеснила «Лесная газета» Бианки.

Нет-нет, никакой конкуренции. Просто, по сути, это было две стороны одной медали, но форма подачи материала Бианки была более игровой и удобной для детей, чем у Покровского. Хотя если брать научную составляющую, то книга Покровского все же получше.

Кстати, не пропали и ранние произведения Сергея Викторовича. Кто бы что не говорил, но Советская власть не отправляла на свалку истории то, что нужно, полезно и интересно для людей. Все рассказы Покровского были аккуратно собраны и сведены в одну книгу, которую назвали просто и незамысловато «Рассказы о животных». Случилось, правда, это уже после его смерти, в 1958 году.

Я, кстати, в детстве ее в библиотеке брал и с огромным удовольствием читал.

Что до революции – Покровский воспринял ее спокойно. С красным флагом по улицам не ходил, но и ломая ноги, подобно ряду коллег, никуда из Москвы в южные губернии не убегал. А зачем? То, чем он занимался, полезно для любой власти. Ни животные, ни насекомые, ни читатели никуда не денутся, так что надо просто дальше спокойно делать то дело, которому он служит. Все остальное от лукавого.

Власть с такой точкой зрения была полностью согласна, потому до самой смерти никаких проблем с ней у Покровского не возникало. Единственное разногласие с ней у Сергея Викторовича возникло только в 1941 году, когда он хотел вступить в ополчение. Он себя старым не считал, а вот у военкома была другая точка зрения на этот счет. Военком, к слову, победил.

Жизнь была полна смысла, потому 20-е годы для Покровского стали временем наибольшего творческого расцвета. Он преподает, создает станции юных биологов, ездит в научно-исследовательские экспедиции. Мало того – с середины двадцатых он уделяет большое внимание бактериологии и борьбе с малярией, которая здорово вредила здоровью советских граждан в те годы. И, конечно, много пишет. В его творческом багаже тех лет десятки научных статей, общеобразовательные очерки и даже учебник ботаники.

Ну, и художественная проза, которая, как и ранее увлекает читательские массы. Крупные издания, вроде «Земли и Фабрики» охотно публикуют его произведения, приговаривая «Викторыч, ты давай, с новыми книгами не тяни. Народ, понимаешь, к чтению тянется, так что не подведи».

И Покровский не подводил, тем более что писательский стиль у него уже окончательно выкристаллизовался. Научные данные, облеченные в художественную форму – вот то, что мило его душе. На самом деле это, пожалуй, самый трудный путь из всех существующих. Попробуй рассказать о жизни, например, термитов так, чтобы читатель не мог оторваться от книги. Это трудно. Очень трудно. Но Покровскому удавалось, потому повесть «Мпацу – мать термитов» разлеталась с прилавков с невероятной скоростью. Равно как и повести о пчелах, осах и муравьях, такие как «Город крылатого племени» и «Носящие жало».

Ну, а в тридцатых, осознав, что время пришло, он наконец добрался до тематики, которая его интересовала с юности. Он принялся за повесть, рассказывающую о жизни наших далеких предков, некогда бродивших дикою толпой по среднерусской равнине. Повесть под названием «Охотники на мамонтов», ставшей одной из двух главных литературных вершин в его жизни.

Тридцатые годы были богаты на великолепные жанровые книги, одновременно такого количества замечательных авторов с невероятной фантазией и безукоризненно владеющих словом, в нашей истории может, больше никогда и не было. Олеша, Ильф, Петров, Булгаков, Гайдар, Кассиль, Шагинян, Гершензон, Хармс, Катаев, Соловьев, Зощенко – список невероятно велик. Это были времена авторов-гигантов. И все же Покровский, далекий от литературного котла, в котором варились все вышеперечисленные гении, не затерялся на их фоне. «Охотники на мамонтов» моментально заняли свое место на книжных полках, а в библиотеках мальчишки и девчонки выстраивались за ними в очередь.

Собственно, с тех пор ничего и не изменилось, разве что очередей в библиотеках теперь нет. А так ситуация та же, иначе не выдержала бы эта книга столько переизданий начиная с сороковых годов.

Причем огромными тиражами, первый из которых случился вскоре после окончания войны. И не только у нас в стране.

И, как правило, переиздают «Охотников» в паре со вторым романом на ту же тематику, который Покровский закончил незадолго до того, как началась война. Он называется «Поселок на озере».

Действие этого романа снова увлекает читателя в далекое прошлое, но все же в другую эпоху, более близкую к нам. Если в «Охотниках на мамонтов» персонажами были охотники каменного века, а на дворе стоял матриархат, тот тут герой вооружен бронзовым ножом, а руководят его племенем вождь и главный охотник. Покровский остался верен себе как ученый, он не хотел два раза рассказывать читателям одно и то же, он хотел дать им более широкую картину того, что происходило много тысяч лет назад.

«Поселок на озере» бахнул не хуже, чем первая повесть, тираж был сметен с прилавком как ураганом. Как, собственно, и последующие тиражи, те, которые сопровождались рисунками великолепного художника-анималиста Георгия Никольского. Сегодня они считаются каноническими, и все новые картинки к книгам Покровского сравнивают именно с ними.

А потом была война, та, на которую Покровский, которому к тому времени стукнуло 67 лет, как было сказано выше, не попал. Но всей своей душой, всем сердцем он верил в Победу. И сумел ее дождаться, сумел увидеть салюты над Кремлем.

Сергей Викторович Покровский ушел из жизни в июле 1945 года. После него на белом свете остались ученики, книги и добрая память людей.

Как по мне – это ли не счастье?

Окололитературное. Книжная полка. Григорий Мирошниченко.

Тот редкий случай, когда мои ожидания полностью оправдались. В смысле – результаты проверки автора на наличие его книг в «Лабиринте». На самом деле радости особой мне это не доставило, поскольку в небытие, как выяснилось, ушла книга, на которой выросло не одно поколение мальчишек Страны Советов. Причем читало оно ее не потом что та была политически верно выдержана или предусмотрена школьной программой, а потому что книга на самом деле хорошая была. Правильная и интересная.

Однако же вот, и времени-то вроде прошло немного, а ее словно и не было никогда, разве что на букинистических сайтах ее теперь отыщешь. «Ее» - это повесть «Юнармия», самое первое и самое популярное произведение замечательного автора Григория Мирошниченко.

И одно из самых издаваемых в советское время. Я даже не могу предположить, каков суммарный тираж этой книги. «Фантлаб» говорит о трех переизданиях где-то на 500000 тиража. А их было намного больше.

Но все же время поглотило эту повесть. Но вот о главное (со слов самого Мирошниченко) произведение этого замечательного автора, дилогию «Азов», зубы оно обломало. Ее регулярно переиздают, и сейчас на «Лабе» она в продаже есть.

А еще недавно до «Азова» добрались малотиражники. Первый том этой дилогии стал стартовой книгой для новой «рамочной» серии «Исторические приключения». Так что – радостно. И «Азов» в «рамке» заполучить приятно, и серия эта, чую, немало сюрпризов читателям преподнесет. Приятных, конечно.

Но это все день сегодняшний. А нам пора заглянуть в день вчерашний.

Григорий Ильич Мирошниченко родился в 1904 году, в семье железнодорожника. Житье было небогатое, потому уже в 10 лет он пошел работать. А куда деваться? Читать-писать в церковно-приходской школе обучили – и все, иди, зарабатывай копеечку. Сначала он подметал вокзальные помещения, потом стал помогать путевым обходчикам. А потом грянула революция, которую юный Гришка принял всем сердцем, потому как сразу поверил – это его власть. Народная.

Южные края, в которых он жил с семьей, вскоре превратились в плацдармы и поля сражений, то и дело переходящие из рук в руки, от белых к красным и обратно. Молодой еще совсем паренек и его приятели быстро обзавелись оружием, и, что более важно, лихо научились пускать его в ход. Сначала тайно, создав доброй волей подпольную организацию в занятом белыми частями в городе, а после того, как Советы его отбили, и явно, вступив в Красную Гвардию. Когда Мирошниченко стукнуло шестнадцать, он уже был командиром молодежного кавалерийского полка, успев пройти через десятки диких рубок с отборными частями белых и проделав путь от Кубани до границ Ирана.

Короче, «обыкновенная биография в необыкновенное время», как потом скажет Аркадий Гайдар, который тоже ушел на фронт мальчишкой приблизительно в те же годы.

И долго еще Мирошниченко эта война не отпускала. Вроде все кончилось, на Тихом океане завершился великий поход, а он с наганом и шашкой так и не расстался. Нет, было вернулся в депо, хотел продолжить отцовское дело, но надолго его не хватило. Уже через пару месяцев он натянул на плечи кожанку, туго затянул е ремнем и бой продолжился. Еще несколько долгих лет Мирошниченко гонялся по лесам за многочисленными тогда бандами в составе ЧОНа, первых спецчастей молодой Советской власти. Но именно тогда он и понял, что хочет рассказать всем про друзей, живых и мертвых, про тех, кто отдал свои молодые жизни ради всеобщего счастья. Чтобы помнили. И даже начал в редкие спокойные моменты скрипеть карандашом по бумаге, сочиняя статьи в местные газеты и создавая первое свое художественное произведение. Разумеется, о подвигах красноармейцев в дни недавно закончившейся войны.

Решила все случайность. В принципе, как и всегда, впрочем. Мирошниченко познакомился с Максимом Горьким, который на тот момент считался самым авторитетным литератором молодой республики. Его слово много значило как для начинающих авторов, так и для тех, кто этим авторам мог открыть дорогу в большую литературу.

Мирошниченко классику очень понравился. Тот похвалил его тексты и сказал, по-волжски «окая»: «Учиться тебе надо, парень».

Сказано-сделано. Мирошниченко переезжает в Ленинград и отправляет учиться. Правда, не в Литературный институт, а в Коммунистическое высшее учебное заведение, которое готовило будущих партийных работников, а после еще и в Военно-политическую академию, но это уже ничего не меняло. Делом своей жизни Мирошниченко сделал литературу.

И в 1933 году он этот выбор подтвердил делом. В свет выходит «Юнармия», его первый серьезный опыт в художественной прозе. Первый – и крайне успешный.

Впрочем, принципиально новым словом в литературе данное произведение не стало. К 1933 году воспоминаний о тревожной юности, облеченных в художественную форму, вышло немало. Мало того – этот жанр уже прошел основной пик популярности и потихоньку сдавал позиции.

Первой серьезной звездой данного тренда еще в 20-х стал все тот же Аркадий Гайдар, выпустивший в свет сначала невероятно яркую повесть «РВС», а потом и многоплановую «Школу», в которой рассказывалось о том, как из тихого провинциального подростка выковывается боец за народное дело и ставшей неким образцом для книг подобного толка. Следом за ним отметились два молодых и хулиганистых паренька – Леонид Пантелеев и Григорий Белых с романом «Республика ШКИД», в котором невероятно задорно и интересно рассказали о интернате, который дал им и их друзьям путевку в жизнь, вытащив за уши с улицы, ведущей прямиком в ад. Мало того – Белых через какое-то время еще и приквел выпустил, под названием «Дом веселых нищих», в котором описал свою жизнь до того, как ШКИДу попал.

Картину тех же лет, но уже с другого ракурса, с точки зрения бывшего гимназиста из приличной семьи, дал Лев Кассиль, написав с разницей в год романы «Кондуит» и «Швамбрания», а после объединив их в одно целое.

Ну, а апофеозом всего этого стала «Как закалялась сталь», после которой писать книги о том, как оно тогда, на гражданской и после, было на самом деле, уже особо никто не стремился. Все равно Островского не переплюнешь. Да и зачем? На дворе стояла середина тридцатых, гражданская становилась историей, которую уже не все хотели вспоминать. Да и не всегда было понятно, кто из лихих комбригов в книге присутствовать должен, а кого лучше вовсе не упоминать. От греха.

И все же «Юнармия» сумела пробить себе дорогу к читательским сердцам. Может, потому что не было там вымысла, а лишь одна чистая правда, может, потому что приключений там было не меньше, чем политизированности, может еще почему. Но ребята и девчонки книги приняли и признали стоящей.

Что любопытно – на момент выхода книги многие из ее героев были живы-здоровы, работали кто на заводе, кто на железной дороге.

Писательский успех, само собой, Григория Ильича изрядно приободрил. Для молодого автора крайне важно понимать, что твои слова не уходят в пустоту. Но при этом он не стал делать то, на что после первого признания как правило тянет молодого автора, а именно он не стал экспериментировать с жанрами и направлениями. Он продолжил работать с темами героики и борьбы за правое дело Советов. Впрочем, получалось это у него здорово, книги Мирошниченко люди читали и хвалили, что говорит о их достоинствах.

Заметили рост популярности Мирошниченко и наверху, вскоре он становится главредом одного из титульных ленинградских изданий «Литературный современник», а после секретарём парторганизации ленинградского отделения Союза советских писателей СССР.

Пост немалый, пост ответственный. И небезопасный, особенно если учесть, что именно в Ленинграде в те времена проживало немало невероятно талантливых и столь же непоседливых авторов. Например – гениальный и неугомонный Хармс, который уже успел получить в начале тридцатых первое предупреждение, выразившееся в сроке ниже низкого.

С кого спросят, случись чего? Правильно, с секретаря парторганизации. И даже в том случае, если лишнее себе позволит не член партии. А почему он не в ней? И при этом пишет книги для советских граждан? Куда смотрит первичная партийная организация?

Короче – такой воз не всякому по плечу.

Когда начинается война с белофиннами, Мирошниченко стучит кулаком по столу в военкомате, объясняя, что он сначала солдат, а уж потом писатель. И добивается своего, пройдя ту незнаменитую войну от и до. Как, впрочем, и другую, ту, что грянула через год.

Мирошниченко прошел с Ленинградом весь путь, что тому отмерили военные годы. С первого дня надев шпалы и став полковым комиссаром, он находился там, где становилось особенно жарко. Оборона Таллина, прорыв с 10 стрелковым корпусом в Ленинград, бои под Лугой, потом блокада. Город жил, город работал. Работал и комиссар Мирошниченко – дела Балтфлота, редактура газеты «Краснознаменный Балтийский флот» и - книга. Новая книга о том, что он видел вокруг себя каждый день, о героях города, который не сдался – «Гвардии полковник Преображенский».

А в 1945 году, Мирошниченко снимает с себя китель с погонами и боевыми наградами, которых у него хватало, на этот раз – навсегда. Теперь его жизнь принадлежит только книгам. Вернее – книге, о которой он думал очень давно и которую невероятно хотел написать.

Речь идет об историческом романе «Азов», действие которого происходит Руси времен царя Михаила Федоровича Романова, действие которого с Дона то и дело переносится в Москву, оттуда в Царьград, а после в турецкую крепость Азов.

Книга яркая, книга самобытная, буквально переносящая читателя в то яркое и непростое время, первая из задуманной трилогии, сразу захватила в плен читателей, в библиотеках за ней выстраивались очереди, даже несмотря на то, что переиздания шли одно за другим.

Ну, а Мирошниченко тем временем принялся за второй том – «Осада Азова». Правда, тут дело пошло не так быстро, как с первой частью, поскольку вышла книга только в 1960 году.

А вот с третьей частью, увы, не сложилось. Не успел Григорий Ильич ее дописать. Давали знать о себе раны, полученные еще в молодости, плюс порядком потрепали ему нервы в середине шестидесятых. Характер у Мирошниченко с годами не менялся, и, насколько я понял, он достаточно жестко высказался о Хрущеве тогда, когда тот обрушился на молодых скульпторов, писателей и поэтов. Не факт, что Мирошниченко прямо уж очень сильно стоял на позициях этой молодой шпаны, но… Само собой нашлась добрая душа, про случившийся разговор куда надо доложила. В результате вышла неприятная история, Мирошниченко обвинили черт знает в чем, а после исключили из партии, что, конечно, было для него серьезным ударом. Не карьерным. Личным. Это были люди из стали, и для них партбилет был не просто формальной бумажкой.

Все со временем, конечно же, разъяснилось. Хруща сняли, Мирошниченко билет вернули, обвинения сняли, но каково было писателю все это время? Не финансово, личностно.

Впрочем, судьба под занавес подбрасывала Мирошниченко и приятные сюрпризы. Сначала по «Юноармии» снимают кинофильм под названием «Огненное детство», а после, через десять лет, еще и трехсерийный телефильм под названием «Нас водила молодость».

И тот и другой я видел, очень приличное кино. Даже с позиций дня сегодняшнего. Причем в отношении телефильма в памяти всплыла любопытная деталь - я помню, скажем так, его премьеру. Его в первый раз показали на осенних каникулах в 1987 году, под ноябрьские. Вернее, к ним и приурочили.

Увы, но Григорий Ильич Мирошниченко эту премьеру не видел. Он умер раньше, в 1985 году.

Да, он не закончил главную книгу своей жизни. Но зато он многое другое успел сделать, столько, сколько иным и за три жизни не успеть.

И все-таки жалко, что «Юнармию» не переиздают. Хорошая книга, скажу я вам. Правильная и интересная.

Окололитературное. Книжная полка. Георгий Мартынов.

Как всегда, прежде чем начать работу над заметкой, я полез на Лабиринт, причем на этот раз даже не строя каких-либо предположений. Просто правда не знал, есть там книги автора, о котором я собираюсь написать, или же нет. Оказалось – есть. Да, издание всего одно, не новое, 2015 года, но есть же? Уже неплохо.

Даже не так. Не неплохо. Хорошо, что этого автора время окончательно не пережевало, это было бы нечестно по отношению к нему. Уж кто-кто, а Георгий Мартынов своей жизнью заслужил добрую, если не читательскую, то уж людскую память точно.

Как и многие герои моих заметок, Георгий Мартынов родился на заре 20 века, в 1906 году, в городе Гродно, в семье железнодорожника. Громы и молнии гражданской войны обошли его семью стороной, но новое время все же растащило в разные стороны его родителей, потому уже в 14 лет Мартынов идет работать. Теперь он в семье старший.

Парень он был смекалистый и рукастый, потому к концу двадцатых перевозит мать и сестру в Ленинград, а после по разнарядке идет учиться на военного. И не абы куда, а в школу военных сообщений, единственное на весь РСФСР учебное заведение, где готовили высший командный состав для железнодорожных войск. Кстати, оно и посейчас существует, находится в городе Петергофе. И называется почти так же.

И все бы ничего, отличную карьеру мог бы сделать Мартынов, если бы не вмешательство судьбы, облеченное в форму несчастного случая. Я нашел разные версии произошедшего, от взрыва химических реактивов до взрыва толовой шашки на практическом занятии, но в данном случае конкретика не меняет того факта, что после случившегося Мартынов потерял 80% слуха. И что самое скверное, глухота была прогрессирующей.

О военной службе и амбициях, с ней связанных, можно было забыть, что Георгий и сделал. К тому же, у него и на «гражданке» все сложилось – лучше не придумаешь. Работать и учиться он любил и умел, потому к 1941 году уже был начальником электроцеха одного из крупных ленинградских заводов, получил диплом о высшем образовании и вступил в партию, куда в то время абы кого не брали. А! Еще женился!

Когда грянула война, Мартынов в первый же день пошел в военкомат, где скрыл то, что со слухом у него, мягко говоря, не очень. Думаю, он рассуждал приблизительно так же, как и Николай Стрельцов, герой шолоховского романа «Они сражались за Родину» «драться рядом с товарищами ведь можно и глухому». И он дрался – на Ленинградском фронте, после на Прибалтийском, прошел всю войну, и был демобилизован только в 1945 году, после чего вернулся на родной завод в родной город над вольной Невой, туда, где "бьют ребята на Средней Рогатке из рогаток по воробьям" (с)

И только спустя шесть лет, когда ему уже было хорошо за сорок, он начал писать свою первую книгу. Так бывает – бах, и ты не в состоянии удержать в себе строки, которые просятся на бумагу. И тема, что примечательно, была выбрана хорошая – человек из двадцатого века попадает в сильно отдаленное будущее. Разумеется, коммунистическое и светлое, тогда другого не предвиделось. Ну да, сегодня этот ход уже изрядно заезжен и тысячекратно использован, но тогда это было новацией.

Доведи он этот роман тогда до конца, покажи толковому редактору – и кто знает, как бы все сложилось. Но нет, в самой середине работы Мартынов оставляет его и начинает писать повесть «Мир угасшей жизни», о том, как наши звездолетчики рванули на Марс. Хорошей повести, интересной, после превратившейся в роман «220 дней на звездолете», которая вышла в титульной серии «Библиотека приключений и научной фантастики», и моментально вывела его в гранды отечественной НФ,но….

Допиши он тогда «Гостя из бездны», опубликуй его – и кто знает, что бы случилось? Может, тогда он бы стоял на верхней ступени пьедестала, а не Иван Ефремов с «Туманностью Андромеды»? Очень многие фантасты считали, что по мощи задумки и воплощению эти романы могли бы поспорить друг с другом. Тогда, в середине 50-х поспорить. В шестидесятых же, когда «Гость» был завершен и вышел, он уже смотрелся не настолько актуальным и увлекательным. Изменилось время, изменился читатель, потому роман прошел не то, чтобы незамеченным, но и не бахнул.

Но в любом случае «220 дней» аудитория приняла на «ура», следом за ними Мартынов, понявший, что тема народу зашла, пишет роман «Каллисто» (в первой версии «Планетный гость»), в котором Землю посещает круглая хрень, оказавшаяся космическим кораблем.

Вокруг нее разворачиваются масштабные события, в которых участвуют ученые, военные, неугомонные мальчишки, работники спецслужб и вражеские шпионы. Опять же – тогда никто ничего подобного особо не писал, потому книга мигом обретает кучу поклонников. Причем она изначально выходит в «Юности», которая тогда была мегапопулярным изданием, в которое мечтали попасть все без исключения авторы. Публикация в «Юности» - это как орден получить. Или даже два.

И вот тут снова Мартынов совершает небольшую ошибку. Ему бы сразу второй том «Каллисто» написать, он бы зашел на «ура», но он возвращается к своей первой книге, сочтя ее тематику, как видно, более для себя интересной, и пишет сразу два продолжения к ней – «Сестра Земли» и «Наследство фаэтонцев», после чего присваивает романам статус частей и объединяет в один большой том под общим названием «Звездоплаватели».

Еще раз скажу – это была ошибка. Времена на дворе стояли быстрые, что не могло не сказаться на литературе, а особенно на фантастике. То, что было хорошо для 1955, в 1958-1960 уже казалось не архаикой, конечно, но и не горячей актуалочкой точно. В 1957 в глубокий Космос вышли герои Ефремова, а в 1959 там прочно обосновались Колпаков с «Гриадой», а также молодые, жутко амбициозные и несомненно талантливые братья Стругацкие, дебютировавшие с битком набитой приключениями и косморомантикой книгой «Страна багровых туч». Причем дело в ней происходило на Венере,на которую по дороге завернули и герои Мартынова. Причем в обеих книгах политизированность была сведена к нулю, а произведения Мартынова этим, увы, грешили.

Впрочем, читатели все равно принимали новинки от автора благосклонно, поскольку не так много фантастов тогда еще в стране было, авторский жанровый «бум» был впереди, до него оставалось еще лет пять-семь. Да и книги были на самом деле хорошие. Их даже переводили на иностранные языки. Например, те же «220 дней» вышли в Германии и Испании.

Как мне думается, в какой-то момент Мартынов понял, что космическая тема его порядком утомила, потому, выпустив роман «Каллистяне», он возвращается к заброшенному 10 лет назад «Гостю из бездны», завершает его и публикует, а после берется за сюжетно сложный и многогранный роман «Спираль времени», в котором смешались настоящее, будущее и прошлое. В нем были и научные открытия, и Космос, древняя Индия, и даже Атлантида. И вот какая штука с этим романом вышла – если прежде Мартынов чуть запаздывал со своими книгами, то здесь наоборот он немного опередил время. «Спираль времени» замечательная интеллектуальная фантастика в чистом виде, и в 1966 году, увы, она была еще не ко двору. Этой бы книге выйти лет через десять, в середине семидесятых, когда дорогу подобной социалке уже протоптали «Экипаж «Меконга» и «Ларец Марии Медичи», смешавшие в себе приключения, историю и малую долю экзотерики. Вот тогда бы «Спираль времени» стала дивным венцом этого ответвления НФ. Но, увы, все случилось как случилось, роман вышел в 1966 году, прошел без особой помпы и в советский период истории более не публиковался. Да и в постсоветский тоже только пара публикаций случилась.

Ну, а Мартынов тем временем начинает создавать свой последний роман, который станет не только его лебединой песней, но и самым известным произведением. Плюс создаст некий прецедент, равного которому в истории советской фантастики 50-80 нет.

Речь идет о романе «Гианэя», который только в «рамке» выходил трижды, был переведен на кучу языков и считался одним из эталонных произведений на тему «каким может случиться контакт с иноземными цивилизациями».

О чем, собственно, книга? Наши космонавты в бескрайних просторах неба встретились с неопознанным звездолетом, в котором обнаружилась красивая гражданка по имени Гианэя, абсолютно неодетая и со скверным характером. Как выяснилось, она принадлежала к касте завоевателей Космоса и воспринимала землян исключительно как потенциальных рабов. Собственно, ее сородичи Землю и собирались захватить, просто что-то пошло не так. Ну, а дальше все просто и понятно – ее привезли к нам и попробовали перевоспитать, показав достоинства социалистического общества. Гианэя прониклась, но принять все это не смогла, отчего и померла.

А теперь вернемся к упомянутому мной прецеденту. Когда я написал «Мартынов начинает создавать свой последний роман», то немного соврал. Он его не совсем создавал. Он его переписывал. Штука в том, что «Гианэя» существует в трех разных редакциях, причем каждая из них представляет собой полноценное произведение. Мало того – каждая последующая редакция больше предыдущей и здорово от нее отличается.

Первая публикация «Гианэи», тогда еще повести, случилась аж 1963 году, в журнале «Смена».

Это была сугубо жанровая вещь, рассчитанная на любителей космофантастики в ее советском понимании. В целом читатель принял его неплохо, но писем на тему «убивать-то зачем» автор получил немало, как и тычков от физиков и астрономов, связанных с ошибками в тексте. В 1965 году более расширенный вариант, уже значившийся как роман, вышел в виде книги, в котором автор, проникнувшись реакцией публики, как бы между делом намекает, что, мол, может и не померла девка-то. Может, и жива она. Кто знает?

Народа такой подход к делу не сильно устроил, и он продолжил атаковать писателя, с требованием внести ясность в происходящее. И вот тогда Мартынов, по сути, переписывает роман снова, окончательно оживив в нем героиню и дополнив еще двумя частями, в которых есть полет в космос и куча приключений.

Все бы ничего, но при этом Мартынов не просто переработал роман. Он заточил его по детей и юношество, убрав некоторое количество социальных проблем, достаточно острые диалоги и легкий налет эротизма, столь несвойственный советской НФ. В результате подрастающее поколение «Гианэю» читало с удовольствием, старшее такой кунштюк автора не одобрило.

Но тем не менее вся эта история не имеет аналогов в советской фантастике. Никто более одну книгу в трех разных ипостасях не публиковал и персонажа по просьбе читателей не оживлял.

Собственно, на этом мой рассказ, пожалуй, почти завершен. После «Гианэи» у Георгия Сергеевича были, конечно, еще книги. Например, он попробовал себя в детективном жанре, написав повесть «Кто же он?», очень даже неплохую. В середине семидесятых вышла небольшая повестушка «Совсем рядом», главными действующими лицами которой стали писатели-фантасты, внезапно столкнувшиеся с тем, о чем пишут.

Ну, а в 1983 году писателя Мартынова не стало.

Можно ли назвать его литературную судьбу счастливой? Я думаю, что да. Случайности, которые преследовали Мартынова всю жизнь, всякий раз не давали ему сделать тот последний шаг, который вел на вершину авторской пирамиды, на самый ее венец. Но так ли ему это было нужно – взобраться на этот самый верх? Мне кажется, что нет. Он пришел в писательство человеком, который для себя в жизни уже все понял. За его плечами стояли индустриализация и война, потому ему ничего доказывать было не надо. Он просто писал то, что хотел, вот и все. Радовался, когда аудитории его книги заходили, расстраивался, когда нет. Он просто занимался тем делом, которое ему нравилось.

Именно поэтому я считаю справедливым то, что он не ушел в Долину Забытых Книг и его имя до сих пор на слуху у читателей.

Нечего ему там делать, хорошие авторы вне времени. А Мартынов – хороший автор.

Окололитературное. "Республика ШКИД"

Как истинный библиофил, я периодически мониторю сайты букинистических магазинов и странички некоторых продавцов на онлайн-аукиционах, отслеживая новые лоты. Врать не стану, нечасто удается подцепить что-то интересное, ибо и у меня много что уже есть, да и рынок не новых книжных изданий не бездонен. Но иногда попадаются любопытные лоты, например сегодня за совсем небольшую, в принципе, денежку появилось первое издание "Республики ШКИД" (далее по тексту РШ), то которое 1927 года с иллюстрациями Тырсы, которые, правды ради, мне не сильно нравятся.

Не скажу, что это прямо редкость, первых изданий "Шкиды" в сети много, а если говорить о вторых-четвертых изданиях начала тридцатых годов, так там книга в одну цену с доставкой встанет. Вопрос в сохранности. Тут хорошая, потому задумался. Ну, а пока суд да дело, решил изложить в посте несколько любопытных деталей о этой книге, из числа тех, о которых не все могут знать. Например мало кто знает, что на момент первой публикации книга была короче чем та версия, которую публикуют сейчас. Изначально в ней отсутствовали главы "Шкида влюбляется" "Пожар", "Бумажная афера", "Шкидкино""Преступление и наказание".

Дело в том, что на волне успеха романа его авторы Леонид Пантелеев (ака "Пантелей", "Налетчик") и Григорием Белых (ака "Янкель") для разных газет и журналов писали то вместе, то порознь рассказы на шкидскую тематику, причем в довольно больших количествах.

К середине тридцатых их набралось не так уж и мало, после чего соавторы подготовили новую редакцию книги, перетасовав уже имеющиеся главы с новым пополнением, что, увы, стало их последней совместной работой. Вот так "Республика Шкид" и стала той, которую мы все знаем с детства. Впрочем, Пантелеев и после писал рассказы на шкидскую тему, но в книгу их не вставлял, хотя и мог, конечно. Думаю, он не делал этого из уважения к памяти соавтора, который ушел из жизни еще в тридцатых, во времена "большой чистки". И, как по мне,нарвался Белых на неприятности во многом по собственной вине, поскольку он имел то ли смелость, то ли глупость написать ироничный стихотворный пасквиль на Сталина. Да Бог с ним - написать, это пол-беды! Ведь еще и прочитать перед аудиторией, причем неоднократно, а после дать кому-то его скопировать. Как вам такие строки? «…Сдаюсь, сдаюсь, Иосиф Первый.

Мою идею о канале

Вы, не жалея сил чужих

Весьма блестяще доконали.

Я ж был идеями богат,

Но не был так богат рабами», Согласитесь, для 1935 года, когда машина отбора "наш-не наш" работала уже вовсю, это перебор, граничащий с глупостью. Как результат - три года (что по-божески) и смерть от туберкулеза. Ну, и, понятное дело, книги его тоже попали в список нежелательных, вместе с "Республикой Шкид". Кстати, вот вам и еще один интересный факт в этой связи - много кто знает приквел к "РШ" под названием "Ленька Пантелеев", за авторством, разумеется, Леонида Пантелеева. Но есть и еще один приквел, который был написан как раз Григорием Белых и назывался он "Дом веселых нищих".

Причем он вышел куда раньше "Леньки", еще в 1930 году, в 1933 был переиздан, а после на тридцать лет ушел в небытие. Но в 1965 году трудами Пантелеева, сохранившего верность юношеской дружбе, снова вернулся к читателям, правда той популярности, что была в тридцатых, не снискал. Оно и понятно - времена изменились, способы подачи материала тоже. Впрочем, это повесть и сейчас время от времени публикуют, как правило в спайке с "Шкидскими рассказами". В 1930 же(вот совпадение) вышла еще одна книга, связанная со ШКИДой - "Последняя гимназия".

Авторами ее значились Павел Ольховский и Константин Евстафьев, оба были бывшими шкидцами. Первого мы знаем как Сашу Пыльникова, а второго вообще не знаем, ибо он пришел после ухода Налетчика и Янкеля из школы. Эта книга была полной противоположностью задорной, умной и энергичной "РШ", это было мрачное бытописание то ли тюрьмы, то ли колонии, в которой все преподаватели тираны и тупицы, а все ученики уголовники. Самой же мерзкой фигурой был выписан начальник школы Викниксор - тиран, самодур и профан в вопросах педагогики. Сейчас невозможно понять, кто из двух авторских коллективов написал правду, а кто нет, ушли все живые свидетели. Последним шкидцем, кстати, стал Купа Купыч Гениальный, он же Карл-Мария Эрнст Готфрид Генрих Дитрих Кауфман фон Оффенбах. Его прототип умер в 1995 году. Так вот - кто теперь знает, как оно там было на самом деле, важно другое - "Последняя гимназия" изначально была принята холодно, переиздавалась только раз в середине шестидесятых, надо думать на волне популярности фильма, а после снова была забыта. Ну, и в новейшее время пару раз вышла в сборниках, но исключительно как довесок к "РШ", что окончательно снимает вопрос, какой из текстов выбрали читатели. Равно как мы никогда не узнаем, что двигало Ольховским и Евстафьевым - желание хайпануть на раскрученной теме ли, желание просто прославиться столь несложным образом или же желание рассказать всем, как оно было на самом деле. Ответа нет и не будет. Что еще? Ах да, фильм по РШ.

Вы в курсе, что изначально он должен был стать двухсерийным? А снял Полока материала вообще аж на три серии. Но на дворе стоял 1966, гайки уже закручивали вовсю, а фильм, предоставленный Полокой Госкино, был прямо сильно оттепельный, потому финальная версия составила всего 103 минуты экранного времени, остальной же материал был смыт. Кое-какие наработки, правда, режиссер после привнес в замечательную дилогию "Наше призвание"+"Я-вожатый форпоста", снятую по книгам Николая Огнева и действие которой происходит приблизительно в то же время, что и "РШ". Если кто не смотрел - очень рекомендую. Что характерно, Пантелеев, не знавший детально о том, что случилось с фильмом, после написал заметку в "Комсомольскую правду", где пенял режиссеру на то, что тот ни шкидский театр в ленте не отразил, ни выход журналов и так далее. А это все было как раз в не вошедшем в окончательный вариант материале. Вот как-то так. И напоследок еще один интересный факт - а вы знали, что еще в тридцатых "РШ" перевели на семь разных языков и активно издавали за границей? Эта книга в Испании, например, даже бестселлером стала, пережив пять переизданий.

Вот так-то! Кстати - все же прикуплю первое издание. Больно состояние хорошее.

Окололитературное. Жозеф Рони-старший

Я не люблю издательство "Престиж-Бук". Я никогда не включаю его новинки в отчетные посты о малотиражках и не пишу о них отдельные посты, потому что никогда их не покупаю. И это при том, что именно "ПБ" одним из первых встал на путь возрождения "рамок" и, скорее всего выпустил книг в этом оформлении больше, чем кто либо другой.Но при этом лично у меня с ними как-то не складывается. Одну книгу купил - на второй день позолота с корешка облетела. Вторую - обрез заляпан клеем. Майн Рида они начали выпускать, подняли трезвон "беспрецедентное издание, полное собрание, такого еще не было, переводы люкс, иллюстрации лом". Купил. Переводы знакомые, иллюстраций штук шесть, причем размером они с воробьиный... Ээээ... Клюв. И капец какие стремные! Кстати, так они это собрание так до конца и не выпустили, хоть началась сия эпопея лет пять, кабы не больше, назад. Все это по мелочам, по мелочам, сгруппировало стойкое убеждение, что "ПБ" ничего путного выпустить не может. Все будет будет или криво, или косо, или вообще никак.

И тут пришла беда откуда не ждали. "ПБ" замахнулся на большое "рамочное" собрание сочинений Жозефа Рони, того, которого называют "старшим", что, конечно, удар ниже пояса

. Вернее, замахнулись они на него все те же лет шесть назад, все уже про это обещание и забыли, а тут - бац, и вышел первый том. Причем сразу с роскошным составом и частично с иллюстрациями из первых франузских изданий.

Вот как тут устоять? Особенно если учесть, что другого такого издания может и не случиться? Купил. Купил - и, о чудо, не пожалел.

А вот теперь поподробнее, в чем уникальность конкретно этой книги и в перспективе всего собрания. Штука в том, что при всей масштабности, многогранности и где-то даже новаторстве этого автора, у нас почему-то он известен невероятно однобоко. Нет, Рони-старшего знали и российские читатели, и советские, и после снова российские, но в основном как автора какой книги? Правильно, "Борьба за огонь". Еще могут вспомнить "Пещерного льва". Кто-то из эрудитов даже "Вамирэха", возможно, назовет. Но, по сути, - вот и все. Про другие книги Рони в курсе очень узкий круг читателей, из тех, которых называют "библиофилами". А книги эти невероятно хороши и оригинальны, настолько, что, могут поспорить с произведениями, например, такого современника Рони как Жюль Верн.Причем где-то даже их на повороте обойти, за счет отсутствия в тексте излишней назидательности и слишком уж высокоморальных героев.

В этом месте я обычно начинаю рассказ о "родился-женился-умер", но конкретно в данном случае это не имеет смысла, потому лучше сразу перейду к интересным фактам из его бытия. Упомяну только, что Рони прожил реально долгую жизнь. Родился он в середине 19 века, а умер в середине 20, что круто.

Многие знают, что есть Рони-старший и Рони-младший, причем думают, что "младший" его сын. Вовсе и нет. Он - брат. Хотя тут стоит начать с того, что Жозеф Анри Рони это вообще псевдоним. А так автора звали Жозеф Генри Оноре Боэкс. Брата же его - Серафин-Жюстен-Франсуа Боэкс. Брат был младший, потому и Рони он тоже стал младшим. Писали они вместе долго, почти тридцать лет, но в 1908 году то ли надоели друг другу, то ли просто разосрались, что даже с близкими людьми случается. В любом случае дальше каждый пошел своей дорогой. Бывает.

В отличии от многих авторов-самоучек того времени Рони-старший имел академическое образование с упором в естественные науки.

Самый известный цикл - "Дикие времена", речь в котором шла о каменном веке и состоящий из пяти романов, двух повестей и полудюжины рассказов. Титульное произведение, естественно, "Борьба за огонь", которое в России вышло еще при царе-батюшке и после публиковалось безостановочно.

А вот, например, роману "Хельгор с голубой реки", который немногим хуже, так не повезло. Впервые на русском он вышел только в 2013 году, да и переиздавался всего-ничего. Почему? Без понятия.

Повесть же "Ксипехузы", тоже входящая в этот цикл и датированная 1887 годом, вообще открыла новую страницу в литературе. Речь в ней шла о том, как дикое племя столкнулось с пришельцами из космоса, претендующих на нашу планету, вступила с ними в борьбу и победило. После этот сюжет использовался невесть сколько раз, но Рони стал первым.

Это не единственный пример новаций. Например, роман "Другой мир" 1895 года. В нем люди делят Землю с невидимыми существами, которых абы кто не увидит, для этого нужно, чтобы человек обладал определенной мутаций, и вот уже тогда он сможет понять, какая угроза нависла над человечеством. Ничего не напоминает? Из комиксового ряда?

Или "Таинственная сила", в котором споры с кометы, пролетающей рядом с Землей, попадают в людей, связывая их между собой, после чего человечество делится на кланы, которые не сильно дружат. А тут еще и ледниковый период подоспел! Кстати, с этой книгой связана забавная история. Дело в том, что в Англии, приблизительно в то же время, но все же чуть позже, Конан Дойл начал печатать в "Стрэнде" роман "Отравленный пояс", который ну очень сильно смахивал на произведение Рони, о чем читатели тому и сообщили. Рони же заявил, что идеи витают в воздухе и он ничего плохого о английском коллеге не думает. Данный поступок показывает, насколько все же те французы были добродушны и благожелательны по отношению к человечеству, в отличии от нынешних омакроненных.

Но и это не все. Вы в курсе, что термин "космонавтика" (в другом переводе "астронавтика") ввел в литературу именно Рони? Так назывался его цикл, состоящий из двух романов, в котором люди, уже вовсю исследовавшие Луну, отправились дальше, аж на Марс, где столкнулись с местными обитателями. Замечу, речь идет о 1925 годе. Так что именно он во многом родоначальник и жанра о космических приключениях всех видов.

Но, увы, почему-то это все великолепие у нас не публиковалось. Например, роман "Звездоплаватели" ("Астронавты") вышел только в 1990 году, "Таинственная сила" в 2003, а "Власть улицы" вообще с царских времен не переиздавался.

Почему? Фиг знает. Вещи аполитичные, без излишеств всяких нехороших, и написаны хорошо. А все никак. Нет, время от времени Рони могли мелькнуть, к примеру, в периодике. Та же "Таинственная сила" попала в состав "Искателя" за 1976 год, правда в усеченном и сильно цензурированном виде.

Вот так и вышло, что за сто лет большая часть наследия Рони либо публиковалась редко, либо и вовсе была не переведена на русский язык. Потому, при всей своей нелюбви к "Престиж-Буку", это собрание сочинений я все же стану покупать обязательно, ибо другой возможности прочесть ранее недоступные произведения этого замечательного автора может и не представится. Тем более в любимом оформлении.

Если, конечно, они по своей давней привычке не будут выпускать один том в пятилетку, а после вовсе на это СС не забьют вот такой болт.