Будни отца Никодима

1. Венчание со скидкой

Отцу Никодиму, человеку видавшему виды и слышавшему всякое, казалось, что уже ничто и никогда не сможет нарушить его степенного церковного спокойствия. Это было ровно до тех пор, пока в один из летних погожих дней в его скромную приходскую церковь не влетел, споткнувшись о высокий порог, щуплый студент Виталик, весь в пыли дорог и нервном поту от предстоящего разговора.

– Батюшка, – выпалил Виталик, едва переведя дух, – насчет того самого... венчания. Я и Аннушка. Мы... э-э-э... хотели бы договориться. О... цене.

Отец Никодим прикрыл глаза, изобразив на лице выражение человека, вспоминающего сложные догматы. На самом деле он в уме просчитывал, сколько можно вытянуть из этого явно небогатого юноши.

– Раб божий, Виталий, – завел он плавно, как хороший мотор, – в делах духовных не место торгу земному. Вспомни Авраама, который торговался с Господом за Содом и Гоморру! Сколь праведников надо было найти, чтобы город спасти? И чем кончилось? Пепел и соль! Не хочешь же ты, чтобы твое венчание уподобилось участи Содома? Хотя бы в финансовом смысле? – Никодим многозначительно поднял палец.

– Нет, батюшка, не хочу. Я же порядочный... э-э-э... содомит. – пролепетал Виталий.

Батюшка озадаченно воззрился на тощего студента.

– Сын мой, знаешь ли ты святое писание? И что слово сие значит?

Виталик заерзал, будто сидел на муравейнике, одной рукой нервно теребя молнию на рюкзаке, другой лихорадочно заполняя строку поиска в браузере старенького смартфона. Библию Виталик знал хуже расписания электричек до Аннушкиной деревни.

– Ну, батюшка, Аннушка – девушка праведная. И я стараюсь. Но стипендия, понимаете... как те самые крохи со стола Господня. Мало их.

– Крохи? – отец Никодим наклонился, понизив голос до конспиративного шепота. – Виталик, вспомни вдовицу, положившую две лепты в сокровищницу храма! Господь оценил ее малую жертву выше богатых даров! Но, – он резко выпрямился, – вдовица-то отдала всё, что имела! А ты? Весь ли свой капитал готов принести к алтарю любви?

– Весь-весь, батюшка! – закивал Виталик. – Только он... как те лепты. Очень малочисленный. Может, скидочку? – и, словно что-то вспомнив, оживленно продолжил. - Как апостолам, которым Господь скидку на рыбу делал? Полон невод-то был!

Отец Никодим чуть не поперхнулся. "Скидка на рыбу" – это было ново.

– Ладно, – вздохнул он, сдаваясь под напором студенческой логики. – Обсудим. Но помни: венчание – не базар. Это праздник духа! Мы устроим вам настоящий пир. Настоящий пир духа!

– Пердуха? – неуверенно повторил за батюшкой, отвлекшийся на красоты окружающего убранства, студент. Его взгляд прилип к позолоте киота.

– Экий ты балбес, Виталик! – возмутился отец Никодим. – Я тут описываю всю красоту предстоящего таинства, а ты праздно головой вращаешь. И рот прикрой, а то, не дай Бог, церковная муха залетит. А они у нас тут большие. Ладаном окуренные.

– Обкуренные? – опять повторил за батюшкой Виталик, глядя на жирную муху, лениво ползущую по лику святого.

Никодим закатил глаза, тяжело вздохнул (вздох был уровня "Господи, пошли терпения Иова!") и вразвалочку пошел к алтарю, явно ища духовной поддержки у высших сил. Виталик, все еще озираясь и впечатленно цокая языком при виде росписей ("Вот это Давид с Голиафом! Прям как я с завкафедрой после сессии!"), потрусил следом.

– Ладно, о цене мы договоримся, – вздохнул отец Никодим у Царских Врат, мысленно подсчитывая упущенную прибыль. – Теперь о ризах невесты! Помни, Виталий: белизна – знак чистоты!

– Аннушка сама себе платье шьет! – гордо сообщил Виталик. – Из материала очень белого! Как... как лилии! Только, – он понизил голос, – ткань, батюшка, оказалась слегка просвечивающая. Ну, знаете, эконом-класс. Как бы не вышло, что она на венчание придет в одеждах… дышащих.

Лицо отца Никодима приняло оттенок церковной побелки.

– Дышащих?! Виталик! Это ж не венчание будет, а какой-то смотр… достоинств! Это ж скандал! Мухи "обкуренные" – это полбеды, а тут... Нет, надо подкладку! Срочно! Из мешковины, если надо! Лишь бы не искушение для прихожан!

– Мешковина?! – ахнул Виталик. – Да она меня этой самой мешковиной и прибьет! Как же ей втолковать, что мешок из-под картошки – нынче тренд свыше?!

– Ладно, ладно... может, не мешковина... – задумался Никодим, перебирая в уме бюджетные непрозрачные варианты. – Старая занавеска от Царских Врат? Немного потертая, но освященная! Или подклад от моего старого подрясника? Тоже святость рядом с телом!

– Батюшка, – Виталик ахнул, – да Аннушка скажет, что я ей подвенечный наряд из церковной ветоши предлагаю! Она ж модница, тик-токи смотрит!

– Модница?! – возмутился Никодим. – Христос не за модой гонялся! Он в сандалиях ходил! Простых! Без... без этих ваших стелек ортопедических! Но... – он вдруг осёкся, увидев истинный ужас в глазах Виталика. – Ладно. Бог с ней, с подкладкой. Договоримся как-нибудь. Может, свечи поставить так, чтобы свет не падал на... нужные места. Или дымом ладана заволокло. У нас ладан первосортный, дымный, как в Синайской пустыне при Моисее! Заслонит всё!

Виталик с надеждой взглянул на кадило.

– Правда, батюшка? А если ветерок? В церкви же сквознячок бывает...

– Ветерок?! – Никодим всплеснул руками. – Виталик, да я все окна наглухо закрою! Так же надежно, как Ной свой ковчег смолил! Лишь бы твоя невеста не искушала прихожан видами своей... экономии!

Он тяжело вздохнул.

– Переходим к гостям. Много званых будет?

– Гостей? – Виталик задумался. – Ну, мои соседи по общаге... пятеро. Им главное – кагор попробовать. Аннушкины подруги из деревни... трое. И бабушка Аннушкина. Она глуховата, но пироги печёт – пальчики оближешь! Как... как те хлеба, что Господь умножал! – Виталик блаженно заулыбался, радуясь удачно вспомненной отсылке.

– Десять молодых и бабушка... – Никодим мысленно прикинул доход. Мало. Очень мало. Надо срочно спасать подсдувшийся бюджет предстоящего празднества. – Виталик, а друзья? Однокурсники? Преподаватели? Тот самый... заведующий кафедрой, с которым ты как Давид с Голиафом?

Виталик съёжился.

– Завкафедрой?! Батюшка, да если он придет, так это не венчание, а отпевание будет! У меня хвосты по трем предметам! Нет, уж лучше без него!

– Жаль, – вздохнул Никодим, теряя последнюю надежду хоть на какое-то пожертвование. – Ладно. Значит, скромно. По-семейному. Как у Назарета в хлеву, только чище. Теперь о кольцах. Золото? С камушками?

Виталик полез в карман потрёпанных джинсов и вытащил два колечка. Они были явно из какого-то магазина сантехники. Тонкие, с каким-то подозрительным блеском.

– Вот... сплав. Очень прочный! И блестит! Почти как золото! Только если потеть, пальцы зеленеют немного... Но это ж символ! Зелень – жизнь вечная!

Отец Никодим молча взял колечко, потер его о рясу. На чёрной ткани остался слабый зеленоватый след. Он закрыл глаза, молясь уже не о терпении, а о чуде превращения сплава в золото. Чуда не произошло.

– Виталик... – голос батюшки дрогнул. – Ты хочешь, чтобы у Аннушки палец позеленел? И у тебя? На всю жизнь? Это ж не символ вечности, это символ бедности! Тотальной! – Он потряс колечком. – Нет, сын мой. Это не годится. Надо что-то благороднее. Хоть серебро. Или бронза церковная! От старого паникадила! Освященная веками!

– Батюшка, – Виталик чуть не заплакал, – да где ж я возьму? Стипендия – две тыщщи! Почти всё на платье ушло! Даже на эту ткань просвечивающую!

Отец Никодим посмотрел на зелёную полосу на своей рясе, на испуганное лицо Виталика, на колечко. Вспомнил про мешковину. В его душе боролись пастырское милосердие и финансовая необходимость. Милосердие, подпитанное отчаянием, победило.

– Ладно... – прошептал он, словно выдавая государственную тайну. – Есть у меня одна пара. От прошлых молодожёнов. Оставили. Забыли. Освящённые, венчальные! Немного поцарапаны. И размер... универсальный. Пусть надеваются с трудом, но зато держатся крепко! Так и узы брачные будут держаться! Бери. Даром. Только... – он многозначительно поднял палец, – пожертвуй потом, когда разбогатеешь. Как Закхей мытарь! Обильно!

Виталик чуть не бросился Никодиму в ноги.

– Батюшка! Родной! Вы спасли нас! Как... как Ной голубку с веткой!

– Голубку?! – Никодим перекрестился. – Виталик, никаких голубей в церкви! Последний раз голубь залетел... это как тысяча мух по урону для дома божьего! Все, договорились! Кольца, подкладка какая-нибудь, дым ладанный... и никаких голубей!

И батюшка, тяжело дыша (и мысленно прикидывая, сколько бутылок кагора можно продать подобным гостям), поволок сияющего Виталика заполнять бумаги, молясь, чтобы предстоящее венчание не стало приходской легендой. Хотя что-то подсказывало ему, что легендой оно станет обязательно. И не самой скромной.

2. Гарантия на освящение

Воскресная литургия в церкви святого Спиридона Тримифунтского больше напоминала концерт водных ударных. Капли, словно небесное воинство, методично атаковали расставленные по всему нефу тазики, ведра и даже кастрюлю из ризницы. "Плюх-плюх-дзынь!"– этот перкуссионный ансамбль заглушал даже басовитое пение хора из двух бабулек. Отец Никодим, вознося молитвы, мысленно прикидывал стоимость новой кровли. "Черепица... утеплитель... стропила... Господи, да где же взять деньги на все это?". Получаемая цифра вызывала у него священный ужас, сравнимый разве что с видением огненной колесницы.

Никодим задумчиво окинул взором пришедших на литургию. Среди скромного стада прихожан выделялся один агнец... нет, пожалуй не агнец, а... матерый баранище с толстой золотой цепью на массивной шее – Егор Белоозерский. "Новый русский" образца "позднего капитализма". Черный пиджак, надетый поверх черной же футболки, треники Adidas с тремя полосками, телефон, который, даже во время литургии не выключался и периодически пиликал что-то из шансона. В церкви Егор появлялся редко, но всегда клал на тарелку для пожертвований купюры такого достоинства, что те одним своим видом вводили в искушение большинство прихожан.

Когда воскресная служба подошла к концу, отец Никодим, огибая ведра и тазики, приблизился к Егору и, тяжело вздохнув, начал:

– Ох, Егор... если бы только нашлись добрые люди... истинные чада церкви, чья вера… и кредитный лимит... позволяют поддержать Дом Господень в час нужды. Я не Ной, и ковчег строить мне без надобности, но вот спастись от местного потопа залатав крышу…

– Да, батюшка, это вы верно сказанули! Хоть ной, хоть плачь – этим крыше не поможешь. Нужны бабки! И знаете что… я готов их дать. Но… – Егор сделал театральную паузу. – Это должно быть сотрудничество. Ну типа взаимовыгодное… Бартер!

Никодим в недоумении развел руками:

– Что же я могу дать тебе, сын мой, кроме молитвы за душу твою грешную?

Егор махнул рукой:

– Да бросьте! Давайте по-деловому: я вам лавэ даю. Материалы, рабочих... все оплачу. А вы мне – машину освятите. Дадите на мою новую тачку гарантию... небесную! Страховку от Господа, так сказать! Чтоб не угнали, не подрезали, чтоб гаишники не цеплялись...

Сердце Никодима екнуло. Вот она – ловушка духа! Немного подумав, он ответил:

– По такому важному вопросу я должен проконсультироваться с… коллегами. Обожди тут.

Никодим вышел в ризницу, достал свой старенький смартфон и набрал своего собрата, отца Савватия, служащего в более богатом приходе. Внимательно выслушав, Савватий начал свои наставления:

– Запомни, Никодим. Всякое творение рук человеческих может быть освящено во славу Божию. Я столько машин освятил… уж всех и не упомню. Ты, главное, ему эксклюзивный пакет услуг предложи! Освящение плюс индивидуальный молебен о даровании парковочного места у офиса! И святая вода в бачок омывателя! За это можешь с него не только на крышу получить, но и… сам понимаешь.

– Понимаю. – грустно проворчал Никодим. Погруженный в раздумья он вернулся в притвор к заскучавшему Егору.

– Так когда подъезжать? – в голосе Белоозерского слышалось нетерпение.

– Как только стихия утихомирится, – сказал Никодим, глядя на наполняющиеся дождевой водой ведра. – Ибо освящать машину под дождем... не лучший вариант. Вода святая – уйдет, и благодать – не задержится.

Через два дня, в день освящения новенький мерседес Егора сиял так, что слепил глаза всем присутствующим. Никодим, в полном облачении, с кадилом (тяжелым, как его совесть) и кисточкой для святой воды, чувствовал себя крайне неуютно. Подойдя к машине, он аккуратно начал:

– Освящается, э-э-э… средство передвижения… сиречь, колесница... раба божьего Егора... да дарует ему Господь... благоразумия на дорогах сего суетного мира... – Егор сиял, снимая весь процесс на свой дорогой смартфон. Чуть позже он начал отпускать комментарии: "Батюшка, вы уж там самое главное окропите! Движок! Тормозуху! А то эти ваши кисточки – фигня полная, до важных узлов не доберетесь.", "И в салоне не забудьте – под сиденьями тоже", "А может более концентрированной святой воды добавить?".

У отца Никодима появилось сильное желание махнуть кадилом по лицу незамолкающего Егора, но устыдившись своих дурных мыслей и быстро прочитав про себя молитву, игумен продолжил процедуру освящения.

Когда процедура подошла к концу, лицо Егора вдруг озарилось мыслью. "Ой, что-то сейчас будет…" – подумал Никодим. И, конечно же, не ошибся.

– Батюшка! А документик? С печатью вашей? – Никодим замер. Кадило чуть не выпало из рук.

– Докумен...тик? – переспросил он, чувствуя, как реальность его внутреннего мира трещит по швам. – Егор, ты о чем? Освящение – это акт веры! Благодать не измеряется гербовыми бланками и не регистрируется в Росреестре! Она... она как Wi-Fi – сигнал есть, а роутера не видно!

Егор засмеялся:

– Помните как в песенке: "без бумажки ты букашка, а с бумажкой – человек!" Слово – оно, конечно, свято, но бумажка с печатью – святее! А вдруг что? Авария? Угон? Как докажу страховой, что машина под небесной защитой была? Скажут: "докажи!" А у меня – раз! – бумажка! С вашей подписью! Авторитетно! Так даже скидку на КАСКО выбить можно!

"Скидку... на КАСКО... – Никодим почувствовал, как его мир окончательно рухнул, уступая место какой-то финансово-религиозной фантасмагории, где ангелы-хранители носят галстуки и требуют страховой полис. – Гарантийный талон на благодать... Срок действия – до первого смертного греха или превышения скорости?" Он посмотрел на ряд пустых ведер, стоявших рядком у стены церкви. "Помни о крыше... Крыша дороже гордости. Ну или того, что от нее осталось".

– Ладно... – проскрипел Никодим, чувствуя себя последним торгашом в храме и отправился в ризницу.

Минут через десять он вернулся, держа в руках пожелтевший листок бумаги с неровными краями, очевидно вырванный из какой-то старой книги. На нем дрожащей рукой было выведено:

СВИДЕТЕЛЬСТВО ОБ ОСВЯЩЕНИИ №1

Транспортного средства: Мерседес(_____), ГРЗ: [_____]

Принадлежащего: Рабу Божию Егору Белоозерскому

Да пребудет над ним милость Божия и покровительство

Святого Христофора и всех сил небесных бесплотных,

Предостерегающих от козней лукавого на дорогах

Жизненных и автомагистралях.

Сия Благодать даруется по вере и искреннему пожертвованию

На благоукрашение дома Божия – церкви св. Спиридона Тримифунтского (в частности на починку крыши).

Обращаю особое внимание:

Сия бумага не является Страховым Полисом от ДТП, угона,

Града и других природных бедствий, или нецелевого использования

ВАЖНОЕ УСЛОВИЕ: Всякая небесная благосклонность и гарантии сего свидетельства МГНОВЕННО И БЕЗВОЗВРАТНО АННУЛИРУЮТСЯ при ЛЮБОМ нарушении Рабом Божиим Егором Белоозерским:

1. Правил Дорожного Движения (ПДД) Российской Федерации

2. Правил прохождения Государственного технического осмотра транспортного средства (ТО ТС).

Печать Церкви св. Спиридона Тримифунтского __________________________ Отец Никодим (Смиренный Игумен сих развалин)

Никодим торжественно вручил бумагу Егору.

– Вот. С благословением. И печатью. Но помни, Егор: главная гарантия – здесь! – Он ткнул пальцем Егору в грудь. – В сердце верующем. Ну и в голове, помнящей правила дорожного движения. А бумага... бумага лишь символ нашего... договора с Небесами. И с кровельщиками.

Егор внимательно изучил "свидетельство", особенно пункт про "не является страховым полисом".

– Ну... ладно, сойдет. Символ – он тоже важен, – потом открыл барсетку и вытащил из нее ровненькую стопку банкнот.

Проводив довольного Егора, Никодим взглянул на свою "гарантийную бумагу" (черновик он оставил). "Господи, прости мне сей малодушный компромисс с мирским лукавством... – вздохнул он. – Но крыша-то... вся прохудилась. А святой Христофор... уж он-то поймет. Я надеюсь".

3. Исповедь с помощником

С утра у отца Никодима всё шло по заведенному графику: чай с вареньем, псалтырь, короткий сон после псалтыря, и проверка, не села ли батарейка в лампадке у иконы Георгия Победоносца. Ничто не предвещало беды, пока не раздался телефонный звонок от отца Савватия. Савватий был известным на всю округу техно-энтузиастом и служил в храме, больше напоминавшем филиал Сколково. Никодим почувствовал, как знакомое предчувствие беды сжало его грудь туже, чем ряса после вкусных пасхальных куличей.

– Брат мой, Никодим! – начал Савватий без всяких предисловий. – Наша епархия встала на путь уверенной цифровизации! На днях нам привезли для тестирования нового помощника – автомат "Покаянный-3000".

– Покаянный... три тысячи кого? Грешников? – мрачно поинтересовался Никодим.

– Три тысячи – это модель! Это цельный духовный ассистент с искусственным интеллектом! Умнейший модуль! Не только принимает исповеди, но и сортирует грехи по тяжести! И даже рекомендует епитимью! Ты представь: пока ты чай пьешь или расписания составляешь, твои прихожане каются перед умной машиной! Конфиденциальность полная, запись шифрованная, статистика грехов в реальном времени! Ты пойми, он очень помогает экономить время… а время, это… сам понимаешь... Я вот, как установил у себя сей автомат, так сразу освободил чуть ли не полдня! Больше никаких очередей в исповедальню. Теперь успеваю и подкаст духовный записать, и онлайн-трансляцию богослужения провести!

– Брат мой, Савватий, – вздохнул Никодим, глядя на потрескавшуюся штукатурку в ризнице, – у меня тут не очередь, а… редкие гости. Как те самые птенцы в гнезде, ждущие червячка. А иногда и червячка-то нет.

– Да вся епархия в восторге! – невозмутимо продолжал Савватий. – Тем более я тебе один модуль уже достал. По знакомству, так сказать. Поэтому на днях жди прибытия электронного помощника! Установишь в притворе. Пущай народ кается хоть круглосуточно!

"Покаянный-3000" прибыл в картонной коробке с надписью "Хрупкое! Не кантовать!". Установка напоминала обряд экзорцизма: модуль, похожий на банкомат с маленьким иконостасом, упорно не хотел подключаться к слабенькому церковному Wi-Fi, а голосовой помощник при первом включении вместо приветствия выдал что-то нечленораздельное, похожее на бормотание пьяного беса. Как выяснилось чуть позже, Никодим просто запустил модуль на языке, установленном по умолчанию – на китайском.

Как выбрать русский язык игумен так и не понял. Потому что не только озвучка, но и все надписи тоже были на китайском. Пришлось звонить отцу Савватию и узнавать номер техподдержки. Никодим просидел на линии в ожидании оператора не менее часа. Когда на той стороне наконец ответили, игумен без приветствий сразу озвучил проблему:

– Все на китайском. Как сменить язык?

– Не волнуйтесь, отче, – раздался на удивление спокойный голос. – Это всего лишь ошибка инициализации модуля. Сейчас я вам скину ссылку на инструкцию по сбросу к заводским настройкам. Вам нужно найти маленькое отверстие с надписью "Reset".

– Да какое отверстие?! – Никодим с отчаянием посмотрел на иконостас автомата. – Тут лик Спасителя нерукотворный! Я булавкой что ли в него тыкать буду?

– Тогда альтернативный вариант: перезагрузите устройство, удерживая кнопку "Меню" и "Грех: Прочее" в течение десяти секунд. После перезагрузки выберите язык "Русский" в настройках локализации и...

"Локализация... – Никодим опустил трубку, не дослушав. – Локализация покаяния. Господи, помилуй."

И вот, наконец, свершилось. Автомат включен, язык выбран. Над притвором замигал нежно-голубой светодиод, означающий "Готов к приёму грехов". Первой подошла завсегдатая церкви святого Спиридона Тримифунтского, бабушка Аграфена. Она долго косилась на мерцающий экран.

– Батюшка, а что делать-то? – спросила она наконец у Никодима, который прятался за колонной, наблюдая.

– Подойди, Аграфена Петровна, скажи громко: "Начать исповедь". Или нажми кнопку. И он тебя выслушает.

Бабушка неуверенно приблизилась.

– Э-э-э… Господи Исусе… – начала она привычно.

Голос "Покаянного" был подозрительно бодрым, как у рекламирующего свои услуги тренера фитнес-клуба: "Мир вам! Добро пожаловать на цифровую исповедь! Пожалуйста, выберите категорию вашего прегрешения из списка: "Гордыня и тщеславие", "Чревоугодие", "Гнев", "Зависть", "Сребролюбие", "Уныние", "Блуд", "Прочее". Для выбора коснитесь нужного пункта.

Аграфена растерялась.

– Категорию? Батюшка, а где тут "ела сливочное масло в среду"? Или "обругала соседку Фросю"? Это в какую категорию?

– Попробуй "Чревоугодие" или "Гнев", – подсказал из-за колонны Никодим.

Бабушка ткнула в "Чревоугодие". Модуль оживился: "Принято! Укажите примерный объем съеденного используя шкалу: "Мало", "Средне", "Много", "Очень много».

– Ой, да я ж ложечку… супруга покойного помянуть… – засуетилась бабушка.

– Ну так и выбери "Мало", – начал терять терпение Никодим.

"Грех "Чревоугодие: Мало" зафиксирован! Рекомендуемая епитимья: дополнительная молитва "Отче наш" 3 раза. Перейти к следующему греху?"

– Да, можно и к следующему... — согласилась Аграфена. — Я вот давеча кино про любовь смотрела. Со сценами этими… эротическими!

– Тыкай в "Блуд", – прошептал Никодим, чувствуя, как краснеет.

Процесс затянулся. В конце концов, "Покаянный" выдал чек длиной в пол-алтаря с перечнем грехов, присвоенными им кодами и списком стандартизированных епитимий. Бабушка Аграфена ушла, качая головой и бормоча: "И где тут прощение-то? Словно в сберкассе побывала…".

Другие прихожане тоже не оценили инновацию. Молодежь хихикала, выбирая самые экзотические категории "для теста". Кто-то пытался исповедоваться в микрофон матом, чтобы проверить фильтры. Фильтры исправно сработали, выдав: "Обнаружена ненормативная лексика. Грех "Сквернословие" зафиксирован автоматически. Епитимья: выучить Псалом 50 наизусть".

На следующий день Никодим заметил, как к автомату подошел всегда молчаливый Михаил Васильевич, отставной военный. Васильевич боязливо оглянулся, быстро что-то прошептал в микрофон, получил короткий чек и почти бегом покинул церковь. "Вот, – мелькнула у Никодима крамольная мысль, – хоть для кого-то полезен. А ко мне на исповедь ни за что бы не пришел, стыдится". На секунду в душе шевельнулось что-то похожее на... облегчение? Но тут же нахлынула волна стыда. "Облегчение? От чего? От того, что живая душа доверилась железяке, а не пастырю? От того, что я теперь могу чай допить спокойно, пока машина души принимает?" Он отвернулся, чувствуя себя чуть ли не предателем.

Немного позже к автомату робко подошел паренек лет двадцати, в потертой джинсовой куртке. Он долго изучал список категорий, потом ткнул в "Уныние". "Принято! Опишите кратко причину уныния, используя ключевые слова: "Работа", "Учеба", "Отношения", "Здоровье", "Другое", – весело бубнил модуль. Парень сглотнул: "Нет... не то. Я... я как будто в болоте. Ничего не хочу. Ничего не радует. Даже то, что раньше...". "Не распознано. Повторите, используя ключевые слова: "Работа", "Учеба"…

– Да какая учеба?! – голос парня дрогнул. – Я из института вылетел! Девушка ушла! Родителям в глаза смотреть стыдно! А ты мне – "ключевые слова"!

Он сжал кулаки, потом махнул рукой и быстро вышел, так и не закончив. Никодим, наблюдавший из тени, почувствовал, как в груди кольнуло. Вот он, живой человек с настоящей болью, а машина предложила ему меню.

Под вечер приковылял дед Степан. Он пропустил мимо ушей абсолютно все объяснения Никодима про оплату QR-кодом или картами, потом долго и упорно обследовал аппарат, в поисках места, куда можно-таки вставить мятые купюры. Игумену снова пришлось вмешаться.

Ночью Никодиму не спалось. Сердце сжималось от странной смеси облегчения и священного ужаса. "Превратили покаяние в... в автомат для кофе! Выбери грех, получи епитимью-чек и иди! А где слезы? Где чистосердечное раскаяние?"

Апофеоз наступил после ночного "важного обновления системы", которое дистанционно установил отец Савватий. Утром Никодим зашел в притвор и обомлел. С "Покаянным" явно творилось что-то неладное. Он бесновался. Экран пылал всеми цветами радуги, периодически выдавая кадры из какой-то фантастической игры вместо икон. Синтезированный голос, срываясь на цифровой визг, орал не то молитвы задом наперед, не то команды на непонятном языке, перемежая это громкими звуками чихания и лая. А иногда так и вовсе начинал что-то монотонно бубнить на китайском.

Прихожане, пришедшие на утреннюю службу, стояли в оцепенении. Бабушка Аграфена перекрестилась:

– Бес в него вселился! Точно вам говорю!

Никодим минут пять послушал все эти звуки, тяжело вздохнул и дернул шнур питания. "Покаянный" захрипел, дернулся и затих, выпустив под потолок бледное облачко дыма. И больше уже не включался.

Как только дымок начал рассеиваться, зазвонил телефон. Никодим с предчувствием посмотрел на экран – Савватий.

– Брат Никодим! Что случилось? "Покаянный" в твоем приходе отправил сигнал SOS и отключился! У тебя там что, скачок напряжения?

Никодим устало посмотрел на почерневший корпус. "Скорее скачок духовный..." – хотелось сказать ему, но он все же сдержался.

– Модуль... бесновался. Орал, лаял и чихал. Перепугал всех прихожан. Пришлось обесточить.

– Бесновался?! – в голосе Савватия слышалось недоверие. – Да не может быть! Это же последняя версия прошивки! Ты журнал ошибок смотрел? Надо в техподдержку звонить, пусть они дистанционно диагностику проведут…

– Савватий, – тихо, но твердо перебил Никодим. – Он больше не включается. Вообще. Испустил, так сказать, дух свой... Так что техподдержка тут не поможет. Думаю, это знак.

На другом конце повисла тяжелая пауза.

– Знак... – буркнул наконец Савватий. – Ну раз знак... Коробку вышлю для возврата.

Связь прервалась.

На следующий день Никодим выкатил на привычное место в притворе старую, потертую ширму и стул. Сел, вздохнул, приготовил епитрахиль. К нему тут же подошла бабушка Аграфена. Она посмотрела на закопченный, молчащий модуль, потом на батюшку, и ее глаза наполнились слезами облегчения.

– Батюшка, родной… – прошептала она. – Слава тебе, Господи, живой! Так вот, значит, тут соседка Фрося… точнее петух ее... опять у меня на грядках… ну я ей… э-э-э… не совсем по-христиански… сказала куда я ей... э-э-э... этого петуха запихаю! И еще по телевизору опять про любовь смотрела… Как же, все-таки, хорошо с вами. А то этот бесовской агрегат… — она кивнула на "Покаянного", — опять бы все про размеры и категории выспрашивал…

Никодим слушал. Слушал долгий, путаный, но искренний монолог. Смотрел на морщинистое, беспокойное лицо Аграфены, видел в ее глазах настоящую, неоцифрованную муку совести и... неожиданно для себя почувствовал облегчение. Не нужно было тыкать в кнопки, выбирать категории, бояться нажать что-то не то. Было просто человеческое слово, грех, высказанный вслух, и тихий шепот прощения: "Господь простит, дочь моя. И я тебя прощаю. Иди с миром..."

Аграфена ушла, со светлым лицом и чистой совестью, оставив на тарелочке пятьдесят рублей и... три домашних пирожка с капустой.