Боги науки
Глава 1. Эйнштейн. Великий неудачник
В апреле 1901 года свежеиспеченный гражданин Швейцарии Альберт Эйнштейн находился в состоянии затяжного отчаяния.
Прошлым летом он закончил Цюрихский Политехникум и с тех пор безуспешно пытался найти место ассистента. В альма матер его не взяли из-за натянутых отношений с преподавателями физики, и он оказался единственным выпускником, получившим отказ; после этого он начал рассылать бесчисленные письма ученым по всей Европе, начиная от Вильгельма Оствальда, Нобелевского лауреата, и заканчивая безвестными профессорами провинциальных университетов.
Как он сам не без юмора писал будущей жене «Скоро каждый физик от Северного моря и до южной оконечности Италии будет удостоен моим предложением»[i].
Но увы, из всех этих усилий ничего не вышло, и промаявшись год, в июне 1902 года Эйнштейн стал временным техническим экспертом третьего класса Федерального бюро по интеллектуальной собственности.
В академической науке не нашлось места для человека, несколько позже создавшего принципиально новую модель Вселенной, перевернувшего картину пространства и времени, придумавшего самое известное уравнение за всю историю науки; для величайшего ученого двадцатого века, благодаря которому стали возможными многие современные технологии, от фотоэлементов до ядерной энергии, от оптоволкна до космических полетов. Не нашлось его и через несколько лет, когда Эйнштейн уже прославился революционными статьями о квантовой теории и теории относительности: в 1907 он подал заявку на место приват-доцента в Бернском университете, но ее отклонили.
Но кто знает, может и к лучшему?
В патентном бюро Эйнштейн нашел то, что ему требовалось – стабильный доход, а также время и место для размышлений. «Всего за два-три часа я выполняю работу, которую нужно делать целый день, - писал он, - оставшуюся часть дня я могу заниматься своими идеями»[ii]. Там никто не давил молодого ученого авторитетом, не заставлял придерживаться рамок физического мейнстрима, как это неизбежно произошло бы в университете.
Первое настоящее место в академической структуре он получил только в 1909, но тогда он уже сам был авторитетом, настоящей звездой, сложившимся исследователем, и он сам определял правила игры, а если они ему не нравились, то Альберт их менял.
Ну и преподавателем Эйнштейн, честно говоря, был не самым лучшим.
Как вежливо оценил его способности в данной области Альфред Кляйнер, профессор физики Цюрихского университета в 1909 году: «Доктор Эйнштейн еще докажет свою ценность в качестве преподавателя, поскольку он слишком умен и честен, чтобы не выслушать чужой совет, когда это необходимо»[iii].
Но Кляйнер ошибся, особенно успешным наставником Эйнштейн так и не сделался.
Да, в Цюрихе, где он в конечном итоге стал приват-доцентом, его любили студенты, в первую очередь за необычный для того времени неформальный подход, и в Пражском университете он читал лекции, но сам признавался при этом «чтение лекций действует мне на нервы»[iv].
Поэтому когда летом 1913 года Эйнштейну поступило предложение стать членом Прусской академии наук и занять место профессора в университете Берлина, причем без преподавательских или административных обязанностей, он колебался недолго. Перебрался в столицу Германской империи он следующей весной, и с тех пор никогда и нигде не возвращался к преподаванию….
У него было чем заняться.
Он создал теорию относительности, он создал квантовую теорию, заложил основы целой области знания, а именно космологии, изучения вселенной как единого целого. Написал сотни научных работ, получивших известность во всем мире, статьи, учебники, научно-популярные изложения. Прошелся по красной дорожке в Голливуде вместе с Чарли Чаплиным перед премьерой фильма «Огни большого города», и сам превратился в настоящую звезду: например, в 1921 он проделал тур по США, которому бы позавидовали рок-звезды 60-х, в каждом городе его встречали толпы поклонников, а журналисты кишели вокруг него стаями.
Эйнштейн превратился в настоящую икону науки, кто еще может похвастаться тем, что его изображения печатают на майках? И кому еще из ученых при жизни ставили статуи, да еще в храме (в Риверсайдской церкви Нью-Йорка в 1930 году)?
Если бы все люди, с первой попытки не получившие академической должности, добивались чего-то похожего, то человечество наверняка жило бы совсем иначе!
[i] Einstein to Mileva Maric, Apr. 4, 1901
[ii] Einstein interview, Bucky, 28; Reiser, 66
[iii] Alfred Kleiner, report to the faculty, Mar. 4, 1909
[iv] Einstein to Paul Ehrenfest, late Nov. 1913
Глава 2. Эйнштейн. Мысленные эксперименты
«Воображение важнее знаний»[i] - сказал Альберт Эйнштейн в 1930 году.
И он сам был тому лучшим примером, поскольку меж светил науки начала двадцатого века были куда более умелые экспериментаторы, лучшие математики и люди с лучшим образованием, обладатели энциклопедических знаний в области физики и смежных дисциплин.
Но никто из них не мог соперничать с Эйнштейном в силе воображения, мощи творческого мышления.
«Я очень редко думаю словами. Сначала мне приходит мысль, а уже потом я могу попытаться ее выразить»[ii] - сказал он психологу Максу Вертхаймеру.
Эйнштейн тоже ставил эксперименты, но такие, для которых не нужны лаборатории и оборудования, а требуется доска и кусочек мела, листок бумаги и карандаш, а в некоторых случаях достаточно мозга: эксперименты мысленные, Gedankenexperiment.
Первый такой эксперимент он провел в 1896 году, когда учился в подготовительной школе в Арау: именно тогда Эйнштейн попытался вообразить, что увидит человек, летящий вслед за световой волной со скоростью света. «Полет на световом луче» подвергся мысленному анализу еще не раз, и именно из него почти через десять лет родилась специальная теория относительности.
Другой ключевой момент новой гипотезы – разрушение принципа одновременности и «абсолютного времени» - тоже родился благодаря мысленному эксперименту.
Представим две находящиеся в разных точках железнодорожные платформы и бьющие в каждую из них грандиозные молнии. Удар будет одновременным только для наблюдателя, который находится строго посередине между этими точками. В любом другом случае, удар молнии в ту платформу, что расположена ближе, произойдет раньше, чем удар во вторую, находящуюся дальше. Отсюда вывод – события, одновременные с позиции одного наблюдателя, не являются одновременными с позиции другого.
Вещь, немыслимая в рамках классической физики Ньютона.
Второй известный мысленный эксперимент Эйнштейна – вагон, в котором имеются «часы», сделанные из двух зеркал, одна закреплено на потолке, другое на полу, и луч света бегает от одного к другому. С точки зрения человека в движущемся вагоне, свет перемещается строго по горизонтали вверх-вниз, а с точки зрения человека, стоящего на перроне, свет, выходящий из источника на полу, двигается под углом к зеркалу на потолке, которое чуть-чуть сдвинулось вперед, и затем под углом обратно, вниз, к полу. Наблюдатель на платформе при определении расстояния, которое проходит свет между зеркалами, получит величину большую, чем наблюдатель в вагоне.
Иными словами – для него время внутри быстро движущегося поезда идет медленнее.
Третий эксперимент – это человек, находящий в лифте посреди космического пространства. Один случай - лифт падает на планету, второй случай – лифт висит в пустоте, но и в том и в другом случае человек будет испытывать невесомость и не сможет понять, что с ним на самом деле происходит. Третий и четвертый случай тоже образуют пару равнозначных исходов для наблюдателя, хотя его обиталище либо тянут с постоянным ускорением, либо оно просто стоит на поверхности той же самой планеты.
И там, и там житель лифта зафиксирует наличие тяготения, силы, прижимающей его и остальные предметы к полу.
А если проделать в лифте дырочку и впустить в нее луч света, то можно доказать, что гравитация изгибает луч света. Если лифт движется, то луч, попавший в дыру, коснется противоположной стены немного ближе к полу, поскольку пока он будет пересекать лифт, тот немного уползет вверх. Но поскольку нельзя отличить движущийся лифт от стоящего в гравитационном поле, то результат будет одинаковым.
Иными словами, гравитация заставит луч света отклониться вниз, изогнет его.
Эйнштейн придумал обитателей двумерного мира, обитающих на плоскости, чтобы показать, как может изгибаться само пространство. Эти плоские ребята живут на поверхности громадной сферы, и за пределы этой поверхности выбраться не могут, поэтому их вселенная не имеет границ, но при этом конечна, в какую сторону бы ты не отправился, ты обязательно вернешься в точку, откуда начал.
Точно так же и мы живем в изогнутом трехмерном пространстве, за границы которого не в силах заглянуть, а само оно хоть и конечно, хотя и не имеет границ… представить, как это может быть, нереально, для этого надо быть Эйнштейном!
[i] George Sylvester Viereck “Glimpses of the Great”, NY, 1930, p. 377
[ii] Max Wertheimer “Productive Thinking”, NY, 159, p. 214
Глава 3. Эйнштейн. Битва за относительность
26 сентября 1905 года в почтенном научном журнале «AnnalenderPhysik» была опубликована статья «К электродинамике движущихся тел», автором которой значился некто Альберт Эйнштейн. На статью обратили внимание не сразу, но потом стало ясно, что в физике разорвалась настоящая бомба, грозящая уничтожить здание почтенной науки.
Именно с этой статьи началась сначала специальная, а затем и общая теория относительности.
И почти тут же возникли сомнения: как мог никому не известный клерк из патентного бюро обнаружить то, чего не открыли мэтры, наверняка все, о чем он говорит, уже было, и в его работе нет ничего нового! В число светил, бывших настоящими авторами теории относительности, иногда записывают голландца Хендрика Лоренца и француза Анри Пуанкаре[i].
Подлил масла в огонь тот факт, что в статье Эйнштейна не было ссылок на литературу, вообще упоминания других авторов.
Концепция теории относительности достаточно проста: она гласит, что законы физики для наблюдателя неизменны и не зависят от того, как он движется. Специальная теория относительности (создана Эйнштейном в 1905) применима лишь к случаю, когда наблюдатель движется прямолинейно, не изменяя скорости, общая теория относительности (сформирована в 1915 – 1916 гг.) включает и этот случай, и все остальные: ускорения, перемены направления, и ничего удивительного, что математический аппарат у нее сложнее.
Первым об относительности задумался еще Галилей в трактате «Диалог о двух главнейших системах мира» (1632). Он нарисовал мысленный образ корабля, что мчится по волнам с большой скоростью, но пассажиры в каюте этой скорости не ощущают, и капли у них падают в сосуд по вертикали, и мухи кружатся в воздухе так, будто парусник стоит на месте.
Ничего удивительного, что многие ученые конца девятнадцатого века думали о том, как принцип физической относительности соотносится с ньютоновской картиной мира. Пуанкаре в работе 1898 года «Измерение времени» сформулировал принцип относительности, и упомянул концепцию четырехмерного пространства-времени[ii]. Лоренц, работая с преобразованиями, получившими его имя, вышел за пределы механики Ньютона[iii].
Но ни тот, ни другой не смогли отказаться от концепции эфира, среды, в которой распространяется волна света, точно в воде, не упомянули, что не существует абсолютного покоя, что время и пространство – относительны, и зависят от наблюдателя. Пуанкаре и Лоренц не смогли отрешиться от старых взглядов, а Эйнштейн смог, он сделал тот шаг, на который они не решились.
Более того, француз и голландец не приняли специальную теорию относительности Эйнштейна (Пуанкаре до самой смерти, Лоренц в определенный момент все же с некоторыми оговорками согласился со СТО), и тем более не претендовали на авторство.
Так что специальная теория относительности – целиком его заслуга.
Забавно, но новую битву за авторство Эйнштейну пришлось выдержать и с общей теорией относительности, через десять лет, когда он сам был настоящим мастодонтом от науки. Летом 1915 года он посетил Гёттинген, и там рассказал о новой, еще не отшлифованной гипотезе Давиду Гильберту, величайшему математику той эпохи. Расстались они довольные друг другом, Эйнштейн продолжил работу над уравнениями к теории… и тем же самым занялся Гильберт, воспринявший ситуацию как профессиональный вызов.
Задача оказалась сложной, и справились с ней ученые практически одновременно.
В ноябре 1915-го года Эйнштейн прочитал в Прусской академии наук четыре лекции (по одной в неделю), посвященных общей теории относительности, но в промежутках между лекциями он продолжал лихорадочно работать, совершенствуя систему уравнений. 4-го и 11 числа его выкладки были еще далеки от совершенства, и тут Гильберт сообщил, что 16-го он представит в Гёттингене собственный вариант.
Нетрудно представить, что именно ощущал Эйнштейн в этот момент!
Утром 18-го, готовясь к третьей лекции, он получил текст доклада Гильберта и с отчаянием нашел в нем очень много сходства с тем, что придумал он сам, и о чем не успел поведать миру…
И этим же утром родился вопрос – кто же на самом деле был первым?
Материал Гильберта был опубликован 20 ноября в гёттингенском научном журнале под «скромным» названием «Основания физики». Эйнштейн прочитал четвертую лекцию 25 ноября, и именовалась она «Уравнения гравитационного поля», и в результате здание общей теории относительности получило фундамент.
Но кто его изготовил?
По этому поводу долго шли дебаты, пока не выяснилось, что Гильберт дорабатывал свою версию, и окончательная версия отправилась к издателю только 16 декабря. Поправки по всем признакам заимствованы как раз из версии Эйнштейна, и в текст добавлена фраза «впервые представлено Эйнштейном» там, где речь шла о гравитационном потенциале.
И в любом случае сам Гильберт никогда не претендовал на первенство. Великолепный математик, он был в состоянии проделать сложнейшие вычисления очень быстро, но вся физическая подоплека, над которой Эйнштейн работал годами, оставалась вне поля его зрения.
[i] Гинзбург В. Л. «Как и кто создал теорию относительности?» // Вопросы философии. — М., 1974. — № 8. — С. 125—140
[ii] Спасский Б. И. «История физики» — М.: Высшая школа, 1977. — Т. 1. — С. 167—170.
[iii] McCormmach R. «H. A. Lorentz and the Electromagnetic View of Nature»// Isis. — 1970. — Vol. 61. — P. 459—497
Глава 4. Эйнштейн. Мифы
«Величайший из ныне живущих математиков провалился на экзамене по математике!» - гласил заголовок в газете, вышедшей из печати в 1935 году, и под «величайшим математиком» имелся в виду Альберт Эйнштейн.
С этого момента миф о том, что он плохо учился в школе, обрел собственную жизнь, принялся кочевать из книги в книгу…
На самом деле в гимназии Луитпольда в Мюнхене, где математику изучали углубленно, Эйнштейн был лучшим учеником. «Я никогда не проваливал экзамена по математике, а когда мне не было еще и пятнадцати лет, я уже знал дифференциальное и интегральное исчисление»[i] - сказал он, услышав эту байку. В школе швейцарского поселка Арау, где он готовился к поступлению в Политехникум, Альберт был вторым в классе с высшими оценками по всем естественным наукам и математическим курсам, а на вступительных экзаменах оказался лучшим, получив средний балл 5,5 из 6.
Другой миф родился в 1900 году, когда молодой ученый опубликовал первую статью. Посвященная капиллярному эффекту, она не стала вехой в науке, но обсуждая ее в переписке с будущей женой, Милевой Марич, он постоянно говорил «наша теория», «наши исследования». Именно эта переписка и породила гипотезу, что все ранние теории Эйнштейна, включая относительность и кванты, были созданы при участии Марич.
Да, Милева была девушкой умной и для своего времени необычной, она выбрала карьеру физика в ту эпоху, когда женщины в науке смотрелись настоящей диковинкой. Интеллект и знания позволили ей поступить в Политехникум Цюриха, вот только окончить его она не смогла, дважды не сумела сдать экзамены и получить диплом.
Как можно после этого верить, что она является автором концепций, перевернувших здание физики?
Да, в 1901 году Эйнштейн писал тогдашней любовнице «Как счастлив и горд я буду, когда мы вместе доведем до конца нашу работу по относительным движениям»[ii]. Только он в первую очередь включал в это «мы» самого любимого и дорогого на тот момент для себя человека, а во-вторую, отдавал должное той помощи, которую Милева оказывала ему с математикой. Этого факта он никогда не скрывал, откровенно признавая «Мне нужна помощь жены, она решает все мои математические задачи»[iii].
Но была ли она соавтором?
Не в большей степени, чем Марсель Гроссман, однокурсник и друг Альберта, ставший профессором математики в Цюрихе и помогавший Эйнштейну в 1912, когда началась работа над общей теорией относительности; и не в большей степени, чем все «счетчики», приписанные к великому физику в принстонском Институте перспективных исследований.
Кроме того, сама Марич никогда, даже когда их отношения с бывшим мужем сильно испортились, не претендовала на соавторство, ни в отношении теории относительности, ни в отношении квантовой теории.
Третий миф связан с той же относительностью, это история об озарении, настигшем Эйнштейна при виде падающего с крыши кровельщика. Опровергает ее сам ученый, который вспоминал «Я сидел на стуле в патентном бюро в Берне, и меня вдруг озарило – ведь если человек свободно падает, он перестает чувствовать свой собственный вес»[iv]. Трудно поверить, что даже такой преданный науке человек стал бы думать о научных гипотезах в такой момент.
И напоследок о мифе, который и не совсем миф – о невероятной рассеянности Эйнштейна.
Рассказывают, что однажды в Институт перспективных исследований Принстоне позвонил некто, попросивший декана. Когда секретарша сказала, что того нет на месте, звонивший попытался узнать адрес Эйнштейна, а когда ему отказали, то признался, что он и есть Эйнштейн, забывший, где именно он живет[v].
Но это скорее всего анекдот…
С одной стороны, он обладал невероятной способностью к концентрации, мог сосредоточиться на проблеме, даже когда вокруг царил сущий кавардак, орали дети или шумела вечеринка. С другой – мог забыть чемодан в гостях или уйти из съемной квартиры без ключа, и потом беспокоить хозяйку, чтобы войти в дом. В Милан к родителям он уехал без зубной щетки, расчески и прочих личных вещей, а когда друзья купили ему на день рождения несколько баночек черной икры, он не сразу заметил, что ест, поскольку увлекся обсуждением принципа инерции Галилея.
Так что именно Эйнштейну мы во многом обязаны хрестоматийным образом «сумасшедшего профессора»: всклокоченная шевелюра, горящий взгляд, гениальность, доброта и… невероятная рассеянность.
[i] Denis Brian “Einstein: A Life”, 1996, p. 281
[ii] Einstein to Mileva Maric, Mar. 27, 1901
[iii] Dennis Overbye “Einstein in Love: A Scientific Romance”, 2000
[iv] Albert Einstein “How I Created the Theory of Relativity”. Talk in Kyoto, Japan, Dec. 14 1922
[v] Ronald Clark “Einstein^ The Life and Times”, NY, 1971
Глава 5. Эйнштейн. Гражданин мира
1 октября 1940 года Альберт Эйнштейн получил паспорт Соединенных Штатов Америки.
Но на этот момент он успел побывать гражданином трех других стран.
Родился он 14 марта 1879 года в городе Ульм, в не так давно созданной Германской империи, в семье граждан этой империи Германа Эйнштейна и Паулины Эйнштейн (в девичестве – Кох), и естественно, что первым гражданством для него стало немецкое. Однако прусский воинственный дух, который чувствовался даже на юге страны, вызывал у Альберта отвращение, он писал «если человеку доставляет удовольствие маршировать в ногу под музыку, этого достаточно, чтобы оттолкнуть меня от него. Это значит, он получил свой замечательный мозг по ошибке»[i].
На помощь ему пришла финансовая катастрофа, постигшая семейный бизнес – занимавшаяся электрификацией фирма отца и дяди Эйнштейна разорилась в 1894 году, и семья перебралась в Италию. Альберта оставили в Мюнхене, у родственников, но он не стал дожидаться того момента, когда в семнадцать лет его призовут в армию, и тоже уехал из страны, и почти тут же попросил отца помочь в отказе от немецкого гражданства. Документы обошлись в три марки, они пришли 28 января 1896, после чего будущий ученый на время оказался человеком без гражданства.
В октябре того же года Эйнштейн поступил в цюрихский Политехникум, и из стипендии в 100 франков начал откладывать по 20 на оплату швейцарского гражданства. Заявление на его получение он подал в октябре 1900, а обладателем паспорта с белым крестом стал в феврале 1901.
В конце 1910 Эйнштейн вынужден был принять гражданство Австро-Венгрии, поскольку без него он не смог бы работать в Пражском университете, а в начале 1914 ему вернули германский Personalausweis, ведь без этой бумаги Альберту не светило место в Прусской академии наук и Берлинском университете. То есть к тридцати с небольшим годам он стал гражданином трех немецкоязычных государств.
Вскоре империя Габсбургов исчезла с лица Земли, распалась после завершения Первой мировой, и одно гражданство превратилось в фикцию. От второго, немецкого Эйнштейн вынужден был отказаться после того, как к власти в Германии пришли нацисты. Повезло, что он в то время был за границей: 10 марта 1933 дом под Берлином подвергся обыску, а 28 марта всемирно известный ученый пришел в консульство Германии в Брюсселе, чтобы вернуть паспорт и сделать соответствующее заявление.
17 октября того же года он прибыл в США, и выехал из страны после этого только один раз: для того, чтобы претендовать на гражданство Штатов, необходимо въехать в страну в качестве соискателя, так что Эйнштейн в 1935-м отправился в морское путешествие на Бермудские острова. Сам президент Рузвельт предлагал оформить гражданство в экстраординарном порядке, но Эйнштейн это предложение отклонил, и решил пройти через все обычные процедуры.
Он имел шанс получить и пятое гражданство, причем достаточно экзотическим образом.
В ноябре 1952 года умер первый президент Израиля Хаим Вейцман, некогда впервые привезший Эйнштейна в США. И в иерусалимской прессе возник ажиотаж по поводу того, что вторым президентом должен стать самый известный в мире еврей: Альберт Эйнштейн.
Ну а быть президентом, не являясь гражданином, невозможно.
По этому поводу посол Израиля в США даже общался с самим ученым, но тот, к всеобщему облегчению, идею отверг, и вторым президентом недавно созданного государства стал Ицхак Бен-Цви.
И положа руку на сердце, вряд ли бы из Эйнштейна вышел хороший политик…
[i] Einstein “What I Believe”, “Forum and Century” (1930)
Глава 6. Эйнштейн. Тридцать лет ретроградства
Последняя статья Эйнштейна вышла уже после его смерти: в июле 1955 принстонский журнал «Annals of Mathematics» опубликовал написанную в соавторстве с Брурией Кауфман работу «A New Form of the General Relativistic Field Equations» («Новая форма полевых уравнений общей теории относительности»). Закончилась научная карьера, продолжавшаяся более полувека, и давшая миру невероятно много.
Парадоксально, но с начала 20-х ученый, до этого бывший революционером, беспощадным ниспровергателем авторитетов, стал консерватором, противником новых теорий. Как он сам писал «Судьба, наказывая меня за презрение к авторитетам, сделала авторитетом меня самого»[i].
После того, как Эйнштейн получил Нобелевскую премию за 1921 год, он опубликовал немало статей, но как справедливо заметил один из исследователей его творчества «В оставшиеся тридцать лет жизни… его слава не уменьшилась бы и даже стала больше, если бы вместо этого он занялся рыбалкой»[ii].
В чем причина?
Эйнштейн стал одним из отцов «квантовой революции», когда в 1905 году предложил гипотезу крошечных порций излучения (позже они получили имя – фотоны). Позже знамя революции подхватили другие, Нильс Бор в 1913 предложил свою модель атома, Луи де Бройль защитил диссертацию о «волнах материи» в 1924, Гейзенберг в 1925 представил свою матричную механику, а в 1927 знаменитый «принцип неопределенности», уравнения Шрёдингера появились в 1926-м, значительный вклад внесли Макс Борн и Поль Дирак.
Сформировалась система взглядов на квантовую механику, названная «копенгагенской интерпретацией».
Эйнштейн принял ее в штыки, как он однажды написал тому же Максу Борну «Квантовая механика определенно выглядит впечатляюще, но внутренний голос шепчет мне, что она еще не является реальной штуковиной. Теория говорит много, но она не позволяет нам на самом деле приблизить к секретам Создателя, ну а он, я убежден, вовсе не играет в кости»[iii]. Иными словами, его не устроило, что копенгагенская интерпретация основана на неопределенностях, и что в ней присутствует мистическое «действие на расстоянии», имевшееся еще в теориях Ньютона.
Последнюю фразу из приведенной выше цитаты Эйнштейн повторял нередко, и Нильс Бор как-то не выдержал и ответил «Эйнштейн, прекрати говорить Богу, что ему делать!».
Но это ничего не изменило, как и все последующие попытки обратить создателя квантовой теории в квантовую веру. Одну из последних затеял Джон Уилер уже в 1948-м году, но и он не преуспел, старый ученый выслушал его с улыбкой и повторил обычное «Все еще не могу поверить, что Господь играет в кости», после чего добавил «но может быть, я заслужил право на ошибку?»[iv].
Сам Эйнштейн потратил эти тридцать лет на создание единой теории поля, на попытку объединить электромагнетизм и гравитацию. При этом он проигнорировал две новые фундаментальные силы Вселенной, сильное и слабое ядерные взаимодействия, и никогда не включил их в свои расчеты; точно так же он проигнорировал и многочисленные элементарные частицы, открытые за это время.
Как сказал Эйнштейн в нобелевской лекции «Разум, стремящийся к унификации, не может быть удовлетворен ситуацией, в которой два поля должны существовать, по всей видимости, совершенно независимо»[v]. Он сам понимал, что ведет поиск наугад в сумраке математических джунглей, где не способен разобраться даже самый мощный разум и самая мощная математическая интуиция, что он роется в формулах, за которыми не кроется никакой физической реальности. Он осознавал, что самые выдающиеся открытия делаются в молодости, что силы и творческий потенциал у него уже не те.
Но он упорно продолжал работать, меняя соавторов, отбрасывая одну теорию за другой, не обращая внимания на насмешки других и сам иногда посмеиваясь над собой. Даже находясь в больнице, в последние дни, он занимался вычислениями и у кровати только что умершего Эйнштейна нашли двенадцать страниц, плотно исписанных уравнениями, полных исправлений и почеркушек.
Квест в погоне за единой теорией поля не принес особенных результатов, но и тот, кто на него отважился, не потерял ничего. Сам Эйнштейн говорил, что он уже сделал себе имя, обеспечил надежное положение в науке, на которое ничто и никто не в силах повлиять, и поэтому он может отважиться на такую безрассудную затею, потратить много лет на неудачи, которые в состоянии погубить карьеру любого ученого.
Кроме Эйнштейна.
[i] Einstein to Mileva Maric, Dec. 12, 1901
[ii] Abraham Pais “Einstein Lived Here”, NY, 1994, P. 43
[iii] Einstein to Max Born, Dec. 4, 1926
[iv] Джон Уилер в интервью Полу Халперну от 5 ноября 2002 г.
[v] Einstein “Ideas and Problems of the Theory of Relativity”, Nobel Lecture, July 11, 1923
Глава 7. Эйнштейн. Посмертная история мозга...
18 апреля 1955 года Альберт Эйнштейн умер.
В тот же день его тело было кремировано в присутствии всего двенадцати человек, и сын ученого, Ганс-Альберт, рассеял прах над рекой Делавэр.
Но на этом приключения величайшего мозга 20 века не закончились!
Поскольку умер Эйнштейн в больнице, тело его было подвергнуто стандартной аутопсии. Но медик, проводившийся ее, вопреки всем правилам и процедурам, не спросив ни у кого позволения, Томас Харви не поместил мозг обратно в череп, а взял и забальзамировал его и сохранил.
Протесты родственников и близких не имели силы, и на сорок с лишним лет мозг Эйнштейна оказался в руках человека, не имеющего на него никаких прав.
Харви поместил мозг Эйнштейна, нарезанный на кусочки, в две стеклянных емкости, и отправил часть его в Университет Пенсильвании для исследования. Впоследствии он не раз сменил место жительства (Нью-Джерси-Миссури-Канзас), но свой главный «актив» всегда возил с собой, и иногда предоставлял его фрагменты любопытным исследователям.
Среди них были как серьезные ученые, так и откровенные шарлатаны, и в результате было опубликовано несколько интересных статей. Первая[i] принадлежит неврологу Мариан Даймонд из Беркли, которая во главе команды ученых исследовала часть теменной коры Эйнштейна и нашла, что там имеется повышенное содержание глиальных клеток, которые отвечают за питание нейронов (отсюда вывод, что активность данного мозга была очень велика). Следующая появилась только в 1996, а третья[ii], самая известная, в 1999, и в ней профессор Сандра Вительсон из Университета Мак-Мастер (Онтарио, Канада) исследовала примерно одну пятую часть мозга. Она выяснила, что теменные доли, отвечающие за обработку зрительной и пространственной информации, а также математические способности, на пятнадцать процентов шире, чем в среднем.
В 2009 антрополог Фальк сумел открыть необычную и сложную организацию извилин в префронтальной коре (исключительно важна для абстрактного мышления). Новое исследование позволило ему в 2012 найти увеличение участков некоторых сенсорной коры.
В 2013-м до мозга Эйнштейна добрались китайцы, и они нашли, что в «мозолистом теле» гения, что связывает полушария, необычайно много нейронов.
Исследования эти занимательны, но их результаты не в силах сказать нам – являются ли аномалии мозга Эйнштейна причиной его гениальности, или наоборот, то, насколько активно и постоянно он использовал свой разум, привело к аномалиям?
Несколько раз за похитителем мозгов открывали охоту репортеры, а Майкл Патернити описал квест в поисках Харви в книге «DrivingMr. Albert».
Только в 1998 престарелый патологоанатом, которому уже исполнилось восемьдесят шесть, решил, что может расстаться со своей собственностью. Он позвонил человеку, который занимал то место, на котором сам Харви находился в 1955, в Принстонском госпитале, а затем приехал, чтобы отдать мозг Эйнштейна на хранение. Сегодня фрагменты мозга можно увидеть на выставке в Музее медицинской истории Мюттера, штат Филадельфия.
Но помимо мозга, еще и глаза великого ученого избежали кремации.
Его офтальмолог, Генри Абрамс, забрал в момент аутопсии, и впоследствии держал в банковском сейфе.
Да, среди врачей порой тоже встречаются очень странные люди.
[i] Marian Diamond “On the Brain of Scientist”, Experimental Neurology 88 (1985)
[ii] Sandra Witelson et al. “The Exceptional Brain of Albert Einstein”, Lancet, June 19, 1999
Глава 8. Ньютон. Чумной гений
На Рождество 1664 на одном из домов Лондона был нарисован красный крест – знак того, что в город пришла бубонная чума.
Настоящая эпидемия разразилась весной, когда потеплело, и затянулась почти на два года. Погибла одна пятая населения столицы, толпы людей бежали в провинции, а завершилось все Великим пожаром, когда город сгорел буквально дотла, погибли крысы и блохи, переносчики болезни.
Среди прочих из Лондона бежал молодой студент Кембриджа Исаак Ньютон.
Покинул он столицу 1 августа 1665, а окончательно вернулся только в апреле 1667. За этот период, вошедший в историю как «annusmirabilis», «чудесные годы», никому не известный сколар из Тринити-колледжа достиг таких высот в науке, что известный поэт Александр Поуп в начале следующего века написал:
«Природы строй, её закон
В извечной тьме таился
И бог сказал:
«Явись, Ньютон!»
И всюду свет разлился.
Если он и преувеличил, то не особенно сильно.
Именно в чумные годы, на свежем воздухе Линкольншира, под сенью знаменитой яблони, вдали от шума Кембриджа, Ньютон сделал несколько прорывов, благодаря которым стал не просто звездой, а солнцем новой науки. Именно за полтора года, проведенных большей частью в усадьбе Вулсторп, он заложил основы интегрального и дифференциального исчисления, сформулировал закон всемирного тяготения, создал теорию цвета.
Удивительно только, что обо всех этих достижениях даже ученые той же Англии узнали через десятилетия. Издание «Начал», главного труда Ньютона, случилось в 1687 году и прошло незамеченным, «Оптика», где изложены основания соответствующей науки, вообще появилась в 18 веке, их предшественник, «Лекции по оптике», в рукописи лежал в библиотеке Кембриджа много десятилетий, и был издан лишь после смерти автора.
Первая научная статья Ньютона, тогда уже профессора, посвященная опытам с призмами, появилась лишь 8 февраля 1672 года!
О причинах такой задержки спорят до сих пор, не спорят лишь о вкладе английского ученого в историю. Ньютон фактически заложил основы современной науки, он создал сам научный метод, опирающийся на экспериментальные факторы, систематичность, индукцию и дедукцию.
То, что учение кембриджского мыслителя верно, окончательно подтвердилось в 1759 году, когда на небосклоне появилась комета Галлея, названная по имени известного астронома. Он наблюдал ее предыдущее появление в 1682-м, и тогда же Исаак Ньютон на основании законов небесной механики предсказал ее следующее появление.
И не ошибся.
Ньютон создал учение о пространстве, времени, массах и силах, с помощью которого стало возможным решать любые конкретные задачи механики и астрономии. Закон всемирного тяготения знали до него, но кембриджский ученый описал гравитацию математически. Построил основы современной физики, простоявшие около трех веков. Основы эти не разрушили, а дополнили открытия двадцатого века. Ньютон положил начало классическому учению о звуке и теплоте, о состояниях вещества, на основании его открытий возникли бесчисленные прикладные науки.
Оптику он фактически придумал с нуля, до него были отдельные наблюдения и разрозненные гипотезы.
И кто знает, добился бы Ньютон всего этого, если бы в Лондоне не пришла чума? Пусть весной 1665 года не было эпидемии, и молодой сколар остается в Кембридже, где он никто и звать никак, где царит суета, а на студента, что думает о науке, а не о развлечениях, смотрят с подозрением…
Кто знает?
Глава 9. Ньютон. Сэр Исаак
16 апреля 1705 года Ее Величество королева Анна посетила Кембридж, и среди прочих дел возвела Исаака Ньютона в дворяне.
Он первым из английских ученых получил рыцарское достоинство и стал именоваться «сэром». Вторым таким счастливчиком оказался Гемфри Дэви, его посвятил в 1812 году регент Георг, будущий Георг Четвертый.
Тут же свежеиспеченному рыцарю был придуман герб и найдены благородные предки шотландской семье Ньютон оф Ньютон…
На самом деле все много прозаичнее.
Родился Исаак Ньютон 25 декабря 1642 года (4 января 1643 по новому стилю) в семье Исаака Ньютона и Анны Эйскоу, не бедной, но вовсе не благородных кровей.
Первый из его твердо известных предков по мужской, Симон Ньютон в 1524 году платил самый низкий налог в глухой деревушке Вестби. Его потомки из крестьян благодаря упорству и трудолюбию постепенно становились все более богатыми землевладельцами-йоменами.
Вулсторпский манор, крепость аж четырнадцатого века, приобрел дед Исаака, Роберт Ньютон, но и это не сделало его дворянином.
Мать Ньютона происходила тоже из рода богатого, и уважаемого, но не из знати.
Восхождение самого Ньютона к рыцарству и сэрству началось в 1680-м, когда он подружился с молодым аристократом Чарльзом Монтегю, только что принятым в Тринити-колледж. Монтегю (впоследствии граф Галифакс) сделал отличную карьеру, стал в 1694 году канцлером казначейства, то есть министром финансов. На этом посту он быстро понял, что ему нужен надежный человек на Монетном дворе, где царил полный хаос, так что страна балансировала на грани финансового коллапса.
29 марта 1696 года Ньютон становится хранителем Монетного двора, а в 1699 – мастером (иначе говоря, директором) этого почтенного учреждения, после чего отказывается от кафедры в Кембридже. Произошло это, что особенно удивительно, уже в тот момент, когда его покровитель, Монтегю, находился в опале и помочь ничем не мог!
Обе должности хорошо оплачивались, и в принципе там можно было халтурить, но Ньютон пахал как лошадь. Он реорганизовал работу Монетного двора так, что выпуск монеты за два года увеличился в восемь раз, он боролся с фальшивомонетчиками, «шлепальщиками» на тогдашнем языке, сам участвовал в налетах и допросах, за что заслужил искреннюю и стойкую ненависть. Он вводил новые, более жесткие стандарты массы выпускаемых монет и придумывал метод проверки металла на чистоту, он разрабатывал проекты финансовых реформ, в том числе предлагал перейти на бумажные деньги и ограничить ввоз предметов роскоши в Англию.
Но увы, его предложения отвергли в парламенте.
Ньютон потратил девять месяцев на то, чтобы собрать и проанализировать все монеты, имевшие хождение в Англии, в том числе самые экзотические, даже русские. Апрель 1714 года ознаменовался выходом его статьи «Наблюдения относительно ценности золота и серебра в пропорции одного к другому».
Статья привела к реформе, пусть и половинчатой, гинею, стоившую 22 шиллинга, оценили теперь в 21, хотя сам Ньютон предлагал 20 шиллингов 8 пенсов, и это соотношение продержалось триста лет.
Помимо очень приличной «зарплаты», директору Монетного двора полагались отчисления от объема выпущенной монеты, так что Ньютон стал, по современным понятиям, олигархом. Он обзавелся домом, прислугой, разнообразными вещами, без которых в то время никто не мыслил джентльмена.
Умирая же, он оставил состояние в 32 тысячи фунтов, колоссальная сумма по тем временам. Неплохое достижение для того, чей предок Симон два века назад числился в рядах сельской голытьбы.
Глава 10. Ньютон. Богослов и алхимик
После смерти Ньютона осталась неоконченная рукопись в 850 страниц, то есть в полтора раза больше, чем «Начала».
И что же это было? Новое сочинение по физике, химии, астрономии?
Нет, не угадали: богословский трактат.
Главным своим трудом он сам полагал «Толкования к Пророчествам Даниила и Апокалипсису». То самое сочинение, о котором злоязыкий Вольтер сказал, что автор «хотел им утешить род человеческий в том превосходстве, которым он, Ньютон, обладал, или же доказать, что это превосходство было не так уж велико».
На самом деле мотивы Ньютона были куда более возвышенными.
Для него не было разрыва между наукой и теологией, он просто искал вечную истину, как сам писал в трактате «DeGravitatione» («О гравитации»): @между способностями Божественными и нашими собственными имеется гораздо более значительное сходство, нежели представлялось философам».
Ересь? Очень близко.
Ветхий Завет он изучал скрупулезно, освоил в некоторой степени древнееврейский язык, сам делал переводы, собрал огромную библиотеку из богословских сочинений. Слова Писания «Встань и измерь храм Божий»[i] он воспринимал буквально, и по сохранившимся древним документам пытался восстановить храм царя Соломона.
Набожность Ньютон проявлял еще в молодости, например, он скрупулезно фиксировал в специальной записной книге собственные грехи («делал яблочный пирог в воскресенье вечером», «имел нечистые мысли, действия и мечты», «»мылся в лохани в Твой день), его отчим и дядя были священниками.
Первый собственно богословский труд, «Два важных искажения в Священном Писании», он написал только в 1690 (издан в 1754). По этому трактату и по другим сочинениями можно сделать вывод, что Ньютон на самом деле был приверженцем арианства, древней ереси, осужденной еще Никейским собором в четвертом веке, и естественно, он этот факт тщательно скрывал.
О том, что Ньютон был известен в том числе и как теолог, писали современники, например философ Локк.
Духовное для английского ученого присутствовало во всем, даже в том, что мы понимаем как исключительно материальное: в научных трактатах и физических теориях. Но истинной «духовной наукой», Божественным Деланием Ньютон наверняка полагал алхимию, которой он, как и многие современники, занимался вовсе не для того, чтобы добыть золото.
«Алхимия имеет дело не с металлами, как полагают невежды, - писал он. – Философия эта не из тех, что служат тщеславию и обману, она служит скорее пользе и назиданию, притом главное здесь – познание Бога». Опять же вспомним его высказывание о способностях Божественных и человеческих: истинное, чистое, духовное золото алхимик изготавливает в себе самом, после чего становится равным самому Творцу.
Ересь? Очень близко.
Первые заметки по алхимии появляются в записных книжках ученого в первой половине 1660-х («О формах и происходящих в них трансмутациях», «О солях и сернистых телах, о ртути и металлах»). Ньютон скупил множество алхимических книг, исследователи насчитали их 175 штук, примерно одна десятая от общего количества. Он составил Index Chemicus, указатель терминов, встречающихся в трудах, посвященных философскому камню. Написал собственный текст, озаглавленный коротко «Практика», где описывал две «незрелых субстанции», которые «обретают природу чистую, словно млеко девственницы, будучи взяты из гноящихся месячных истечений потаскухи».
Трудно поверить, что такое мог сочинить автор «Начал» и «Оптики»!
Тем не менее, это его труд.
После смерти тоже увлекавшегося алхимией Роберта Бойля Ньютон больше всего беспокоился о том, чтобы получить оставшуюся у покойного «красную землю», некий ингредиент, потребный для алхимических опытов. О том, сколько денег он тратил, на алхимию, можно судить по записям из его расходных книг.
Например, в апреле 1669 он потратил фунт и восемь шиллингов на воздушную печь, семь шиллингов на плавильную печь, а на всякие материалы вроде сулемы, розового масла, сурьмы, уксуса, винного спирта и белого свинца еще семь шиллингов, а по тем временам это приличные деньги.
Но что деньги для того, кто гоняется за вечной истиной?
Судя по лабораторным журналам, по тому же указателю, по книгам, которыми Ньютон пользовался, он пытался отыскать «ртуть металлов», пробуя все подряд, от женских волос до рыбьего жира, и потратил на эксперименты не одно десятилетие… Описание одного из экспериментов начинается так «Возьми баррель мочи…», а английский баррель – 163,65 литра.
Вот так величайший ум эпохи искал духовную, высшую истину, обращаясь порой к вещам совсем не возвышенным, и чередовал работу у алхимической печи с теологическими штудиями.
И для него все это выглядело совершенно гармонично.
[i] Откровение 11: 1
Глава 11. Ньютон. Мифы
4 апреля 1727 года в Вестминстерском аббатстве, среди королевских могил появилось новое захоронение.
Рядом с королевскими особами, властителями Англии лег человек незнатного происхождения, родившийся в деревне, едва выживший сразу после рождения, некоторое время росший без матери, но прославивший свою страну так, как удавалось мало кому из коронованных особ.
Исаак Ньютон.
Похороны были национальным событием, погребальную процессию возглавлял лорд-канцлер, за ним шли министры, ну а простого лондонского народа собралась несметная толпа.
Еще бы, Ньютон был знаменитостью!
И ничего удивительного, что вокруг него легенды, мифы и байки вились точно мухи вокруг… э, яблока. Именно этот полезный фрукт фигурирует в самом известном мифе: якобы он свалился на голову Исааку, после чего того озарило, и закон всемирного тяготения оказался пойман за хвост.
Сам Ньютон вспоминал историю с яблоком так[i]: «…он сказал, что обстановка напоминает ему ту, которая была, когда ему в голову пришла идея тяготения. Она была вызвана падением яблока в тот момент, когда он сидел, погруженный в свои думы». Скукота, никакого драматизма, и поэтому Вольтер, настоящий писатель, говоривший с племянницей Ньютона, немного присочинил.
И понеслось, и строки Байрона из «Дон Жуана»:
Когда однажды, в думу погружен,
Увидел Ньютон яблока паденье,
Он вывел притяжения закон
Из этого простого наблюденья[ii]
И слова Гегеля о том, что три яблока сгубили мир: яблоко Евы, яблоко Париса и яблоко Ньютона.
Другая легенда относится к временам много более поздним, когда Ньютон на некоторое время стал членом парламента (был там дважды, в 1689 – 1690 и 1701 – 1702). Она гласит, что великий ученый взял слово только один раз, и то для того, чтобы попросить служащего закрыть форточку.
На самом деле сохранившиеся документы говорят, что Ньютон активно работал на скамейке еще не разделенного на Палату общин и Палату лордов парламента, защищал университетские привилегии и права самого парламента от посягательств короля.
Третий миф стал мифом благодаря тому, что об этих событиях очень мало достоверных данных, лишь намеки в письмах других людей и странные, откровенно неадекватные письма самого Ньютона. Судя по всему, в его лаборатории произошел пожар, сгорели ценные рукописи… после чего великий ученый просто сошел с ума.
Математик Уоллис, писавший Лейбницу, упоминал пожар, и говорил, что «значительная часть бумаг сгорела». Студент Абрагам де ля Прим в рукописи под названием «Ephemeris vitae» упоминает, что сгорела почти законченная работа по оптике, и что Ньютон был потрясен такой потерей. Гюйгенс со слов шотландского коллеги писал, что «друзья [Ньютона] приняли меры, заперли его дома, заставили волей-неволей принимать лекарства, благодаря чему он уже настолько поправился, что начинает понимать свои «Начала».
Когда случился пожар, не очень ясно, скорее всего, в конце 1691, но еще в сентябре 1693 Ньютон отправил странные вещи секретарю Королевского общества Пепису и философу Локку. Пепису он написал следующее «…стал теперь настолько возбужденным, что должен отказаться от знакомства с Вами и не видеть ни Вас, ни кого-либо из остальных моих друзей», а Локку «сэр, полагая, что вы намерены запутать меня с женщинами, а также иными способами, я был столь возбужден этим, что когда мне рассказали, что Вы больны и не выживете, я ответил, что будет лучше, если Вы умрете».
Нормальный человек, к тому же такой сдержанный, как Ньютон, такого писать не станет!
Но современные исследователи относят пожар в лаборатории к 1677 году.
Если так, что стало причиной такого странного поведения?
В бумагах Ньютона этот эпизод обходится красноречивым молчанием (наверняка он сам, придя в себя, уничтожил все, что только мог, и никому никогда о случившемся не рассказывал), а уж первые биографы, сплошь англичане, творившие святого на высоком пьедестале, и вовсе не могли помыслить о том, чтобы упомянуть подобное.
Так что нам остается лишь гадать.
Ну и почти неизбежна легендарная рассеянность, которую приписывают любому большому ученому. О Ньютоне рассказывают, что однажды к нему пришли гости, и он отправился в чулан за бутылкой вина, но там его осенила некая мысль, после чего он начисто забыл, что в доме есть кто-то еще, и отправился работать.
Но это скорее всего байки, и к тому же не очень оригинальные.
Реальная жизнь Ньютона, как мы видим, намного интереснее.
[i] Воспоминания Вильяма Стэкли
[ii] Перевод Т. Гнедич
Глава 12. Ньютон. Битвы титанов
«В его действиях и внешних выражениях проявляли себя врождённая скромность и простота. Вся его жизнь была неразрывной цепью труда, терпения, добродеяния, щедрости, умеренности, набожности, благочестия, великодушия и других достоинств, без наличия чего-нибудь противоположного» - так писал о Ньютоне Джон Кондуитт, первый человек, который попытался написать биографию великого ученого.
И по совместительству – муж его племянницы.
Но с этим мнением вряд ли бы согласились люди, вступавшие с Ньютоном в конфликт, а таких было на удивление много в научных кругах.
Первым оказался Роберт Гук, профессиональный «экспериментатор» Лондонского королевского общества, чрезвычайно талантливый и разносторонний ученый, эрудит, бравшийся за многое, но не имевший ни желания, ни возможностей для разработки точных гипотез и их математической проверки.
А еще он был человек раздражительный, ревнивый и самолюбивый.
Как и сам Ньютон.
Единственная опубликованная работа Гука – «Микрография», вышедшая в 1665 году, где автор предлагает собственную теорию света, описывает явление дифракции. Ничего удивительного, что первую статью (как тогда говорили – мемуар) молодого Ньютона по оптике в 1672-м отправили «на рецензию» именно Гуку; тот нашел ошибку, сочинил не очень лестный отзыв, да еще и обвинил коллегу чуть ли не в плагиате.
С этого началась вражда, продолжавшаяся почти тридцать лет, до смерти Гука.
Фейсбука и прочих социальных сетей тогда не было, поэтому ученые мужи могли обмениваться колкостями либо при личных встречах, либо с помощью обычных писем. Именно переписка, иногда включающая третьих лиц, донесла до нас подробности конфликтов того времени.
Когда появились «Начала», Гук мигом заявил, что закон всемирного тяготения он открыл много ранее. «…кто-то другой, ничего не сделавший, но претендующий на все и все захватывающий, будет забирать все открытия себе» - раздраженно писал Ньютон по этому поводу.
Тут он не совсем справедлив, 21 марта 1666 года Гук прочел в Обществе мемуар об опытах над изменением силы тяжести в зависимости от расстояния падающего тела от центра Земли, и утверждал, что сила, управляющая движением планет, изменяется в зависимости от расстояния. Нечто вроде собственной системы небесной механики он представил в работе 1674 года, вот только там одни рассуждения, никаких расчетов.
Именно в математической четкости было новаторство Ньютона.
Поэтому никто, даже другие члены Общества не поддержал Гука в этом споре.
Если в первом споре молодому ученому противостоял более искушенный и известный (поначалу) коллега, то второй конфликт шел на равных, в нем сошлись такие духа, что о них говорили при монарших дворах всей Европы: Исаак Ньютон против Готфрида Лейбница, кто кого?
Причиной спора стала… математика, а точнее право первородства на дифференциальное и интегральное исчисление.
Ньютон открыл «метод флюксий» и «метод обратных флюксий», в чумные годы, в 1664-1666, но долгое время держал открытие в тайне. Статья «Об анализе уравнений с бесконечным числом членов» (обычно «Deanalysi») появилась только в августе 1669 года. Лейбниц же вроде как набрел на два исчисления только осень 1675 года, и он же дам им современные названия.
Однако в 1673 году он провел три месяца в Лондоне и посещал Общество, и вполне мог видеть статью.
Зародыш конфликта появился в 1684-м, когда в лейпцигском журнале «Acta eruditorum» появилась статья Лейбница, где он описал свое открытие, а о Ньютоне не упомянул! После этого новый метод начал распространяться, причем под немецкой «маркой», чего англичане не стерпели, и в начале века разразилась настоящая война.
В 1708 году шотландский математик, ньютонианец Джон Кейл фактически обвинил Лейбница в плагиате… и понеслось.
В конфликт вмешивались коронованные особы, печатались анонимные статьи и рецензии, а кульминацией стала специальная комиссия, созданная в Лондонском королевском обществе по инициативе… Лейбница! Он сам сунул голову в логово дракона, и проиграл, поскольку тогда Ньютон возглавлял общество и вертел им как хотел.
Он сам написал черновик решения, в котором сказано, что «метод Лейбница есть тот же самый, что и метод флюксий, за исключением наименования и способов обозначения». Немца признали плагиатором, он проиграл, но, как ни парадоксально, научное сообщество приняло именно его наименование и обозначения.
Если в этом споре Ньютон сошелся с равным, и обе стороны были хороши, то в следующем он превосходил противника: сэр Исаак, глава Лондонского королевского общества, директор Монетного двора против Джона Флемстида, «всего лишь» королевским астрономом и директором Гринвичской обсерватории. Камнем преткновения стали результаты наблюдений, в которых нуждался Ньютон, и задуманный Флемстидом новый, исключительно точный атлас звездного неба.
Ньютон вмешался в управление обсерваторией, изгнал астронома из Общества (за неуплату взносов), вычеркнул его фамилию из нового издания «Начал» и добился публичного унижения противника в специально созданной комиссии.
Ничего удивительного, что королевский астроном писал о Ньютоне: «я всегда считал его коварным, самолюбивым, исключительно скупым на похвалы и нетерпимым к противоречию». Эта характеристика очень слабо сочетается с похвалой, которая приведена в начале этой заметки.
Но кто сказал, что на солнце не может быть пятен?
Глава 13. Ньютон. Ручная работа
11 января 1672 года Исаак Ньютон был избран членом Лондонского королевского общества, второго по старшинству сообщества естествоиспытателей в Европе.
Но привели его туда ни открытия в области математики, физики или астрономии, о которых тогда мало кто знал. Нет, путь в общество молодому Ньютону проложил отражательный телескоп, изготовленный собственными руками. Первый рефлектор он создал еще в 1668-м, но тот был всего 15 см длиной, а зеркало внутри – 25 мм в диаметре. Второй оказался много больше и по качеству изображения превосходил крупные рефракторы того времени.
Когда на старости лет у него спросили о телескопе, Ньютон ответил, что сделал его сам. Когда же поинтересовались, где он добыл инструменты, ответ оказался таков «Я сделал их сам… если бы я ждал, что кто-то сделает за меня инструменты или еще что-нибудь, я бы никогда ничего не создал». Стоит упомянуть, что он спроектировал и построил станок для шлифовки линз к тому же телескопу.
Как-то это все мало напоминает кабинетного ученого, правда?
Страсть к экспериментам и работе руками проявилась у Ньютона с детства. Циферблат солнечных часов, которые он создал на стене дома в Вулсторпе, оказался в конечном итоге в музее того же общества. Другие такие же часы он устроил на церковной стене, а благодаря журналу наблюдений за дневным светилом усовершенствовал все так, что мог вычислять солнцестояния и равноденствия. Изготовил маленькую ветряную мельницу, для чего изучил устройство настоящей, и лопасти ее вертелись, как положено, а когда ветра не было, то механизм приводила в движение посаженная внутрь мышь. Водяные часы он сделал такие, что они внешне не отличались от настенных механических.
Бурю, что обрушилась на Линкольншир в августе 1658 году, Исаак использовал, чтобы провести эксперимент – прыгнул сначала против ветра, а затем по ветру и сравнил результаты.
В молодые годы он не только препарировал овечий глаз, но и экспериментировал с собственными, и достаточно рискованным образом, так что чуть не потерял зрение. Химическими опытами занимался более тридцати лет, работал с сурьмой, сплавами олова, висмута, свинца. Изготовил «поджигательное стекло», составленное из семи линз, каждая - одиннадцать с половиной дюймов в диаметре: оно мгновенно расплавляло красный кирпич, полминуты ему требовалось на то, чтобы расплавить золото.
Да уж, это не просто лупа, а почти гиперболоид инженера Гарина!
Понятно, что после того, как он сделал карьеру на Монетном дворе и разбогател, Ньютон оставил эксперименты: ему не требовалось больше работать руками, чтобы продемонстрировать или доказать что-то.
Но он помнил о том, как в детстве запускал воздушных змеев с подвешенными к ним фонариками, и как соседи, взрослые люди, приходили к мальчишке Исааку справиться о времени. Благодаря этим поделкам он уже тогда чувствовал себя значительным и нужным.
Кто знает, вдруг без них не было бы опытов с призмами, положивших начало знаменитой «Оптике»?
Глава 14. Ньютон. Труд всей жизни
18 июня 1713 года в Лондоне тиражом в 700 экземпляров вышла книга, в предисловии к которой говорилось «…представляет вернейшую защиту против нападок безбожников, и нигде не найти лучшего оружия против этой нечестивой шайки, как в этом колчане». Сам автор сказал, что при написании «имел в виду такие принципы, которые, применительно к людям могли бы способствовать вере в Бога»[i].
И что же это за труд?
Богословское, полемическое сочинение?
Вовсе нет, это классическая работа по механике, названная автором «Математические начала натуральной философии»; обычно ее именуют просто «Начала». Книга, в которой подведены итоги всему естествознанию предыдущих тысячелетий и заложены основы нового естествознания. 550 страниц, созданных всего за 18 месяцев.
Автор, Исаак Ньютон, получил из тиража 6 авторских, а в составленном им рекомендательном списке рассылки на первом месте стояли 6 штук «царю для него самого и для главных библиотек Московии».
Удивительный факт: черновики всех других трудов Ньютона обнаружены, а вот черновых набросков, заготовок, планов для столь глобального и всеобъемлющего труда до сих пор не найдено. И это несмотря на то, что до нас дошло огромное количество документов и мы даже знаем имя человека, который записывал текст под диктовку: Гемфри Ньютон. Сведения о том, что его великий однофамилец работает над глобальной книгой о движении, появились в ноябре 1684 года, в Королевском обществе рукопись появилась 28 апреля 1686, и было принято решение издать ее за счет общества… только не нашлось денег.
Деньги ушли немного ранее, когда достопочтенные джентльмены Уиллоби и Рэй убедили Королевское общество издать за его счет свой многомудрый трактат под названием «История рыб». Произошло это 25 марта 1685 года, книга вышла через год, и на то, чтобы издавать Ньютона, финансов не осталось.
«Начала» за свой счет издал астроном Эдмунд Галлей в середине 1687, и тираж в 400 штук разошелся довольно быстро по тем временам, за четыре года. Но книгу даже в том же Обществе встретили без особого восторга, и все потому, что ее почти никто не понял. Труд оказался слишком сложным, чтобы кто-то, кроме математиков высшей пробы, мог его читать.
«Начала» - первый научный трактат в современном смысле слова, они написаны строго, отстраненно, без стилистических украшательств. Ньютон выбрал для них латинский язык, поскольку хотел, чтобы его книгу могли прочитать и на континенте. Перевод на английский появился только в 18 веке.
Второе издание он начал готовить с 1692 года, и двадцать с лишним лет ушло на внесение правок и дополнений, переработку материала; страшно представить количество человекочасов и эмоций, затраченных на эту работу, порой переписка с редакторами (а их сменилось несколько) становилась по-настоящему эмоциональной и даже резкой. Ньютону пришлось даже снова сесть за расчеты, и в процессе он сделал открытие в области гидродинамики – гидродинамическое сжатие струи.
Второе издание прогремело, и уже в 1714 книгу пиратским образом напечатали на материке, и в 1723 году еще раз.
Очередное издание, третье, вышло с невероятной помпезностью в феврале 1726-го. Огромный тираж, 1250 экземпляров, Ньютон на фронтисписе, и впервые защищенные авторские права: королевской привилегией Вильям и Джон Иннисы получали эксклюзивные права на издание книги на 14 лет.
Слава «Начал» была столь велика, что даже непримиримый противник англичанина, Лейбниц, признавал значение этого труда: когда у немецкого ученого зашел разговор о книге с королевой Пруссии, то он в ответ на прямой вопрос сказал «если рассматривать математику от начала времен и до времени сэра Исаака, окажется, что больше половины открытий в ней совершил он».
Когда такое о тебе говорят враги, то это значит, что ты немалого добился!
[i] «Четыре письма сэра Исаака Ньютона доктору Бентли, содержащие некоторые аргументы доказательств существования Бога» (Пер. с англ. Ю. А. Данилова)//Вопросы естествознания и техники, 1993, №1, С. 33-45
Глава 15. Дарвин. Затворник из графства Кент
14 сентября 1842 года в деревушку Даун (Англия, графство Кент) переехал благообразный джентльмен средних лет. Он приобрел большую, но запущенную усадьбу, перевез жену и детей, после чего начал приводить участок и само здание в порядок. Насадил садов, поставил теплицы, пристроил башенку, затем гостиную с большой верандой под навесом, огородил свои владения и срыл дорогу, чтобы проезжающие мимо люди в экипажах не имели возможности заглядывать через забор.
В сельскую местность джентльмен перебрался из шумного и задымленного Лондона, и он хотел покоя.
Даун – селение очень маленькое, три улицы, сорок домов, церковь Святой Девы Марии и паб «Джордж и дракон», но общественная жизнь есть и здесь, и наш джентльмен активно в нее включился. Он помог организовать «Клуб друзей» и 30 лет был его казначеем, участвовал в работе местной школы, исполнял обязанности мирового судьи и разбирал дела.
Жизнь джентльмен вел на редкость упорядоченную, много десятилетий он неукоснительно следовал распорядку дня: ранний подъем, прогулка по специальной дорожке, завтрак, потом работа за письменным столом, в половине первого снова прогулка, причем в любую погоду. «Ходил он эластичной походкой, громко ударяя по земле палкой, подбитой железом» - много лет спустя вспоминал его сын.
После прогулки второй завтрак, а за ним чтение газеты и ответы на письма, которых джентльмен получал очень много, и из Англии, и из-за границы. Закончив с перепиской, джентльмен некоторое время отдыхал, слушая романы, которые читала ему жена. В четыре часа он снова гулял, потом работал до шести, и затем наступало время вечернего отдыха: игры с детьми, на рояле. Обед подавали в половину восьмого, потом игра в шашки, чтение и отбой в районе одиннадцати.
И так каждый день, когда ему не надо было покидать поместье.
А покидать он его не любил, поскольку отличался крайне плохим здоровьем, его мучили тошнота, боли в сердце, головокружения, бессонница и ночные кошмары. Волноваться он не мог, это приводило его к быстрому истощению, после чего он несколько дней был так слаб, что едва мог вставать.
Несмотря на это, джентльмен исправно обзаводился новым потомством даже в почтенном возрасте, и по всем стандартам был образцовым семьянином, мужем и отцом. Выезжал он из Дауна редко, и умер здесь же, в усадьбе, названной Даун-хаус, почти через сорок лет. Все это время он по сельским понятиям ничего не делал, разглядывал цветочки в оранжерее, гулял, читал и писал. Еще иногда принимал гостей, таких же как он, богатых джентльменов в сопровождении жен и детей.
Звали этого «бездельника» Чарльз Дарвин.
Человек, открывший новую эпоху в естествознании и фактически создавший современную биологию. До него существовали ее отдельные направления (ботаника, зоология, антропология и т. д.), и в результате природу рассматривали по частям, изучали ее отдельные куски.
Он же, сформулировав теорию естественного отбора, заложил основу, на которой получилось связать массу фактов, добытых разными направлениями науки, от эмбриологии до палеонтологии. Сам написал не одну работу по частным аспектам естествознания, и почти все они сохраняют научную ценность до сих пор: четырехтомную монографию «Усоногие раки», несколько трудов об опылении растений, книгу о дождевых червях, не один труд об эволюции. Кроме того, он занимался геологией, и в ней тоже оставил значительный след, уже первый его труд об атоллах изменил эту науку.
Если бы все настоящие бездельники сделали хотя бы одну десятую от того, что смог Дарвин, то мы бы давно посадили яблони на Марсе и добывали полезные ископаемые на Плутоне.
Глава 16. Дарвин. Карьера для джентльмена
В октябре 1825 года в Эдинбургском университете появился новый студент.
Его дед был врачом, его отец был врачом, оба они учились в столице Шотландии, и сам молодой человек собирался продолжить семейное дело, и начал изучать медицину. Однако лекции оказались невыносимо скучными, а операции, которые тогда делали без наркоза, произвели на новичка такое впечатление, что он просто сбежал с одной из них и больше не появлялся в госпитале.
Молодой студент занимался чем угодно, собирал морских животных, выступал с докладами на заседаниях студенческого научного общества, учился набивать чучела у опытного таксидермиста. Вот только от учебы, как от теории, так и от практики он увиливал изо всех сил.
В конечном итоге об этом узнал его отец, и учеба закончилась.
Так Чарльз Дарвин не стал врачом.
Но джентльмену следовало иметь профессию, и профессию почтенную, а собирание червей и возня с чучелами к таким не относилась, поэтому молодой Дарвин переехал в Кембридж. В самом начале 1828 года он стал студентом колледжа Христа и начал обучаться богословию, чтобы стать священником.
Там он провел три с половиной года, и даже иногда сдавал экзамены, и в конечном итоге даже получил степень бакалавра искусства. Но большую часть времени юноша занимался ерундой – собирал жуков, охотился, играл в карты и даже увлекался скачками. Кроме того, он подружился с профессором геологии Джоном Генслоу, и тот сумел увлечь Дарвина своей наукой.
Мог ли автор «Происхождения видов», книги, на которую церковь ополчилась так яростно, на самом деле стать священником?
Очень маловероятно.
Один из его товарищей по Кембриджу вспоминал так: «Дарвин спрашивал меня, мог ли бы я ответить утвердительно на обращенный к посвящаемому вопрос епископа «Верите ли вы, что вы внутренне подвигнуты Святым Духом?», и когда я ответил, что не мог бы, он сказал «Я также не мог бы, и поэтому я не могу сделаться духовным»[i].
Ничего удивительного, что он воспользовался протекцией Генслоу, чтобы отправиться в Уэльс за образцами с другим геологом, Адамом Седжвиком, а затем получить место на «Бигле». И во время путешествия он рассматривал себя, особенно поначалу, как будущего геолога.
Он читал взятые с собой книги по этой науке, он собирал геологический материал везде, где оказывался, изучал породы и формации, описывал их. Он наблюдал за извержением вулкана с чилийского острова Чилоэ 26 ноября 1834 и описывал землетрясение, разрушившее город Консепсьон 20 февраля 1835-го.
Первые полностью научные работы Чарльза Дарвина после возвращения были посвящены геологии: геологическое описание вулканических островов и геологическое описание Южной Америки.
Только в 1835-м, через четыре года плавания он начал осознавать истинное призвание. Как он писал «Это постоянная тема моих раздумий: стоит ли значительный корпус моих геологических заметок того времени, которое я на них затрачиваю, или животные должны выйти на первое место»[ii].
Нет, Дарвин не выкинул заметки за борт, а рачительно использовал их, ввел результаты в научный оборот, но…
Врач, священник, геолог – вот варианты карьеры, от которых он отказался.
И как мы знаем сейчас, поступил совершенно правильно.
[i] Цитируется по Корсунская М. В. «Великий натуралист Чарльз Дарвин»
[ii] Admiral Lord Strokes “Darwin: Life and Letters”, vol. I, p. 235, July 1835 to Fox
Глава 17. Дарвин. "Происхождение видов"
24 ноября 1859 года в продаже в Лондоне появилась неприметная книга в зеленом переплете. Появилась, и тут же исчезла, поскольку весь тираж в 1250 экземпляров оказался распродан за день. Издатель, мистер Джон Мюррей, тут же анонсировал второе издание, и 3000 копий были отгружены со склада 7 января 1860-го.
Книга называлась «Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятствуемых пород в борьбе за жизнь», автором числился Чарльз Дарвин. Книгу ждала счастливая судьба, только при жизни автора ее издавали шесть раз, и за этот же срок она была переведена на одиннадцать европейских языков, первое японское издание появилось в 1896-м, а китайское – в 1903-м.
На данный момент «Происхождение видов» переведено на три десятка языков, книгу Дарвина постоянно издают и допечатывают.
Вот только Чарльз был далеко не первым в собственном семействе, кто занимался биологией и интересовался эволюцией живых существ. Его дед, Эразм Дарвин, был врачом, хобби для него были наука и поэзия, так что в поэмах «Ботанический сад» и «Храм природы» он отдал должное и тому, и другому.
Эразм Дарвин так писал в «Зоономии» о вечном процессе трансмутации живых организмов (слово «эволюция» в современно смысле запустил в обиход его внук только в «Происхождении человека» в 1871 г):
«Химический состав свой изменять
Должны все формы жизни в вечном споре,
Они живут, чтоб умереть им вскоре,
И умирают, чтобы жить опять!
Так вещество бессмертное умеет
Бурь преходящих порождать порыв,
Не погибая в них, растер и зреет,
По времени лишь форму изменив[i]»
В этой книге Эразм Дарвин коснулся перекрестного опыления растений и одомашнивания животных, тех самых тем, которыми через много десятилетий займется его внук, и хотя они никогда не встречались, книги предка Чарльз читал, и не раз, в чем признавался в письмах.
Брат деда, Роберт, был знаменитым ботаником, его «Principia botanica» выдержали пять изданий.
Отец Чарльза, Роберт, был врачом, то есть тоже имел дело с живой природой.
Интересно, что говорил сам создатель теории естественного отбора по поводу собственной наследственности?
Но кроме предков, Чарльз Дарвин мог похвастаться еще и братом, хорошо «наследившим» в естествознании. Френсис Гальтон, известный антрополог и психолог, был внуком того же Эразма Дарвина, его мать приходилась родной дочерью ученому поэту.
На потомках нашего героя природа тоже не отдохнула, научно-биологический ген передался и им, правда не всем. Один из сыновей, Френсис, помогал отцу в экспериментах, а 1888, после смерти родителя, стал профессором ботаники в Кембридже и специалистом по физиологии растений, а позже получил рыцарское звание за достижения в науке. Другой сын, Леонард, сделал карьеру инженера, но возглавлял Евгеническое общество и писал книги по евгенике
Сам же Чарльз Дарвин рыцарского звания не получил… из-за своей книги «Происхождение видов». В конце пятидесятых королева Виктория собиралась посвятить известного ученого, но тут вышла эта жуткая книга, почти атеистическая и материалистическая, и уж точно скандальная!
Идею сначала отложили, а потом и вовсе от нее отказались.
Из-за этой же самой книги закончилась многолетняя дружба Чарльза Дарвина с зоологом и палеонтологом Ричардом Оуэном. Они переписывались много лет, но Оуэн принял в штыки «Происхождение видов» и саму теорию естественного отбора, а в апреле 1860-го сочинил для «Edinburgh Review» полный зависти и яда, да еще и анонимный обзор «Происхождения видов», в котором назвал книгу «оскорблением науки».
Когда стало ясно, кто его написал, всяким отношениям двух ученых пришел конец.
Выход книги вообще сопровождался большим скандалом, в газетах и журналах печатали обезьяньи карикатуры на автора теории естественного отбора, негодовали церковники и многие ученые, кое-кто предсказывал, что эту безумную гипотезу забудут через несколько лет.
Так что главный труд жизни Чарльза Дарвина, на который он потратил не одно десятилетие, принес автору не только приятные эмоции.
[i] Перевод по Корсунская М. В. «Великий натуралист Чарльз Дарвин»
Глава 18. Дарвин. Трэвел-блог в эпоху парусов
2 октября 1836 года Его Величества Корабль «Бигль» бросил якорь в порту Фалмут. Там с борта сошел один человек, и бриг отправился дальше, чтобы завершить путешествие в Девенпорте.
В Фалмуте на сушу родины вступил Чарльз Дарвин.
Он покинул Англию почти пять лет назад, в декабре 1831-го, безвестным молодым человеком, которому место «натуралиста» на судне досталось по протекции одного из профессоров Кембриджа. Вернулся же знаменитостью, пусть и локальной, и все благодаря письмам и материалам, которые молодой исследователь слал на родину все это время.
Джон Генслоу, ботаник геолог, тот самый преподаватель, который устроил Дарвина на корабль, начал зачитывать отрывки писем на заседаниях Кембриджского философского общества. А потом, когда писем накопилось достаточно много, он даже сделал из них небольшую брошюру для членов общества.
Увы, тогда не было ни Фейсбука, ни Инстаграмма, даже фотоаппарат с собой в путешествие нельзя было взять, так что приходилось выкручиваться, создавая этот своеобразный трэвел-блог, первый в истории науки. И маршрут для этого блога выглядит солидно даже по нынешним временам: Бразилия, Уругвай, Аргентина, Чили, Перу, Галапагосы, Австралия, Южная Африка и снова Бразилия, экскурсии в горы, степи и джунгли, архипелаг Огненная Земля и остров Святой Елены, перевал в Андах и цветущий остров Таити.
О чем же писал Чарльз?
Поскольку у него не было фотоаппарата, то он в своем блоге описывал и пейзажи: «Ослепительно прозрачный воздух, ярко-синее небо, глубокие долины, дикие угловатые формы гор, груды обломков, накопившиеся в течении многих веков, ярко окрашенные скалы, представлявшие резкий контраст с ровным тоном снежных гор – все это вместе составляло такой пейзаж, который трудно себе вообразить. Ни растения, ни птицы, кроме немногих кондоров, паривших вокруг самых высоких вершин, не отвлекали моего внимания от этого неодушевленного величия[i]».
Он писал о людях, с которыми сталкивался, о рабах на плантациях, пастухах в пампе, о животных, которых наблюдал, о колибри и черепахах, о невиданных для европейца того времени диковинах вроде подводного леса водорослей у Огненной Земли. Писал ярко, живо, красиво, интересно.
О своей блогерской известности Чарльз Дарвин узнал незадолго до завершения путешествия, когда на острове Вознесения в Атлантическом океане получил письмо от сестры Кэтрин. Но воспользовался популярностью он как настоящий блогер: книга «Путешествие натуралиста вокруг света на корабле «Бигль» вышла в 1839 году, стала бестселлером и несколько раз издавалась только при жизни автора.
Только дался этот успех Дарвин очень непросто.
Десятипушечный бриг, на котором он проделал большую часть путешествия, был очень мал, менее 30 метров в длину, и суда этого типа сами моряки прозвали «гробами» за их хрупкость при штормах. Молодой же натуралист жестоко страдал от качки все пять лет, он к ней так и не смог приспособиться. Как он сам признавался в письме через четыре года после начала плавания «Сейчас я откровенно страдаю от морской болезни сильнее, чем три года назад[ii]».
Жить приходилось в крохотной каюте, где гамаки для Дарвина и его соседа были натянуты прямо над рабочим столом.
Путешествие обходилось недешево, особенно его сухопутные отрезки: проводники, вьючные животные, провиант и снаряжение, пересылка в Англию собранного материала. Дарвин сильно переживал из-за того, что он расходует деньги отца, и расходует их в большом количестве.
Капитан Фицрой обладал непредсказуемым, взрывным характером, и при первой встрече он едва не отказал молодому ученому по той причине, что нос Дарвина якобы говорил о слабости и ненадежности его обладателя… Они крупно поссорились в Бразилии на почве отношения к рабству, так что Чарльз едва не сошел с корабля.
Но ничего, удалось помириться.
Зато в Рио-де-Жанейро борт покинул корабельный хирург, Роберт Мак-Кормик, и все из-за Дарвина. Мак-Кормик тоже был натуралистом, и его обуяла такая зависть по отношению к коллеге, что он вступил в настоящий конфликт с капитаном и первым лейтенантом. Фицрой такого не потерпел, и в результате остаток путешествия обязанности врача исполнял его помощник.
Шторма, морская болезнь, из-за которой он не мог нормально есть целыми неделями, теснота, материальные трудности, конфликты со спутниками, ветра и холод, укусы ядовитых змей и насекомых: есть версия, что благодаря одному такому укусу Дарвин заполучил неизлечимую болезнь, из-за которой страдал до конца жизни…
Да, это вам не в Париж на выходные слетать и выложить в Инстаграмм пару селфи.
[i] Цитата по Корсунская М. В. «Великий натуралист Чарльз Дарвин»
[ii] Admiral Lord Strokes “Darwin: Life and Letters”, vol. I, p. 224
Глава 19. Дарвин... Кто был первым?
18 июня 1858 года Чарльз Дарвин получил письмо от Альфреда Уоллеса, с которым они давно переписывались. Уоллес был натуралистом и географом, и несколько лет назад уехал на Малайский архипелаг заниматься исследованиями и собирать коллекции.
К письму была приложена статья под названием «О стремлении разновидностей бесконечно удаляться от первоначального типа». Прочитав ее, Дарвин испытал настоящее ошеломление, как он написал в письме к одному из друзей «Я никогда не видел более необычного совпадения: если бы Уоллес читал мои наброски 1842 года, он бы не смог сделать более блестящего их изложения».
В статье Уоллеса речь шла об естественном отборе, и пришел он, судя по всему, к тем же выводам, что и Дарвин.
Так кто же был первым?
Уоллес был натуралистом-практиком, он провел несколько лет в джунглях Бразилии, а в 1855-м уехал в Азию, и там, в Малакке, его свалила малярия. Оказавшись на больничной койке, он нашел время, чтобы прочесть сочинение экономиста и демографа Томаса Мальтуса «Очерк о законе народонаселения», после чего и заинтересовался естественным отбором.
Вот только Дарвин ознакомился с книгой Мальтуса почти на 20 лет ранее.
Его первые записи по поводу естественного отбора относятся в 1838 году, первое изложение теории происхождения видов размером в 35 страниц было подготовлено им в 1842 (найдено и опубликовано только после смерти ученого). К 1844 оказался готов новый очерк, уже на 250 страниц, и в 1856-м Дарвин серьез засел за работу, чтобы написать то, что он именовал «bigbook».
К июню 1858 в черновике насчитывалось почти 250 тысяч слов, и краткое изложение не раз видели друзья и коллеги, в том числе и за пределами Англии, но Дарвин ничего по этой теме не публиковал.
И тут появился конкурент!
Как быть, что делать? Печатать краткий очерк, чтобы застолбить первенство? Продолжить работу, а Уоллесу помочь с публикацией его статьи, о чем была просьба в письме? Или скрыть сам факт ее получения, сделать вид, что ничего не было и никто ничего не знает?
Последнее, к чести Дарвина, даже не пришло ему в голову, он даже подумывал о том, чтобы вовсе отказаться от собственной работы, раз уж Уоллес успел первым. Обеспокоенные друзья, Чарльз Лайель и Джозеф Гукер выступили против и с их помощью удалось найти верный выход.
1 июля в Линнеевском обществе состоялся доклад, на котором были представлены идеи и Дарвина, и Уоллеса, а также работы Дарвина по той же теме, созданные много лет назад. Идеи двух ученых были почти идентичными, но разница имелась: Дарвин начал свои исследования с искусственного отбора (которым занимается человек), а затем перенес наблюдения на природу, Уоллес же вовсе не принял в расчет искусственный отбор.
«Из наблюдений за домашними животными нельзя сделать никаких выводов относительно диких форм» - писал он.
Обо всем произошедшем Уоллеса поставили в известность письмом, он же в ответном послании признал, что полностью удовлетворен ситуацией, и никогда претензий не высказывал. В 1870 он опубликовал книгу «Естественный подбор», в которой писал, что сам пришел к теории естественного отбора, но знает, что Дарвин занимался этой темой ранее. Уоллес честно признал «У меня нет - как и у многих других, преимущества которых я сознаю, - того неутомимого терпения при собирании многочисленных и самых разнообразных фактов, той удивительной способности выводить заключения, тех точных и богатых физиологических познаний, того остроумия при определении плана опытов и той ловкости при их выполнении, наконец, того бесподобного слога, - ясного и в то же время убедительного и точного, словом всех тех качеств, которые делают из мистера Дарвина человека совершенного и может быть, наиболее способного для того громадного труда, который он предпринял и выполнил».
Поэтому теория эволюции и естественного отбора оказалась навсегда связана с Чарльзом Дарвином, и в ходу термин «дарвинизм», а «уоллесизм».
Да и звучит первый значительно красивее.
Глава 20. Дарвин. Оксфордская битва
30 июня 1860 года около музея при Оксфордском университете наблюдалось столпотворение: экипажи, нарядные дамы, безупречные джентльмены, духовенство, студенты, репортеры.
Концертов и рок-звезд тогда еще не изобрели, и в роли главной приглашенной звезды должен был выступить епископ Оксфорда Сэмюель Уилберфорс, он же «Soapy Sam», «Елейный Сэм», прекрасный оратор и видный деятель англиканской церкви. Прочим выступающим на ежегодном собрании Британской ассоциации развития науки отводилась роль статистов, темой же публичного диспута была скандальная гипотеза мистера Дарвина о происхождении видов – наглец посмел утверждать, что нас вовсе не создал Господь, а мы произошли (о ужас) от мерзких волосатых обезьян!
Примечательно, но в «Происхождении видов» об этом ничего не сказано. Откровенно сколькой темы Дарвин коснется только через десять лет, когда в 1871 выйдет «Происхождение человека».
Но на него ополчились ученые, в том числе бывший наставник, геолог Седжвик.
На него ополчилась церковь, бывшая тогда серьезной силой.
И в результате диспут по поводу сугубо научной проблемы вызвал невероятный ажиотаж. Более тысячи человек явилось в тот день в Оксфорд, но увы, среди них не было Дарвина – он жил в сельском уединении и по слабости здоровья просто не мог приехать. Уилберфорса готовил к диспуту бывший друг Дарвина Ричард Оуэн, один из ведущих натуралистов Англии той эпохи.
Защищать новорожденную теорию должен был Томас Гексли, зоолог и популяризатор науки.
Удивительно, но сначала он вообще не хотел ехать в Оксфорд, надеясь, что адвокатом науки выступит кто-то другой. Но за день до события он случайно встретил Ричард Чемберса, автор книги «Признаки естественной теории творения», изданному в 1844 труду по эволюции живых существ, очень слабому с научной точки зрения.
Чемберс, узнав, что Гексли отступил, сумел уговорить его.
Еще более удивительно, что Гексли вовсе не хотел конфронтации с церковью, он доказывал, что вера и наука могут вполне сосуществовать и прекрасно дополнять друг друга. Но самое поразительное, что он, хоть и принял в теорию эволюции Дарвина, никогда не признавал естественный отбор, а пытался объяснить теорию своим путем.
Но в тот день он выступил против религии и за естественный отбор.
«Елейный Сэм» оправдал надежды аудитории: великолепный оратор нападал на теорию тонко, хитро и с разных сторон, он не опускался до грубостей и личных нападок, тонко шутил и играл настроением слушателей. Он пожалел мистера Дарвина, запутавшегося в своих заблуждениях, и не забыл помянуть Творца, великого и мудрого, создавшего нас всех такими, какие мы есть.
Но Уилберфорс допустил ошибку.
«Я хотел бы спросить у профессора Гексли, который сидит напротив меня и готовится разорвать меня на части… Считает ли он, что происходит от обезьяны со стороны дедушки или со стороны бабушки»? Аудитория встретила реплику взрывом хохота и аплодисментами, сам же Гексли, если верить, сказал «Сам Господь отдал его в мои руки».
Потом он взошел на трибуну.
Один за другим он разобрал все аргументы епископа, показал, что они не стоят выеденного яйца, а в завершение добавил «Я не чувствую стыда, что имею таких предков… Я скорее стыдился бы происходить от человека, человека беспокойного и болтливого, который, не довольствуясь сомнительным успехом в собственной деятельности, вмешивается в научные вопросы, о которых он не имеет никакого представления…[i]».
И тут Гексли досталась его собственная порция смеха и рукоплесканий.
Одна дама, леди Брюстер, от переживаний даже упала в обморок.
Добили служителя церкви другие ученые, говорившие не так ярко, но по делу, логично и спокойно. Их выступления прервал Роберт Фицрой, бывший капитан «Бигля», плававший вместе с Дарвином, а ныне адмирал и экс-губернатор Новой Зеландии – поднявшись с места, он потряс Библией и заявил, что только эта книга является абсолютной истиной!
Но даже это не помогло.
После диспута общественное мнение, недавно готовое разорвать Дарвина на части, склонилось на его сторону. Воспрянул духом и сам автор теории, а вскоре появилось ужасное слово «дарвинизм», которым можно было пугать ретроградов по всему миру не хуже, чем чертей – святой водой.
Непосредственно после диспута в газетах и журналах появились десятки посвященных ему карикатур. На одной Уилберфорса изобразили в виде огромного кота, а Гексли нарисовали как маленького, но отважного питбуля, после чего за ним закрепилось прозвище «Питбуль Дарвина».
«Питбуль Дарвина» против «Елейного Сэма»!
Чем не афиша для схватки двух рестлеров?
[i] Darwin Francis, editor “The Autobiography of Charles Darwin and Selected Letters”. New York: Dover Publications, 1958 (1892), p. 252
Глава 21. Дарвин. Премия Дарвина и не только...
Премия Дарвина вручается раз в год товарищам, которые наиболее глупым образом умерли или потеряли способность иметь детей, и таким образом лишили себя возможности внести вклад в генофонд человечества. Первый раз ее упомянули в 1985 году, серьезной франшизой она стала в начале двадцать первого века, в любом случае, все это произошло совсем недавно.
Но увы, сейчас это один из самых памятных культурных феноменов, связанных с именем великого натуралиста.
Но есть и другие.
Например, в своем завещании Чарльз Дарвин оставил достаточно денег, чтобы составить и издать список всех цветковых растений, встречающихся на земном шаре, с указанием имени автора, определившего вид, названия сочинения, где появился этот вид, и ареала распространения. Этот труд в рукописи весил более одной тонны, а изданием его занимался друг Дарвина Джозеф Гукер.
В честь Дарвина названы несколько вымерших существ: род птерозавров, летающих ящеров из Юрского периода, ископаемый примат, населявший Европу в эоцене, и хищный тюлень, некогда живший в Канаде. Неплохая компания, и к ней можно добавить ныне здравствующих животных: страуса по имени Дарвинов нанду, термита и горного барана из Гоби.
Джон Стокс, с которым Чарльз делил каюту на «Бигле» во время долгого путешествия, на том же корабле совершил еще одно путешествие вокруг света. Именно он в 1839 году, назвал красивую бухту на севере Австралии в честь Дарвина, а через тридцать лет там появился город, сначала именовавшийся Палмерстоном, но после создания провинции Северная территория в 1911 году город переименовали… в Дарвин.
Что какой-то премьер-министр Великобритании рядом со всемирно известным натуралистом?
В честь Дарвина названы аж два кратера, один на Луне, на ее видимой поверхности, второй на Марсе. Активный вулкан на Галапагосских островах носит то же имя, хотя первой была куда менее известная вершина на Исла-Гранде, острове на юге Чили, там, где «хвост» Анд, раздробившись на куски, погружается в студеные морские воды.
Название она получила 12 февраля 1834 года, в день рождения Чарльза Дарвина. Такой подарок ему сделал капитан «Бигля».
Помимо собственно научных трудов, монографий, статей, дневников и обзоров, Чарльз Дарвин оставил колоссальное количество писем. Полная коллекция насчитывает 14500 экземпляров, и примерно 7 тысяч он написал собственноручно.
Если разделить на 50 лет активной переписки, то получится более 100 штук в год. Пером на бумаге.
Чарльз Дарвин дважды появлялся на деньгах родной Великобритании: юбилейная монета номиналом в 2 фунта была выпущена в 2009 году, к двухсотлетию со дня рождения ученого, а банкнота в 10 фунтов с его изображением появилась на границе веков, в 2000-м.
И существует вполне серьезная, хотя и не столь распиаренная, как премия Дарвина, награда – медаль Дарвина, которая вручается с 1890 года (раз в два года) за достижения в области биологии. Первым лауреатом стал Альфред Уоллес, в дальнейшем ее получали Эрнст Геккель, сын Чарльза Френсис, Томас Хант Морган и многие-многие другие…
Глава 22. Галилей. Жизнь - это бой
8 января 1642 года в Арчетри, под Флоренцией умер Галилео Галилей, знаменитый ученый, чья слава гремела по всему христианскому миру, читаемый и католиками, и протестантами всех мастей, известный ученым всех университетов от Уппсалы в Швеции до Саламанки в Испании. Родственники и близкие захотели похоронить его в фамильном склепе при флорентийском храме Санта-Кроче, а великий герцог Тосканы собрался возвести великолепное надгробие.
Но… вмешалась церковь: святая инквизиция и сам папа Римский.
Галилея втихую похоронили в крохотном помещении под колокольней, гробницу строить запретили, и лишь в 1674 году над могилой появилась обычная надгробная надпись. Почти через столетие после смерти, 12 марта 1737, прах ученого перенесли в достойный мавзолей в самой Санта-Кроче, и поставили ему памятник.
Чем же добрый католик, удостоенный аудиенции двух пап (Павла V и Урбана VIII), имевший среди поклонников и покровителей не одного кардинала и великого герцога, прославивший Италию, заслужил такое отношение?
Непреклонной приверженностью научной истине.
Среди прочих ученых своего времени Галилей выделяется как лебедь в стае уток. Он фактически создал современную физику, поскольку ввел в нее такие вещи как эксперимент и математика; он фактически создал наблюдательную астрономию, поскольку ввел в эту науку телескоп. Он провел колоссальное количество экспериментов (в том числе мысленных) и наблюдений в самых разных областях знания – механика, гидравлика, астрономия, кинематика, и для той же механики он просто заложил основы.
Самый известный мысленный эксперимент Галилея привел к открытию физического принципа относительности. Он представил себе корабль, что мчится по волнам с большой скоростью, но пассажиры в каюте этой скорости не ощущают, и капли у них падают в сосуд по вертикали, и мухи кружатся в воздухе так, будто парусник стоит на месте, и прыжки по ходу движения не отличаются от прыжков против.
Поначалу это мнение вызвало скепсис, но в 1649 году отец Гассенди провел эксперимент на практике в порту Марселя: корабль шел со скоростью 12 км/час, а внутри него все происходило так, будто судно не двигалось.
Но Галилей всю жизнь оставался верующим, он посещал храмы, общался с прелатами, даже споря с клириками, он полагал себя богоизбранным защитником церкви…
Проблемой стала система мира, предложенная Коперником: Солнце в центре мира, и Земля, обиталище человечества, вращается вокруг него вместе с иными планетами. Теорию эту разрешили изучать… как математическую абстракцию, игру ума, необходимую для составления нового, более точного календаря.
Но Галилей, смотревший в небо чрез телескоп, воспринимал ее всерьез! Утверждал, что так оно и есть, что на Луне есть горы, на Солнце пятна, и тем самым противоречил Библии.
Первый раз его увещевали сравнительно мягко, и произошло это в 1616 году. Галилей приехал в Рим, хотя и по вызову, но добровольно, и кардинал Беллармини в личных покоях побеседовал с ученым, о чем языком протокола сказано «повелено и приказано, чтобы он вышеназванное мнение, что Солнце является центром Вселенной и неподвижно… более никаким образом не разделял… при каковом приказе указанный Галилей успокоился и обещал повиноваться[i]».
Но обещания этого упрямый флорентиец не сдержал.
В новой книге «Диалог о двух системах мира» он не просто расписал преимущества системы Коперника, он посмел вывести в не лучшем виде самого папу, Урбана VIII. Представил его в виде персонажа Симпличио («простак» по-итальянски), который задает не самые умные вопросы и придерживается откровенно глупых мнений.
Задумывал ли насмешку Галилей? Неизвестно.
Главное, что папа, бывший кардинал Маффео Барберини, пылкий сторонник Галилея, счел себя оскорбленным, и из сторонника превратился в яростного противника. «Диалог» вышел из печати в марте 1632, а в октябре того же года автора вызвали в инквизицию в Рим.
Весной Галилей уже там, и 7 апреля его забирают в инквизицию.
Понятно, что знаменитый ученый, приближенный герцогов Тосканских, не сидел в тюрьме. Ему предоставили три комнаты, оставили при нем слугу, разрешили моцион по коридору и пищу с кухни посла Тосканы в Риме, и даже не запретили переписку.
И все же это было заключение.
Начались допросы, пыток не было, но угроза их применения всегда оставалась. Менее месяца понадобилось, чтобы перед инквизиторами Галилей заявил, что «вынужден признать, что впал в заблуждение… поддался искушению показать себя более остроумным, чем другие[ii]».
Публичное отречение, о котором мы еще поговорим, состоялось в июне.
Известного всей Европе ученого приговорили к заключению, но сразу же заменили его ссылкой. Остаток жизни Галилей прожил в достаточно комфортных условиях, но все же до самой смерти он остался узником инквизиции, он не мог принимать гостей, не мог никуда поехать.
Но и в таких условиях он написал последний труд «Беседы и математические доказательства двух новых наук». Но он мог и вовсе ничего не делать, к этому моменту Галилей совершил столько всего, что обеспечил себе далеко не последнее место в истории на многие века.
Имя его до сих пор известно всему миру, а вот инквизиторов, которые преследовали тактические церковные цели, мало кто помнит.
[i] Цитируется по Э. Шмутцер, В. Шютц «Галилео Галилей», М.: «Мир», 1987, С. 63
[ii] Цитируется по А. Э. Штекли «Галилей», М.: «Молодая Гвардия», 1972
Глава 23. Галилей. Мастер на все руки
21 августа 1609 года несколько важных пожилых мужчин поднялись на колокольню Святого Марка в Венеции. Один из них, самый молодой и беднее всех одетый, говоривший с тосканским акцентом, прихватил с собой чудную трубку со стеклами с двух концов.
Галилео Галилей продемонстрировал свою зрительную трубу (итал. «occhiale») правителям Венецианской республики, и результат превзошел все ожидания: вельможи увидели самые дальние кварталы города, стены Падуи, даже корабли в море! Через три дня он подарил трубу республике, и сеньория Святого Марка не осталась в долгу, его наградили пожизненным пансионом в 1000 флоринов!
Нет, Галилей не изобретал подзорной трубы, он просто научился хорошо их делать.
В сентябре 1608 года Ханс Липперсхейм, изготовитель очков, показал такую штуку правителю Нидерландов, весной 1609 изобретением уже вовсю торговали в Париже. Галилей узнал об «очковой трубе» примерно в это время и занялся опытами с линзами. Сначала он изготовил прибор с трехкратным увеличением, потом добился восьмикратного, и уже с ним отправился покорять Венецию.
В дальнейшем он достиг увеличения в тридцать раз, и создал настоящий телескоп длиной в метр двадцать четыре сантиметра с объективом, чей диаметр превосходил пять сантиметров. Этого оказалось достаточно, чтобы заглянуть в космос и открыть кое-какие его тайны, а кроме того, эти параметры не мог повторить никто.
И Галилей стал изготовителем телескопов и подзорных труб для богатых и знатных клиентов.
Кроме телескопов, он изготавливал и микроскопы, опять же – превосходного качества. «Я рассмотрел муху, которую Галилео показал мне, - писал один из членов Академии Рысьеглазых, которому довелось использовать прибор, доставшийся позже кардиналу Франческо Барберини, племяннику папы. – Удивленный, я сказал ему, что этот превосходный прибор – второй Творец, поскольку он делает видимыми вещи, о существовании которых до него не знали[i]».
Инженерный талант он использовал не только в оптике, например еще в 1594 он запатентовал в Венеции устройство для подъема воды с помощью тягловых животных. Чуть позже появились гидростатические весы, с помощью которых можно было определять удельный вес разных тел.
Но самым успешным изобретением Галилея стал пропорциональный циркуль, «геометрический и военный», как называл его сам автор, продававший циркули и инструкции по их использованию с 1606 года. Штука оказалась настолько выгодной, что изобретатель стал жертвой плагиата: в Падую приехал некто Иоганн Цугемессер, выдававший циркуль за свое изобретение, так что поползли слухи, что Галилео просто «слизал» прибор, а не выдумал сам.
Первый визит сошел Цугемессеру с рук, поскольку тогда Галилей болел.
Но наглый плагиатор явился в город снова, и тут они уже встретились лицом к лицу. Галилей поинтересовался, какими математическими принципами пользовался Иоганн, создавая свой прибор, и тот не смог ничего ответить, после чего ретировался, чтобы через много лет возникнуть снова и попортить великому ученому жизнь уже другим способом.
Другой плагиатор обнаружился прямо в Падуе, Бальтасар Капра написал книгу о циркуле, а на самом деле просто перевел на латынь текст-инструкцию Галилея и выдал за свою. Тут дошло до суда, книгу согласно приговору задержали и уничтожили все экземпляры, которые нашли.
И даже в старости, будучи знаменитым и больным, Галилей не утерял вкуса к решению практических задач. Он попытался разработать метод определения географической долготы, используя движение открытых им спутников Юпитера, чтобы предоставить этот метод Голландской республике.
Но увы, задача оказалась слишком сложной – тогда не было технической возможности создать достаточно точные часы, которые не страдали бы от качки на море. Кроме того, выяснилось, что спутники Юпитера движутся по достаточно сложным траекториям, их не всегда видно из-за самой планеты и из-за того, что она время от времени прячется за солнцем.
Галилей не добился успеха, но продолживший наблюдения за теми же самыми спутниками датчанин Оле Рёмер предложил первый научный способ определения скорости света…
[i] И. С. Дмитриев «Упрямый Галилей», М.: «Новое литературное обозрение», 2015, С. 203
Глава 24. Галилей. Несвятое семейство
15 февраля 1564 года в семье Винченцо Галилея родился сын.
Отец будущего ученого славился как музыкант и теоретик музыки, но зарабатывал на жизнь торговлей сукном. Зарабатывал не очень удачно, и именно поэтому хотел, чтобы его сын Галилео выбрал денежное ремесло врача, а заниматься математикой и прочей ерундой ему запрещал и даже отбирал том Евклида.
Галилею приходилось идти на хитрость, чтобы увиливать от ненавистной медицины, но конфликты не прекращались.
Они закончились лишь со смертью Винченцо в 1591.
Мать Галилея, Джулия Амманнати ди Пеша, происходила из знатного рода. Происхождением ее достоинства с точки зрения сына и ограничивались, отношения у них были далеко не нежными. Она подговаривала слугу Галилео украсть у того несколько линз для телескопа, чтобы потом их с выгодой продать, постоянно требовала денег. Рассказывали, что синьора Джулия свидетельствовала против сына во флорентийской инквизиции, он же в ответ именовал ее шлюхой и мерзкой старой коровой[i].
Скончалась она в 1620 году, еще до того, как ее сын обрел европейскую славу.
Но родителями семейные проблемы Галилея не ограничивались.
У него был непутевый братец Микеланджело, музыкант, как и отец, который не смог найти работы во Флоренции, и перебрался вместе с Галилео в Падую, чтобы жить там нахлебником за счет старшего, получившего место профессора в университете. Удалось пристроить Микеланджело на место придворного музыканта у одного магната в Польше, но поездка не принесла тому ни денег, ни славы.
Новая «командировка», к герцогу Баварскому, получилась более «продуктивной». Там Микеланджело женился, обзавелся кучей детей, но разбогатеть или прославиться так и не смог. А явившись осенью 1627 в гости к брату, он оставил супругу и шестерых отпрысков на Галилео, после чего уехал обратно в Мюнхен.
Родичи прожили у Галилея год, за его счет, разумеется, а потом, когда Микеланджело в январе 1631 года умер, вновь явились, чтобы знаменитый родич позаботился о них, обогрел, накормил и устроил…
Сестры обходились еще дороже.
Обе вышли замуж, и по брачному договору семейство Галилеев должно было выплачивать значительное приданое (в одном случае – 15 годовых окладов профессора). Чтобы справиться с выплатами, он постоянно залезал в долги, брал жалованье в университете за год вперед, а зятья «по-родственному» грозили обратиться в суд.
Один раз дошло до судебного разбирательства, но хотя бы ареста удалось избежать.
Сам Галилей семейную жизнь устроил интересным образом – он сошелся с сиротой из Венеции по имени Марина ди Андреа Гамба, и прожил с ней в гражданском браке достаточно, чтобы обзавестись тремя детьми. Но женой она не стала из-за слишком большой разницы в социальном положении, с матерью сожителя характерами не сошлась, и в конечном итоге они расстались.
Но вот с детьми Галилею по большому счету повезло, хотя и с ними случались проблемы.
Обе дочери, Вирджиния и Ливия, постриглись в монахини.
Со старшей, принявшей монашеское имя Мария Челеста у него были особенно хорошие отношения, но увы, всего в тридцать три года она умерла после шестидневной болезни. Младшая, ставшая Арканджелой, тоже не могла похвастаться хорошим здоровьем, но отца она пережила, хотя между ними никогда не чувствовалось особой теплоты.
Сыну, названному Винченцо в честь деда, Галилей с помощью связей в папской курии нашел непыльное место каноника в Брешии, в Северной Италии, но тот отказался принимать постриг. В последние годы отца он опекал того, но когда Галилео умер, сам остался почти без средств к существованию.
Но итальянец без семьи – это не итальянец, и вряд ли сам Галилей, так много страдавший от родственников, особенно в первой половине жизни, захотел бы вовсе от них отказаться.
[i] И. С. Дмитриев «Упрямый Галилей», М.: «Новое литературное обозрение», 2015, С. 59
Глава 25. Галилей. Мифы
Все знают, что произошло 22 июня 1633 года в смрадных застенках инквизиции…
Галилео Галилей под ненавидящими взглядами инквизиторов униженно произнес отречение от собственных взглядов, после чего гордо произнес «И все-таки она движется», или по-итальянски «Eppursimuove».
На самом деле все было не совсем так… даже совсем не так.
Никаких застенков не было, за весь процесс Галилей не провел в настоящей тюрьме ни дня, его не заковывали и не пытали. Само отречение проходило в доминиканском монастыре при церкви Санта-Мария-сопра-Минерва в центре Рима. Сейчас там находятся один из читальных залов библиотеки итальянского парламента – обычная комната, большая по меркам того времени.
Что до ненависти и унижения…
Среди инквизиторов были люди, взгляды Галилея разделявшие, отнеслись к нему на самом деле крайне мягко, а «отречение» - акт стандартный рутинный, простое заявление осужденного о том, что он никогда не имели некатолических намерений и хочет умереть как католик. Да, ученому пришлось встать на колени, положить руку на Библию, а в другую взять зажженную свечу, после чего он прочитал заранее составленный текст[i]. Ничего экстраординарного и жестокого в этом не было, обычная процедура для «сильно заподозренного в ереси» (юридический термин).
Изображать гордого ученого и злобных, мерзких кардиналов начали на картинах уже в восемнадцатом веке, когда Французская революция вознесла на знамена борьбу с церковью…
Откуда взялось про «и все-таки она движется»?
В момент отречения Галилею, старому и очень больному на тот момент, точно было не до красивых жестов, он не знал, каким будет приговор и что ждет его дальше. Приговорили его к заключению, но заменили ссылкой, а уже 30 июня позволили переехать в Сиену, где архиепископом был друг Галилея, и даже жить не в монастыре, а в резиденции архиепископа.
Каковы злобные тираны-инквизиторы!
В Сиене Галилея встретили как дорогого гостя, он отдохнул и немного пришел в себя. Он даже начал новый трактат по механике, и вот тут, в свободной и дружеской обстановке ученый и мог сказать что-то «eppursimuove» или что-то похожее, ну и потом эта фраза появилась на одной из картин, где изображалось отречение.
И понеслось…
Но увы, приговор, вынесенный Галилеем, был более чем реален, и его отменили только в 1992 году, когда папа Иоанн Павел IIназвал его «трагической ошибкой». Комиссия, созданная для его пересмотра, начала работать в 1980-м… ну что же, церкви торопиться некуда, когда надо не осудить человека, а реабилитировать.
Второй мифический эпизод связан с Пизанской башней: все знают, что Галилей бросал с нее шары из железа и дерева, после чего обнаружил, что все они падают с одинаковым ускорением (то есть открыл закон свободного падения). Легенду эту создал, скорее всего, ученик Галилея, Вивиани, написавший первую биографию ученого, «Исторический очерк жизни синьора Галилео Галилея» (1654). Изложил он события так: «Это он доказывал неоднократными экспериментами, производившимися с высоты Пизанской башни в присутствии лекторов, философов и всей ученой братии»[ii].
На самом деле это очень маловероятно, поскольку башня не очень высокая, падать любое тело будет около 3 секунд, а время тогда замеряли по пульсу, то есть обнаружить разницу во времени падения двух разных тел очень сложно. Кроме того, у нас нет свидетельств самого Галилея, о том, что он проводил такие опыты, он писал лишь о том, что скатывал шары по наклонным плоскостям, что было куда удобнее во всех отношениях. А один из ученых того времени, Джорджо Корезио, писал в 1612 году, что эксперименты с бросанием в Пизе были, но провел их на полвека ранее некто Бенедетти.
Но кто его помнит, когда Галилей затмил всех, как новая звезда затмевает обычные? А люди во все времена любили красивые и пикантные сказки, связанные со знаменитостями.
И разве можно людей за это осуждать?
[i] Приведен полностью И. С. Дмитриев «Упрямый Галилей», М.: «Новое литературное обозрение», 2015, С. 519
[ii] И. С. Дмитриев «Упрямый Галилей», М.: «Новое литературное обозрение», 2015, С. 223
Глава 26. Галилей. Мир в небе
В римской церкви Санта-Мария Маджоре есть капелла, фрески в которой расписывали по заказу папы Павла Vв 1612 году. На куполе изображена Мадонна, стоящая на Луне, вот только ночное светило изображено не гладким идеальным шаром, как положено, на ней есть горы и долины, она показана такой, какой ее видели в телескоп!
Символ новой науки коварно проник в самое сердце католицизма!
И виноват в этом оказался Галилей, построивший свой оптический прибор и всего двумя годами ранее направивший его на небо… чтобы обнаружить там всяческое непотребство. Как он писал сам: «надеюсь, что гористость Луны станет для перипатетиков шуточным щекотанием по сравнению с муками в виде облаков, паров и обилия дыма, которые постоянно возникают, движутся и исчезают на самом лике Солнца[i]».
Горы на Луне, пятна на Солнце – немыслимо!
Началось все в декабре 1609 года, именно тогда Галилей обнаружил, что Луна – вовсе не идеальный шар из «небесной материи», что на ней есть кратеры, и тогда же он увидел, что Млечный Путь распадается на тысячи звезд. В январе следующего года он направил телескоп на Юпитер… и что за диво, рядом с планетой он нашел три крохотное звездочки, менявшие свое положение, но никуда от «отца богов» не отходившие. Первоначально одна была западнее, и две восточнее, а на следующий день они все были восточнее, вскоре стало ясно, что их не три, а четыре!
Термин «спутники планеты» предложил Иоганн Кеплер, но первые объекты такого рода обнаружил Галилей.
Чудеса ждали ученого и в других уголках Вселенной: летом итальянский ученый увидел, что Сатурн не выглядит крохотным диском, как остальные планеты, он распадается на три отдельных «тела», а осенью заметил, что Венера изменяет фазы, как та же самая Луна (сначала она выглядела ущербной, а затем стала полудиском), и вовсе не по схеме геоцентрической теории Птолемея. Рассмотреть диск Сатурна он не смог, это оказалось по силам только Христиану Гюйгенсу: через полвека у голландского астронома имелся телескоп с увеличением в 92 раза, в то время как прибор Галилея был в 3 раза слабее.
Поначалу ему не верили, поднимали на смех, отказывались смотреть в окуляр или заглядывая туда, долго терли глаза и заявляли, что ничего такого не видели. Да и погода не всегда позволяла наблюдать то, что хотелось, и небесные тела не стояли на месте, они двигались и изменялись: Сатурн был то трояким, то обычным, Венера то уходила за Солнце, то появлялась снова.
Но в конечном итоге поверили.
Как сказал один из астрономов-иезуитов римской CollegioRomanoна торжественном приеме в честь Галилея: «Мы можем наблюдать на вершинах лунных гор сияющие пики или, скорее, я бы сказал, маленькие глобулы, подобные блестящим шарикам в четках, некоторые из которых разбросаны в разных местах, другие же располагаются вблизи друг от друга, как будто они стянуты нитью[ii]».
Очень поэтично.
Галилей в первый три четверти жизни был куда больше известен, как астроном-наблюдатель, а вовсе не как ученый-теоретик.
Но даже когда к нему в 20-х гг. пришла слава «философа», он не оставил телескопа и того небесного мира, который открыл для всего мира. Не помешали ему ни проблемы с глазами, ни конфликты с инквизицией и коллегами, в 1536 году он заболел и не мог ходить, но просил выносить себя на свежий воздух по ночам и укреплять прибор на подставке, чтобы можно было вести наблюдения.
Их результатом стало открытие либрации Луны: того факта, что ночное светило слегка покачивается из стороны в сторону, давая нам увидеть несколько больше половины собственной поверхности. С Луны Галилей начал свои наблюдения, и на ней он их закончил: сначала отказал один глаз, потом второй, и великий астроном навсегда остался в темноте.
[i] Цитата по А. Э. Штекли «Галилей», М.: «Молодая гвардия», 1972, С. 174
[ii] Galilei G. “Le Opere”, Vol. III. Pt 1. P. 295
Глава 27. Галилей. Придворный математик
12 сентября 1610 года Галилео Галилей вернулся в родную Флоренцию после почти двух десятилетий на чужбине. И вернулся он не как частное лицо, а как «Первый математик и философ великого герцога» (по-итальянски FilosofoeMatematicoPrimariodelGranducadiToscana), а под «великим герцогом» имелся в виду Козимо II Медичи, не так давно занявший престол.
Галилею при дворе положили очень высокую «зарплату», 1000 флоринов в год, он входил в десятку самых высокооплачиваемых придворных.
Не художник, опытный канцлер или умелый военачальник, а ученый! Неслыханно.
Но с семейством Медичи Галилей был знаком давно, хотя не всегда это знакомство складывалось гладко. Его род был на слуху при тосканском дворе, и Джованни Медичи, незаконнорожденный сын Козимо I, в 1589 помог молодому Галилео получить место преподавателя математики в Пизанском университете.
С этого началась его карьера ученого.
Но Галилей показал себя неблагодарным типом, когда тот же Джованни придумал новый тип землечерпалки. Все эксперты одобрили проект, и только Галилей сказал, что эта штука не будет работать… угадайте, кого обвинили во всем, когда землечерпалку построили и она сломалась именно в том месте, куда показывал строптивый умник?
Джованни затаил обиду, но к счастью, не имел случая ее проявить.
Но летом 1605 года Галилею повезло, он по протекции одного из придворных несколько недель прожил на вилле Медичи, обучая математике принца, будущего Козимо II. И произвел хорошее впечатление, поскольку принц, став государем, в конечном итоге ученого к себе, даже не вспомнил не очень красивую историю с гороскопом.
Ради денег Галилео составлял гороскопы (25 из них сохранились до нашего времени), и когда герцог Фердинандо в 1608 году серьезно заболел, то к математику-астрологу в Падую отправилось письмо со срочным запросом. Галилей построил благоприятный гороскоп, его получили, зачитали текст больному, тот воодушевился… и даже назначил одного из зятьев ученого на вакантную должность в пробирной палате (об этом Галилей просил давно, и до сего момента безрезультатно).
А через три дня герцог Фердинандо взял и умер.
Но даже если Козимо и затаил обиду на Галилея, то ему пришлось о ней забыть. Открыв спутники Юпитера, числом четыре (Ио, Европа, Ганимед и Каллисто), Галилео назвал их Медицейскими звездами (лат. «Stellae Medicae») в честь четырех сыновей Фердинандо.
Современные названия придумал немецкий астроном Симон Майр в 1614, но устоялись они только в двадцатом веке. Четыре же первых спутника планеты-гиганта обычно именуют «галилеевыми» в честь первооткрывателя, хотя возможно, что первым их заметил тот же Майр.
Галилей не просто назвал, а еще и подольстился, написав в предисловии к «Звездному вестнику» в адрес юного монарха «едва лишь на земле начали блистать бессмертные красоты твоегодуха, как на небе яркие светила предлагают себя, чтобы словно речью возвестить и прославить на все времена твои выдающиеся добродетели[i]».
Естественно, после этого Медичи призвал к себе Галилея, дал титул и обеспечил деньгами. В ответ ученый стал мастером и мудрецом на все руки при дворе великого герцога, превратился в настоящего придворного.
Вышедший в 1632 году свой самый известный труд, «Диалог о двух системах мира», писавшийся около 30 лет, Галилей посвятил уже новому герцогу, брату Козимо, Фердинандо II. Но это был не первый случай посвящения одному из Медичи: трактат о пропорциональном циркуле содержал посвящение еще принцу-наследнику Козимо, «Звездный вестник» и «Рассуждение о телах, пребывающих в воде» - великому герцогу Козимо II.
В форме письма к вдовствующей герцогине Кристине Лотарингской ученый высказал свои мысли об отношениях между наукой и теологией.
Но не только пером Галилей работал на герцогский дом: например, он изготовил подзорную трубу для Марии Медичи, двоюродной сестры Козимо II, вдовствующей королевы Французской и матери Людовика XIII, и королева осталась ей исключительно довольна, он отправил линзы для подзорной трубы польскому королю, отношения с которым тоже имели значение для герцогского двора.
Увы, правители Тосканы не смогли защитить ученого от неприятностей с инквизицией, но сделали все, чтобы их смягчить: во время процесса он жил в посольстве Тосканы в Риме, пользовался транспортом великого герцога и заступничеством его семьи во всем, в чем только было возможно. И в 1634 году Фердинандо II посетил ссыльного Галилея на вилле в Арчетри, беседовал с ним три часа, а затем послал в подарок пять бочек вина.
Жест символический, но смелый, если учесть, что инквизиция запретила Галилею принимать гостей без особого дозволения.
Но запреты не трогали одного из самых могущественных государей Италии…
[i] Галилей Г. «Звездный вестник», С. 16
Глава 28. Галилей. Книжные битвы
Весной 1638 года книга «Беседы и математические доказательства» Галилео Галилея вышла из печати, но не в Италии, а за границей, в протестантских Нидерландах, ведь разрешение на издание узник инквизиции не получил бы нигде в католическом мире. Чтобы доставить рукопись (законченную еще в 1636) в Голландию, в издательство «Эльзевир», в обход цензуры, пришлось воспользоваться помощью французского дипломата, графа де Ноэля.
Зимой она появилась в Париже и Риме, но до автора, жившего тогда в ссылке, добралась через год после выхода, в апреле.
Это был последний залп войны, которую Галилей вел свою жизнь с помощью букв. Почти все его трактаты – это защита или нападение, и почти за каждым следовали многочисленные опровержения от ученых или теологов.
Началось все в 1590 году, когда преподавателей Пизанского университета начали штрафовать за не-ношение тоги. Галилей, молодой профессор, этой неудобной одежды избегал, он заплатил штраф и тут же сочинил поэму «Contro Il Portar La Toga» («Против ношения тоги»). Сочинение оказалось таким фривольным, что читать его в приличном обществе не рекомендуется.
Да, первый собственно научный труд, «О движении» (тот же 1590 год), не вызвал критики… поскольку при жизни Галилея не публиковался. Но это сочинение полемическое, написанное против тех, кто осмеливается отстаивать старую, до-коперниковскую картину мира.
Зато настоящая словесная война последовала за выходом «Звездного вестника» («Siderius Nuncius», 1610 год, 550 экз., разошелся в считанные дни). И уже в июне богемец Мартин Хорки напечатал «Brevissima peregrinatio contra Nuncium Siderium», где содержались нападки на Галилея и его книгу. В 1611 флорентийский астроном Франческо Сицци опубликовал трактат «Рассудок астрономический, оптический, физический», в котором критиковал Галилея с теологической точки зрения, а флорентийский философ Лудовико делле Коломбе озаглавил собственное сочинение «Против движения Земли».
Коротко, ясно и со вкусом.
«История и демонстрация солнечных пятен», публикованная в 1613-м, вызвала долгий обмен текстами между Галилеем и астроном-иезуитом Кристофом Шайнером (писал под псевдонимом Апеллес), который тоже наблюдал пятна, но дал им свое истолкование, посчитал их небольшими звездными телами, расположенными перед Солнцем.
Но дело не ограничивалось только полемическими сочинениями и литературными битвами. Например, книга Галилея «Пробирных дел мастер» (или «Весовщик», в оригинале «Il Saggiatore») вызвала не только сочинения-опровержения, но и появление настоящего доноса в инквизицию[i].
В тот раз обошлось.
Не обошлось в следующий раз, когда вышел главный труд Галилея, «Диалог о двух системах мира» (февраль 1632, тираж 1000 экз., достаточно большой для того времени, кожаный переплет с золотым тиснением). Эту книгу Галилео написал на итальянском языке, а не на латыни, чтобы ее могли прочесть не только ученые, и создал диалогический трактат без формул и графиков, доступный почти любому образованному человеку.
Изданию предшествовала длинная война с папской цензурой, многомесячный обмен письмами и кусками рукописи, отягченный чумой и болезнями ученого, и Галилей фактически пошел на обман, чтобы увидеть книгу изданной. Он дописал предисловие и послесловие, в которых вроде бы осуждал систему мира Коперника, но в основном тексте изменил только отдельные фразы, так что любой читатель понимал, что геоцентризм – полное фуфло, а гелиоцентризм – то что надо.
Посеяв ветер, флорентийский ученый пожал бурю.
Папа прочел книгу и разгневался, к делу подключилась инквизиция…
В конечном итоге его «Диалог» оказался в Индексе запрещенных книг, и провел там почти двести лет. Книгу начали изымать из продажи, вышло предписания всем добрым христианам сдать ее в инквизицию, так что Галилей только чудом в 1633 переслал один экземпляр во Францию.
Сдавать книгу не спешили, цена ее при покупке с рук за лето 1633 года выросла с половины скуди сначала до четырех, а потом и до шести, то есть в двенадцать раз.
Посланную во Францию книгу использовали как надо, и латинский перевод вышел уже в1635 году в Лейдене, в той же Голландии, где на папу римского и его индекс плевали с высокой колокольни. В 1661 году издательстве Томаса Солсбери появился английский перевод, и экземпляр этой книги был в библиотеке Ньютона.
Воистину, эту песню не задушишь, не убьешь.
[i] Приводится полностью в Приложении IV книги И. С. Дмитриев «Упрямый Галилей», М.: «Новое литературное обозрение», 2015
Глава 29. Менделеев. И швец, и жнец, и на дуде игрец...
5 июня 1893 года впервые в мировой истории были произведены стрельбы из 12-дюймовых морских орудий бездымным порохом, и произошло это в России.
И трехлетняя работа по «выдумыванию» пороха, во главе которой стоял Дмитрий Иванович Менделеев. Много позже возникла легенда, что он изучил статистику грузов, перевозимых по железной дороге к одному из французских пороховых заводов, и по этим самым грузам разгадал состав взрывчатого вещества.
На самом деле этого не было, французы дали союзной России два грамма взрывчатого вещества, ну а уж Менделеев придумал свое, лучшее в мире на тот момент.
Обычно его вспоминают как химика, и обычно по двум поводам – в связи с периодической таблицей, которая висит в классах химии по всему миру, и в связи с русской водкой, которая пьется с удовольствием тоже по всему миру теми, кто некогда проходил таблицу. Но на самом деле Дмитрий Иванович за долгую научную жизнь (более полувека) чем только не занимался.
Если посмотреть на темы его студенческих работ, то мы увидим «О телесном воспитании детей от рождения до семилетнего возраста», «Описание грызунов Санкт-Петербургской губернии», «Химический анализ финляндского минерала ортита», «Описание Тобольска в историческом отношении…».
Ну, грызунами и телесным воспитанием в дальнейшем Менделеев не занимался, а вот химию и обществоведение не бросил. Чего он добился в первой, знают все, а во втором – например, его перу принадлежит капитальный, в семьсот страниц труд «Толковый тариф, или исследование о развитии промышленности России в связи с ее таможенным тарифом 1891 года», и другой труд, рассчитанный на более широкую аудиторию: «К познанию России».
Эта книга вышла из печати за год до смерти ученого и до революции переиздавалась несколько раз.
Кроме химии, Менделеев изрядно «наследил» и в физике, как писал о нем другой великий ученый Вавилов: «..являясь по образованию своему фактически химиком и работая на химическом материале, Менделеев всегда подходил к предмету с физической точки зрения… В области химии Менделеев был физиком и наоборот, в физике интересовался особо химической проблемой[i]». Ничего удивительного, что он отметился во многих дисциплинах, что лежат между этими науками, немало дал он и только рождавшейся тогда метеорологии.
Уроженец Сибири занимался исследованиями чисто технологическими («Производство муки, хлеба и крахмала», «Сахарное производство», «Стекло и стеклянное производство»), исследованиями совсем уж прикладными - несколько лет сам в своем поместье Боблово испытывал разные виды удобрений и их воздействие на урожайность.
Не чурался Менделеев инженерных задач.
Заинтересовавшись метеорологией, он придумал достаточно чувствительный барометр, который назвал «высотометром», и с 1875 года этот прибор начали использовать в Генеральном штабе на занятиях по нивелированию. Погрузившись в сопротивление жидкостей, он спроектировал ледокол, и построенная уже при СССР его модель показала, что корабль получился эффективный и практичный для своего времени. Ради тех же метеорологических и астрономических наблюдений он отправился в полет на воздушном шаре в день полного солнечного затмения, один, не имея опыта воздухоплавания. Он первым предложил использовать нефтепроводы и нефтеналивные суда для транспортировки нефти, ему пришла в голову идея метеостанции.
С таким характером и кругом интересов ничего удивительного, что Менделеев не отказался, когда в 1892 году его пригласили возглавить Депо образцовых мер и весов.
Вот тут он и развернулся: и как практик, и как теоретик.
Именно Менделеев заложил основания такой науки как метрология: его работы «Опытное исследование колебаний весов» и «О приемах точных или метрологических взвешиваний» стали классикой.
Он превратил депо в Палату мер и весов, завел в Палате свой журнал, организовал лаборатории и увеличил штат, и все это в постоянной борьбе с бюрократами империи. Добился замены устаревших образцов всяческих мер и весов, сочинил Положение о мерах и весах, утвержденное Николаем Вторым 4 июля 1899 года, и во исполнение этого документа проследил за организацией 25 поверочных палаток во всех частях огромной страны, включая Сибирь и Центральную Азию.
В результате его работы точность взвешивания в Палате достигла рекордной величины – с погрешностью в тысячные доли миллиграмма при весе в 1 килограмм; иными словами на миллион рублей в золотых монетах погрешность составила бы одну десятую копейки.
Так что называя Дмитрия Ивановича Менделеева «химиком», даже «великим химиком», мы не идем против истины, но на самом деле он был многим, многим больше.
Настоящий человек эпохи Возрождения.
[i] Труды VII Юбилейного менделеевского съезда. Т. 1,2. М.-Л., Изд-во АН СССР, 1937, Т. 1. С. 4.
Глава 30. Менделеев. Нет пророка в своем отечестве
8 июня 1894 года в библиотеке Оксфорда прошла торжественная церемония присуждения почетных докторских степеней.
Ну и каждого свеженького лауреата студенты по традиции осмеяли, даже герцога Йоркского, который через шестнадцать лет вступит на престол под именем Георга V. Почтительным молчанием встретили лишь мощного седовласого мужчину, говорившего по-английски с сильным русским акцентом.
Дмитрия Ивановича Менделеева.
Почти одновременно с Оксфордом почетную докторскую степень ему присудил и Кембридж: нарушение традиции, неслыханный случай, когда университеты-соперники оказались едины в своем мнении. А впервые русскую речь научное сообщество Англии услышало в 1889, когда Британское химическое общество присудило Менделееву Фарадеевскую премию, и лауреат приехал на Туманный Альбион, чтобы прочитать традиционную лекцию.
Но на родине Менделеева все обстояло совсем не так радужно.
В 1880 году после смерти известного химика Зинина началось выдвижение кандидатов в действительные члены Российской императорской академии наук по химии, и в их числе оказался Менделеев. Сам Дмитрий Иванович этого выдвижения не хотел, о чем и писал академику Бутлерову[i]. Но его все же выдвинули, 8 октября Бутлеров произнес перед физ-мат отделением Академии речь о заслугах будущего академика.
Но результаты голосования от 11 ноября потрясли всю Россию: десять голосов против, девять – за. Тут же поднялась волна возмущения, коллеги-химики подписали протест, опубликованный в газетах, Менделеева срочно избрали почетным членом Российского химического общества и еще тринадцати научных обществ, тогда же принялись собирать капитал на премию имени Дмитрия Ивановича (вручать начали после его смерти, с 1910).
Тогда же возникла легенда о «немецком заговоре» - якобы Менделееву перешла дорогу могущественная немецкая партия в Академии, благо среди тех, кто голосовал предположительно против (по мнению Бутлерова), находились люди по фамилии Литке, Гельмерсен, Шренк, Штраух, Шмидт и Вильд. Масла в огонь тот факт, что в действительные члены вместо Зинина избрали человека по фамилии Бейльштейн.
Интересно, кто-нибудь сейчас помнит этого ученого?
Уже 12 ноября в газете «Новое время» появилась статья «Немцы-победители», и понеслось…
Например, Академию изобразили следующим образом[ii]: Георг фон-Клопштосс, ординарный академик по кафедре чистой математики, избранный в академики за кроткий нрав, Ганс Пальменкранц, академик по кафедре механики, придумавший замок для несгораемых шкафов, Вильгельм Гольцдумм, академик по кафедре зоологии, пытавшийся скрестить леща с зайчихой, и так далее… и вся эта компания спрашивает «Кто такой Менделеев и чем он вообще известен?».
Сомнительно на самом деле, что причиной громкого провала стала национальность Менделеева, скорее всего дело было в том, что тогда он вовсе не представлялся такой научной величиной, какой мы видим его сейчас. Периодический закон был повсеместно принят только в 90-х гг., а в 1880-е в нем еще очень многие сомневались, считали чисто умозрительной вещью. Остальные работы Дмитрия Ивановича носили в основном узко-прикладной характер и касались не столько химии, сколько смежных наук, кроме того, репутация экспериментатора у него была не самая лучшая благодаря неудачной попытке найти отклонения от закона Бойля-Мариотта, ну а неуживчивый характер, властность и вспыльчивость были широко известны.
В данном случае все это и сыграло против.
Стоит только заметить, что Менделееву уже и ранее приходилось сталкиваться с трудностями на разных этапах академической карьеры. В 1874 году в той же Академии ему не хватило голосов, чтобы занять место адъюнкта химии (одиннадцать голосов против восьми), а в 1863 году министерство народного просвещения отказало ему в месте профессора на кафедре технологии, мотивировав этот тем, что у кандидата нет степени магистра технологии.
Тот факт, что в 1877 Менделеева без особых препон избрали членом-корреспондентом Академии, можно счесть чудом (семнадцать голосов за и два против). Ну да, серьезный ученый, один из лучших химиков империи… и член-корреспондент; ничего удивительного, что сам новоизбранный поблагодарил достаточно иронично: «Императорская С.-Петербургская Академия наук избранием в свои члены-корреспонденты оказала мне такую высокую честь, какая не соответствует моей скромной деятельности на поприще наук[iii]».
К счастью, Менделееву оказалось что предложить человечеству, помимо громких титулов и званий, к которым он никогда не стремился.
[i] Письмо приведено, например в Г. В. Смирнов «Менделеев», с. 217
[ii] Газета «Молва», №317, 16 ноября 1880 г.
[iii] Цитируется по Тищенко В. Е., Младенцев М. Н. «Дмитрий Иванович Менделеев, его жизнь и деятельность. Университетский период: 1861–1890 гг». М., 1993. (Серия: Научное наследство. Т. 21.). С. 399
Глава 31. Менделеев. Студенты и учебники
22 марта 1890 года Дмитрий Иванович Менделеев прочитал последнюю лекцию. После этого он прожил еще почти семнадцать лет, но к преподаванию так и не вернулся. Уйти его вынудил конфликт с министром народного просвещения, но к формальной причине ухода наверняка примешалась и усталость.
Первый раз за кафедру он встал тридцатью пятью годами ранее, в лицее Ришелье (Одесса). Первым назначением стала Симферопольская мужская гимназия, но как раз шла Крымская война, и поработать в ней свежеиспеченному выпускнику Главного педагогического института не удалось.
Переехав же в Санкт-Петербург, Менделеев окунулся в преподавание с головой: Институт корпуса инженеров путей сообщения, Инженерное училище, 2-й кадетский корпус, публичные лекции в зале городской думы (вместе с физиологом Сеченовым и историком Костомаровым), частные уроки, Императорский университет, Технологический институт…
Лекции Менделеева производили впечатление, и не красноречием и гладкостью речи, а скорее ее мощью. Как писал один из слушателей: «На кафедре мощная, слегка сутуловатая фигура с длинной бородой и длинными вьющимися волосами… речь льется горячо, нервно, как будто Дмитрий Иванович не находил слов… Речь становится все образнее и сильнее, предмет лекции овладевает всем вниманием лектора… Мысли родятся, опережая одна другую… Впечатление негладкой, неровной речи куда-то исчезает… наслаждаешься образностью, силой и новостью изложения…»[i].
Или вот другое яркое описание «С живописной львиной головой, с прекраснейшим лицом… стоит высокий и кряжистый Менделеев на кафедре… Если речь заурядного ученого можно уподобить садику, где к чахлым былинкам на подпорочках подвешены этикетки, то речь Менделеева представляла собой чудо: на глазах у слушателя из зерен мыслей вырастали могучие стволы, ветвились вершинами, буйно цвели, и слушатели заваливались золотыми плодами…»[ii].
Но и уставал он от лекций очень сильно, после каждой некоторое время сидел в препараторской, приходил в себя.
Экзаменовал он нервно, торопливо, очень любил ответы четкие и ясные. Выдержкой не отличался, и поэтому мог, вспылив, не только студенту, но и коллеге по университету наговорить разного, но обычно ему все прощали, поскольку знали, что не от злости все это, а от, как бы сейчас сказали, от перфекционизма.
Помимо собственно преподавания, Менделеев писал учебники по химии, а их тогда в России категорически не хватало. При работе над ними он следовал одному принципу, который сам выразил ясно и четко: «Вся масса предлагаемых сведений должна связываться немногими ясными идеями; иначе не привыкнет ум учащегося к обобщениям, не будет иметь стремлений и целей, пропадет в мелочности»[iii].
Первым стала «Органическая химия», получившая в 1862 Демидовскую премию. Написал ее молодой ученый за каких-то четыре месяца, начал 24 февраля 1861, а сдал в набор 18 июня. Вышла книга 1 октября, и разошлась очень быстро по меркам того времени, так что через год понадобилось второе издание.
Самое удивительное то, что незадолго до начала работы над учебником Менделеев вовсе не собирался обращаться к химии органической. Как писал он 10 декабря 1860 года попечителю петербургского учебного округа: «Главный предмет моих занятий есть физическая химия…»[iv]. А после выхода книги молодой ученый снова забыл о той отрасли химии, в которой сделал себе имя, написав первый в ней учебник на русском языке.
«Общую химию» Менделеев начал в 1868 году, положив в основу собственный курс лекций, издавал частями, за свой счет, фактически это был «принт-он-деманд». Закончил четвертую часть в 1871, и первой уже не было в продаже, так что пришлось допечатывать, и допечатывать пришлось всю жизнь, поскольку книга была всегда востребована. Но для каждого нового издания, а всего их при жизни автора вышло восемь, он дополнял ее, редактировал и перерабатывал, порой кардинально.
Часть книги была набрана крупным шрифтом: основы, важнейшие данные и законы, а часть мелким: подробности, эксперименты и отвлеченные размышления по всем темам, которые в учебнике затронуты.
Если бы при выдвижении Менделеева в Академию наук были упомянуты эти учебники, а не периодический закон, то результат голосования вполне мог быть иным…
Но сильнее всего при издании книг великого химика страдали наборщики: почерк у него был отвратительный. Поэтому в типографии, где в последние десятилетия жизни печатались его труды, были специалисты по менделеевским рукописям, получавшие по выходу корректурного листва ведро водки.
Той самой водки, которую согласно всем известной легенде тоже придумал Дмитрий Иванович Менделеев.
Но о ней в следующий раз.
[i] Слетов П. В., Слетова В. А. «Д. И. Менделеев», М.: 1933, С. 82-83
[ii] Цитируется по Писаржевский О. «Дмитрий Иванович Менделеев», М.: «Молодая гвардия», 1949. С. 206
[iii] Сочинения Д. И. Менделеева в 25 тт., т. 15, С. 157-158
[iv] Смирнов Г. В. «Менделеев», С. 75
Глава 32. Менделеев. Чья таблица?
27 августа 1875 года малоизвестный французский химик П. Лекок де Буабодран открыл новый химический элемент, названный галлием.
Вроде бы рядовое событие в то время, когда элементы открывали один за другим. Но нет, дело в том, что свойства галлия практически точно совпадали со свойствами гипотетического вещества «экаалюминий», описанного четыре назад Дмитрием Менделеевым на основе периодического закона.
Именно после открытия галлия (а Менделеев еще и более точно определил точность галлия, чем француз, его открывший) стало ясно, что периодический закон – вовсе не умозрительное построение, что он имеет предсказательную силу, и началось его широкое распространение.
Всем известна легенда о том, что периодическая таблица явилась Менделееву во сне, и даже известна точная дата, когда это произошло 17 февраля 1869 года, и место – кабинет в университете, диван, обитый серо-красным тиком. Якобы никто до него никогда не занимался этой темой, и сам Дмитрий Иванович о ней никогда о классификации элементов не думал и… трах-бабах, явилась муза, осенила его, и вот готовое решение.
На самом деле все было не совсем так, даже совсем не так.
Классифицировать элементы пытались как минимум с 1829, когда немецкий химик И. Деберейнер выделил триады родственных элементов. Первая таблица появилась в 1843, ее автором был немец Гмелин, вторую, более известную (1857) предложил англичанин Одлинг, в 1863 француз Шанкуртуа представил миру оригинальный «земной винт», в 1865 англичанин Ньюлендс разработал закон октав, тот же самый периодический, но несколько более ограниченный. И наконец немец Лотар Мейер в 1864 и 1867 опубликовал два разных варианта таблицы.
Сам же Менделеев думал над классификацией элементов чуть ли не со студенческой скамьи. Работать же над темой он начал, став профессором, как писал он сам: «…Вот я и стал подбирать, написав на отдельных карточках элементы с их атомными весами и коренными свойствами, сходные элементы и близкие атомные веса, что быстро и привело к тому заключению, что свойства элементов стоят в периодической зависимости от их атомного веса…»[i].
Карточки – ненужные визитки.
«Быстро» же в данном случае означает несколько лет, а исследователи выделяют четыре этапа, через которые прошел Менделеев, и начало первого датируют 1854 г[ii]. Архив ученого содержит массу документов, отражающих разные моменты процесса, например там есть составленная в 1862 году таблица, где приведены все доступные на тот момент кислородные соединения 25 элементов.
Сложностей в работе добавляло то, что тогда было известно лишь 63 элемента, атомные веса многих занижали чуть ли не в два раза, из 63-х лишь 17 соединялись с водородом, а соединения многих разлагались так быстро, что их было невозможно изучать.
Так что таблица Менделеева вовсе не пришла ему в готовом виде во сне, ему в результате многолетней и упорной работы над темой привиделся некий промежуточный ее вариант. Именно он в феврале 1869 года был представлен общественности в докладе «Опыт системы элементов, основанной на их атомном весе и химическом сходстве».
Вариант этот сильно отличается от хорошо нам знакомого, таблица здесь перевернута, зияет пустотами, а часть элементов стоит неправильно: ртуть в группе с медью, уран и золото – при алюминии, а кобальт и никель вовсе заняли одну ячейку.
Уже к августу 1869 Менделеев составил четыре новых варианта таблицы, и только в 1871, в знаменитой статье «Периодическая законность для химических элементов» появился окончательный. Но открытие его было встречено равнодушно, его просто не заметили, никто из иностранных корреспондентов русского химика не ответил на его письмо с изложением гипотезы. Таблицу приняли как некую абстракцию, удобную для целей преподавания, но и только.
И лишь после того, как начали открывать элементы, предсказанные Менделеевым (экаалюминий = галлий, экабор = скандий, полученный шведом Нильсоном в 1879, экасилиций = германий, открытый немцем Винклером в 1886), стало ясно, что она работает. Тут же появились претенденты, заявляющие, что это они все придумали уже давно, только почему-то не говорили, и первым в их рядах был уже упомянутый Лотар Мейер, хотя его таблица в сколь-нибудь связном виде появилась только в 1870-м, откровенно после того, как он познакомился с работами русского конкурента.
Да, немец сделал немало для разработки темы, это глупо отрицать, но ту таблицу, которая оказалась достаточно гибким и мощным инструментом, чтобы сохранить актуальность и в начале двадцать первого века, предложил Дмитрий Иванович Менделеев.
А таблицу Мейера, содержащую всего 28 элементов, можно рассматривать лишь как один из ее ранних вариантов.
[i] Менделеев Д. И. «Основы химии». Издание 8. СПб.: 1906. С. 391
[ii] Макареня А. А. «Д. И. Менделеев и физико-химические науки», М.: «Атомиздат», 1972. С. 122
Глава 33. Менделеев. Борец с лженаукой
6 мая 1876 года на казенной квартире профессора Менделеева состоялось первое собрание только что очень срочно учрежденной Русским физическим обществом организации, в которую вошли 12 видных петербургских ученых.
И называлась она так:
«Комиссия для рассмотрения медиумических явлений».
Дело в том, что в семидесятых из Европы в Россию пришла мода на спиритизм и столоверчение. Подверженными ей оказались даже ученые, при этом серьезные, стоит назвать хотя бы химика Бутлерова, который начал писать для газет и литературных журналов статьи о том, как общаться с духами.
Тут уж Менделеев не утерпел, и настоял на создании комиссии.
В конце октября Александр Аксаков, один из представителей известного рода, привез в Россию двух медиумов, братьев Петти: одному было около 13 лет, другому – около 18. Менделеев предоставил для опытов собственную квартиру, окна закрыли двойным слоем плотной ткани, приобрели музыкальный ящик, лампы пригасили.
Как вспоминал много позже один из членов комиссии, профессор Петрушевский: «Я не мог бы еще раз приступить к занятиям такого рода без чувства отвращения и даже унижения, так как вся требуемая сторонниками спиритизма обстановка этих занятий странна, деспотически подавляет свободную пытливость и вообще бесконечно далека от всего, чего требует точная и гласная наука»[i].
Но простейших мер предосторожности (завязанный рот одного из медиумов, химический анализ «медиумических капель», оказавшихся слюной) было достаточно… чтобы духи не явились. Медиумов-тинэйджеров признали шарлатанами и отправили на родину, на Туманный Альбион.
Аксаков в следующем году добыл там же другого медиума, некую миссис Клайер. Чтобы проверить ее способности, Менделеев придумал так называемый «манометрический стол»: столешница не крепилась жестко к ножкам, а покоилась на резиновых подушечках, наполненных жидкостью и соединенных с манометрами, достаточно чувствительными для того, чтобы зафиксировать дыхание человека, положившего на стол ладонь.
Если бы стол начал двигаться, а показания приборов остались бы неизменными… значит, его привела в движение медиумическая сила.
Кроме того, ножки у стола расходились, а не стояли вертикально, что не позволяло с легкостью наклонить его. А для записи звуков, издаваемых потусторонними существами, имелся туго натянутый на стеклянный резервуар пергамент со штифтом, который должен был касаться пергамента при малейшем колебании последнего и вести запись.
Миссис Клайер пыталась отговариваться, заявляя, что такой стол мешает общению с духами. Но ее оправдания показались членам комиссии не особенно убедительными, и было вынесено следующее заключение: «Спиритические явления происходят от бессознательных движений или сознательного обмана, а спиритическое учение есть суеверие»[ii]. Результатом работы стали «Материалы для суждения о спиритизме», составленные из протоколов заседаний и комментариев самого Менделеева[iii].
Наверняка великого ученого на эту бескомпромиссную борьбу подвигло заявление одного из сторонников спиритизма: «Спиритуалисты без всякого сомнения стоят на том пути, который ведет ко всякому прогрессу в физических науках; их противники служат представителями тех, которые всегда ратовали против прогресса»[iv].
Столь же яростно Менделеев выступал против всего, что считал лженаукой.
Например, когда весной 1897 года американский химик Эмменс, основатель синдиката «Аргентаурум», объявил, что смог превратить серебро в золото, Дмитрий Иванович взялся за перо, резко выступив против шарлатана. Вскоре стало ясно, что Эмменс просто-напросто соврал, что никакое превращение такого рода невозможно.
Очевидно, что идеи, отвергавшиеся Менделеевым, вовсе не всегда оказывались ложными: например, он крайне скептически воспринял открытие радиоактивности и радиоактивного превращения элементов. И в то же самое время он, например, верил в эфир, считал его частицами легчайшего химического элемента, инертного газа вроде аргона, но с атомным весом примерно в 0,4 от атомного веса водорода.
Но пусть тот, кто никогда не ошибался, бросит камень в великого ученого.
[i] Цитата приведена по Г. В. Смирнов «Менделеев», С. 161
[ii] Там же, С. 163
[iii] Полностью решение комиссии приведено, например, тут: Писаржевский О. «Дмитрий Иванович Менделеев», М.: «Молодая гвардия», 1949. С. 277
[iv] Цитируется по Слетов П. В., Слетова В. А. «Д. И. Менделеев», М.: 1933, С. 101
Глава 34. Менделеев. My name is Mendeleev… Dmitrii Mendeleev
21 июня 1876 года французский пароход «Лабрадор» причалил в Гавани Нью-Йорка. Среди прочих пассажиров с него сошел могучий мужчина средних лет с гривой седеющих волос и мощным голосом.
Не самая идеальная внешность для шпиона, не так ли?
Но тем не менее некоторые рьяные «исследователи» утверждают, что Дмитрий Иванович Менделеев работал на русскую военную разведку[i], и именно как ее агент ездил по всему миру, в том числе и в США, якобы выведывая в Штатах некие нефтяные секреты или тайны изготовления пороха.
На самом деле все обстояло много прозаичнее.
В 1874-75 гг. в России грянул нефтяной кризис, обусловленный причинами технологическими и экономическими[ii]. Встревоженное Министерство финансов создало несколько комиссий для рассмотрения проблемы, в одну из них пригласили Менделеева, известного ученого, который еще много лет назад интересовался отраслью, писал статьи. Комиссии не помогли, и Русское техническое общество ходатайствовало о посылке Дмитрия Ивановича в Америку.
Вернувшись из командировки, Менделеев представил подробный отчет министру финансов. Из этого документа видно, что пользовался он исключительно открытыми источниками и теми данными, которые сами американские нефтепромышленники и инженеры охотно делились[iii].
А через год после возвращения вышла книга «Нефтяная промышленность в Северо-Американском Штате Пенсильвании и на Кавказе».
То же самое Русское техническое общество командировало Менделеева в Париж (1867 год), где он изучал то, как устроена и организована Всемирная выставка. Результатом визита Дмитрия Ивановича, получившего ради этого дела должность «помощника главного комиссара русской части Всемирной выставки», стал напечатанный общедоступным образом отчет «О современном развитии некоторых химических производств в применении к России по поводу всемирной выставки 1867 года».
Все банально и прозаично, никаких секретов.
Там же, в Париже, одиннадцатью годами позже, Менделеев собирал материалы о воздухоплавании и кораблестроении. Он беседовал с адмиралом Дюпюи де Ломом, создателем первого в мире броненосца, читал отчеты Уильяма Фруда, создателя первого в мире бассейна для опытов и основоположника гидродинамики, поднимался в воздух на аэростате в качестве пассажира.
И вновь капитальный труд «О сопротивлении жидкостей и о воздухоплавании».
Никаких секретов и тайн.
По поводу нефти Менделееву довелось совершить еще одно путешествие по линии РТО, на этот раз на Кавказ, в 1880-м. Именно там когда-то он начал исследования нефтяной промышленности, и вот теперь вернулся в Азербайджан, чтобы осмотреть новые месторождения и понять, как там поставлено дело.
Предсказуемым образом по итогам поездки вышло исследование «Бакинское нефтяное дело».
И даже в Тобольск, на родину, он приехал в самом конце века, в 1899, после отсутствия в пятьдесят лет, как агент того же министерства финансов. Задачей ему поставили исследование уральской железной промышленности, дали с собой нескольких сотрудников и не пожалели денег.
Так что хотя Дмитрий Иванович Менделеев вовсе и не был промышленным шпионом, он был специалистом экстра-класса в области производства, техническим экспертом, чьи познания и опыт Министерство финансов активно использовало там, где видело в этом необходимость.
И это тоже достаточно почетный способ послужить родине.
[i]Очерки истории российской внешней разведки: В 6 т. - Т. 1: От Древнейших времен до 1917 года. М., 1995
[ii] Подробнее см. статью И. С. Дмитриев «Особая миссия Менделеева: факты и аргументы» (доступна онлайн)
[iii]Менделеев Д. И. Сочинения: В 25 т. - Т. 10: Нефть. Л.-М., 1949. С. 96-97
Глава 35. Менделеев. Водка.
Какая первая ассоциация будет у русского человека на фамилию «Менделеев»?
Конечно… водка, которую Дмитрий Иванович якобы придумал!
На самом деле водка появилась задолго до него, и производства столь любимого нашим народом продукта Менделеев никогда не касался. Просто на обложке его докторской диссертации, защищенной 31 января 1865 года в Санкт-Петербурге, возникли слова «О соединение спирта с водой».
А водка, как всем известно, и есть соединение этих двух жидкостей в нужной пропорции, а кто мог придумать эту пропорцию, как не самый крутой химик России?
На самом же деле Менделеев изучал вопросы куда более скучные: его интересовала степень сжатия раствора, полученного из спирта и воды, при разных их долях. Максимальная степень получалась у него при растворении 45,88% безводного спирта с 54,12% воды.
Не то чтобы очень похоже на классические для водки 40 и 60%.
Опыты Менделеева выглядели следующим образом: в длинную трубку наливалась вода и поверх нее спирт. Отмечался уровень, которого достигали в трубке две не смешавшиеся жидкости, потом их смешивали и измеряли новый уровень, который лежал ниже первого.
Иными словами, частицы воды и спирта упаковывались в растворе более плотно, чем в той ситуации, когда они существовали порознь.
Чтобы все это сделать, Менделеев сначала получал спирт на казенном складе (всего 15 ведер). Затем с помощью перегонного куба в Институте путей сообщения очищал его от примесей, а в химической лаборатории Артиллерийской академии, чередуя перегонку с пропусканием жидкости через негашеную известь, доводил крепость с 71,6 до 99,9%.
И только потом, меняя доли двух жидкостей, он записывал цифры, производил математическую обработку результатов и рисовал диаграммы.
Вся работа заняла полтора года, с марта 1862 по ноябрь 1864
Ради чего была затеяна вся эта работа?
Еще до диссертации Менделеев опубликовал статью «Алкоголометрия или определение достоинства спиртов». А результатом диссертации стали спиртометрические таблицы, пошедшие в практическое употребление не только в России, но и за границей, в Германии и Голландии.
Понятно, что использовали их в первую очередь при изготовлении всякого питьевого алкоголя, но при чем тут исключительно водка?
Кроме того, диссертация имела и теоретическое значение, она была посвящена столь «скучной» для не-химика теме, как теория растворов. Именно вклад в эту теорию сам Дмитрий Иванович считал одним из самых значительных своих научных достижений.
Откуда взялась легенда о связи Менделеева и русского народного напитка, не совсем ясно. Есть вероятность, что за возней маститого ученого с водой и спиртом наблюдал простой народ из прислуги, и наверняка шептался меж собой, обсуждая, что именно происходит.
А то, что сам Дмитрий Иванович был к спиртному равнодушен, только усиливало подозрения. «Не для себя, для государства старается» - думал народ, и брел в кабак, чтобы взять штоф-другой беленькой.
Но порой гипотезу об изобретении Менделеевым водки отстаивают и вполне серьезные историки, например В. В. Похлебкин[i]. При этом забавно, что в своей работе собственно «водочной» области (то есть водоспиртового раствора с долей спирта в 40%) Дмитрий Иванович касается один-единственный раз[ii], и то опирается при этом на данные, взятые из исследований еще 18 века: француза Гей-Люссака и англичанина Гильпина.
Если идти до конца, то именно последнего стоит объявить «создателем русской водки».
[i] Похлебкин В. Менделеев и водка // Огонек. 1977. ¬ 50. С. 4 - 5.
[ii] Менделеев Д. И. Рассуждение о соединении спирта с водою // Соч.: В 25-и т. Т. 4. Л., 1937. С. 132
Глава 36. Мария Кюри. Ученый о двух головах
26 декабря 1923 года толпа собралась в самой большой аудитории Сорбонны. Огромная толпа журналистов, парламентарии, желторотые студенты и знаменитые ученые, причем не только из Франции, и как вишенка на торте – президент республики Александр Мильеран.
А принимала поздравления хрупкая, седая женщина с очень тихим голосом.
Мария Кюри.
В тот день и университет, страна и весь мир отмечал 25 лет очень большого открытия. 16 декабря 1898 года на заседании Академии наук зачитали сообщение Пьера Кюри, Марии Кюри и Ж. Бемона «О веществе большой радиоактивной силы, содержащемся в ураните»; фактически, научный мир в тот день узнал об открытии радия.
А еще он узнал, хотя и не понял, что получил новую звезду первой величины.
Пьер Кюри в 1898 был уже сложившимся ученым, он получил степень лиценциата по физике в 1877, в восемнадцать лет. Позже он прославился открытием пьезоэлектрического эффекта (на пару с братом, Жаком Кюри), работами в области кристаллической симметрии и магнетизма, а также изобретениями – апериодическими весами и Кюри-электрометром (прибором для измерения слабого пьезоэлектричества).
В 1895 он возглавил только что созданную кафедру физики в Сорбонне.
Марию же Кюри на момент открытия радия никто не знал.
Появилась на свет она в Российской империи, в Варшаве, под фамилией Склодовская. Много лет, даже десятилетий могла только мечтать о том, чтобы прикоснуться к настоящей науке, поскольку в Варшавском университете обучение женщин было запрещено, а денег на то, чтобы выехать за границу, в семье преподавателя физики и математики Владислава Склодовского не было.
Не один год Мария проработала гувернанткой, обучая детей и читая все подряд, что только могла найти.
И вот в ноябре 1891 года она все же смогла попасть на землю своей мечты, во Францию, в Сорбонну: обычная студентка из Восточной Европы, с не самым лучшим французским, но зато умная и упорная. В 1893 Мария Склодовская получила диплом по физическим наукам (лучшие оценки среди учащихся), в 1894 –по математическим наукам (тут «всего лишь» второе место).
Но в тот момент ее амбиции не простирались дальше того, чтобы найти место преподавателя.
Многое изменил брак с Пьером, заключенный в 1895 году.
Родилась не только семейная пара, но и новый ученый, единый в двух лицах, Пьер и Мария Кюри. Например, с 1899 по 1904 год этот двухголовый титан мысли породил тридцать два научных сообщения[1], среди которых можно отметить, например, такие:
«О химическом действии лучей радия» (1899)
«Новые радиоактивные вещества и их лучеиспускание» (1900)
«О радиоактивных телах» (1901)
«Исследование радиоактивных веществ» (1903)
«О радиоактивности газов, выделяемых минеральными водами» (1904).
Но увы, ученому «семья Кюри» на роду оказалась написана хоть и славная, но сравнительно короткая жизнь. Мария и Пьер получили в 1903 Нобелевскую премию по физике (разделив ее с Анри Беккерелем), а уже в 1906 году Пьер погиб, переходя улицу. Рассеянного ученого сбила тяжелая грузовая повозка, и умер он мгновенно.
Мария осталась одна, с двумя маленькими дочерями на руках.
Но она не просто выжила, оно доказала, что в одиночку может работать в науке ничуть не хуже, чем с мужем. Она стала первой женщиной, которая добилась звания «профессора» и заведования кафедрой не только в Сорбонне, но и вообще во всей французской высшей школе.
Мария получила вторую Нобелевскую премию в 1911.
На этот раз по химии, став первым человеком, сумевшим добиться подобного. Вторым стал в 1962 году Лайнус Полинг, когда уже будучи лауреатом по химии, он получил Нобелевскую премию мира.
Мария Кюри основала Институт Радия, и не один, а два, один в Париже (называется сейчас Институт Кюри), другой в Варшаве (Центр онкологии - институт имени Марии Склодовской-Кюри). Так что к 1923 году она стала мировой знаменитостью, настоящей звездой науки, первой женщиной, сумевшей добиться подобного статуса.
Она буквально пробила собой стену предубеждений, хотя вовсе к этому не стремилась.
Марию Кюри просто интересовал научный поиск сам по себе, охота за новым знанием, ее вел дух приключений. Как сказала она на конференции в 1933, всего за год до смерти «Я принадлежу к числу людей, которые думают, что наука – это великая красота. Ученый у себя в лаборатории не просто техник: это ребенок лицом к лицу с явлениями природы, действующими на него как волшебная сказка»[2].
[1] Ева Кюри «Мария Кюри». С. 192
[2] Фридрих Гернек «Пионеры атомного века». С. 162
Глава 37. Мария Кюри. Нобелевская премия как семейный бизнес
10 декабря 1935 года была присуждена очередная Нобелевская премия по химии, и далеко не в первый раз ее разделили между собой двое ученых.
Фредерик Жолио и Ирен Жолио-Кюри.
И это единственный в истории случай, когда высшую научную награду получили два поколения одной семьи, семьи Кюри. Первая Нобелевка досталась родителям Ирен, Марии и Пьеру Кюри, в 1903 году, когда в тот же традиционный день Стокгольмская академия объявила имена лауреатов.
В тот день премию по физике разделили между собой трое, супруги Кюри, и Анри Беккерель. Присутствовал при вручении только последний, Кюри сослались на занятость и плохое состояние здоровья.
Изначально академики собирались вручить премию только мужчинам, Анри и Пьеру, но последний настоял, чтобы научные заслуги его жены тоже приняли в расчет. Так что Мария Кюри стала первым лауреатом Нобелевки женского пола, и оставалась единственным больше трех десятилетий.
Вторую премию, уже по химии, она получала одна, в 1911-м, и на этот раз Мария посещала Стокгольм. Ее сопровождала дочь Ирен, которой на тот момент было четырнадцать лет, и она с большим успехом училась в колледже Севинэ.
Научную карьеру Ирен Кюри начала в 1921-м, когда опубликовала статью по поводу все того же радия. 30 марта 1925 она защитила в Сорбонне диссертацию «Исследование альфа-лучей, испускаемых полонием: колебания траектории, начальная скорость и ионизирующий эффект».
К этому времени рядом появился Фредерик Жолио, в декабре он пришел в кабинет Марии Кюри искать место младшего ассистента. После собеседования его приняли с условием немедленного выхода на работу, и это несмотря на то, что у Фредерика не было бакалаврской степени и ему оставалось три недели прослужить в армии.
Вскоре Фредерик и Ирен познакомились, начали работать вместе и поженились. Они образовали научную команду ничуть не хуже той, что двумя десятилетиями ранее была у Пьера и Марии: они изучали ядерный распад, придумали новую конденсационную камеру, позволяющую отслеживать проявления радиации, они стояли на грани открытия нейтрона, хотя так и не поняли, что именно обнаружили (этот успех выпал на долю англичанина Джеймса Чедвика, получившего Нобелевку по физике в 1935), и на грани открытия позитрона тоже, хотя опять не ухватили суть открытия (этот успех отхватил американец Карл Андерсон (Нобелевка по физике в 1936).
Но пришел успех и на улицу Жолио-Кюри.
Они обнаружили наведенную радиоактивность – когда кусок материала, некоторое время проведший рядом с источником радиоактивности, сам начинает активно излучать. Они открыли возможность создания искусственных радиоактивных элементов, и именно это стало причиной того, что в 1935 году Шведская академия наук вручила Ирен и Фредерику Жолио-Кюри Нобелевскую премию по химии.
Увы, Марии Кюри к этому времени уже больше года не было в живых, и она не могла порадоваться успеху дочери...
Но на этом приключения Нобелевской премии в пределах семьи не закончились.
У Марии была вторая дочь, Ева, которая выбрала совсем не научную карьеру. Писатель, переводчик и журналист, сначала из мира театра и моды, затем военный, она в годы Второй мировой объехала полмира, а в 1954 вышла замуж за Генри Ричардсона-Лабуассома, на тот момент – посла США в Греции.
Потом тот полтора десятилетия возглавлял Детский фонд ЮНИСЕФ, и от имени этой организации он принял Нобелевскую премию мира в 1965 году.
И Ева получила повод шутить, что в семье только у нее нет такой премии...
Глава 38. Мария Кюри. Радиоактивная мученица
4 июля 1934 года Мария Кюри умерла в санатории в Альпах, близ городка Санселльмоз.
В официальном заключении врача можно было прочитать: «Болезнь – острая злокачественная анемия. Костный мозг не дал реакции, возможно, вследствие длительной аккумуляции радиоактивных излучений»[1]. Иными словами, Кюри погубила наука, которой она отдала всю жизнь целиком: с радиацией она столкнулась еще тогда, когда никто не знал, что это такое, и продолжила «купаться» в опасном излучении до смерти.
Руки ее в момент смерти были обожжены радием и покрыты рубцами.
Но если бы Мария знала будущее, и могла выбирать, тогда, в далеком 1896 году, когда они с Пьером только знакомились с радием, то она наверняка выбрала тот же самый путь. Всю жизнь ее интересовала в первую очередь наука, обретение нового знания, и ради этого Кюри была готова пожертвовать многим.
Еще студенткой в Париже она несколько лет жила в мансарде без отопления, где вода в умывальнике на ночь замерзала, поскольку денег на уголь просто не хватало. Естественно, после замужества жилищные условия были другими – три комнаты, но общий аскетизм сохранился: голые стены, рабочий стол из простых досок, один на двоих.
Лаборатория, где работали супруги, была на самом деле простым сараем... Заброшенное здание со стеклянной крышей, которая течет во время дождя, без вентиляции, отопления и с землей вместо пола; некогда оно служило прозекторской медицинского факультета, но потом администрация решила, что оно недостойно и этого.
Но только такое помещение смогла выделить Кюри прижимистая Сорбонна.
Как писал Вильгельм Оствальд, знаменитый химик, побывавший в «лаборатории» много позже: «Это было нечто среднее между конюшней и подвалом для картофеля, и если бы я не увидел рабочих столов с химическими приборами, то подумал бы, что надо мной просто пошутили»[2].
Именно там, на летней жаре и зимнем холоде, несколько лет протекала работа по выделению радия из урановой смолки. Работа физически тяжелая, поскольку для получения крошечной порции нужного вещества требуется перевернуть буквально тонны доставленной из Австро-Венгрии руды, и занимается ей в первую очередь Мария, поскольку у Пьера есть еще и преподавательские обязанности, а у нее – нет.
Как писала она сама «иногда весь день я перемешивала кипящую массу железным прутом почти в мой рост»[3].
Но как будто этого мало: едва узнав, что новое вещество действует на живую ткань, Пьер Кюри тут же подверг себя воздействию радия. А потом в заметке для Академии наук описал симптомы: «Коржа покраснела на поверхности в шесть квадратных сантиметров; имеет вид ожога, но не болит или болезненна чуть-чуть. Через некоторое время краснота не распространяясь, начинает становиться интенсивнее; на двадцатый день образовались струпья, затем рана, которую лечили перевязками; на сорок второй день стала перестраиваться эпидерма от краев к центру, а на пятьдесят второй день остается еще ранка в квадратный сантиметр, имеющая сероватый цвет, что указывает на более глубокое омертвение тканей»[4].
Привычку к тяжелой, до самозабвения работе Мария Кюри сохранила на всю жизнь. Например, еще в 1927-м, в возрасте шестидесяти лет, занимаясь получением актиния для исследования спектра альфа-частиц, она могла просидеть в лаборатории до глубокой ночи, забыв о сне, об усталости, и что завтрашний день принесет ухудшение самочувствия.
Ну а что до накопления радиоактивности – например, лист из блокнота Пьера Кюри через 55 лет после его смерти излучал так, что его нужно было хранить в специальном контейнере[5]. Делая открытия, он и Мария просто не знали, с чем имеют дело, и не думали о защите, они каждый день купались в невидимых смертоносных лучах.
Ее дочь Ирен тоже умерла от «профессиональной» болезни, от острой лейкемии, рака крови, хотя он был вызван не столько работой с радиоактивными препаратами, сколько с облучением от первых рентгеновских установок, появившихся в годы Первой мировой...
И опять же – никто тогда не знал об опасности, никто не думал о защите.
[1] Ева Кюри «Мария Кюри». С. 378
[2] Фридрих Гернек «Пионеры атомного века». С. 144
[3] Ева Кюри «Мария Кюри». С. 169
[4] Ева Кюри «Мария Кюри». С. 198
[5] М. П. Шаскольская «Фредерик Жолио-Кюри». С. 266
Глава 39. Мария Кюри. Грамм радия
20 мая 1921 года в Ист-Рум, самом большом помещении Белого дома состоялась церемония, за которой наблюдало около сотни гостей, лучшие ученые США и дипломаты из Франции и Польши. Президент Уоррен Хардинг вручил скромно одетой даме в возрасте золотой ключ с надписью «От женщин Америки Мадам Марии Кюри».
Открывал этот ключ контейнер из свинца (весом около 130 фунтов[1]), предназначенный для хранения одного грамма радия Контейнер этот, украшенный красными, белыми и синими лентами, стоял тут же, на столе, но на самом деле внутри ничего не было, драгоценный металл готовили к отправке в Бюро США по стандартам.
Но как так получилось, что Мария Кюри, открывшая радий и первая увидевшая его в чистом виде, осталась «сапожником без сапог»?
На самом деле первый дециграмм хлорида радия (белый порошок, напоминающий поваренную соль) был пожертвован супругами Кюри лабораториям родной Сорбонны. Они также отказались от всяких прав на этот металл и от патентов на любую часть процесса его получения, и никому из приходивших к ним коллег, ученых или бизнесменов не отказали в консультации.
К началу 20-х гг. радий стал исключительно важным элементом для онкологии, поскольку стало ясно, что радиация в силах иногда побеждать рак. И когда Мария Кюри задумала создать в Париже Институт Радия, она осознала, что радия-то у нее и нет, и взять его неоткуда, поскольку стоит он невероятно дорого – 100-120 тысяч долларов за грамм, и вообще в разоренной войной стране его невозможно добыть.
В мае 1921 брать интервью у дважды лауреата Нобелевской премии приехала Мэри Мелони, журналистка и редактор из Нью-Йорка. И рассказ Кюри о проблеме с радием, да и сама Мария произвели на акулу пера такое впечатление, что она ощутила сильнейшее желание помочь.
Да, в США тогда было около 50 грамм радия – больше, чем во всем мире[2].
Но процесс его получения был невероятно трудоемким и безумно дорогим. Колорадские шахты давали руду, которую следовало обогатить, затем перевести на две с половиной тысячи миль к заводу, что находился к югу от Питтсбурга, где из сотен тонн материала получали несколько грамм радия в кристаллах.
На один грамм уходило 500 тонн руды, 500 тонн химикатов, 1000 тонн угля, 10000 тонн дистиллированной воды[3].
И шесть месяцев напряженного труда.
Так что никто бы не отдал этот грамм просто так/
Но вернувшись в Америку, Мелони развила бешеную активность; она воспользовалась связями среди политиков и олигархов. Ее первоначальный план – получить по 10 тысяч долларов от десяти богатейших семей США – провалился, и она придумала другой: по 1-5 долларов от многих тысяч простых женщин, желающих помочь мадам Кюри.
Своеобразный краудфандинг.
Мелони привлекла Американскую медицинскую ассоциацию, создала наблюдательный комитет из знаменитых ученых, организовала подписку в «Фонд Марии Кюри»... и за год ей удалось собрать 156413 долларов, даже больше, чем требовалось на покупку одного грамма ценного металла. Закончилось все торжественным прибытием Кюри в Америку и церемонией в Белом доме.
Радий переехал через океан в контейнере и начал служить науке в Париже.
Но вскоре Мария Кюри задумала создать еще один Институт Радия, на этот раз на своей родине, в Польше, и ей вновь пришлось обратиться к помощи Мелони и Америки. На этот раз все прошло без помпы, да и радий несколько подешевел, и 30 октября 1929 дар был передан гостье в Национальной академии наук США.
Никаких золотых ключей, контейнеров и прочего.
На самом деле Мария Кюри получила банковский перевод в серебряном эквиваленте, который позволил ей закупить радий в Бельгии, где он стоил на тот момент меньше всего.
Каких-то 50 тысяч долларов за грамм.
[1] 1 фунт= 0,45 кг
[2] Emling, Shelley «Marie Curie and her daughters». P. 51
[3] Emling, Shelley «Marie Curie and her daughters»P. 80
Глава 40. Мария Кюри. На фронте Первой мировой
3 августа 1914 года Германия объявила войну Франции, для Третьей республики началась Первая мировая война.
«Под ружье» встали все, кто мог пригодиться, даже парижские такси во время битвы на Марне использовали для перевозки войск. Но женщины в основном остались по домам, время тотальной мобилизации еще не пришло, и кому-то надо было выполнять работу ушедших на фронт мужчин.
Мария Кюри вполне могла провести всю войну в лаборатории.
Ученый с мировым именем, женщина в возрасте, не обладающая хорошим здоровьем – она принесет куда больше пользы у доски в Сорбонне, чем в одежде сестры милосердия под Верденом или Ипром, да и безопаснее в Париже...
Но она нашла, чем сможет помочь второй родине, и ни минуты не колебалась. Рентгеновские лучи, что позволяют заглянуть внутрь тела раненого, понять, где застрял осколок или пуля и вытащить ее с минимальными мучениями для раненого; в этих лучах Мария понимала больше любого врача, а рентгеновских установок во Франции (да и во всем мире) тогда было очень мало, и располагались они в крупных госпитальных центрах.
А уже первые недели войны дали понять, что раненых будут тысячи.
Кюри поняла, что рентгеновских аппаратов понадобятся сотни, и лучше всего – мобильных, передвижных.
Она сделала опись всего оборудования, что находилось в лабораториях университета физики. Все, что можно использовать, собрано и передано госпиталям Парижского военного округа. Найдены добровольцы из научной среды, которые хоть что-то понимают в рентгене, и могут управляться с оборудованием.
А Союз женщин Франции дал денег на то, чтобы создать передвижной рентгенкабинет: в грузовике или лимузине размещен рентгеновский аппарат и динамо-машина, которая даст ему электричество. Первая такая штука выехала на дорогу в октябре 1914, и вскоре солдаты прозвали их «маленькими Кюри».
А Мария Кюри была назначена директором Службы радиологии Красного Креста.
И ученая дама не от мира сего превратилась в безжалостного администратора, грозу армейских бюрократов. Она выпустила в жизнь больше двадцати рентгенавтомобилей, но один оставила для себя – пусть директор, но она тоже умеет управлять аппаратом и в ее силах сделать так, чтобы этот аппарат приносил максимальную форму.
И несколько лет Мария Кюри провела в постоянных разъездах по маленьким госпиталям. Она научилась заводить машину с толкача, водить машину, чистить карбюратор и менять колеса.
А еще она сама делает снимки и выполняет директорские обязанности.
Двести рентгенкабинетов в госпиталях дала Франции Мария Кюри за четыре года. Кроме того, она организовала подготовку специалистов-рентгенологов, через ее курсы прошло сто пятьдесят человек.
Ее работу увидели и оценили... но за пределами Франции.
Итальянцы пригласили ее, чтобы оценить потенциал радиоактивных источников. Американские офицеры из экспедиционного корпуса пожелали ознакомиться с ее работой, чтобы перенять опыт.
Ее дочь, Ирен Кюри, тоже работала большую часть войны в качестве врача-рентгенолога, и именно там она, скорее всего, получила дозу облучения, позже вызвавшую лейкемию. 11 ноября 1918 они встретили вместе, работая рука об руку в одном из небольших госпиталей в Бельгии.
Но даже из военного опыта, полного суматохи, грязи и борьбы с бюрократами, Мария Кюри извлекла научный материал. Через два года после завершения военных действий вышла ее монография «Радиология и война», посвященная применению рентгеновских аппаратов на фронте.
А Франция... Франция сделала вид, что ничего не было.
За свой труд во время войны Мария Кюри не получила вообще ничего.
Глава 41. Мария Кюри. Мать радиоактивности
В 1935 году, через год после смерти Марии Кюри, вышла ее последняя книга, и называлась она «Радиоактивность».
Не, само явление радиоактивности открыли не супруги Кюри, а Анри Беккерель. Произошло это в 1896 году, он тогда изучал соли урана, и обнаружил, что они самопроизвольно испускают некие особые лучи, иными словами, они оставляют засветку на фотографической пластинке.
Беккерель пытался найти модные тогда X-лучи, открытые Рентгеном, но обнаружил, как часто бывает, нечто иное. Он убедился, что этой свойство солей урана сохраняется при различных условиях, после чего сообщил о нем научной общественности.
29 февраля 1896 года он доложил об этом Академии наук Франции.
И как позже писала сама Мария в биографии мужа, Пьера Кюри: «Изучение этого явления казалось нам весьма интересным, тем более, что этот вопрос, совершенно новый, не связан были ни с какой библиографией. Я решила заняться работой на эту тему[1]». Пришлось выдумывать количественный метод – измерение проводимости воздуха, который ионизируется под воздействием урана. Использовать для необходимых пьезоэлектрический прибор, изобретенный братьями Кюри, повторять опыт раз за разом.
И все это сначала в подсобке под лестницей, а затем в бывшей прозекторской.
Но зато это нечто совершенно новое, чего никто ранее не касался...
Марии и Пьеру удалось определить, что это излучение является свойством атомов элемента урана, и не только урана, вторым излучающим элементом оказывается торий. Затем удалось выделить другие, доныне никому не известные элементы, способные испускать те же самые лучи, сначала полоний (июль 1898, назван в честь Польши), а потом и радий (декабрь 1898, название означает просто «сияющий»). А заодно Мария придумала термин, который стал обозначать найденное Беккерелем свойство: «Я предложила для этого название «радиоактивность», которое сделалось общепринятым»[2].
И с этого времени радиоактивность оказалась намертво связана с именем Кюри. Термин же «лучи Беккереля», который использовали сами супруги в своих докладах, не прижился и ушел в историю.
Посыпались статьи, большой обзор для Физического конгресса 1900 года...
Нобелевская премия и слава, после которой «радиоактивность» на некоторое время была в моде. Пока не стала ясна вся опасность излучения, его даже считали панацеей от всех болезней, и не самые чистоплотные соотечественники Марии и Пьера активно этим пользовались.
Врач по имени Альфред Кюри (фамилия настоящая) выпустил целую линейку косметических средств с добавками радиоактивных веществ, таких как торий и радий... Учитывая дороговизну исходных материалов, стоили они немало, но знакомая каждому французу фамилия на упаковке сделала свое дело – первые партии смели с полок, вторые тоже, и третьи...
Никакие протесты самой Марии Кюри ни к чему не привели, а косметика под маркой «Tho-Radia» продавалась несколько десятилетий!
В схватке коммерции с наукой обычно побеждает первая.
Мария же продолжала заниматься второй, например в 1910 под ее именем вышел первый в мире курс лекций «Руководство по радиоактивности». Девятьсот с лишним страниц вместили все, что узнала она за двенадцать лет, прошедших с открытия полония. Книга оказалась украшена портретом Пьера Кюри, а место предисловия заняла его краткая биография, написанная вдовой.
Через несколько лет Мария Кюри создала способ взвешивания крошечных доз нестабильных радиоактивных элементов с помощью измерения интенсивности излучения. Ей удалось довести технику до совершенства, так что она перешагнула границы лаборатории в Париже и стала использоваться по всему миру.
Она основала два института, в стенах которых занялись изучением радиоактивности. Один, в Париже (создан в 1909), много позже стал называться Институтом Кюри, второй, в Варшаве (открылся в 1932), получил имя Марии Склодовской-Кюри, и оба они работают до сегодняшнего дня.
За несколько лет до смерти она начала собирать материалы для новой книги, куда бы вошло все, что знала наука о радиоактивности к началу 30-х гг. двадцатого века, но довести работу до конца не успела... «Радиоактивность» вышла через год после смерти Марии Кюри, и стала лучшей эпитафией ученому, которую только можно представить.
[1] Мария Кюри «Пьер Кюри». С. 42
[2] Мария Кюри «Пьер Кюри». С. 42
Глава 42. Мария Кюри. Мертвых ценят больше, чем живых
В 1995 году прах Марии и Пьера Кюри по приказу президента Франсуа Миттерана был перенесен в Пантеон, место упокоения величайших людей Франции со времен Вольтера. Урожденная Мария Склодовская оказалась там второй женщиной, и первой, кто попал под своды бывшей церкви Святой Женевьевы исключительно за свои заслуги.
Первая, Софи Бертло, была всего лишь женой ученого и общественного деятеля Пьера Бертло.
Но при жизни отношение к чете Кюри во Франции было совершенно другим. Поначалу, когда они были никому не известны, это хотя бы выглядело объяснимым – мало ли ученых в Париже?
После открытия радия Пьер и Мария прославились среди ученых всего мира. Последовала Нобелевская премия, престижная медаль Дэви от Лондонского королевского общества (1903), золотая медаль Национальной академии наук Италии (1904).
А как отреагировала Франция?
Никак.
Только в Сорбонне наконец сделали Пьера Кюри профессором, главой кафедры физики, но для того, чтобы получить хотя бы крошечную лабораторию, ему пришлось идти на шантаж: либо лаборатория и сотрудники для нее, либо он не будет профессором. Только благодаря этому шагу первое официальное рабочее место в качестве ученого получила Мария Кюри: она была назначена адъюнктом.
А ведь еще летом 1900 года Женевский университет приглашал к себе Пьера, ему предлагали кафедру физики, повышенное жалование, расширение уже существующей лаборатории, и рабочее место для жены. Кюри даже съездили в Швейцарию, где их очень хорошо приняли, но в конечном итоге отказались.
Если бы согласились, то их жизнь могла пойти совсем иначе...
Академия наук Франции дала в 1902 двадцать тысяч франков на исследования Кюри, но попытка выставить кандидатуру Пьера на место академика в том же году с треском провалилась. После Нобелевской премии избрание Пьера Кюри в Академию стало практически неизбежным, но голосование 1905 года едва не обернулось скандалом: двадцать два человека против.
Против Кюри, открытого атеиста, играло сильное католическое лобби.
Но даже будучи избранным, он не особенно обрадовался, как он сам писал через полгода после избрания: «В понедельник я был в академии, но откровенно спрашиваю себя, что мне там делать. Я ни с кем не близок, интерес самих заседаний ничтожный, я прекрасно чувствую, что эта среда чужда мне»[1].
А против Марии – тот факт, что она была женщиной, а даму в своих рядах академики терпеть не собирались.
23 января 1911 года, когда состоялось голосование по ее кандидатуре, это факт стал очевидным. Лауреату Нобелевской премии, звезде первой величины мирового научного небосклона не хватило одного голоса для того, чтобы быть избранной в число «бессмертных»[2]. Причиной стала скорее всего любовная интрига с коллегой-ученым Полем Ланжевеном, который был женат и имел четверых детей.
В тот же год Мария Кюри получила вторую Нобелевскую премию.
В мае 1912 года у нее был шанс покинуть Францию, страну, где ее так мало ценили. Из Варшавы приехала делегация польских ученых во главе с писателем Генрихом Сенкевичем, на тот момент находившемся на гребне популярности: они предложили ей вернуться на родину.
«...Наш народ восхищается тобой, но он хотел бы видеть, что ты работаешь у себя на родине. Это пламенное желание всего народа. Имея тебя в Варшаве, мы почувствуем себя сильнее, мы вновь поднимем свои головы, склоненные под гнетом стольких бедствий. Да будет услышана наша просьба! Не отталкивай рук, протянутых к тебе[3]» - гласило официальное воззвание.
Но Мария отказалась, она предпочла остаться в Париже.
На этот раз, возможно к лучшему, немцы во время Первой мировой взяли Варшаву, а до столицы Франции так и не вошли.
За самоотверженную работу на фронте во время войны Третья республика наградила Марию Кюри презрительным молчанием. Зато армия США с 1919 года начала платить французской ученой деньги за то, что та обучала рентгенологии американских военных врачей.
Членом главной Академии наук Мария Кюри так и не стала, зато в 1922 ее избрали в Медицинскую академию Франции. Академики нарушили вековую традицию, они сами пригласили нового человека в свои ряды, шестьдесят четыре человека подписали манифест, а все прочие кандидаты отказались, едва узнав, с кем им придется конкурировать.
Ну а к концу жизни у Марии было такое количество наград и почетных степеней, что их хватило бы на целый институт...
Но вряд ли она интересовалась ими больше, чем в тот день, когда в 1903 отдала золотую медаль Дэви дочери Ирен в качестве игрушки. Или в 1914, когда принесла все свои награды из драгоценных металлов, чтобы сдать на переплавку в помощь сражающейся стране.
Настоящая наука – не дипломы и титулы, и это Мария Кюри знала всегла.
[1] Фридрих Гернек «Пионеры атомного века». С. 152
[2] Прозвище академиков во Франции
[3] Ева Кюри «Мария Кюри», С. 280
Глава 43. Парацельс. Не принадлежит никому
«В остальном он жил как свинья и выглядел как обыкновенный извозчик. Особое удовольствие он находил от общения с толпой и низшими слоями общества»[1] - писал об этом человеке ученый-энциклопедист и издатель восемнадцатого века, Иоганн Халлер. Однако тем не менее в честь этого неприглядного субъекта назван кратер на обратной стороне Луны, а Швейцарское химическое общество вручает премию его имени.
О Халлере же мало кто помнит.
Само имя Парацельс является не более чем прозвищем, ником, а то, что выдают за имя, Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенхайм, тоже не более чем набор разнородных элементов. Крещен он был как Теофраст, Ауреол («Золотой») появляется в одной из книг, где автор был не прочь похвалить себя, но не на титульном листе, а в тексте, псевдоним Парацельс возник только около 1529 года, когда его носителю было уже 36 лет, ну а Бомбаст фон Гогенхайм – обедневший дворянский род из Швейцарии.
Известен он с 1110 года, когда некий Эгилольф фон Гогенхайм сделал богатые пожертвования монастырю Хирзау. Увы, его дальнему потомку досталось только пышное имя, богатство утекло сквозь пальцы, и уже отец Теофраста был беден, и сам он значительную часть жизни отчаянно нуждался. Единственный период, когда Парацельс мог считать себя обеспеченным человеком: 1527-1528 в Базеле, где он исполнял должности городского врача и профессора университета, и получал в год 60 гульденов.
Сумма по тем временам приличная.
С датой рождения Парацельса серьезные проблемы: обычно называют 10 ноября 1493, но есть 14 ноября, 10 и 17 декабря того же года. С моментом смерти все проще: 24 сентября 1541 года, хотя обстоятельства ее описывают по-разному, от пьяной драки до болезни, достаточно серьезной, чтобы ученый мог поставить сам себе диагноз и приготовиться к неминуемому концу.
В любом случае – 48 лет, срок по тем временам достаточный, но не очень большой. Непрерывные скитания, в которых Парацельс провел большую часть жизни, нищета и изобилие странностей: например, он никогда не стирал одежду, а дожидался, когда она разваливалась и покупал новую. Странная внешность: отсутствие бороды, наводившее на мысли об оскоплении, рахитичное телосложение и огромная голова... и при этом привычка таскать с собой огромный меч, страсть к выпивке и шумным посиделкам.
И этот странный человек за короткую жизнь сделал больше, чем сотня благообразных ученых-долгожителей его эпохи.
Парацельс был наверное первым натуралистом в европейской традиции, новые знания он получал из наблюдений за природой, а не из пыльных трактатов, написанных давно умершими авторитетами прошлого. Он точно был первым, кто использовал бальнеологию, лечение минеральными водами; и он же определил, что распространенные в той или иной местности болезни вызваны как раз качеством воды. Во многом благодаря его усилиям, хотя и после его смерти, появилась современная фармакопея: он придумывал и испытывал химико-металлические препараты, прародителей современным таблеток.
Парацельс не боялся ниспровергать авторитеты, он выступал против разделения медицины на собственно лечебное дело и хирургию (тогда врач и хирург были разными профессиями). Он описывал профессиональные болезни горняков и боролся с только что прибывшим из Америки сифилисом, который стал настоящим бичом Европы 16 века.
Занимался философией и теологией, хотя и без лишнего шума, поскольку она тогда считалась вотчиной духовенства. Занимался систематическими химическими исследованиями, используя придуманные им новые лабораторные методы, пробовал разные варианты анестезии при операциях, самостоятельно изготавливая анестетики. Поэтому он был ученым в современном смысле слова.
Но все же в памяти потомков он остался в первую очередь как врач, целитель.
Учеников прямых Парацельс не оставил, зато оставил научную школу парацельсистов, давшую обильные побеги в семнадцатом веке (самый известный ее представитель – голландец Ян ван Гельмонт). Угодил в народный фольклор и стал одним из прообразов доктора Фауста, странствующего ученого, продавшего душу дьяволу.
И не за деньги или славу, а за всю мудрость земную.
Герб Парацельса содержит серебряную перевязь с тремя черными шарами на ней. Девиз же гласит «Alterius non sit qui suus esse potest» – «Тот, кто способен быть самим собой, не принадлежит никому».
Вполне подходящее изречение для ученого со столь необычной судьбой.
[1] Майер, Пирмин, «Парацельс – врач и провидец», С. 232
Глава 44. Парацельс. Война с врачами
В канун для Святого Иоанна 1527 (24 июня) года в Базеле жгли книги.
В костер полетел толстенный том «Канона медицины», написанный Авиценной, за ним отправились фолианты других, столь же почтенных авторов, светил науки исцеления. Отправил их на гибель... профессор медицины Базельского университета, Теофраст Бомбаст фон Гогенхайм, он же Парацельс.
Как написал он сам «...я выбросил в костер множество книг, чтобы все несчастья вместе с дымом рассеялись в воздухе. В те минуты я всем сердцем желал очищения царства медицины, которую не может повредить не один огонь в мире»[1].
Сжигая книги, Парацельс пытался опровергнуть теорию Галена, древнегреческого врача, о четырех гуморах, или телесных жидкостях, от дисбаланса которых якобы происходят все болезни. Она держалась более полутора тысяч лет и была для медиков того времени была чем-то вроде священной коровы, хотя ее недостатки были очевидны.
Но при этом он достаточно высоко ценил Гиппократа и Альберта Великого, так что нельзя утверждать, как порой делают, что швейцарский натуралист целиком и полностью отрицал достижения всех, кто был до него. Ну а Марсилио Фичино, старший современник Парацельса, не раз заслужил в трудах последнего одобрительную оценку.
Зато он беспощадно боролся с библиотечными врачами, с теми, кто хвастался одеянием целителя, но вместо больных и лекарств природы изучал сочинения классиков, и только на их основе пытался лечить людей. «В целом я придерживаюсь того мнения, что все неопытные врачи просто дубы пробковые»[2] - говорил Парацельс со всей прямотой.
Но с теми, кто лечил честно, и искал рецепты не в древних книгах, а в практике, Парацельс поддерживал дружеские отношения: Магенбух из Нюрнберга, Вольфганг Тальхаузер из Аугсбурга, Гансом Зуффом из Геттингена. Он честно писал об их достижениях, и не боялся признаться, что позаимствовал тот или иной метод у коллег.
Все это плохо сочетается с образом эгоистичного гения, верившего только в собственную звезду.
Но книги он сжигал, а кроме того в Базеле пытался контролировать местные аптеки. Он проверял, какие именно лекарства продают местные аптекари, и пытался вывести из обращения подделки. Читал дерзкие лекции, в которых нападал на авторитеты, и ссылался вовсе не на мудрость древних, а на собственный опыт, на свою практику. Затевал публичные диспуты с поклонниками Галена, например в Страсбурге он спорил с Ванделином Хорхом.
А еще он не носил обязательной для врача мантии, бросая тем самым вызов всему цеху. И использовал для чтения лекций не простонародную латынь, а немецкий, за что получил прозвище «Лютера от медицины», поскольку как раз в то время гремела слава теолога из Саксонии, осмелившегося перевести Священное Писание на язык народа.
Ничего удивительного, что подобное поведение вызвало ненависть у «библиотечных врачей» и шарлатанов. По дорогам Швейцарии и Германии отправилась гулять сказочка о том, что гордый фон Гогенхайм не терпит коллег, завидует их успехам и превозносит только себя.
Он в долгу не оставался:
«Я хвалю спагирических врачей, ибо они не расхаживают в праздности, пышно разодетые в шелк, бархат и тафту, с золотыми перстнями на пальцах, с серебряным кинжалом на боку, в белых перчатках...», «...ученые школяры, разодетые лекари – если бы они не ходили разряженными, как на масленицу, то кто бы узнал в них врача?[3]» - писал он в трактате «Парагранум».
Само собой, Парацельс в одиночку не смог подорвать галеновское учение о гуморах, и после его смерти эта теория продолжала властвовать на просторах Европы. Однако он заложил первую мину в ее фундамент, и все закончилось тем, что здание древней медицины рухнуло, и на смену ей пришла новая, переходная к современной.
[1] Майер, Пирмин, «Парацельс – врач и провидец», С. 287
[2] Там же, С. 294
[3] Фридрих Гундольф «Парацельс», С. 41-42
Глава 45. Парацельс. Алхимия или спагирия?
«Что я скажу обо всех твоих алхимических рецептах, о твоих ретортах и бутылях, тиглях, ступках и склянках, обо всех этих сложнейших процессах дистилляции, плавления, фиксации, сублимации, осаждения, обо всем этом паясничаньи, ради которого ты растрачивал свое время и свои деньги? Все подобные вещи никчемны и труд твой пропадет втуне»[1] - так высказывался о вульгарной алхимии Парацельс, которого молва упорно зачисляла в алхимики.
Но нет, он к обычному золотоделанию относился презрительно, считал его шарлатанством.
Но Парацельс создал собственную алхимию, науку о превращении веществ, которую назвал спагирией (от двух греческих корней, означающих «извлекать» и «собирать»). В рамках этой науки философский камень – не субстанция, способная превращать неблагородные металлы вроде свинца или меди в благородные типа золота или серебра, а принцип трансформации, лежащий в основе, например, исцеления.
О целях науки или искусства спагирии ее создатель высказался следующим образом: «Доверять другому человеку можно лишь в той степени, в какой он испытан огнем. Так же и лекарство, не будучи испытано огнем, не способно пробудить в больном веру. Как уже было сказано, из огня рождается врач. Этому учит и алхимия, которую еще называют «спагирия»: она учит отделять ложное от справедливого»[2]. Подобный принцип касался и сугубо материальных операций вроде изготовления лечебных составов, и духовных процессов, которые затрагивают обычного человека лишь изредка и косвенно.
Вместе с вульгарной алхимией Парацельс отверг и вульгарную астрологию, и на замену последней попытался также создать собственную, которую назвал гуманистической астрономией. Все планеты, согласно его учению, имеют отражение в человеке, все звездные силы действуют внутри него, поскольку микрокосм равен макрокосму, создан по его образу и подобию, и циклы на них влияют одни и те же.
Небеса не определяют судьбу человека, они лишь отражают ее, показывают, помогают найти причины болезни и действенное лекарство.
Спагирия как раз и является посредником между макрокосмическими, небесными силами и микрокосмическими, земными веществами: в зависимости от карты звездного неба врач-алхимик будет готовить то, что в данный момент окажется наиболее эффективным. Мудрец будет использовать процессы кальцинации, возгонки, коагуляции и ферментации, происходящие на небесах, чтобы облегчить собственную практику.
Кроме того, он знает, какие небесные силы скрыты в минералах и растениях, и умеет их высвободить. Но для этого высвобождения используются вполне стандартные операции, которые будут срабатывать всегда (некий аналог химической реакции), а не в определенные моменты при благоприятном расположении звезд.
Парацельс отказался от представления о веществах как завершенных субстанциях. Согласно его учению каждое вещество проходит разные стадии развития, растет, достигает зрелости и увядает, и на каждой стадии обладает своими, особыми характеристиками.
Предложил он и собственную теорию вещества, отодвинув в сторону классическое представление о четырех элементах (огонь, воздух, вода, земля). Согласно его учению, даже последние складываются из разных пропорций трех принципов: серы, соли и ртути. Сера отвечает за все сгораемое, соль – это материальная, неизменная основа, а ртуть за все летучее и дымное.
Если в веществе много серы, то оно будет хорошо гореть, мало – будет плохо. Большее количество соли делает вещества более твердыми, меньшее – более рыхлыми. Ртуть же в изобилии дает нам жидкость, если ее мало, то мы получаем нечто сухое.
Дополнил свое учение Парацельс собственной оригинальной теорией времени. Существует два типа времени, первое движет все вещи вперед вне зависимости от сезонов и циклов (мы бы назвали это линейным временем, швейцарец использовал термин Kraftzeit), второе отвечает за сезонный расцвет и увядание природы (циклическое время, оригинальное название Wachsendzeit).
Как видим, изготовление золота если и интересовало швейцарца, то в очень малой степени... можно ли при этом назвать его алхимиком? С тем же успехом, что и философом, как он сам именовал себя: «философ немецкого духа».
Но слово «врач» Парацельс наверняка предпочел бы всем остальным.
[1] Франц Гартман «Жизнь Парацельса и его учение», С. 210
[2] Майер, Пирмин, «Парацельс – врач и провидец», С. 36
Глава 46. Парацельс. Непечатный станок
В феврале 1530 года городской совет Нюрнберга запретил Теофрасту Бомбасту фон Гогенхайму издавать его сочинения. Основой его стало заключение медицинского факультета в Лейпциге о том, что тексты вышеназванного вредны.
Запрет этот, наложенный на десять лет, имел действие на всей территории Германии и даже в Швейцарии. И хотя Парацельс писал очень много, писал постоянно, книги при его жизни выходили очень редко, единственное исключение – «Большая хирургия», изданная в 1536 году.
Всего он написал, по современным оценкам, более 20 тысяч страниц, из которых на данный момент издано около половины[1].
Процесс работы над рукописями описал один из учеников Парацельса[2]: «он диктовал их по ночам, в лаборатории, будто одержимый демонами, забывая о времени и месте, еде и питье... В самом стиле его речи проступает кипучий, переливающийся через край пыл... мысли сталкиваются, чувства накаляют их... От избытка мыслей он был косноязычным, запинался, по его собственному выражению». Для фиксации собственных мыслей он нанимал писцов и платил им щедро, поскольку знал, что труд будет тяжел. Иногда он брал перо сам, и тогда впадал в настоящее исступление, падая в кровать на два-три часа в сутки, не раздеваясь, чтобы только восстановить силы, а затем подняться и снова взяться за дело.
«Большая хирургия», посвященная Фердинанду, королю Германии, оказалась много большим, чем просто медицинским трактатом, в ней причудливо смешались медицина и философия, спагирия и химия, приправленный небольшой толикой теологии. Помимо этого тома, лечебному делу посвящены книги «»Лабиринт заблуждающихся врачей» и «Семь слов в защиту», первое – обвинительное заключение в адрес современной Парацельсу медицины, второе – защитительная речь своего подхода.
Но главные сочинения Парацельса – это «Парагранум» и «Парамирум».
Первый состоит из четырех частей, и в каждой описывается один из столпов медицины: общее естествознание, гуманистическая астрономия, алхимия в очень широком значении, и собственно целительское искусство, иначе говоря, свойства и достоинства лекаря. «Парамирум» же рассматривает процесс возникновения и развития болезни, и в первой и второй его книге подробно разбирается строение вещества, разлагаемого на принципы сера-соль-ртуть; в третьей изучаются хвори, в основе которых образование камней внутри человеческого тела; в четвертой автор рассуждает о женских болезнях и вообще женской природе; пятая же, «О невидимых болезнях», может рассматриваться как независимый текст, поскольку посвящена она душевным заболеваниям.
Парацельс был первым, кто попытался выйти за узкие рамки догмы «одержимости» и рассмотреть явление с точки зрения медицины. К этой теме он возвращался не раз, в самых разных сочинениях, и всегда дорабатывал свой подход, вносил в него что-то новое.
Его тексты отличает четкая практическая направленность: даже там, где речь идет о вещах отвлеченных, о теоретических основах или общих методах, он дает советы и приводит примеры, ну а описание каждой болезни сопровождается списком рекомендуемых лекарств и методикой лечения. Лекарства бывают как обычные вроде ромашки или перца, так и странные – серебро или известковый туф.
Увы, короткая жизнь не позволила Парацельсу реализовать все писательские планы. Он собирался написать «один том по философии медицины, в котором будут сообщены сведения о причинах всех болезней, один по астрономии... и один по алхимии, о способах изготовления медицинских средств... Если вы три сих труда прочтете, то последуете за мной!»[3].
При жизни автора были изданы две работы о сифилисе, несколько календарей с предсказаниями, уже упомянутая «Большая хирургия», описание лечебных источников, маленькое богословское сочинение... и все.
Но рукописи Парацельса (всего 141 том) оказались сохранены в замке Нойбург на Дунае, принадлежавшем герцогам Баварии. Первое масштабное издание было предпринято только в 1589-1590 гг. Иоганном Хузером, за ним последовали издания 1603 и 1605 годов. К этому времени появилась куча подделок, приписанных знаменитому швейцарцу, и каждое новое издание как пополняется за счет введенных в оборот текстов, так и сокращается за счет сочинений, признанных фальшивыми.
Процесс этот продолжается уже более четырех веков, и пока конца ему не видно...
[1] Майер, Пирмин, «Парацельс – врач и провидец», С. 13
[2] Фридрих Гундольф «Парацельс», С. 49
[3] Фридрих Гундольф «Парацельс», С. 124
Глава 47. Парацельс. Вечный странник
Парацельс прославился тем, что почти всю жизнь путешествовал, молва приписывала ему посещение даже России и Турции, куда добраться было, мягко говоря, непросто – не то что самолетов, даже железных дорог еще не было, и туристические агентства не появились на свет. Сам он писал о своих странствиях несколько скромнее: «Неужели тот опыт, который я приобрел, принимая участие в военных походах в Венецию, Нидерланды и Данию, посетив Литву, Голландию, Венгрию, Далмацию, Хорватию, Родос, Италию, Францию, Испанию, Португалию, Англию и все немецкие земли, будет осмеян и предан забвению?»[1] или в другом месте «Мне пришлось побывать в Гранаде, Лиссабоне, Испании, Англии, Бранденбурге, Пруссии, Литве, Польше, Венгрии, Валахии, Словении, на Карпатах и в других землях»[2].
Попробуем разобраться с этим списком.
С Италией проще всего – Парацельс учился в Ферраре, где защитил докторскую диссертацию по медицине примерно в 1515 г.
После этого он несколько лет служил военным хирургом сначала в имперской армии, затем в датской: и он действительно побывал тогда в Венеции, Нидерландах и Голландии (это не совсем одно и то же), естественно был в Дании и лечил раненых при осаде Стокгольма.
К ранним годам его жизни можно отнести путешествия на Родос, который тогда находился в руках рыцарского ордена иоаннитов, в Литву и Польшу, хотя никаких свидетельств того, что эти путешествия состоялись на самом деле, мы не имеем. Сомнительными выглядят Испания, Португалия и Англия, куда Парацельс в принципе мог добраться по морю из тех же Нидерландов, но опять же – нет доказательств.
Скорее всего швейцарец слегка домысливал список посещенных стран, чтобы придать больше авторитета своим суждениям, ведь он искренне верил, что «Если желаешь увидеть разные болезни, надобно странствовать вслед за ними: в дальних странствиях многое узнаешь и научишься многое различать»[3]. Согласно этой логике врач, посетивший много стран, должен выглядеть более авторитетным, опытным и знающим.
Нет сомнений в том, что Парацельс объехал все немецкоязычные территории, несколько раз он посещал Австрию, он родился и долго жил в Швейцарии, мог добираться до Бранденбурга и Пруссии. Далмация, Словения и Хорватия выглядят сомнительнее, но все же вероятны, хотя от той же Венеции до них совсем недалеко, и часть этих территорий принадлежали тогда Венецианской республике. Такая же ситуация и с Венгрией – за нее тогда боролись австрийцы и турки, и в какую-то часть этой страны, где были многочисленные немецкие колонии, наш герой мог заглядывать.
А от Венгрии совсем недалеко от Карпат и Валахии, Парацельс же не утверждает, что изъездил их вдоль и поперек?
Во Франции он почти наверняка побывал, от Страсбурга до нее рукой подать, только через Рейн перебраться. Посетил не только Париж, но и Монпелье, где существовал древний и прославленный медицинский университет.
Существует крайне скептическая точка зрения[4], согласно которой все странствия Парацельса ограничивались Эльзасом, Южной Германией, Швейцарией, Тиролем, Чехией и Австрией. Существует противоположная, согласно которой он на самом деле побывал в Константинополе, Лиссабоне и Лондоне, то есть объехал практически всю Европу.
Истина, скорее всего, где-то посередине, и в любом случае, для эпохи, когда врач, получив доходное место, чаще всего всю жизнь проводил в стенах одного-единственного города, Парацельс путешествовал очень много и приобрел колоссальный опыт, обеспечивший ему уникальное положение...
[1] Майер, Пирмин, «Парацельс – врач и провидец», С. 269
[2] Там же, С. 270
[3] Фридрих Гундольф «Парацельс», С. 17
[4]Walter Pagel «Paracelsus» P. 13
Глава 48. Парацельс. Практикующий врач
Эразм Роттердамский, гуманист и ученый родом из Голландии, прожил шестьдесят семь лет, срок для шестнадцатого века немалый, но мог бы прожить лет на десять меньше, если бы не Парацельс. В конце 1526 года Эразм заболел, и серьезно (дисфункция печени, камни в почках), но к счастью, жил тогда в Базеле, и известный врач оказался под рукой. По всей видимости, болевые симптомы удалось убрать, и если не ликвидировать всю болезнь целиком, то хотя бы ослабить ее проявления.
Как писал голландец Парацельсу «Я удивлен тем, что ты, который видел меня лишь однажды, так хорошо знаешь глубины моего внутреннего состояния...до конца дней своих я буду хранить в своем сердце почтительную благодарность за все, что ты сделал для меня...»[1].
Не всегда пациенты были столь благодарны, известны случаи, когда после успешного исцеления Парацельсу не выплачивали гонорар. Не всегда он сам добивался успеха, известны случаи, когда он не добивался результата, и больной умирал, несмотря на все усилия.
Но в целом он был успешным и эффективным врачом...
Парацельс вылечил маркграфа Баден-Бадена Филиппа Iот дизентерии, исцелил от болезни желудка Николая Гербелиуса, богатого и образованного гражданина Страсбурга. Базельского издателя Фробена он спас от ампутации ноги: другие врачи настаивали на том, что ее необходимо отнимать, иначе хворь пойдет дальше, и неизбежна смерть, но Парацельс предложил такую терапию, которая принесла отличные плоды.
Ради Парацельса открылись ворота женского монастыря Роттенмюнстер (Баден-Вюртемберг), когда стало ясно, что болезнь аббатисы серьезна. Судя по описанию, там странствующий врач столкнулся с опоясывающим лишаем, и смог победить с помощью препарата из омелы и чистотела.
В другом случае он использовал столь экзотическое средство как повязка из дождевых червей.
К ложу богемского маршала Иоганна фон Лайпника Парацельса призвали, когда тот страдал водянкой, коликами, параличом рук и ступней, и все это при неправильной работе сердца, желчного пузыря, селезенки и желудка, и при поражении половых органов. Однако швейцарец вновь смог справиться, и замок Мэриш-Кромау он покинул через полгода работы на щите и с выплаченным гонораром.
В Нюрнберге в 1529 году Парацельс бросил вызов местному медицинскому истеблишменту, когда взялся лечить прокаженных, и из пятнадцати человек на поправку пошли девять[2]. И это при том, что лепра стала полностью излечимой только к самому концу двадцатого столетия.
Такого эффекта Парацельс добивался во многом потому, что относился к медицине совсем не так как его коллеги. «Медицина есть более искусство, нежели наука, знание опыта других может быть полезно для врача, но все знания мира не сделают человека врачом, если нет у него необходимых способностей и ему не назначено природою быть врачом... Природа и вызывает, и излечивает болезнь, и потому врачу необходимо знать природные процессы...» - писал он[3].
Но при этом Парацельс оставлял подробные инструкции, которыми мог воспользоваться любой человек, умеющий читать и способный держать в руках хирургические инструменты. Например, ему принадлежала первая в Европе методичка по обращению с ранами в области кишечника.
Парацельс сочетал хирургию и химические препараты, бальнеологию и травяные настои, все, что могли дать руки умелого и опытного врача, и все, что могла дать природа. Он отбрасывал древние рецепты, если они не приносили пользы, и не боялся предлагать новое.
Фактически он стал основателем научной медицины... и остался в народной памяти как непревзойденный целитель, лечивший то ли с божественной помощью, то ли при содействии нечистой силы.
[1] Майер, Пирмин, «Парацельс – врач и провидец», С. 278
[2]Walter Pagel «Paracelsus» P. 23
[3] Франц Гартман «Жизнь Парацельса и его учение», С. 173-175
Глава 49. Парацельс. Мифы
В 1831 году эпидемия холеры, пришедшая с востока, через Россию добралась до Австрии. В Пруссии умер философ Гегель, в Австрии больные появились во всех регионах империи.
И вновь, как в Средневековье, началось паломничество к могилам святых.
Но толпа бедняков на этот раз шла в Зальцбург не для поклонения Святому Руперту, покровителю города. Она двигалась к древней могиле на кладбище Святого Себастьяна, спрятанной под самой стеной. Уже тогда там в нише располагался памятник с высеченным портретом, гербом и надписью «PhilippiTheophrastiquitantamorbisfamamexaurochymicoadeptusesteffigiesetossadonecruscircumdabiturpellesua» («Филиппа Теофраста Парацельса, который стяжал великую славу мира за открытие химического золота, изображение и кости; и пока снова не покроется своей плотью»).
Бедняки искали исцеления у того, кто при жизни прославился как величайший лекарь, и алхимик, а после смерти стал героем многочисленных легенд, анекдотов и сказок...
Удивительно, но Зальцбург, Тироль и Каринтию эпидемия обошла стороной.
Еще один миф, один в числе прочих.
Сам образ жизни Парацельса, его облик, знания и биография спровоцировали возникновение историй. Первые записанные истории о нем появились вскоре после его смерти, в середине и конце XVIвека, и первым наверняка было сочинение некоего Валентина Реция. Тогда же появились ученые, называвшие себя учениками фон Гогенхайма, превозносившие до небес его достижения и таланты, считавшие его чуть ли не святым или новым Христом.
В народе же о бродячем враче рассказывали иное...
Например, говорили, что состарившись, Парацельс не захотел умирать, и обратился за помощью к дьяволу. Тот дал ему совет: пусть один из твоих слуг разрубит тебя на мелкие кусочки, закопает их на год в конский навоз, а потом подвергнет их алхимическим преобразованиям... и тогда ты восстанешь из мертвых молодым и прекрасным.
Парацельс совету последовал, слуга исполнил все его приказания, но то ли сбился со счета, то ли не выдержал, открыл гроб на два дня раньше. И обнаружил, что в гробу с навозом лежит его хозяин, молодой и красивый, разве что с не выросшим до конца черепом. Воздух проник в могилу, коснулся мозга, и молодое сильное тело сгнило за мгновения, обратилось в падаль.
А уж о том, что Парацельс овладел секретом изготовления философского камня и получения золота, не сомневался вообще никто. Именно поэтому странствующий доктор таскал с собой огромный меч – ведь в рукоятке так удобно хранить волшебный порошок или камень мудрости, несущий здоровье и богатство.
И никого не смущала нищета Парацельса, и то, что он прожил не так долго.
О смерти его в Зальцбурге болтали, что именно там его настиг гомункулус, искусственный человек, которого швейцарец создал в молодости, а затем бегал от него всю жизнь, боясь собственного творения. Эту легенду упоминали Андрей Лазарчук и Михаил Успенский в романе «Посмотри в глаза чудовищ».
Ходила басня о том, что Парацельс то ли три года, то ли пять лет путешествовал с цыганским табором, и от этого народа узнал многие секреты, магические и целительские, научился вызывать духов и отводить глаза. Именно этим объясняли, что он сумел побывать в самых дальних краях христианской Ойкумены и даже за ее пределами.
Ведь всем известно, что цыгане не признают никаких границ.
Болтали, что Парацельс силой собственной магии отправил уличного музыканта по имени Штюхели из Санкт-Галлена в Баден, призвав для этого волшебного коня, способного по воздуху преодолеть 20 миль за полчаса. Наверняка, именно эту лошадь доктор использовал, чтобы побывать и в Москве, и в Лондоне, и даже в Константинополе.
И получил ее, ясное дело, от цыган!
В родных краях Парацельса, в окрестностях Айнзидельна (Швейцария) его именовали Растером, Растусом и Кэлином. Его боялись и уважали, поскольку он знал секрет получения золота, обладал философским камнем, держал при себе прирученного змея, который ведал все тайны мироздания, а также паука, способного высосать яд из чего угодно, запросто общался с дьяволом и повелевал легионами духов всех разновидностей.
Ничего не напоминает?
С доктором Фаустом они просто близнецы.
Глава 50. Максвелл. Шотландский самородок
16 апреля 1846 года профессор Эдинбургского университета Джеймс Форбс читал доклад на заседании Эдинбургского же королевского общества. Темой значилось «О черчении овалов и об овалах со многими фокусами», вот только Форбс не был автором.
Научную работу, которую выслушали «с большим вниманием и одобрением»[1], сочинил пятнадцатилетний юнец, отпрыск аристократического рода по имени Джеймс, а по фамилии Клерк Максвелл. На тот момент его не знал никто, зато менее чем через век в сборнике статей, посвященных столетию шотландского ученого, другая звезда физики, а именно Макс Планк, написал «Ему удалось выманить у природы в результате одного лишь чистого мышления такие тайны, которые лишь спустя целое поколение и лишь частично удалось показать в остроумных и трудоемких опытах»[2].
Первая научная работа Максвелла началась с того, что он услышал доклад художника Дэвида Хэя о геометрии в искусстве. Молодой человек настолько воодушевился, что решил создать циркуль для черчения овалов, и за полгода справился с этой проблемой, предложив оригинальное и простое решение проблемы, над которой архитекторы и геометры бились веками.
И с этого времени он решил всецело посвятить себя науке, и выработал к ней свой собственный подход.
Вот как писал сам Джеймс, определяя собственное кредо как человека и ученого: «...вот мой великий план... основное правило этого плана – упрямо не оставлять ничего неизученным» и «мы должны найти такой прием исследования, при котором мы могли бы сопровождать каждый свой шаг ясным физическим изображением явления, не связывая себя в то же время какой-нибудь определенной теорией» [3].
И этих принципов он придерживался всегда, чем бы ни занимался, чистой математикой, кинематикой газов, электромагнетизмом, природой колец Сатурна или свойствами молекул.
За первой работой последовала вторая, посвященная теории цвета, и тут Максвелл (1850 год, ему девятнадцать лет) поднялся на трибуну Эдинбургского королевского общества уже сам. Он закончил тот же Тринити-колледж, где некогда учился Ньютон, стал вторым на экзаменах и получил престижную премию Смита.
За ней последовало преподавание в родном Кембридже, затем профессорская кафедра в шотландском Абердине, затем переезд в Лондон, в Кингс-колледж, который он оставил ради создания новой, невиданной по масштабу и оснащению лаборатории в Кембридже...
Судьба не отвела Максвеллу много лет, он умер от рака, не дожив до пятидесяти, но за тридцать лет научной карьеры сделал столько, что хватило бы на дюжину физиков. То, что движение магнита вызывает электричество, знали и до него, он же вывел обратную закономерность: электрический ток способен создать магнитное поле, да еще и обосновал все математически. Он создал систему уравнений, заложивших основу современной электродинамики, показал, что свет является электромагнитной волной, придумал термины «электромагнитное поле», «ток смещения», внес немалый вклад в кинетическую теорию газов.
Но все же главный прорыв – это его уравнения.
Сначала их было двенадцать - изложены в «Трактате об электричестве и магнетизме», вышел в 1873, капитальный двухтомный труд, где было собрано все по теме. Более простую систему из четырех уравнений, которая используется до сих пор, создали после смерти шотландца немец Генрих Герц и англичанин Оливер Хэвисайд.
Только этих уравнений хватило бы, чтобы имя Максвелла оказалось вписано в историю физики.
Но он серьезно заступил на территорию астрономии, когда в 1857 году получил премию Адамса за исследование природы колец Сатурна, исследование чисто умозрительное, с помощью пера и бумаги. Максвелл сумел показать, что кольца не могут быть ни жидкими, ни твердыми, что они должны состоять из множества метеоритных тел.
Он забрался в оптику, проводил эксперименты по цветовому восприятию.
Он занимался упругими телами, механикой, чистой геометрией и молекулярной физикой, и везде с успехом.
Джеймс Клерк Максвелл, это можно сказать с уверенностью, был настоящий человек эпохи Возрождения, вот только жил он в веке девятнадцатом, когда научная специализация все больше и больше входила в моду, и на фоне узких специалистов смотрелся... нет, не белой вороной, а настоящим лебедем с горных озер Шотландии.
Той самой, где он когда-то родился, а затем и умер.
[1] Из дневника Джона Клерка Максвелла, приведено по Дж. К. Максвелл «Статьи и речи», М.: Наука, 1968. С. 342
[2] Дж. К. Максвелл «Статьи и речи», М.: Наука. С. 237-238
[3] Приведено по В. Карцев «Максвелл», М.: «Молодая гвардия», 1974. С. 95 и 127
Глава 51. Максвелл. Невозможное - возможно
17 мая 1861 года в особняке на улице Абермарл Джеймс Максвелл должен был читать лекцию о теории трех основных цветов.
Но шотландец, на тот момент бывший уже известным, признанным ученым, совершил нечто большее. Он задумал практическую демонстрацию, доказательство теории, и для этого обратился к известному фотографу, редактору издания «Заметки по фотографии», Томасу Саттону.
Когда Максвелл заявил, что хочет показать на лекции цветной снимок, Саттон изумился и поначалу отказался: цветное изображение в тот период, когда черно-белая фотография еще не вылезла из пеленок?
Невозможно!
Но Максвелл уломал фотографа, они сфотографировали бант из трехцветной ленты на фоне черного бархата. Сделали три фото при ярком солнечном свете, первый раз через сосуд, наполненный раствором хлорида меди ярко-зеленого цвета, второй раз через тот же сосуд с раствором сульфата меди ярко-синего цвета, и через ярко-красную жидкость, раствор тиоцианата железа. Четвертый снимок проделали через желтое толстое стекло.
Негативы напечатали на стекле.
Установили в зале для демонстрации три источника освещения, «волшебных фонаря», перед каждым поместили фильтр одного из трех цветов: красный, зеленый, синий. Зажгли бруски углекислого кальция, которые дают очень яркий, белый с оттенком в синеву свет. Четвертый, желтый снимок по каким-то причинам использовать не стали.
Три цветных луча попали на экран... и возникло цветное реальное изображение.
Бант, трехцветная лента, черный бархат.
Первая в мире цветная фотография, созданная в 1861 году, когда даже черно-белые снимки по качеству далеко уступали картинам и гравюрам.
Через сто лет, в мае 1961 года состоялась конференция, посвященная столетию этого события. И там Р. М. Эванс сделал доклад[1], и рассказал, как он с помощью компании «Кодак» попытался воспроизвести опыт Максвелла, использовав сохранившиеся оригинальные негативы.
Они подготовили те же растворы, создали фотопластинки с чудовищно плохими характеристиками, сделали подробный анализ всех элементов опыта столетней давности. После чего Эванс и его соратники сделали вывод: Максвелл принципиально не мог продемонстрировать цветную фотографию, поскольку пластинки того времени были нечувствительны в зеленому и тем более красному цвету.
Как так? Как упрямый шотландец смог совершить невозможное?
Ну, во-первых, он занимался светом, оптикой и цветовосприятем более десяти лет. Первая статья, написанная в 1850, и опубликованная в трактате о цветовой слепоте доктора Вильсона, называлась «Теория цветов в связи с цветовой слепотой», примерно в то же время он разрезал глаза трески и вола, пытаясь понять, как устроен этот орган. Появлялись другие, посвященные той же теме, и в 1861 их накопилось пять.
Максвелл сконструировал несколько приборов для оптических опытов, например световой волчок и световой ящик.
Первый состоял из оси, на которой имелся диск, разделенный на три сектора разного цвета, так что при быстром вращении цвета смешивались, и в зависимости от базовых получались разные оттенки.
Второй больше всего напоминал черный гроб длиной в два метра, в котором имелся окуляр[2]. Он позволял смешивать разные цвета, менять их и регулировать их интенсивность, тем самым изучая особенности цветовосприятия разных людей.
Так что Максвелл лучше всех фотографов знал, как цвета смешиваются, и как их воспринимают люди.
Кроме того, ему определенным образом повезло.
Да, эмульсии 1861 года на основе йодистого серебра оказались чувствительны только к крайнему синему концу спектра. Но фильтры, подобранные Максвеллом, поделили зафиксированную этой эмульсией область (куда попал и ультрафиолет) на три области примерно тем же образом, каким обычно видимая нами область делится на красный, синий и зеленый.
Красный на красном снимке стал четче не потому, что снимок поймал красный цвет (на что он неспособен), а потому, что он более ультрафиолетовый, чем синий и зеленый. Зеленый выглядел зеленым скорее всего благодаря тому, что снимок делали с недостаточным экспонированием.
Плюс сыграло свою роль не совсем естественное освещение... и психологический эффект: для собравшихся на демонстрацию леди и джентльменов это было настоящее чудо, и кто будет замечать детали?
Чудом оно остается и сейчас: цветной снимок, сделанный за пятнадцать лет до открытия светочувствительных фотографических эмульсий.
[1] Приведен полностью в «Джемс Клерк Максвелл: Статьи и речи», М.: Наука, 1968
[2] Подробно описан в «Джемс Клерк Максвелл: Статьи и речи», М.: Наука, 1968. С. 223-225
Глава 52. Максвелл. Электрические заповедники
24 апреля 1873 в Лондоне анонсировали выход двухтомника под заглавием «Трактат об электричестве и магнетизме», автором которого значился Джеймс Клерк Максвелл. Книга оказалась объемной и невероятно тяжелой для чтения, но в 1879 году появилось второе издание, а в 1892-м третье.
«Трактат», несмотря на все недостатки, стал научной классикой.
Меж тем Максвелл, начиная научную карьеру, мало интересовался электричеством. Куда сильнее его занимала оптика, на втором месте находилась геометрия, дальше шла механика.
Его знакомство с электромагнетизмом состоялось 12 февраля 1842, когда они с отцом посетили Эдинбургское королевское общество, где проходила выставка «электромагнетических машин». Но тогда особого впечатления они не произвели, так что Максвелл заинтересовался электричеством только в 1854, после окончания Кембриджа.
Несомненно на него повлияли друзья-физики, среди которых был Вильям Томпсон, будущий лорд Кельвин.
Именно о нем Джеймс написал отцу «очень рад, что я буду браконьерствовать в его электрических заповедниках»[1]. Чтобы заняться этим делом, обстоятельный шотландец прочел все по теме, до чего смог дотянуться, отринул подход Ампера и заинтересовался исследованиями живого классика Фарадея.
Обладая хорошей геометрической подготовкой, Максвелл решил описать форму фарадеевских силовых трубок с помощью математики. Первую лекцию о них все в том же Кембридже он прочел уже в декабре 1885 года, и в это же время он отверг подход, которого придерживался его друг Томпсон.
Тот строил свою модель на основе аналогии электричества и тепла.
Максвелл же уподоблял силовые линии потокам несжимаемой жидкости, одновременно и похожей и не похожей на воду.
Работы оказалось много, и только в 1857 году, через три года, в «Трудах Кембриджского философского общества» появилась первая статья Джеймса Клерка Максвелла по электричеству. Она получила название «О фарадеевских линиях силы», а заключала в себе пятьдесят шесть страниц математики с философским подтекстом.
Коллеги-сверстники статью большей частью проигнорировали.
Зато ее заметил еще живой на тот момент Фарадей, который написал Максвеллу письмо. Фарадей, не имевший образования и не знавшей математики, все же понял достаточно, чтобы оценить работу более молодого коллеги, и между ними завязалась переписка.
А Максвелл продолжал «браконьерствовать в электрических заповедниках».
Сначала он произвел гипотезу молекулярных вихрей, вращение которых создает магнитное поле, гипотезу грубую, очень механистичную, приблизительную и неточную. Вот только именно в ней он упомянул «частички электричества», из которых состоит ток: мысль по тем временам немыслимая.
Следом явились четыре статьи «О физических силовых линиях» (1861-62), а за ними «Динамическая теория электромагнитного поля» (1864), где вообще впервые появился термин «электромагнитное поле». Новая гипотеза, на этот раз революционная, поскольку теперь в физике, кроме вещества, появилось нечто не совсем вещественное.
Поле.
И электромагнитные волны, хотя в тот момент Максвелл говорил только о магнитных волнах (электромагнитная волна появится лишь в 1868-м, в очередной статье).
Но он уже не браконьер, он хозяин электрических заповедников.
Еще пять лет, и на свет появился «Трактат», с которого началась данная статья. Полный обзор всех теорий магнетизма и электричества, созданных до автора, а затем изложение его собственной гипотезы.
В том числе – знаменитые уравнения Максвелла, которым посвящена девятая глава четвертой части.
Да, изначально их было сильно больше, они выглядели несколько неряшливо. Однако при этом они описывали языком математики то, что до Максвелла никто не мог описать: что электрическое поле образуется зарядами, что силовые линии поля начинаются и кончаются на зарядах, что магнитные силовые линии замкнуты, у них нет ни начала, ни конца, что магнитное поле создается током, а электрическое поле возникает за счет индукции магнитного поля.
И вновь коллеги-сверстники не очень приняли идею Максвелла, «Трактат» не вызвал особенного восхищения у матерых физиков ни в Англии, ни во Франции и Германии. Идеи шотландца подняли на знамена молодые ученые, уже в 1874-м Артур Шустер, преподаватель Оуэн-колледжа в Манчестере, прочел на основании «Трактата» первый лекционный курс.
Его слушали трое студентов, среди них был Джозеф Томпсон, будущий Нобелевский лауреат по физике (1906 год, с формулировкой «за исследования прохождения электричества через газы»).
И кто знает, добился бы он той награды, не ознакомившись вовремя с идеями Максвелла?
[1] Цитируется по В. Карцев «Максвелл», М.: «Молодая гвардия», 1974. С. 135
Глава 53. Максвелл. Кавендишский профессор
16 июня 1874 года состоялось торжественное открытие первой физической лаборатории Кембриджского университета. Сначала ее назвали Девонширской в честь герцога Девонширского, который был канцлером университета и дал денег на лабораторию, но затем переименовали в Кавендишскую... в честь того же герцога, поскольку тот был внучатым племянником известного физика-затворника Генри Кавендиша. Герцог выделил немалую для того века сумму в шесть тысяч триста фунтов.
Руководителем лаборатории и профессором экспериментальной физики стал Джеймс Клерк Максвелл.
Первая его собственная лаборатория была создана еще в 1848, когда шотландцу было семнадцать лет. Как он написал другу «Я уже оборудовал себе лабораторию над баней, у ворот, на мансарде. У меня оказалась старая дверь, которую я положил на две бочки... и стеклянная крыша наверху, которую можно поднимать и опускать. На двери (или столе) – множество сосудов, кувшинов, тарелок, банок и т. п., содержащих воду, соль, серную кислоту, медный купорос, а также битое стекло, железо и медную проволоку, медные и цинковые пластины, пчелиный воск, сургуч, клей, резину, графит, линзу, гальванические аппараты Смее...»[1].
Именно там Максвелл проводил первые исследования по оптике и механике.
В Кембридже созданием лаборатории для физиков-экспериментаторов озаботились гораздо позже, только в начале 70-х. И тут же встал вопрос, кого пригласить на место профессора еще не созданной лаборатории, чтобы он и построил ее, и возглавил, и привлек внимание к новому центру науки.
Сначала место предложили сэру Вильяму Томсону, который был тогда настоящей звездой физики. Но тот отказался, предпочел остаться в Глазго, где его все устраивало, и тогда власти Кембриджа обратились к Герману Гельмгольцу, научному светилу из Германии, преподававшему в Гейдельберге.
Но того не устроил оклад, какие-то жалкие 500 фунтов в год.
Только тогда вспомнили о Максвелле, который много лет жил в своем поместье в Шотландии, и благодаря тому же самому поместью не настолько волновался о денежной стороне вопроса...
Тот согласился, и 8 марта 1871 стал первым профессором экспериментальной физики в Кембридже.
Но для того, чтобы заниматься этой самой физикой, Максвеллу сначала пришлось с головой окунуться в строительные и организационные заботы: изучить существующие лаборатории, вспомнить то, как отец перестраивал поместье, договориться с архитектором и подрядчиками, закупить нужные приборы... частью на свои собственные, поскольку выделенных герцогом денег не хватило.
Три года ушло на все это, и лаборатория открылась.
Вот как описал ее в газете «Московские ведомости» молодой русский физик Александр Столетов[2]: «План дома представляет вид наугольника, т. е. двух прямоугольных частей, смыкающихся под прямым углом... Нижний этаж лаборатории содержит в себе ряд комнат для работ, требующих полной неподвижности снарядов, каковы измерения длины, времени и массы... Магнитная комната составляет северо-западный конец наугольника, и на значительное расстояние от нее устранены железо и сталь... Верхний этаж помещает комнаты для акустики, лучистой теплоты, оптики и электричества. Особая зала назначена для вычисления и графической редукции наблюдений; имеется также темная комната для фотографических работ».
В общем это был первоклассный научный центр, лучший в мире на тот момент.
И Максвелл проработал тут почти до весны 1879, когда всерьез проявилась болезнь, сведшая шотландского ученого в могилу. Но его супруга, умирая в свой черед, завещала Кавендишской лаборатории огромную сумму, те же шесть тысяч фунтов.
Деньги пошли на создание стипендии для самых талантливых аспирантов, и через много лет ее получал Петр Капица...
[1] Джеймс К. Максвелл Лбюсу Кемпбеллу, 5/6 июля 1848, приведено по В. Карцев «Максвелл», М.: «Молодая гвардия», 1974. С. 61-62
[2] Цитаты из «Джемс Клерк Максвелл: Статьи и речи», М.: Наука, 1968. С. 358-360
Глава 54. Максвелл. Лорд-землевладелец
2 апреля 1856 года умер Джон Клерк Максвелл, после чего его сын Джеймс Клерк Максвелл стал лордом, или если по шотландскому произношению лэйрдом, хозяином поместья Гленлэйр («логово в долине»).
До того, как стать собственностью Джона Максвелла, оно называлось Миддлби. Располагалось поместье в малообитаемой местности и состояло из фермы Нижний Корсок и вересковой пустоши Малый Мохрум, земли тянулись по правому берегу речушки по имени Уотер оф Урр. Богатым этот феод не был, но определенный доход приносил и финансовую стабильность обеспечивал; тут был пруд, луг, сад и даже угодья для охоты.
К лэйрдству прилагались «вассалы», на самом деле обычные шотландские селяне.
Родословную рода Клерков (это не второе имя, а первая часть фамилии) прослеживают до шестнадцатого века, когда во Францию вынуждены были бежать сторонники Марии Стюарт, в том числе и капитан Джон Клерк. Его сын, Вильям, был простым купцом, а вот внук, тоже Джон, вернулся на родину и сумел купить поместье.
Владение Пеникуик принесло ему титул баронета.
Фамилия Максвелл появилась в семействе, когда очередной Вильям Клерк женился на Агнес Максвелл. Та принесла в качестве приданого поместье Миддлби, после чего вторая часть фамилии стала обязательной для всех мужчин, считающихся лордами сначала Миддлби, а потом Гленлэйра.
В роду встречались члены парламента как шотландского, так и британского, верховные судьи Шотландии, руководители таможни, специалисты по военно-морской тактике, никогда не выходившие в море, но писавшие толстые трактаты о флотском искусстве...
Основное поместье, богатый Пеникуик, согласно правилам наследования в 1793 году досталось старшему брату Джона и дяде нашего героя, Джеймсу Клерку Максвеллу. Тот сделал отличную политическую карьеру, был награжден рыцарским званием и умер в почтенном возрасте, оставив после себя множество ничем не примечательных отпрысков.
Сейчас титул баронета носит его потомок Роберт Максвелл Клерк.
Так что будущий великий физик появился на свет пусть и не в очень богатой, но аристократической семье. К моменту переезда туда Джона Клерка Максвелла там даже не было дома для лэйрда, и его пришлось срочно построить, используя гранит, которого в Шотландии более чем достаточно.
В Гленлэйре Джеймс провел детство, пока не переехал в Эдинбург, где его отдали в школу. На некоторое время он вернулся сюда после смерти отца, чтобы привести дела в порядок, затем регулярно приезжал и поселился на шесть лет (1865-1871) после того как ушел из Кингз-колледжа в Лондоне.
По меркам шотландских дворян он был человеком необычным, но кое-какие аристократические привычки у Максвелла были: например он прекрасно ездил верхом, очень любил лошадей и даже сам объезжал их; он охотно занимался развитием поместья, заводил павлинов, разбивал сад. Соблюдал обычай ежедневной домашней молитвы, на которую собирались все слуги, вассалы и домочадцы, и командовал которой хозяин дома.
В 1860-65 он на свои деньги построил небольшую церковь в Старом Корсоке. Нанял одного из своих родственников по материнской линии, Уильяма Кея, имевшего профессию инженера, чтобы тот возвел мост через речку Урр, и мост пришел на смену броду из каменных глыб, который использовали столетиями.
И даже умер Джеймс Максвелл как положено благородному шотландскому лэйрду. Он вернулся в Гленлэйр весной 1879 года, надеясь, что свежий воздух и родная земля вернут ему здоровье, но рак оказался сильней, и великий физик скончался осенью того же года в окружении скорбящих домочадцев.
Глава 55. Максвелл. Демонские п(р)оделки
В 1871 году вышел учебник «Теория теплоты», написанный Джеймсом Клерком Максвеллом. И в тексте, в последней главе, автор породил существо, которое оказалось намертво с ним связано, а именно «демона Максвелла».
Крошечному демону досталась важная задача, нарушать второй закон термодинамики.
Он сидит рядом с отверстием в перегородке, которая делит на части сосуд, наполненный газом однородной температуры. Молекулы при этом движутся с разными скоростями, и демон Максвелла пропускает на одну сторону перегородки только быстрые молекулы, а на другую – только медленные.
Что в результате?
В той части сосуда, куда попадают быстрые молекулы, температура поднимется. Другая же часть, где окажутся молекулы тормознутые, она понизится, и все это вроде бы без затраты какой-либо работы.
То есть неупорядоченная система становится упорядоченной, энтропия падает.
А второй закон термодинамики подобную ситуацию запрещает, температура, если верить ему, должна выравниваться, энтропия расти, пока вся Вселенная не притащится к состоянию тепловой смерти...
Парадокс Максвелла продержался достаточно долго, до двадцатого века. Опровергнуть его сумел венгерский (позже американский физик) Лео Силард, диссертация которого называлась «О проявлении термодинамических флюктуаций».
Но «демон Максвелла» в физическом бестиарии остался, и его часто поминают наряду с «котом Шредингера».
Кстати, изучением кошек занимался и Джеймс Клерк Максвелл, причем в довольно оригинальном аспекте. Он в молодости, в Кембридже ради развлечения пытался решить проблему - почему домашние мурлыки, падая даже с небольшой высоты, приземляются всегда на четыре ноги.
Обозвана она была громким словом «котоверчение»!
Проводились эксперименты, животных отпускали, пытаясь обнаружить минимальную высоту, которая не даст коту развернуться и приземлиться как надо. Развлекался Максвелл не в одиночку, ему помогал профессор Кембриджа Джордж Стокс. Научных работ опубликовано не было, но странное занятие попало в университетский фольклор, и через много лет едва не испортило отношения Джеймса с женой.
Ему пришлось письменно оправдываться, доказывать, что он вовсе не выкидывал кошек из окна.
В том же самом Кембридже Максвелл прославился исключительно странным распорядком дня (а точнее – суток): в два часа ночи он вставал и полчаса бегал по коридорам колледжа, мешая спать соседям, а потом снова укладывался в постель как ни в чем не бывало.
Занимаясь теорией теплоты, он лепил из глины термодинамические поверхности, иными словами трехмерные диаграммы. Он сам изготавливал нужные ему устройства: например он сделал один из первых стереоскопов, устройств для получения объемного изображения; для жены он создал «Колесо жизни» или Zoetrope, нечто вроде диапроектора, на котором можно было просматривать диапозитивы, статические картинки, создававшие иллюзию движения[1]; его динамический волчок вращался так долго, что приглашенные на демонстрацию друзья-ученые заскучали и разошлись.
Максвелл изобрел «платометр», прибор для измерения площадей, на создание которого Лондонское королевское общество в 1854 году соблаговолило выделить целых десять фунтов... В Абердине он попытался создать «метательную машину», которая могла отправлять пули дальше, чем пороховые орудия, и все за счет веса груза...
Еще в возрасте десяти лет он изготавливал из папье-маше сложные геометрические объекты, такие как тетраедр и додекаэдр, вместе с отцом они сделали разъемную модель небесной сферы, из которой можно было извлекать и вставлять обратно отдельные созвездия.
Позже Максвелл иногда подписывался формулой dp/dt, поскольку второй закон термодинамики в формулировке Томпсона и Тэта выглядел так: JCM = dp/dt.
Что для такого человека придумать играющего с молекулами демона?
Плевое дело.
[1] Lewis Campbell “The life of James Clerk Maxwell”. P. 245-246
Глава 56. Максвелл. Лирика от физика
16 августа 1858 года королева Виктория и президент США Джеймс Бьюкенен обменялись поздравительными телеграммами, которые прошли по только что уложенному на дно океана кабелю. Известный физик Уильям Томпсон, принимавший активное участие в проекте, вытер со лба честный трудовой пот.
А его друг Джеймс Клерк Максвелл разродился по этому поводу следующим стихом, названным «Гимном компании атлантического телеграфа»[1]:
Там, на дне моря, там, на дне моря...
Слышится песнь телеграфного хора.
Там, на дне моря, там, на дне моря...
Сигналы плывут вперед
Хвостиком – плюх-плюх-плюх!
Игла телеграфа дрожит на опоре,
Сигналы оттуда получим мы вскоре,
Но трудно им: ух-ух-ух!
По тросу бежать вперед.
Там, на дне моря, там, на дне моря...
По тросу бегут не сигналы, а горе.
Там, на дне моря, там, на дне моря...
Время кричать: караул!
Кабелю: крах-крах-крах!
Что за причина – поймем мы не скоро.
Может, кораблик наш шел больно споро,
Жалко как, ах, ах, ах!
А может быть, сильно рванул!
Там, на дне моря, там, на дне моря...
Рыбы все шепчутся в вольном просторе.
Там, на дне моря, там, на дне моря...
- Что там, в тиши ночной,
Данное столь, столь, столь,
Что не сломаешь ни нынче, ни вскоре,
Что не разъестся ни нынче, ни вскоре?
В море же соль, соль, соль!
Кабелю – хоть бы что.
Там, на дне моря, там, на дне моря...
Оставим мы кабель – лишь рыбам подспорье.
Там, на дне моря, там, на дне моря...
Новый уж кабель корабль ведет.
Будет не прост, прост, прост!
Кабель тройной проложим мы вскоре,
Будем контракт заключать через море,
Через наш трос, трос, трос,
Уж этот не подведет!
И никто особенно не удивился подобному поэтическому излиянию молодого физика.
Максвелл начал писать стихи еще в школе, в Эдинбурге, поначалу переводил латинских поэтов, затем принялся за собственные сочинения, и даже получал награды за свое рифмоплетство.
Наука все же тянула его сильнее, но сочинял шотландец всю жизнь.
Вот, например, его представление о счастье, изложенное вовсе не прозой[2]:
Рассказал мне сосед,
Что открыл он секрет,
Как в здоровье быть, в злате, в чести:
«Ты поменьше мечтай,
Ты как все поступай.
Любопытству не дай возрасти.
А девиз твой пусть будет несложен:
Быть как все, не грустить ни о ком,
Нам не нужно любить, ненавидеть,
Нам все время радеть о своем.
Пусть мир сотрясают волнения,
Пусть стенка на стенку идут,
Ты выкушай ужин с вареньем
И пестуй семейный уют.
Коль согласен, изволь,
Будешь жить как король,
Рассуждать о вращеньи Земли».
Но не это для нас,
Мы восстали тотчас,
Мы спокойными быть не смогли.
Если все мы в покое пребудем,
Смысл бытия навсегда пропадет,
А спокойными – в камне мы будем,
Когда радость со смертью уйдет.
Наш мир, может, несколько страшен,
И жизнь наша – без толку труд,
Я буду работать, отважен.
Пускай Дуралеем[3] зовут!
Благодаря стихам Максвелла прижилось название «набла» для оператора Гамильтона. Перевернутая дельта, которой обозначался оператор, напоминала древний музыкальный инструмент с тем же названием, о нем вспомнил и предложил имя математик Питер Тэт. Шотландец тут же написал шуточную тиндалическую оду в восьми частях, посвященную Тэту, «Шеф-музыканту по игре на набла».
Стих напечатали в журнале, его запомнили, наблу используют до сих пор.
Сочинял Максвелл и физическую лирику («Джинн однажды встретил тело в полной пустоте...»), и студенческие гимны, и даже лирику обычную, и отрывок последней можно привести в оригинале[4]:
Alone on a hillside of heather,
I lay with dark thoughts in my mind.
In the midst of the beautiful weather
I was deaf, I was dumb, I was blind.
I knew not the glories around me,
I thought of the world as it seems.
Till a spirit of melody found me,
And taught me in visions and dreams…
Ничего удивительного, что Льюис Кемпбелл, друг и первый биограф Максвелла (книга вышла в 1882, через три года после смерти ученого), в своей биографии под поэмы шотландца отвел целую главу.[5]
Максвелл был не только ученый, а еще и поэт не из худших.
[1] Перевод из В. Карцев «Максвелл», М.: «Молодая гвардия», 1974. С. 172-173, оригинал приведен: Lewis Campbell “The life of James Clerk Maxwell”. P. 152
[2] Перевод из В. Карцев «Максвелл», М.: «Молодая гвардия», 1974. С. 176
[3] «Дуралей» - школьное прозвище Максвелла
[4] Lewis Campbell “The life of James Clerk Maxwell”. P. 161
[5] Lewis Campbell “The life of James Clerk Maxwell”. P. 295 - 346
Глава 57. Фейнман. Нобелевской козы барабанщик
Он играл на барабанах, хотя считал, что не обладает музыкальным слухом, он прославился как непревзойденный взломщик замков, он считал психологию и философию пустопорожней болтовней, он всю жизнь плевал на мнения других людей, и когда ему все же присудили Нобелевскую премию, он некоторое время думал, не отказаться ли от нее. Неутолимое любопытство приводило его то в биологию, то в археоастрономию, то в камеры сенсорной депривации Джона Лилли.
Удивительно, что посреди всего этого он еще находил время заниматься физикой. Заниматься настолько серьезно, чтобы стать одним из самых известных ученых двадцатого века.
Звали этого человека Ричард Фейнман.
Как писал о нем Леонард Млодинов, известный научный писатель, некоторое время общавшийся с Фейнманом в Калтехе[1]: «Для Фейнмана и физика, и жизнь определялись интуицией и вдохновением, а также презрением ко всяческим правилам и привычкам. Он игнорировал общепринятые методы физики, и изобретал свои собственный вроде интеграла по траекториям или диаграмм Фейнмана. Он также игнорировал академическую культуру и изобретал свою собственную, он ел со студентами в столовке университета или работал над физическими проблемами в стрип-клубах, или затевал исследования, опираясь больше на любовь к теме, чем на амбиции. Если же его поведение кем-то не одобрялось, он вообще не волновался, что думают другие»[2].
Вторая книга его воспоминаний, вышедшая уже после смерти Фейнмана, так и называлась «
Научная интуиция Фейнмана отличалась от подобного же качества, например, Эйнштейна. Второй интуитивно знал, какой подход выбрать, чтобы решить глобальную проблему, он пользовался этим навыком почти двадцать лет, чтобы изобретать совершенно новые теории, пока не уперся в непреодолимую преграду в виде Общей Теории Всего. Первый же подходил уже к существующим гипотезам или идеям с новой стороны, он создавал новую, обычно более полезную перспективу.
Например, еще в старших классах школы, изучая тригонометрию, Фейнман придумал свой набор обозначений для тригонометрических функций, поскольку невзлюбил символы, которыми функции обозначали в учебнике. Для тангенса он взял греческую букву тау, для синуса – нечто вроде сигмы с длинным хвостом, для арксинуса – тот же знак, но зеркально отраженный, для косинуса – слегка искаженную букву гамма.
Но потом выяснилось, что никто не понимает обозначений, кроме их автора, и Фейнману пришлось вернуться к обычным.
Но это чуть ли не единственный случай, когда он уступил общепринятому и банальному. Второй – нобелевская церемония, где пришлось надеть пиджак и произносить речь, а потом с кислой физиономией сидеть на приеме в компании важных шишек.
Но уже на встрече с коллегами сразу после вручения премии Фейнман под аплодисменты сорвал с себя пиджак, снял галстук и остался, как привык – в рубашке с закатанными рукавами. Именно так он пришел на первое занятие в Принстоне, когда был молодым ассистентом Джона Уилера, и так же посетил последнее, в Калифорнии, почти через пятьдесят лет.
Физиком-теоретиком он был невероятного охвата.
Как вспоминал один из аспирантов Фейнмана в Калтехе, Ричард Шерман, пришедший к научному руководителю за консультацией по поводу сверхпроводимости: «Я начал писать уравнения на доске, а он начал их анализировать очень быстро. Нас прервал телефонный звонок... Фейнман немедленно переключился на проблему физики частиц с высокой энергией... Поговорил о ней пять или десять минут... мы вернулись к обсуждению моих вычислений... Телефон зазвонил снова, и на проводе оказался кто-то, желающий обсудить физику твердого тела... И таким образом все продолжалось три часа – различного сорта телефонные звонки, каждый раз относительно совершенно новой темы, включающей совершенно отличные вычисления...»[3].
Ничего удивительного, что его учебники и книги по физике стали бестселлерами.
«Фейнмановские лекции по физике», «КЭД: странная теория света и вещества», «Характер физических законов» - с этих работ начинался серьезный интерес многих физиков наших дней к их науке.
Серия телевизионных передач с Фейнманом в главной роли – лучший способ популяризации физики...
Любовь и поклонение студентов Калтеха, которые назвали статую Галилея на территории университета «Фейнманом»: иногда, в дни экзаменов по физике она удостаивалась уважительных поклонов «на удачу».
И как можно иначе относиться к человеку, который сказал:
«Важная часть творческого процесса – игра. По меньшей мере для некоторых ученых»[4].
Ричард Фейнман играл всю жизнь – на барабанах, в художника, у доски в аудитории, на научных конференциях, разыгрывал шутки с коллегами и студентами, на сцене в любительских постановках, и доигрался до Нобелевской премии и всемирной славы.
Серьезные ученые в этом месте должны спросить «А что, так можно было?».
[1] Калифорнийский технологический институт
[2] Mlodinov, Leonard «Feynman’s Rainbow». P. 90-91
[3] Lawrence Krauss «Quantum Man: Richard Feynman’s Life in Science». P. 222
[4] Mlodinov, Leonard «Feynman’s Rainbow». P. 50
Глава 58. Фейнман. Ядерная бомба
В проект «Манхэттен» Ричард Фейнман попал благодаря коллеге по Принстону, Роберту Уилсону.
Да, у Ричарда уже был опыт работы на армию: во Франкфортском арсенале (Филадельфия) в группе исследователей он занимался разработкой механического компьютера для управления зенитной стрельбой. Но когда в глубокой тайне стартовало то, что называлось изначально «Урановым комитетом», Фейнман меньше всего думал о том, чтобы еще раз отдать себя в крепкие ручонки военных.
Он как раз завершал диссертацию, и до получения степени оставалось всего ничего.
Поэтому когда Уилсон спросил, не хочет ли Фейнман принять участие в разработке нового оружия, для чего нужно прямо сегодня к 15.00 явиться на совещание, Ричард отказался. Но за несколько часов он передумал, и все же явился на совещание, где обсуждали, как разделять изотопы урана с помощью штуковины под названием изотрон.
И в результате через полтора года Фейнман оказался в самом центре «Манхэттена», в пустынном Лос-Аламосе. Там его приписали к теоретическому дивизиону под руководством ведущего специалиста по ядерной физике на тот момент Ханса Бете, ну а тот сразу оценил таланты и нахальство нового сотрудника.
Фейнман не боялся возражать начальству, используя фраз типа «Вы с ума сошли!» и «Это полная чушь!».
Как позже писал Бете «Я очень быстро понял, что он был феноменальным человеком. Откровенно говоря, я думал, что Фейнман, возможно, самый умный во всем дивизионе, так что он здорово нам помог»[1].
При участии Ричарда оказалась рассчитана формула эффективности ядерной реакции (именуемая иногда формулой Бете-Фейнмана). Благодаря его усилиям рассчитали диффузию быстрых нейтронов, которые провоцируют расщепление ядер урана-235. Ничего удивительного, что довольно быстро Ричарда поставили во главе группы исследователей, в числе которых были люди старше, с куда большим опытом.
Когда началось создание непосредственно бомбы, Фейнману поручили выполнение расчетов по устройству на основе плутония, и он сумел организовать работу в своей группе так, что та превратилась в настоящий живой компьютер: операции были разделены на этапы, и каждый из рядовых сотрудников выполнял лишь один из них, в результате получился интеллектуальный конвейер, ускоривший процесс вычисления в разы.
Но Ричард не был бы Ричардом, если бы сосредоточился только на работе.
Он развлекался, играя на барабанах бонго и вскрывая замки на ящиках и сейфах с секретной документацией: за несколько лет перед ним пали все, даже самые надежные. Обманывал систему безопасности с помощью в дыры в заборе, через которую он входил, а выходил через КПП, тем самым ставя в тупик дежуривших там охранников; с помощью жены, которой писал письма, изводил цензоров, используя их собственные же правила.
Но о работе Фейнман при этом не забывал.
И 16 июля 1945 года в Хорнада-дель-Муэрте состоялось испытание под кодовым названием «Тринити» («Троица») – испытание первого на Земле ядерного взрывного устройства. Фейнман попал в число допущенных на него людей, и ему, как и всем, выдали защитные очки, но он решил, что ничего через них не увидит, и что хватит ветрового стекла грузовика, чтобы защититься от ультрафиолета.
Поэтому он оказался чуть ли не единственным, кто видел первый ядерный взрыв непосредственно.
«...внезапно возникает колоссальная вспышка света, такого яркого, что я сгибаюсь в три погибели, и вижу на полу грузовика багровое пятно... и наконец возникает огромный оранжевый шар, очень яркий в середине, он вздымается, немного волнуясь, слегка чернеет по краям, потом появляется большой шар дыма, раскаленного до того, что внутри посверкивает пламя»[2] - так вспоминал Фейнман сам тот момент.
Еще через несколько недель ядерные бомбы упали на Хиросиму и Нагасаки.
Ричард никогда особенно не гордился тем, что они тогда сделали, и от участия в проекте «Маттерхорн» (создание водородной бомбы) он отказался, в отличие от своего наставника Джона Уилера. От любых предложений консультировать правительство он отказывался... и согласился только в 1986-м, после катастрофы шаттла «Челленджер».
И да, Лос-Аламос имел для Фейнмана еще кое-какие, неожиданные последствия.
Всех ученых тогда заставили в обязательном порядке запатентовать все возникшие идеи. Фейнман высказал человеку, на которого возложили эту задачу, несколько высосанных из пальца предложений вплоть до подводной лодки на уране, после чего намертво об этом деле забыл.
Вспомнить пришлось через несколько лет, когда профессору Корнеллского университета Ричарду Фейману позвонили из Калифорнии – большая авиастроительная компания нашла в патентном бюро выданный оному Ричарду Фейнману патент на ракету с ядерным двигателем и решила предложить профессору место главы лаборатории по разработке таких двигателей для самолетов.
Разочарование самолетостроителей, когда они узнали правду, было велико...
[1] Пол Халперн «Квантовый лабиринт», С. 125-126
[2] Ричард Фейнман «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!». С. 173
Глава 59. Фейнман. Движущиеся картинки
В начале апреля 1948 года в горах Поконо (штат Пенсильвания, США) состоялась физическая конференция, на которую съехались почти все звезды науки: Нильс Бор, Роберт Оппенгеймер, Юджин Вигнер, Поль Дирак, Джон Уилер и другие. Не появился только Альберт Эйнштейн, но он к тому времени давно не покидал Принстона.
Среди выступающих оказался и Ричард Фейнман.
Доклад его погрузил собравшихся в прострацию: молодой ученый рисовал какие-то странные диаграммы, составленные из линий, по которым вроде бы движутся элементарные частицы, упоминал, что протон – это движущийся назад во времени электрон, рассказывал как получил результат, упоминая некий метод интеграла по траекториям, известный тогда разве что Уилеру. Стоит упомянуть, что перед Ричардом выступил Джулиан Швингер, изложивший свою концепцию перенормировки, но говоривший почти восемь часов!
Результат предсказуем: Бор мягко сказал, что невозможно изобразить траектории частиц в пространстве, мешает принцип неопределенности Гейзенберга; Теллер намекнул, что и принцип Паули в гипотезе Фейнмана тоже по всей видимости нарушен, Дирак же просто спросил «дают ли все вероятности у докладчика 100%»?
Ричард вынужден был признать, что нет...
Величайшие квантовые физики всего мира просто не поняли его подхода, он показался странным и необычным. Понадобился другой молодой ученый с открытым умом, который смог объединить теории Фейнмана и Швингера, а также добавить к ним вариант японца Санъитиро Томонаги.
Иными словами, понадобился Фримен Дайсон.
В сентябре 1947г. он приехал в Корнеллский университет, где познакомился с Фейнманом и стал его другом. Позже он посетил семинар Швингера, а с подходом Томонаги ознакомился благодаря статьям в научных журналах.
Результатом стал доклад на новой масштабной физической конференции (1949, город Пикскилл, штат Нью-Йорк) «TheRadiationTheoryofTomonaga, SchwingerandFeynman». Дайсон смог сделать то, чего не сумел Фейнман: объяснить, что именно демонстрируют диаграммы последнего, и насколько они упрощают вычисления.
Берем пространство по одной оси координат, время – по другой.
Отрезки прямых изображают условные траектории движения частиц (электронов, фотонов, протонов и т. д.). Петли показывают виртуальные частицы, которые возникают из вакуума, а потом исчезают, аннигилируя друг друга. Для каждого варианта развития событий рисуется своя диаграмма, и любое типичное событие в жизни частицы описывается их набором.
Нечто подобное еще в 1941 пытался использовать немецкий физик Эрнст Штукельберг, но он остановился на полпути и не разработал метод в подробностях. Поэтому диаграммы оказались в конечном итоге связаны с именем Фейнмана, хотя и роль Дайсона в их конечном успехе очень велика.
Именно он показал, что вычисления по методу Швингера требуют месяцев работы, а подход Фейнмана позволяет добиться точно того же результата, пусть и не с такой точностью, но за считанные часы. Забавно, что первая появившаяся в печати «диаграмма Фейнмана» оказалась как раз в статье Фримена Дайсона.
Постепенно научное сообщество начало проникаться мыслью, что это работает, это удобно, и что этим можно пользоваться.
Да, понадобилась не одна статья, не одно выступление, но диаграммы Фейнмана постепенно завоевали мир. Как показал историк науки Дэвид Кайзер[1], частота использования этих диаграмм в начале пятидесятых росла по экспоненте, и к 1955 они встретились уже в 150 научных работах.
В 1975 году Фейнман купил семейный автомобиль DodgeTradesman.
Он сумел получить для него номерной знак из одних букв QANTUM(сокращенное QUANTUM– квант), а еще разрисовал светло-желтую машину диаграммами, теми самыми, которые четверть века назад встретили такой нелюбезный прием со стороны Нильса Бора, Поля Дирака и других.
Наука порой движется путями еще более причудливыми, чем траектории элементарных частиц.
[1] Lawrence Krauss «Quantum Man: Richard Feynman’s Life in Science». P. 115
Глава 60. Фейнман. Нефизические художества
Да, Ричард Фейнман придумал свои диаграммы, но долгое время он думал, что рисовать по-настоящему не способен.
Но потом на вечеринке он познакомился с художником армянского происхождения Жерайром «Джерри» Зортяном. Знакомство переросло в дружбу, и через какое-то время они договорились учить друг друга: Фейнман обязался давать Зортяну уроки физики, а Зортян Фейнману – уроки живописи.
Наука не пошла Зортяну впрок, а вот обратный процесс оказался плодотворным. Сработала мощная мотивация, которая двигала Фейнманом в том числе и в науке – желание выразить интуитивно ощущаемую красоту мира, выразить не только с помощью формул и физических законов, но и с помощью рисунков.
Как писал сам Ричард:
«...мне хотелось передать мое чувство красоты мира. Описать его словами трудно – как-никак чувство. Оно похоже на чувство верующего к Богу, который правит всем, что происходит во Вселенной: думая о том, как множество вещей, которые и выглядят разными, и ведут себя по-разному, управляются «за сценой» одной и той же системой, одними физическими законами, вы проникаетесь ощущением некой всеобщности... Вот это благоговение – благоговение ученого, - по моим представлениям, можно было передать посредством рисунка другому человеку, которому оно также не чуждо»[1].
Так что Ричард начал практиковаться.
После того, как уроки с Зортяном прекратились, он записался на заочные курсы живописи, завел привычку таскать с собой блокнот и постоянно зарисовывать находящихся рядом людей... Потом отправился в Художественный музей Пасадены, где записался на классы рисования.
Ремеслу художника Фейнман принялся учиться в возрасте 44 лет, не имея опыта.
Диаграммы – не в счет.
Сам он относился к своей «мазне» скептически, и рисовал больше для удовольствия. Но потом в Калтехе устроили маленькую выставку, куда попали два рисунка и одна картина маслом от Фейнмана, и все экспонаты снабдили ценниками – просто на всякий случай.
И одну картину, «Магнитное поле Солнца», сделанную с фото, купили.
После этого в голову Фейнмана пришла такая мысль «...продавать рисунки следует не ради денег, но ради уверенности в том, что они попадают в руки тех, кому действительно нужны, к людям, которые расстроятся, если их не получат»[2]. Но чтобы исключить тех, кто купит что угодно, лишь бы на нем стояла фамилия знаменитости, он придумал псевдоним.
Один из друзей Фейнмана предложил французское «AuFait», «Дело сделано», звучит как «Офей».
Рисовать Ричард предпочитал обнаженную натуру: он прибегал к услугам профессиональных натурщиц, зарисовывал девушек из стрип-бара, куда заходил, чтобы поразмыслить над физическими проблемами (это не шутка), и даже приглашал студенток себе позировать. Жена Фейнмана на удивление спокойно относилась к его увлечению, и ни малейших признаков ревности не проявляла.
Как вспоминала Вирджиния Тримбл, учившаяся в Калтехе и сделавшая карьеру астрофизика: «...обычно по вторникам я приходила к нему в дом на пару часов, получала по 5,50$ за час (немало в те дни) и всю физику, которую могла переварить. Гвинет (супруга Ричарда) приносила нам апельсиновый сок и печенье посредине сессии»[3].
Одна из таких сессий не состоялась, поскольку именно в тот день стало известно о вручении Фейнману Нобелевской премии.
В какой-то момент дошло до того, что картины, а именно портреты, Ричарду начали заказывать. А затем в штате Калтеха появился профессиональный художник, и они на пару с Зортяном убедили Фейнмана, что Офей вполне дорос для того, чтобы устроить персональную выставку.
Разместили ее в подвале профессорского клуба, и прошло все с успехом...
Но после этого интерес Фейнмана к рисованию упал, некоторое время он продолжал упражняться, но уже без прежнего рвения, и продавать картины перестал. Наверняка из-за того, что достиг максимума, доступного любителю с хорошим талантом, но без искры гениальности.
Хотя всем бы быть такими любителями.
[1] Ричард Фейнман «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!». С. 354
[2] Ричард Фейнман «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!». С. 364-365
[3] Пол Халперн «Квантовый лабиринт», С. 271
Глава 61. Фейнман. Искусственный интеллект
В мае 1983 года в Массачусетсе появился стартап под громким названием «Thinking Machines». Основал его Данни Хиллис, работавший под руководством Марвина Минского в Лаборатории искусственного интеллекта МТИ, и там же трудился Карл Фейнман, сын Ричарда Фейнмана.
Они разрабатывали схемы параллельных вычислений.
Фейнман-старший узнал, чем занимается его сын, познакомился с Хиллисом и, к удивлению последнего, вызвался некоторое время бесплатно поработать на стартап, и даже приехать ради этого в Бостон...
Но если бы основатель «Thinking Machines» лучше знал биографию Ричарда, он бы не испытал изумления.
С вычислительными машинами Фейнман столкнулся в Лос-Аламосе: сначала им привезли кучу механических калькуляторов «Маршан», которые быстро ломались и выходили из строя, так что ученым самим приходилось вскрывать эти устройства (наплевав на запреты) и ремонтировать их; потом в распоряжении проекта «Манхэттен» оказались счетные машины для бизнеса, которые тогда выпускала IBM под названием «табуляторы», к ним прилагались «умножители», способные работать с перфокартами. Понятно, что ко всему этому добавили специалиста по ремонту и обслуживанию, но... вышло так, что заниматься всеми этими устройствами стал Фейнман.
Новые устройства прислали в разобранном виде, снабдив чертежами и инструкциями. Никто не стал ждать, пока у специально обученного человека дойдут до них руки, так что Ричард и его коллега по теоретическому дивизиону Стен Френкель собрали их сами, и собрали правильно.
А потом еще и организовали из различных устройств «живой компьютер».
Ранее все операции выполнял один человек: на одном устройстве суммировал, на втором умножал, на третьем возводил в куб и так далее, пока не получал нужный результат. После реформы каждый из рядовых сотрудников отвечал лишь за одну операцию: он либо суммировал, либо умножал, либо, получал числа от предшественника и передавал их следующему по цепочке, отчего скорость общих вычислений была намного больше.
В зависимости от конкретной задачи последовательность операции менялась.
Плюс Фейнман настоял, чтобы перфокарты для разных задач окрасили в разные цвета. Это позволило не путать их, а также легко отслеживать перемещение информационных потоков внутри механическо-биологического вычислительного устройства.
И после войны он сохранил интерес к подобным штуковинам.
И поэтому он не повесил трубку, когда ему ради шутки позвонили приехавшие в Калифорнию два специалиста по компьютерным наукам Марвин Минский и Эдвард Фредкин. Он пригласил их к себе, и они некоторое время потратили на дискуссию о том, может ли Вселенная действовать как громадный автомат, управляемый бинарными величинами, а также о том, может ли человеческий мозг функционировать как компьютер.
Поскольку все эти гипотезы не имели экспериментальных подтверждений, Ричард относился к ним осторожно.
Но в мае 1981 он выступил с докладом «Стимулируя физику с помощью компьютеров», в котором описал процесс квантового вычисления. Начал с концепции простейших вычислительных систем вроде клеточных автоматов в их приложении к физике, а затем перешел к более сложным вещам, к тому, что для отражения квантовых процессов понадобятся компьютеры не простые, а тоже квантовые, базирующиеся на суперпозициях состояний.
Фейнман предложил использовать либо суперпозицию электронов с верхним и нижним спином, либо фотоны с комбинацией поляризации по часовой стрелке и против часовой стрелки. Подобные штуковины позже стали известны как «квантовые биты» или «кубиты».
Их можно собирать в решетки, как обычные клеточные автоматы, чтобы каждый узел взаимодействовал с соседними согласно определенным правилам. Это позволяет использовать метод интеграла по траекториям в кибернетической реальности, испытывать не одну альтернативу за раз, а всех их одновременно, что увеличивает скорость процесса.
Увы, прогресс в области квантовых компьютеров движется не так быстро, как хотелось бы, и к концу второго десятилетия двадцать первого века мы создаем подобные устройства лишь из нескольких десятков кубитов, и используются они лишь для ограниченного набора задач.
Кто знает, проживи Ричард Фейнман дольше... может быть, все было бы иначе?
Глава 62. Фейнман. Чужие культуры
В середине 70-х в Калтехе решили, что физикам не мешает слегка расширить культурные горизонты.
И отвечавший за это дело человек подумал, что неплохо бы организовать коллоквиум по математике и астрономии майя. Чтобы найти спеца по этой теме, он обратился к профессору Отто Нойгебауэре, признанному специалисту по математике Древнего Вавилона и окрестностей.
Тот сказал, что знает такого спеца, только он физик... и зовут его Ричард Фейнман.
Фейнман никогда не замыкался в рамках специальности, не ограничивал жизнь физикой и математикой.
Например, год творческого отпуска в 1951-52 он провел в Бразилии, где читал лекции в исследовательском центре, расположенном в пригороде Рио-де-Жанейро и занимался исследованиями мезонов. Но это время он также потратил, чтобы выучиться играть на frigideira, особом инструменте, который используется в оркестре, играющем для танцоров самбы[1]. Профессор физики из США освоил эту науку так хорошо, что принял участие в ежегодном карнавале, а школа самбы, за которую он выступал, «Жулье Копакабаны», в тот год выиграла состязание оркестров.
Ну и само собой, Фейнман в некоторой степени выучил португальский.
Японский он начал учить после того, как узнал, что поедет в Японию на конференцию. И оказался в группе коллег единственным, кто мог хотя бы как-то объясниться с местными.
А затем поверг в шок принимающую сторону, когда попросил переселить его в отель для японцев: без мебели, где спать приходится на полу, сидеть тоже на полу, зато все совершенно аутентичное, а вовсе не стандартное, как в ориентированных на гостей с Запада заведениях. Ради такого случая Фейнман даже решил, что будет есть рыбу и морепродукты, которые с детства терпеть не мог... и продержался до конца визита.
В следующий раз он приехал в Японию на несколько месяцев, и тут взялся учить язык более основательно, но на многочисленных формах вежливости все-таки сдался.
Много десятилетий Фейнман хотел попасть не просто в СССР, а в Тувинскую народную республику, наследницу существовавшего в 1921-1926 государства Танну-Тува, которое он ребенком видел на карте. Его манила эта экзотическая земля, славная оригинальной культурой и горловым пением, и одна из биографических книг о Фейнмане так и называется «В Туву любой ценой!»[2]. Но долгое время мешало то, что контакты СССР и США во время холодной войны были строго ограничены.
В 1988 году наконец пришло приглашение от министра культуры СССР, но Фейнман тогда уже умирал и поехать не мог.
Ну а к математике и астрономии майя Фейнман оказался причастен благодаря второму, самому неудачному своему браку. Мэри Лу, супруга Ричарда, оказалась девушкой культурной, ее интересовала история искусства, так что во время медового месяца в Мексике они в основном лазили по пирамидам в джунглях.
Ричарда все это здорово утомило, но в одном из музеев он увидел один из уцелевших кодексов майя. И как при виде любой загадки он немедленно испытал прилив воодушевления, купил копию кодекса и, отправив жену на очередную экскурсию, принялся расшифровывать текст.
Интерес оказался столь глубоким, что Фейнман не забросил дело, вернувшись в Штаты. С дотошностью настоящего ученого он проработал всю литературу, которую только смог найти, и через некоторое время стал достаточно известным экспертом, чтобы о нем слышал даже Отто Нойгебауэр.
По крайней мере подделки майянских кодексов Ричард видел с первого взгляда.
[1] Описан, например, вот тут: Ричард Фейнман «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!». С. 275
[2] «Tuva or Bust» Ральфа Лейтона
Глава 63. Фейнман. ...и биолог тоже
Биологией Фейнман интересовался всегда.
Еще в аспирантуре Принстона он записался на курс физиологии клетки, и прошел его на общих правах, без послаблений для человека, ни один из предварительных курсов не слушавшего. Тогда он прославился тем, что привел в ужас библиотекаршу, попросив у нее «карту кошки».
Ну откуда физику знать, что эта штука именуется «зоологической схемой»?
Однажды в начале шестидесятых, когда у Ричарда выдалось свободное лето, он решил, что отправится в путешествие, как обычно, только это будет путешествие не в новый регион США, а новую науку. И целью своей Фейнман избрал генетику, не в последнюю очередь потому, что в Калифорнийском технологическом работал Макс Дельбрюк, друг Ричарда. А еще туда приехал британский биолог Джеймс Уотсон, один из открывателей спирали ДНК.
Как мог Фейнман, одержимый своим обычным любопытством, упустить шанс?
Он посетил лекции Уотсона, а потом явился в лабораторию Дельбрюка, чтобы «мыть пробирки» и смотреть, как работают ученые из совсем другой области знаний. Хитрость не удалась – его тут же приставили к серьезному делу, заставили узнать все о бактериофагах (это такие вирусы, поражающие бактерий), выучили извлекать пробку из пробирки, не задействуя вторую руку, и Ричард принялся изучать обратные мутации бактериофагов.
Как писал сам Фейнман «знание физики и математики избавляет меня от множества хлопот. Я знал, как ведут себя в жидкостях атомы, поэтому работа центрифуги никаких загадок для меня не содержала. Знал я и статистику – в мере, достаточной для понимания статистических ошибок, возникающих при подсчете маленьких пятнышек в чашке для выпаривания»[1]. Он занимался наукой много лет, научный метод тек у него в жилах вместе с кровью, и в этом он превосходил молодых биологов.
Работа оказалась муторной и кропотливой, целью было выделить обратные работоспособные мутации бактериофагов – чтобы вирус сначала подвергался прямой мутации, теряя свойства, затем подвергался обратной мутации, восстанавливая способность уничтожать бактерии, что происходило, само собой, далеко не каждый раз. Попытки ускорить процесс оказались неудачными, а тут и лето закончилось.
Но результатом стала научная статья, которая вполне себе присутствует в научной библиографии Ричарда Фейнмана: Edgar, R. S.; Feynman, Richard P.; Klein, S.; Lielausis, I.; Steinberg, C. M.. "Mapping experiments with r mutants of bacteriophage T4D", ее опубликовал в 1962 году журнал «Genetics».
Хотя судя по цитате из воспоминаний Фейнмана, он сам к этой публикации не причастен[2], постарались соавторы.
Вскоре Фейнман вернулся в ту же лабораторию, чтобы провести там творческий отпуск длиной в год. Это время он потратил на изучение рибосомы, части живой клетки, которая синтезирует белок по заданной схеме на основе генетической информации из РНК. Снова погрузился в нудную экспериментальную работу, провел не одну сотню испытаний, находя и исправляя ошибки в методике... и все лишь для того, чтоб обнаружить, что допущена фатальная ошибка, которая делает результаты негодными.
Рибосомы, полученные из кишечной палочки, пролежали в холодильнике не один месяц, и оказались «грязными».
Все же Ричард Фейнман не был биологом, и он допустил ошибку, немыслимую для представителя этой науки. Наверняка именно поэтому из второго его погружения в мир генетики, даже более длительного и серьезного, чем первое, не получилось никакой статьи.
И это даже немного жаль.
[1] Ричард Фейнман «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!». С. 86
[2] Ричард Фейнман «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!». С. 90
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
