Био-графика

Предисловие

Это какая-то странная напасть, случившаяся в нашем лихом современии: все ищут смысл, везде, всегда, и чаще всего находят, что удивительно. Особенно любопытен для меня поиск смысла в поэзии. Наверное, какой-то смысл во всем этом есть, но лично я не вижу, как ни вглядываюсь.

Есть стихи для бытовых надобностей: на корпоратив, на свадьбу, на юбилей, на любые дни рождения и дни-праздники всех сортов и расцветок. Весь смысл этих стихов именно в поздравлении-пожелании, но это не литература или бытовая, салонная литература.

Поэзия она же вся на образах и пространстве, а не на мифических смыслах, но если читатель не попадает в силу каких-то причин в образ, ему остается только поискать смысл и он его обязательно найдет, тот или иной, но ведь это же не главное.

Я пришёл к тебе с приветом,

Рассказать, что солнце встало,

Что оно горячим светом.

По листам затрепетало;

Рассказать, что лес проснулся…

Образ легко читается, но школьник его ни за что не увидит, потому что не он пришел с приветом, а к нему пришли и заставляют учить наизусть странные строчки. Конечно, он тут же хорошо поищет смысл и сразу же определит того, кто пришел, как не вполне здорового, с приветом, рассказывающего про то, что все и без него знают, про солнце и лес. И это узнаваемый и понятный образ, для школьника.

Странно. Ей, Богу, странно.

Например, я осознаю свою собственную ограниченность, как это ни странно. Вторичность своего дара, который, опять же, как ни странно, для чего-то был мне все же даден, дан. Наверное, потому что, многое в нашей жизни поменялось, а внутри у человека все осталось по-прежнему. Что — странно, но факт. Должно быть наоборот.

Большие поэты привносят новое. Новый взгляд на мир, на людей, на любовь, на все. Иногда, что странно, этот взгляд, пустяк, слова, которые меняют жизнь многих и у многих. Иногда, ничего не меняют, но будоражат, требуют, взывают. И тащат на себе свою веру, и тащат в нее других людей. И не могут иначе.

От того, что многое сказано до меня и много лучше, чем когда-нибудь смогу сказать, я не перестаю делиться своими маленькими уточнениями, детальками, мгновениями. И это — странно. Мне нечего сказать миру больше того, что уже сказано. Мной и не мной, тоже. И зачем тогда все эти бесконечные повторения?

Может быть, для того, чтобы вспомнили. Повторили. Выучили. Забыли. Вспомнили. Придумали свое. Поверили в Бога. В себя. В хоть что-то, и хоть что-то в нашей общей судьбе изменили.

Странно, что ничего не меняется.

Странно, что меняется все, кроме человеческого в нас.

Странно, что человеческого в нас немного.

Странно, что даже немногое — спасает.

Горячий шорох платья на качелях

— Некрасов...

— Что?

— Ничего...

...

— Некрасов...

— Что? Ты что-то сказал?

— Я сказал: Некрасов — Великий русский поэт!

Но о Великих — в другой раз. Я расскажу сегодня о значительном и большом.

Дети быстро ориентируются в литературе. И очень быстро ловят педагогический посыл. Если в учебнике указано, что кто-то там — великий русский поэт, значит, придется учить стихотворения наизусть. Поэтому, великих, активно не любят.

Зима. Крестьянин торжествуя...

С большими или значительными поэтами, как правило, этого не требуется, можно не читая ничего рассказать, что именно понравилось. Что, в свою очередь, означает, что есть необходимость прочесть пару абзацев учебника и на этом — все, свобода. Личное мнение в таком важном деле, как школьная литература, не очень-то и нужно. Не востребовано. Что могут умного придумать дети, годами не расстающиеся с телефоном, ни на секунду, за все эти годы, не усомнившиеся в Великом Русском Волшебнике Гугле?

Гугля — велик и может всё! Аоум!

В стародавние времена, когда люди жили не в пример грустно, родился однажды мальчик, которого назвали Константином. Потом его быстро перекрестили в Афоню и до четырнадцати лет, мальчик был уверен, что он Шеньшин, русский дворянин. Но не тут-то было. Поэт — должен страдать!

Нет, начать нужно с другого. С детективной истории.

Девочку по имени Шарлотта, в девятнадцать лет, отдают замуж за ассесора суда. За старичка, которому почти тридцатник уже. Скорее всего, еще и больного. Через пять лет его похоронят по лютеранскому обряду.

Зовут его скромно — Иоганн-Петер-Карл-Вильгельм Фёт. Два года этот Иоганн учит девочку всему, что он сам знает. Видимо, знает он не особо много.

Через небольшой городок, где они все вместе живут, одной дружной семьей, проезжает русский офицер, штаб-ротмистр Афанасий Неофитович Шеньшин. Шарлотта, у которой уже пузо лезет на нос, бросает своего старичка и, подхватив под ручку офицера, уматывает в варварскую Московию. И через два месяца рожает мальчика.

Ну? Догадались от кого мальчик? Нет? Как только я по глупости своей начинаю думать, что понимаю женщин, мне приходит на ум эта весьма поучительная история. Библиографы уверены, что отец ребенка Иоганн-Петер-Карл-Вильгельм Фёт. Ибо женщина состояла в законном браке. Албанцы, они такие милые, такие простодушные душки.

Я сомневаюсь. Хотя, шанс, что штабс-ротмистр просто пожалел пылкую беременную женщину немецкого ассесора и взял ее с детём, все еще остается. К тому же, он потом женился на ней, как всякий честный человек. И ребенка записал, как своего, пошел на подлог, но записал.

Великая сила любви, полагаю. Думаю, что в прошлый раз, когда он по каким-то надобностям проезжал через этот городок, штабс-ротмистр и не думал, что проезжает мимо своей судьбы. А когда поехал обратно — они встретились и полюбили друг друга. И это — судьба.

В четырнадцать лет, в сословном обществе, среди отморозков более-менее ясного происхождения, остаться ни с чем, мутным мещанином с немецкой родословной и со вполне понятными жизненными перспективами (подлог, сделанный папенькой с документами о рождении сына вскрылся). И всю оставшуюся жизнь, после сокрушительного фиаско, Афанасий доказывал, что не трехгорбый верблюд, а обычный дромадер. (см. мультики, они плохому не научат)

Естественно, его отправили в пансион, учиться немецкому: в эстонский городок Выру, а потом, русскому языку: в город Москву. Мальчик оказался упёртым и поступил в МГУ, на юриста. Но — не потянул юриста малёха (греческий язык очень трудный) и перевелся на филфак (отделение словесности) философского факультета. Дали ему комнатку в доме друзей отца и денежку на карманные расходы.

Подружился Афанасий с Апполоном по фамилии Григорьев, в доме которого и снимал комнатку. Апполон — сын дочери кучера (крепостной) и титулярного советника. Думаю, обоим доставалось человеческого участия полной мерой, от того и дружба оказалась крепкой и настоящей. И составился кружок. И возникла идея «искусства ради искусства».

Есть Большой Тютчев. А Лермонтов еще совсем недавно был. И Пушкин не так давно умер. Интересное время. В литературу приходит классик русской поэзии Великий Некрасов. Который сначала пишет стихи на заказ и дает уроки изящной словесности, а потом издает свой сборник. По странному стечению обстоятельств, первый сборник своих стихов издает и Фёт, чуть позже и на занятые деньги. Потому, что его стишки похвалил сам Гоголь!

Сборник стихотворений Фета "Лирический пантеон" был принят в обществе весьма прохладно. Время для издания оказалось не очень. Неподходящим. Современники Фета в этот момент стремились к максимально возможному реалистическому изображению жизни и современности.

Развитие литературы в это время было в основном связано с прозой «гоголевского» направления. Например, Тургенев. Чем не Гоголь?

А ведь на этот сборник Афанасий возлагал большие надежды, надеясь таким образом обеспечить себе «независимую будущность». И Хрен там что. Деньги занимал у гувернантки, работающей в доме у Григорьевых. Триста рублёв!

Сейчас, когда любой уважающий себя писатель влёт определяет номер женского бюстгальтера и размер её чашки, кажется странным, что женщины в те года скрывали всю свою роскошь под пышными юбками и носили корсет и шапочки. Но, любящее сердце мужчины, особенно молодого, прозорливо и зачастую видит сквозь одежды, просвечивая ткани и кожу, как рентген-аппарат. Даже под передником.

Реконструкция события, не претендующая на правдивость:

— Видите ли, я — поэт (а кто — нет? Но я — значительный поэт)... и я пишу стихи... (я вас люблю, как дятел, дерево с дуплом) вы не подумайте ничего такого, я пишу очень хорошие стихи, их даже Гоголь похвалил давеча... и... вы не могли бы мне дать (у вас чудесные глаза и... м... губы... и я хотел бы...) триста рублей, взаимообразно. Видите ли (я же вижу, что вы чудное создание с четвертым размером чашки, плоским животиком и задорной попкой), я хочу издать сборник своих стихов и... прославиться.

— Ах, господин Фёт, что вы такое говорите? Это же очень большая сумма! — смущается Айю или Азами? (см. японские мультики, они плохому не научат) и тупит очи об дубовый паркет. Её щечки вспыхивают румянцем смущения. Ручки мнут поднос, прижимая его к пышной груди. Грудь бурно вздымается и медленно опадает, как цветок сакуры в лунную ночь.

— И заработать, я думаю (вы не откажетесь распить со мной бутылочку шампанского и принять совместную ванну?) много...

— Ах, но, это же, почти все мои деньги! Но — извольте. Я дам вам (о, я весь горю от нетерпенья) триста рублей! Доходы — пополам!

Увы, Фёт продавался плохо. Некрасова брали куда охотнее. Деньги пришлось клянчить у папеньки и возвращать гувернантке, с благодарностью и извинениями, но без прибыли. Стыдно!

Как часто рядом с поэтами ходит безумие. Мама Афанасия, братья, сестры. Но не он. Он — аккуратен, педантичен, расчетлив и настойчив. Все бури — внутри. Все тревоги и страхи — внутри. Все страдания, там же.

Раньше, потомственное дворянство можно было еще заслужить. Сейчас — нельзя. После универа, Афанасий поэтому идет в армию. Начинает с унтера кирасирского полка, на Херсонщине. Подпоручик, поручик. Армейка.

«Через час по столовой ложке лезут разные гоголевские Вии на глаза, да еще нужно улыбаться»...

Служить бы рад...

А.А. Фет часто в своих письмах и мемуарах называет М. Лазич вымышленным именем: Елена Ларина. Эта девушка — Муза. Не придуманное эфемерное создание, а живейшее воспоминание юности. Всю оставшуюся жизнь, а жил Фёт долго, он помнил об этой девушке.

Познакомились они на балу у М.И. Петковича, которому она доводилась племянницей. Девушка имела хорошее образование и была хорошо одаренной и музыкально, и литературно. Летом 1847 года, во время гастролей Ф. Лист побывал в Елизаветграде. Мария играла на рояле и показывала Ф. Листу свои произведения для фортепиано, которые Ф. Лист оценил весьма высоко. Уезжая, Ф. Лист оставил в альбоме ноты, которые посвятил М. Лазич.

Чувство кирасирского поручика к Марии Лазич оказалось взаимным, но осложнялись соображениями материального свойства. Говорили, что сначала, он ухлестывал за младшей сестрой Марии, но та была замужем и отказала. Думаю — врут, негодяи.

Речь о женитьбе с самого начала их знакомства не шла, но Мария умоляла А.А. Фета не разрывать их отношений. Но — какие-такие отношения могут быть в таком обществе? Они выглядели в глазах света неприлично. Все ждали предложения руки и сердца от Афанасия. А он все что-то тянул с этим. Отец Марии не выдержал и поговорил с ним по-мужски и потребовал от Афанасия «разрубить этот Гордиев узел». И тот рубил, рубил и однажды разрубил. Насмерть.

Мария Козьминична Лазич имела достаточно скромную внешность. Многие признавали красавицей ее младшую сестру. Но и Мария могла похвастаться утонченной женственностью, стройностью фигуры, высоким ростом и природной грацией.

На момент знакомства с А.А. Фетом ей было уже 24 года (старая дева), а ему 28 лет. Многочисленные их письма друг другу полны нежности и искренности настоящего чувства. А.А. Фет пытался изыскивать средства, обращаясь ко всем своим родственникам и друзьям. Семья Марии сколько-нибудь существенного приданного за Марией дать не могла. С наследством всегда какие-то траблы. У всех. Они мучили друг друга неопределенностью отношений и мучили своей любовью себя и всех вокруг. А.А. Фет, понимая, что совместного будущего такие отношения не имеют, стремился разорвать эту связь. Мария старалась удержать его. В таком состоянии отношения оставались несколько лет. Все же А.А. Фет нашел в себе силы и разорвал их.

«Я общалась с вами без всяких посягательств на Вашу свободу, а к суждениям людей я совершенно равнодушна. Если мы перестанем видеться, моя жизнь превратится в бессмысленную пустыню, в которой я погибну, принесу никому не нужную жертву», — так сказала Мария А.А. Фету в момент решительного объяснения.

Вскоре после этого и произошло несчастье.

Причина, по которой на девушке загорелось платье — неизвестна, но платье вспыхнуло. Поздним вечером, в ярко горящем платье Мария выскакивает в залу. Кричит сестре: ради бога, спаси письма и распахивает дверь в сад. И вспыхивает уже вся. Волос на голове горит, платье полыхает, она бежит в этот сад живым факелом. Поздний вечер, вечер поздний.

Я однажды срезал сгоревшую нейлоновую ткань с руки одного мальчика. Вместе с кожей. Сейчас есть пенки, противошоковые препараты, искусственная кожа, асептические повязки. Врачи знают, как и чем лечить осложнения. И все равно — это сложно, долго и больно. И все равно — выживают далеко не все.

Еще четыре дня после этого она жила, время от времени повторяя: «Можно ли на кресте страдать более, чем я?».

Перед самой смертью она проговорила: «Он не виноват — а я...»

Прости! Во мгле воспоминанья

Все вечер помню я один, -

Тебя одну среди молчанья

И твой пылающий камин.

Камин, *лядь! Камин! А на похороны не приехал...

Шепот, робкое дыханье,

Трели соловья,

Серебро и колыханье

Сонного ручья.

Свет ночной, ночные тени,

Тени без конца,

Ряд волшебных изменений

Милого лица.

В дымных тучках пурпур розы,

Отблеск янтаря,

И лобзания, и слезы,

И заря, заря!..

Женился Афанасий все-таки на Марии, но Боткиной, к тому моменту, уже вдове с серьезным приданым.

Он ее хорошо знал. Имения рядом. Ушел со службы, получил наследство, взял приданое и прикупил земельки без крепостных. Крепостные ему по статусу были не положены — мещанин. Стал фермерствовать. Коняшек разводить, делать яблочную пастилу, продавать ее для стола Его Императорского Величества. Очень хороший фермер получился. Почти миллионщик.

Много писал об правильном землепользовании, ругал крестьянскую общину, говорил о пользе механизации и прочая, прочая, прочая.

Странное дело, но стихотворения его тоже пошли. Не так чтоб, конечно, не Некрасов, но пошли. Пять томов «Вечерних огней», редакции журналов и газет просили! Афанасий продавал и стихи, по шесть рублев за строку. Редакторы скрипели зубами, но платили.

Поэзия — свойство юности, когда душа еще не набрала сарказма и желчи, когда наивность и трепетность еще есть внутри любого рассуждения. Поэзия — не смысл, а образ и стихия.

А тут, холодный и расчетливый старец и пылкие стихи о любви, нежные описания природы. И шесть рублев за строку. И происхождение не очень. И богат. А потом ему еще и титул вернули. И даже дали придворный чин. За переводы. И премию он получил за переводы.

Как его полоскали, сколько пародий написано не такими значительными поэтами, сколько высказываний литераторов прозвучало в его адрес. Он тоже не молчал. Смел иметь резкие суждения, в разрез общественному мнению. Высказывался.

Титул вернул, а в жизни ничего особенно не поменялось. Его стихотворения остались не для широкой публики. Лирик, тонкий лирик. Очень скрытный человек, очень сдержанный, очень педантичный. Немец. А стихи — русские, страстные, чувственные.

Умер легко. Выпил шампани, отослал служанку, схватился за стилет, ударил в висок, но промахнулся. Служанка вернулась, отняла. От кинулся бежать на кухню, за кухонным ножом, хотел видимо продолжить, но внезапно упал и умер от кровоизлияния. Думаю, что это любовь М. Лазич, ее труды, уберегли его.

Но школьники знают этого значительного поэта по:

Я пришел к тебе с приветом...

А любители романса:

На заре ты ее не буди...

Батюшков - поэт и безумец

В жизни у любого человека есть уцелевшие памятники, живые куски пространства и воспоминания, в которых вымысла куда больше, чем реального и сама «настоящая» реальность, внутри которой, строятся и разрушаются планы на будущее, те или иные огорчения и радости. И фантазии, которые мечты. И вымыслы, в которые верят тем сильнее, чем беспощаднее жизнь разрушает замки, построенные в голове.

Мне уже много лет, но я до сих пор помню свои детские годы. Помню, в мельчайших подробностях, те здания, которых уже нет, и те клумбы с цветами, которых уже нет очень давно. Тех людей, которые меня воспитывали и те каши, которыми меня когда-то кормили. Все, то время, когда ловились в спичечный коробок «музыкантики», эти цветные мухи, которые были так похожи на пчел, что иногда ими и оказывались. Когда взрослые тетеньки, воспитатели ставили расшалившихся мальчиков во время «тихого часа» голыми на широкий подоконник, в проем высокого, большого, как витрина, окна. В наказание. Когда ты ждешь, что тебя «заберут», если не родители, то в какой-нибудь «лучший мир». Но чаще всего — тебя все-таки забирают домой. И это — счастье.

А Костя Батюшков в семь лет остался без мамы. С папой и тремя старшими сестрами. А его мама сгорела меньше, чем за два года и умерла в Питере, в частном доме призрения. В то время, в такие дома врач заходил раз в неделю и по большим праздникам. В санитары брали отставников от военной службы. А лечили «шпанскими мушками» и крепкими «вязками» и цепями. Поэтому, я не уверен, что мама Костика умерла именно от душевной болезни. Вполне возможно, что умерла она от «осложнений» с ней связанных. Ей было всего тридцать пять, и к этому времени она успела родить четверых детей. И оставить детям наследство, вполне достаточное для их жизни. Село и несколько деревенек, чуть меньше трехсот «мужиков» и примерно столько же детей и баб.

Папа у Костика помещик, из старой дворянской фамилии. В книге Дворянских родов этот род записан, как смолянский в середине шестнадцатого века. Впрочем, корни рода Бердяевых (девичья фамилия мамы) примерно такие же. Записаны в книжку, чуть позднее, только и всего. Фактически, два дворянских рода, соседствующие, поместные и так или иначе связанные друг с другом, знакомые, баре.

Папа Костика мне напоминает добропорядочную клушку, в своем стремлении дать детям приличное образование и отъявленного «прожектера» в своей помещичье-хозяйственной деятельности. Сажал сады, устраивал мастерские, закладывая имение и перезакладывая усадьбу. Но он, по-крайней мере, пытался хоть что-то сделать и для себя и для крестьян. Мама Костика, Александра Григорьевна, была куда более помещицей, чем ее муж. Об этом говорит тот факт, что она, не дрогнувшей рукой, в век, когда у дворянства была мода на просвещенную снисходительность по отношению к крестьянам, своего крепостного, сбежавшего по глупости девятнадцатилетнего оболтуса, отдала в солдатчину. Глазом не моргнув. Пока она была жива, Николай Львович, так отчаянно не прожектерствовал. А после ее смерти, дела у Николая Львовича быстро запутались.

В десять лет Костика отдали в пансион. С кормежкой и обучением французской грамматике, которую Костик и так уже знал, свободно читая и разговаривая на этом языке. Зато — библиотека в пансионе была хорошей. Но все равно — интернатовский пацан. Нет, совсем без призора его не оставили. Троюродный дядя со стороны матери присматривал за ним и видимо сумел завоевать любовь и уважение со стороны этого «нервического» мальчика. Но факт, что родительской любви ему не досталось в полной мере. Я говорю про это потому, что такие дети дольше держатся за мамину юбку, нуждаются в ласке и утешении дольше.

Нервные фантазеры. И фантазии у них часто становятся реальнее самой реальности.

Костика, с легкой руки педагогических методистов, во всех учебниках называют предтечей Пушкина. Это — удобно, но к самому Костику никакого отношения не имеет. Он — сам по себе. Единственное, что их объединяет — участие в кружке «арзамасцев». Оба были за новое слово в языкознании и письме. Как и все остальные участники этого кружка. В той или иной степени. Нашли, сравнили и записали в Предтечи. Как клеймо поставили, честное слово.

С четырнадцати лет Костика пристраивают на работу. Ну, как и положено после интерната. Да, по знакомству, но и только. Костик, который с раннего детства хотел стать известным поэтом и литератором, становится письмоводителем. Денег литературное творчество и тогда не приносило. В лучшем случае почетные грамоты (благодарственные письма) от издателей и критиков.

Каждый день Костик разбирает письма, делает выписки из архива и заполняет библиотечные формуляры, ходит по модным салонам (дворянин) и литературным кружкам. Пишет свои первые стихотворения. И вторые, и третьи. Много читает, пытается переводить с греческого и французского. Пять лет подряд. Меняя места работы, но, не меняя сути этой работы. И тут — война. А ему двадцать. И он — страдает, как и все молодые люди, избытком патриотизма и лирического романтизма. Поэт, который задыхается от недостатка живых и ярких впечатлений. Записывается в армию. Папа против. Костя пишет папе — простите, папа, но я должен.

Вместе с ополчением идет на войну. Ага, сотенным командиром. В Пруссию. А на войне — стреляют. Попадают Костику в бедро и отвозят на лечение. Антибиотиков нет. В ране, стопудов, остатки ткани, грязь и все такое. Пирогов еще не родился. (1810 г. р.) Отвезли в Ригу и пристроили ранетого русского офицера в приличном доме, у купца, живущего с красивой дочкой. Да.

Рана, лихорадка и красота. Не знаю, имел ли дворянин Костик, хоть какие-то контакты интимного свойства с «сильным полом». Как-то не принято было. Нет, и с крепостными помещики гуляли, но уже в возрасте в основном, да и порицалось это. Встретились и полюбили, это не встретились и вошли в положение друг друга. Тут, до свадьбы вполне возможно даже поцелуев не было. Родители и родственники резко против. И досвидос.

Рига, купец и знатная русская дворянская фамилия. Не судьба, короче.

Болеет Костик долго и много. А потом — снова на войну, но — уже на другую, со шведами.

Ничего особо героического не совершает. Воюет как все.

«Здесь так холодно, что у времени крылья примерзли».

Война на сей раз была быстрой. Получил отпуск по ранению и уехал к себе в деревню Хантово. Папа женился, старшие сестры не захотели жить с мачехой и сбежали в маменькино имение. Костик то там, то здесь.

«Я сто раз брал книгу, и книга падала из рук. Мне не грустно, не скучно, а чувствую что — то необыкновенное, какую — то душевную пустоту. Если я проживу еще лет десять, то сойду с ума!»

Короче, Костик лечится, сочиняет стишки, мотается по знакомым, в Москву и обратно. О войне говорит крайне неохотно и весьма нелицеприятно. Что тут странного? Скучает, да, цветники разводит, помогает сестрам хозяйствовать, переводит много, сочиняет много и переписывается со всеми подряд. Друзей много. Получает отставку с военной службы.

В апреле 1812 года отставной подпоручик К.Н. Батюшков становится помощником хранителя манускриптов Императорской Публичной Библиотеке Петербурга.

Чуете? Карьера какая?

А потом Наполеон пришел. Костик болеет, его трясет и лихорадит, но...

«Если бы не проклятая лихорадка я бы полетел в армию. Теперь стыдно сидеть сиднем над книгою, мне же не приучаться к войне...».

Человек, который воевал и понимает, что на войне и убить могут. Стыдно!

В войну с французами вступает после отступления из Москвы, а сначала вывозит родственников и хороших знакомых, оставшихся без поддержки, из Москвы в Нижний. Хороший мальчик. И честный человек. По дорогам было полно всякого и разного. И грабили, и убивали. И помогали друг другу всем, чем могли. Отечественная!

И опять, война. И орден за Лейпциг. И смерть друзей. Не было легкой прогулки до Парижа.

И весь такой геройский возвращается он в Питер. Солдат-победитель. И страстно влюбляется. Опять же, не знаю, что у него там с женщинами было-небыло, но все признаки первой юношеской Любови на лицо. Любимой девятнадцать и она его не любит. Но, зависима, она — воспитанница Олениных. Казалось бы. И возраст, и приданого не много, и Костик — герой, и разница в возрасте не очень большая, всего девять лет.

...Я видел, я читал

В твоем молчании, в прерывном разговоре,

В твоем унылом взоре,

В сей тайной горести потупленных очей,

В улыбке и в самой веселости твоей

Следы сердечного терзанья.

Не знаю, чем женщина чует, но...

«...Если я проживу еще лет десять, то сойду с ума!»

Опять же, насильно мил не будешь. Уходит в отставку с военной службы и занимается литературной деятельностью, время от времени, возвращаясь к сестрам в деревню.

Денег, на такого рода времяпрепровождение, ему не хватает. Батюшковы те еще хозяйственники. Хозяйство медленно рассыпается, приходит в упадок. Снова хлопочет по поводу службы. Его пристраивают внештатным секретарем посольства в Италии. Но штатных секретарей нет, кто болеет, кто устраивает расстроенные дела, и Костик впахивает и за себя, и за того парня. А жалованье ему дают весьма не богатое. Костик психует, ругается с начальством, хочет свалить из Италии домой.

Ну. По ходатайству, ему разрешают взять длительный отпуск для поправки здоровья, без сохранения жалования. И его накрывает болезнь, такая же, как у матери. Он, то пожары устраивает, то бегает по улицам голый с ножом, то пытается самоубиться. И вот тут, ему дают хорошую пенсию. Денег хватает и на уход за ним, и на хорошее содержание. Со временем у него буйства становится меньше. Он то рисует пейзажи, то разговаривает с друзьями, многих из которых уже нет.

А умирает от чумы, в возрасте 68 лет.

Люблю его за такое:

Какое хочешь имя дай Твоей поэме полудикой: Петр длинный, Петр большой, но только Петр Великий — Ее не называй.

1810 (?)

Поэтом он был до тех пор, пока не случилась душевная болезнь.

А вот стихи душевнобольных, наших современников. Во времена Батюшкова в Англии за 25 пенсов водили экскурсии по дурдому для почтенной публики, неплохо зарабатывая на этом. Во Франции, громили такие дома, освобождая проституток (144 дамы) и убивали женщин в кандалах. Просто запинывая ногами и разбивая кости дубинками. В те же времена, лечили холодными обливаниями, «шпанскими мушками» (яд). Позже трепанациями и лоботомией, еще позже электротоком. Некторые, так говорят, шли на поправку. И даже выздоравливали.

Что такое жизнь крокозябры?

Восточная пыль, голубые снега

Когда открывается мутная чакра,

Негоже мордвинам смотреть на луга

Я знал червяка и я видел ответы

На все те вопросы, что задали нам,

Когда я съезжал с паука на карете,

Покрытою шерстью массачусетских лам

Пока я съезжал, я слышал смятенье

И голос, вошедший меня, был суров

Он аскал, не нюхал ли я наводненье

Наяву, а не в путани глупостных дров

Пока моя память очищала регистры

И била как в бубен в пустой CD-ROM,

Я понял, что здесь не хватает Магистра,

Который ест звон, дважды знает где он

Тем самым призвав в клоцаки крокозябру

Поставил её перед вечным вопросом

Каким похмеляться нам папиросом

И где взять солёную карту морей

Не в рифму? И что ж? зато так веселей!

Крокозя нахмурил свой умную рожу

И сделался на светофор похожим,

Как поныне известный седой брадобрей.

*

А свет колеблющейся лавой

в чащобу темную скакал,

где пожирающей оравой

зубов округлился овал.

Не ночи реющей твердыней

с туманом, сотканным со льда,

а перезревшей желтой дыней

катилась поздняя луна.

*

Холодно, холодно

Осень настала

Птицы уже улетают на юг

Мне остаётся ещё немножко

И скоро домой.

Ветер гуляет

Тучи разгоняет

А мне что то грустно

На этом берегу

Хочется совсем немножко

Тепла и уюта в родном дому.

Вы летите птицы на юг

Передайте приветы всем

А на север вернётесь

Передайте с юга привет.

*

Безответная любовь.

Нет ничего ее ужасней.

Во сне я вижу вновь и вновь,

Ту девушку, что нет прекрасней

Ее, во сне, целую я

И нежно, страстно обнимаю.

Я ей шепчу любви слова,

От счастья голову теряю.

Но лишь проснусь, опять тоска,

Страданья сердце разрывают.

Живу, как мак среди песка,

Чьи корни влаги не видают.

А может лучше позабыть,

Ту девушку, что нет прекрасней.

Найти ее, поймать, избить,

Чтоб стала лешего ужасней.

Тогда, наверно, жизнь пойдет,

И я другую полюблю,

И над пустыней дождь пойдет,

А мак полюбит коноплю.

*

В глазах тоска,

На сердце камень.

Дурные мысли в голове.

Зачем живет на свете парень,

Что уподобился траве?

Один-ли он устал от жизни ?

Один ли хочет умереть ?

Кого еще тревожат мысли,

Всю жизнь с начала просмотреть?

Но кто понять его способен,

Того давно на свете нет.

Ушли отсюда добровольно,

В загробный мир купив билет.

-«Кому нужны мои страданья?»

Задал вопрос, хлебнув вина.

Он не нашел здесь пониманья

И молча вышел из окна.

*

Когда все люди лягут спать

Когда все люди лягут спать,

Я снова выйду из земли

И стану души собирать,

Во имя счастья и любви.

Но ты не бойся, ты со мной,

Хотя душа твоя не рядом.

Я восхищаюсь красотой

И милым, нежным твоим взглядом.

Я всех людей предам огню,

Пусть пепел землю удобряет

Мы двое будем жить в раю,

Ведь в рай по пропускам пускают

Но лишь предашь мои мечты,

Тогда наступит час разлуки.

Не пожалею красоты

Я сам тебе сломаю руки.

Аристо

— Ну... никто не обязан помнить всех второстепенных авторов. — А его уже перевели.

— Куда?

— Перевели в первостепенные. Вы не слышали?

«Доживем до понедельника».

Для школьников первое знакомство с творчеством и краткой биографией Евгения Баратынского происходит в 4 классе. Школьники с удивлением узнают, что Баратынский родился в эпоху Пушкина (а не Пугачевой) и считался первым после него — великим русским поэтом.

Недавно, правда, его снова понизили в звании, сделали просто значительным. Ну, и то хлеб. С маслом и икрой. Как положено.

Галицкий шляхетский род Боратынских. Не голытьба и дворянская нищета, как у Пушкина, а аристократический род. Дед титулярный советник, папа генерал-лейтенант, дядя вице-адмирал, мама — выпускница Смольного, на секундочку, и фрейлина Императрицы Марии Федоровны. Куда ни посмотри — чины и звания не малые. Две тысячи душ крепостных и земелька.

Женя Баратынский — мажорик начала девятнадцатого века. В дядьках у него итальянец, с восьми лет свободно читает и пишет на французском. Итальянский тоже, знает. Потом немецкий пансион (есть что-то в немецких пансионах такое, что стимулирует поэтическую извилину. Знание немецкого языка - предполагает развитие лиризма в молодых дворянских организмах русского происмхождения, м?). А потом — Пажеский корпус, а не Царскосельский Лицей. О!

Разница, как между МГУ и МИМО. Только еще круче. Казалось бы, быть Жене енералом, как минимум. Да, только ему совсем ничего лет, двенадцать. Два года отучился и попал под влияние «дурной компании». Компания товарищей, в которую попал Баратынский в корпусе, развлекалась весёлыми проделками, досаждая начальникам и преподавателям, создав под влиянием «Разбойников» Шиллера «Общество мстителей».

Кто такой Шиллер и зачем он написал «Разбойников» вы узнаете, если поступите на филфак и не будете прогуливать лекций.

Образованные детки из сливок общества. С кем не бывает? Но в шестнадцать лет детки переходят красную черту. Баратынский и его приятель Дмитрий Ханыков украли из бюро камергера Приклонского, отца одного из соучастников (он сам предоставил ключ), табакерку в золотой оправе и пятьсот рублей, которые к моменту поимки почти полностью истратили.

Повелением от 26 февраля 1816 года Баратынский и Ханыков были исключены из Пажеского корпуса и отданы их родственникам «с тем, чтобы они не были принимаемы ни в гражданскую, ни в военную службу, разве захотят заслужить свои проступки и попросятся в солдаты». Ну, сынок депутатский или сынок губернаторский гоняют на тачках, сбивают прохожих и хоть бы что, с гуся вода. А тут, в солдаты, да еще и по желанию. То есть, есть желание послужить отечеству - иди в солдаты, нет желания - сиди в имении и грызи африканский кактус. Самодержавие — не такой уж плохой общественный строй, но явно увлекающийся самодурством.

В переводе это повеление означает, либо в армейку рядовым и выслуживать прощение, либо подыхать со скуки без всяких обязательств. Интернета же нет, и тачек нет, и клубешников нет. Как раньше жили, и представить страшно... А каково им было в том времени жить?

Три года после такого Женя ищет себя, пишет куплеты на французском, живет в имениях, то там, то здесь. А потом идет служить. Рядовым, но в лейб-гвардию. Мажорик же. Как дворянину, полагались ему преференции, живет он не в казарме, а на съемной хате. Делит ее с Дельвигом. И отчаянно "экономит". Нищета, одним словом. Но если в рифму, то звучать это будет так:

Там, где Семёновский полк, в пятой роте, в домике низком, Жил поэт Боратынский с Дельвигом, тоже поэтом. Тихо жили они, за квартиру платили немного, В лавочку были должны, дома обедали редко...

Говорят, что Баратынский очень плохо знал русскую грамматику. Однажды, он спросил у А. Дельвига, что такое «родительский падеж». Что ответил ему Дельвиг историки умалчивают. Возможно, прочитал лекцию, возможно послал. В своих произведениях Женя использовал только запятые и больше никаких знаков препинания. Да и правильно, как по мне. Понятие точки, учат позже. И далеко не всегда оно пригождается в обычной жизни.

У одной моей знакомой тоже случился бзик на точки. Точка — это, как смерть. Странно, что три точки она воспринимает, как три смерти подряд. А двоеточие — нет, не воспринимает. Двойной смерти не бывает, только нечетное количество раз. Одна или девять.

Сейчас и запятые в поэзии часто совсем не используют, за не надобностью. Читатель сам может угадать, что хотел сказать поэт той или иной строфой. А тогда, это было внове. Новаторство такое. Зато Женя пользовался ятями и фитами, а это далеко не каждому доступно. Я, например, не пользуюсь. Сложно там все.

Как тот же Дельвиг умудрялся понимать, где нужно ставить фиту, а где нет, мне решительно не понятно. А где Дельвиг, там и Пушкин, наше все, хоть на Западе его и не понимают. Куда им.

Высокий, нервный, склонный к меланхолии Баратынский, подвижный, невысокий Пушкин и толстый вальяжный Дельвиг, как это иногда случается и в наше время, часто вместе гуляли и рассуждали о литературе и даже спорили, иногда, спорили о поэзии. Чем немало забавляли Вяземского. Кто такой Вяземский? Величина, но не сейчас. Сейчас про него мало кто и что. Но тогда он был большим человеком, известным. Он о многом писал, в том числе и о прогулках русских молодых поэтов. Мы читали.

Питер — большая деревня, где все друг друга знают. Ну, в то время городок был не особо большим. Вернемся к Евгению Баратынскому.

Через год службы Баратынскому присваивают унтер-офицерское звание и отправляют из лейб-гвардии в пехотный полк, которым командует, по странному совпадению, родственник Баратынского и сосед по имению.

Говорят, что молодой поэт в двадцать лет написал стихотворение, которое явилось пророческим. В нем он говорил о том, что уже перешагнул во вторую половину своей жизни и закончится она не где-нибудь, а в стране далекой и чужой. Вроде пророчество такое сам себе сочинил, но умер Баратынский в 44 года. Как так?

Не стыковочка. Значит — не пророческое? Но ведь с остальным почти угадал?

Практически на всех изображениях Евгения Абрамовича Баратынского он держит руку у правого виска. Знакомые описывали его лицо, как бледное, со скорбным выражением. Отмечали его печальные и мудрые глаза. Общий унылый и сухощавый вид. Особо он никогда не жаловался, но все знали, что голова у него побаливает часто, и что болит - сильно.

Не искушай меня без нужды Возвратом нежности твоей: Разочарованному чужды Все обольщенья прежних дней! Уж я не верю увереньям, Уж я не верую в любовь, И не могу предаться вновь Раз изменившим сновиденьям! Слепой тоски моей не множь, Не заводи о прежнем слова, И, друг заботливый, больного В его дремоте не тревожь! Я сплю, мне сладко усыпленье; Забудь бывалые мечты: В душе моей одно волненье, А не любовь пробудишь ты.

На фотке с рукописи видно, чему научились современные нам люди. И это - не шапка на голове, это - круче. Это - рисование разного рода чертей и создание мемасиков.

Странно, но Баратынский практически не пил. Бокал хорошего вина, иногда два. Совсем немного. Вообще, в то время далеко не все бухали по-черному, даже в деревне. Особенно в деревне. Что тоже странно.

Еще страннее, что поэты того времени постоянно говорят о вине и приятностях с ним связанных, но сами пьют редко и мало. Словно и не русские.

«„Признание“ — совершенство. После него никогда не стану печатать своих элегий», — досадовал Пушкин в письме к Александру Бестужеву, прочитав в «Полярной звезде» за 1824 год новую элегию Баратынского.

Притворной нежности не требуй от меня: Я сердца моего не скрою хлад печальной. Ты права, в нем уж нет прекрасного огня Моей любви первоначальной. Напрасно я себе на память приводил И милый образ твой, и прежние мечтанья: Безжизненны мои воспоминанья, Я клятвы дал, но дал их выше сил.

(и)

Обмена тайных дум не будет между нами, Душевным прихотям мы воли не дадим: Мы не сердца под брачными венцами, Мы жребии свои соединим.

(и)

Невластны мы в самих себе И, в молодые наши леты, Даем поспешные обеты, Смешные может быть всевидящей судьбе.

Столько лет прошло с тех пор. Но, как же, чудовищно прекрасны эти строки. А начало стихотворения? Весь этот поздний Тютчев? Все стихотворение не привожу. Полностью его можно прочитать и в другом месте.

У меня с Баратынским долго не складывалось. Стихотворения попадались, но впечатления не оставляли. Потом я увлекся романсами, а еще позже, мне подарили книжицу из недорогой серии КиС. И вот тут — все сложилось.

Он переписывал свои стихотворения бессчетное количество раз. Если сравнивать первые и последние издания — это пропасть. И чем больше он исправлял легкость письма, вполне пушкинского толка, меняя ее на точность и отточенную чеканность слога, тем меньше у него оставалось читателей и почитателей. Но он на литературе не зарабатывал, мог себе позволить делать только то, что считал нужным. В том числе, и терять читателей.

С любовью у него странно сложилось. Сначала любовь к жене генерала Аграфене Закревской.

Ее образ долго не оставлял его. А потом, кстати, и Пушкина. Не оставлял. Тоже, известный романист. Что в этой женщине такого, что о ней с ума сходили поэты и литераторы? Мы - не знаем. Не уверены.

Потом получение чина и отставка. Герой отечественной войны Денис Давыдов посодействовал Баратынскому, после событий 25 года, Женя и не хотел оставаться на службе. И женитьба на старшей дочери Энгельгардта Анастасии, которая была младше его на четыре года и родила ему девять детей, была в духе времени и весьма своевременна, нда.

Девять детей, о. Страдала Настя Баратынская (Энгельгардт) нервическими припадками, но рожала регулярно. Двое детей у четы Баратынских умерло в младенчестве. Блин, это тяжело. Такое пережить трудно. Такое легко разваливало самые крепкие браки. Может тогда и проще к этому относились, но по мозгам такое бьет только так.

Вращался Е. А. в обществе, а работал в собственных имениях, их было много, но главным было подмосковное. Там он построил новый дом, лесопилку, мельницу. Торговал лесом и писал. И переводил. И правил написанное. И воспитывал детей.

Вяземский (опять этот неизвестный известный Вяземский) вспоминал о Баратынском:

Едва ли можно было встретить человека умнее его, но ум его не выбивался с шумом и обилием...

Его критиковали за все хорошее. Попрекали завистью к Пушкину, Белинский (этого мы знаем, был такой), так тот, вообще, обвинил Баратынского в ретроградности, в том, что тот восстал противу науки. Странно. Но для Белинского такое — нормально.

Никто! — но сложится певцу Канон намеднишним Зоилом, Уже кадящим мертвецу, Чтобы живых задеть кадилом.

Стихотворение Осень Баратынский не дописал. Бросил, когда узнал о смерти Пушкина. Навсегда бросил. Не смог, что-то там дописывать.

Судьба, которую он сам себе напророчил, его догнала в 1844. Продал Женя Баратынский удачно лес и поехал за границу с семьей. Давно хотел. Сначала морское путешествие, потом по Парижам и Берлинам. А потом взял, однажды, и умер. От инсульта. Или разрыва аневризмы, что тоже, инсульт. И опять же, после Пушкина. А стихи остались. Как не оценивай, золотая поэзия всей нашей огромной страны.

Пушкин. Все - наше

Почему-то я уверен, что читатель, перед тем как открыть эту главку, цыкнул зубиком. Хмыкнул недоверчиво, покачал раздраженно головой, недоуменно пожал плечами или снисходительно улыбнулся.

— Ну-ка, ну-ка, — проговорил он сам себе, — любопытненько.

Да, не особо и любопытно, если честно.

Александр свет Сергеевич настолько наше все, что каждый в этой стране знает господина Пушкина лично. Регулярно встречаясь с биографиями известных и неизвестных людей, как-то быстро начинаешь удивляться тому, что за всеми этими текстами живого человека вообще не видно. Довольно быстро и само удивление сходит на нет. Остается мыльный текст и расплывающиеся даты, которые не держатся в голове, если их не приколачивать гвоздями и не изводить себя до обморочного состояния бессмысленной зубрешкой.

Родился, женился, подавился абрикосовой косточкой и умер.

Но есть и другой способ рассказать о человеке. Например, анекдот.

Пушкин любил гулять налево.

Гуляет он как-то по Невскому, а ему навстречу два школьника.

— Глянь, глянь! Кажись — Пушкин!

— Где?

— Да, вон он, с тросточкой и с горшком на голове, идет такой себе, красавчег.

— Точно! Пушкин! Ничего себе! Давай сфоткаем, девчонкам потом покажем...

«Не заросла народная тропа», — подумал Александр Сергеевич.

— А может и Лермонтов... — задумчиво произнес школьник, прикидывая.

Одно время сделать анекдот «под Хармса» было супермегамодным действием. И наделали их тогда довольно много. Но анекдот, он не совсем про человека. Он про функцию, которая остается от человека после смерти. Про ярлык, который приклеивают на его хладный лоб методисты всех мастей, что еще хуже. С любопытством заглядывать во гроб можно только поначалу. Потом, довольно быстро (про это надо было сказать), в голове появляется мысль:

— А, собственно, чего я там не видел? Покойник — он покойник и есть!

А «мертвые — сраму не имут»!

Им глубоко безразличны наши манипуляции и инсинуации. Свое на этой земле и в этой жизни они уже сделали. Но как же их много! И сколько всякого разного они оставили потомкам «во изумление».

Недавно один умный человек объяснил мне, что вставлять в свое произведение героя или персонажа похожего на известного человека — это такое себе дело, некрасивое. Тут я согласен. Но должен сказать, что многое зависит от задачи и подачи материала. Читателю нужно убедиться, что человек, которого описывают — живой, нормальный человек, а не функция. Нам всем нужна эмоция. Хотя бы эмоция. А еще лучше — чувство. Нужно убедиться, что человек, про которого мы читаем, от нас самих мало чем отличается. Что он также, как и мы, любит, ненавидит, вожделеет и тут же раскаивается в совершенном. А не просто жил, был и умер. Внезапно. Все мы смертны — внезапно.

Роман, повесть, рассказ, фильм или спектакль лживы по-умолчанию. Люди с удовольствием врут друг другу. С не меньшим удовольствием они врут и себе. Как очевидцы. Именно вранье, домысл, фантазия приближает к нам те или иные события, позволяет нам увидеть сокрытое во глубине веков. Представить все так же ясно, как и современную нам жизнь. Во всем ее многообразии.

Оставьте факты ученым. Им они нужнее. А нам дайте живого человека, со всеми его слабостями и достоинствами.

Мушкетеры, описанные господином Дюма, имеют мало общего с мушкетерами Людовика Четырнадцатого. Зато они до сих пор живые. Как живы братья Орловы, созданные пером и шпагой Валентина Пикуля. Или Петр Первый, созданный Алексеем Толстым.

Известный пушкинист Юрий Тынянов сделал для жившего когда-то Пушкина больше, чем кто бы то ни было. Он его оживил. Александр Сергеевич перестал быть бронзовой скульптурой. По крайней мере для меня — перестал.

Давайте сравним два эпизода.

Биография:

Пушкин Сергей Львович (1770-1848). Отец поэта. Светски образованный человек. По словам хорошо знавшего его М.А. Корфа, лицейского товарища Александра, он был «довольно приятным собеседником, на манер старинной французской школы, с анекдотами и каламбурами, но в существе человеком самым пустым, бестолковым...». С детства записанный в армию, он недолго служил в лейб-гвардии Егерском полку, позднее состоял чиновником в Комиссариатском штате в Москве и в Комиссариатской комиссии резервной армии в Варшаве. В 1817 году вышел в отставку в чине статского советника. Писал стихи и даже «целые поэмы» и был близко знаком с Н. М. Карамзиным, И. И. Дмитриевым, К. Н. Батюшковым, П. А. Вяземским, В. А. Жуковским. Воспитанием детей не занимался, равнодушно относился к старшему сыну Александру, и с годами они стали чужды друг другу. Осенью 1814 года Сергей Львович переезжает на жительство в Петербург и часто навещает сына в Царском Селе. По окончании Лицея юный поэт живет в доме родителей. Жизнь под отчим кровом не была ни обеспеченной, ни благоустроенной.

«Пушкин» Юрия Тынянова:

Маиор был скуп. Вздохнув, он заперся у себя в комнате и тайком пересчитал деньги.

Вспомнив, что еще в гвардии остался ему должен товарищ сто двадцать рублей, он огорчился. Шикнув на запевшую не вовремя канарейку, переоделся, покрасовался перед зеркалом, обдернулся, взял трость и, выбежав в сени, сухо сказал казачку:

— Собирайся. Да надень что-нибудь почище.

Потом, засеменив к боковой двери, приоткрыл ее и сказал нежно:

— Я пойду, душа моя.

Ответа не было. На цыпочках пройдя к выходу, маиор тихонько открыл дверь, стараясь, чтоб не скрипела. Казачок шел за ним с баулом.

Дом стоял во дворе, за домом был сад с цветником, липой и песчаными дорожками. Казачку было велено гнать оттуда соседских кур.

Дворовый пес, заслышав шаги, пророптал во сне. Маиор юркнул в калитку. Шел он довольно свободно, но было видно, что опасается, как бы не окликнули.

Он пошел по улице. Немецкая улица, где он жил, была скучна: длинный, серебристый от многолетних дождей забор, слепой образок на воротах и — грязь. Дождя давно не было, а грязь все лежала — комьями, обломками, колеями. Шли какие-то немцы-мастеровые, баба несла гуся. Он не взглянул на них. Переулками он вышел к Разгуляю — местности, получившей свое название от славного кабака. Здесь он стал нанимать дрожки, торгуясь с извозчиком, причем лицо его сделалось необыкновенно черствым; извозчика нанял до Покровских ворот. Кляча потрухивала, а сзади бежал казачок с баулом. У Покровских ворот маиор слез и вышел на бульвар.

Выйдя на бульвар, он преобразился.

В голубом галстуке, под цвет глаз, опираясь на легкую трость, он косил по сторонам и шел медленно, обмахиваясь шелковым платком, как бы ловя полуоткрытым ртом прохладу бульвара. Вскоре он купил у девочки сельский букет. Был июль месяц, и солнце пекло. Казачок шел за ним на большом расстоянии.

Что можно понять из представленного отрывка биографии Сергея Львовича? Только то, что биографу было глубоко все равно на «этого» Пушкина. Поэтому, короткая цитата и ярлычок на лоб.

«Отец поэта, никчемный человек».

Тем временем, Сергей Львович всю жизнь служил. Служил честно. Кавалер ордена Святого Владимира Четвертой Степени. Был известен как остряк и человек необыкновенной находчивости. Писал стихи на французском языке, участвовал в спектаклях и хорошо декламировал. Писал статьи, письма. И даже публиковал их время от времени. Пережил смерть шестерых своих детей. Из восьми. И дожил до 78 лет.

Скажете, не велика заслуга? Может быть. Но это был живой и любопытный человек. А не «отец Пушкина». И Тынянов это блестяще показал. Этого Сергея Львовича можно пощупать руками. Он объемен. И он — живой.

Кому на Руси...

Читали? Не читали? И я не читал... Интересная должно быть книжка.

В Подольской губернии есть город Немиров. Чувствуется, что где-то рядом с этим городом родился Салтыков-Щедрин и Некрасов, и вся отечественная традиционная литература это подтверждает. Есть такая традиция, есть. Началась задолго до Гоголя и до сих пор пользуют. Писатели ленивы, своего придумывать не хотят.

Названия сёл в окрестностях Грешнева Некрасов шифровал в фамилиях своих персонажей. В его прозе выделяется группа фамилий необычных, не имеющих какого-то явного смыслового значения.

Например, в «Тонком человеке»: Варахобин, Закобякин, Лыкошин; или в «Трёх странах света»: Окатов, Ласуков, Понизовкин. Такого рода фамилий набирается более трёх десятков, они образованы от названий населённых мест в окрестностях Грешнева (Варахобино, Закобякино, Лыкошино, Окатово, Ласуково и так далее).

Пружинин, Бухалов, Сычовкин (псевдоимена Некрасова), также соотносятся с реальными названиями деревень и сёл. Стремление запечатлеть приметы «края родимого» характерно на протяжении всего творчества поэта: обращаясь к теме деревни, он обращается и к теме родины, к тому, что обозначил как «всему начало».

Прочитайте поэму «Кому... жить хорошо?» и найдете в ней:

Семь "временнообязанных" мужиков, отправившихся на поиски одного счастливого. То ли конца, то ли мужика, то ли города. Переправляются они через Волгу, идут по дороге, похожей на описанный автором путь до имения и... все основные события в поэме неожиданно разворачиваются в окрестностях Грешнева. В черновиках поэмы можно найти местные названия деревень (Мишнево, Новоселово, Пьяново) и фамилии грешневских крестьян (Голкины, Молочковы), потомки которых и сейчас проживают в этих местах. То есть, Николай Алексеевич ничего не придумывал. Описывал то, что видел.

Что такое губернский Подольск или Ярославль знают многие. А что такое районный центр, к своему счастью, не многие. И уж совсем мало что известно про Грешнёво*.

История гласит: однажды, в стародавние и почти былинные времена, грешники вылезли из ада аккурат недалеко от безымянного сельца**. Били их всем миром, загоняя обратно в ад. Грешники кричали и умоляли их простить. Не простили. Сказали: Бог простит. «Если стать (...) спиной к церкви, (а) лицом к Волге, то перед глазами будет бесконечная равнина, вся зеленая летом.

Равнина эта низка, она далеко, почти до горы заливается полою водою. На ней всё лето остаются в лугах озера, следы, вероятно, прежнего русла Волги. Теперь Волга отошла далеко к правому берегу, и плесо её синеет вдали, обозначенное, где оно скрыто берегом, дымом бегущих пароходов и мачтами идущих судов. Там Волга быстро несет свои воды в берегах, воспетых поэтом (...) - писал Ф. В. Смирнов в 1902 г. : Лесу в этой местности мало, везде только луга да пашни, и на их зелени разбросаны местами темные пятна селений. Белеют тут и там колокольни сельских церквей (...). Вдоль всей этой равнины под горою тянется костромская большая дорога»

В каких стихах Некрасова оннашел эту воспетость — я не знаю. Может про кого-то другого говорил. У Некрасова воспеты ужасы крепостничества. Это его краегульный камень. Это его внутренний Каминский, так сказать...

*В биографиях Некрасова, что написачили современные биографы, часто встречается такая дичь: родился, дескать, поэт в Подольской губернии, а детские годы провел в Ярославской (летом семья выезжала из Грешнево в Ярославль на съемные квартиры. Всего-то). Некрасов никуда не переезжал. Ей Богу.

Сельцо**- это не село, слова только похожи. Это исторический населенный пункт, такой хуторок в Речи ПосполитОй и России. Обязательно с имением землевладельца, но без церкви.

Я — сказочник.Если переехать в Ярославле Волгу и пройти через Тверицы, то очутишься на столбовом почтовом тракте. Проехав 19 вёрст по песчаному грунту, где справа и слева песок, песок, мелкий кустарник и вереск (зайцев и куропаток там несть числа), то увидишь деревню, начинающуюся столбом с надписью: «Сельцо Грешнево, душ столько-то господ Некрасовых».

В господском доме «деревянного строения» было восемь «малых покоев» (комнат), сени и два чулана. В число этих «покоев», скорее всего, входили: прихожая, зал (столовая), гостиная, кабинет, спальня, детская и девичья. В доме имелось семь окон с двойными рамами. Отапливался он голландской печью, имевшей изразцовую лежанку. Наверху находилась светелка с голландской печью. Дом был крыт тесом. Кроме господского дома в состав «усадебного строения» также входили: баня, два каретных сарая, конюшня с денником, амбар с погребом, флигель с сенями, людская изба, скотный двор, погреб и др. (все эти постройки, за исключением крытых соломой людской избы, скотного двора и погреба, были покрыты тесом). К барскому дому примыкал сад, обнесенный «досчатым и бревенчатым забором», в котором имелась «беседка на столбах».

К нашему времени от усадьбы осталось не много: заросшийся зеленью пруд и «музыкантская», где проживали крепостные музыканты. Чуть позже здесь размещался трактир***,назвали его «Раздолье» (есть в этом своего рода ирония), потом к каменному первому этажу пристроили второй, деревянный. И в таком состоянии он и остался. Теперь там музей. Памятник Некрасову поставили большевики. Теперь есть и памятник.

Тракти́р*** — устаревшее название гостиницы или постоялого двора с харчевней (заведение низшего класса). Словечко заимствованное. Мне нравится вариант с заимствованием этого слова из старонемецкого traktieren (забой животных у дороги или трактирный фюрер, хотя произносится это иначе). Есть вариант, что заимствовали с польского. Но тут я уверен, что поляки сами это словечко подхватили от кого-то. Их природное слово для обозначения трактира все-таки корчма. Соответственно и трактирщик на ихнем будет кочмарщик. И слышится мне здесь исконное, славянское, с кошмарами.

В детстве Колю Некрасова перевезли с Западной Украины в коренную Россию, на Волгу. Естественно, что он много времени проводил на реке.

«От барского дома до Волги, — пишет какой-то путешественник А. В. Попов в начале девятнадцатого века, — по прямой линии было 6 верст, но здесь никто не ходил, потому что болото и теперь затрудняет движение в этом месте. Обычный путь, более далекий, шел через деревни Ермольцыно и Тимохино к волжскому левому берегу против Бабайского монастыря. Берег Волги против монастыря, от Туношенского острова вниз до деревни Рыбницы, можно назвать классическим некрасовским местом (...). Сюжеты ряда его произведений связаны именно с этим местом»...

За шерсть вёрст киселя хлебать. Ага. Или восемь. Или все десять. Но ведь бегал же. Впитывал виды. Чего-то собирал, может и рыбачил, точно купался.

В этих местах ежегодно Волга широко разливалась и топила низменный левый берег от Ярославля вплоть до Костромы. Возле Грешнева половодье заливало даже тракт на Кострому.

В вышедшей в 1848 году части «Военно-статистического обозрения Российской империи», посвященной Костромской губернии, сказано:

«...поёмное пространство Костромского уезда, непосредственно соединяется с таковым же разливом Даниловского уезда Ярославской губернии, и составляет пространство в длину по р. Волге, от Костромы до Тимохинской почтовой станции, лежащей на луговой Ярославской дороге, около 35 верст, а в ширину около 25 верст. Разлив начинается с общим движением весенних вод и продолжается вообще около 5 недель; возможность одиночного проезда для обывателей получается не ранее конца апреля или начала мая, (...) но при большой воде и значительных повреждениях устанавливается проезд не ранее половины июня».

Как вскрылся лед, так и встала Рассея! Ну и? Чем вам это не Нил? Всей разницы, что не в Египте, а в России. А поэт пишет так:

Волга! Волга!.. Весной многоводной

Ты не так заливаешь поля,

Как великою скорбью народной

Переполнилась наша земля...

И как это понимать? Вот за это я и не люблю Николая Алексеича. Чудак человек.

Знакомство с Блоком

Люди и птицы замолкают на полувдохе, когда все исчезает в смешении красок и наступает тьма - без вкуса и запахов, без цвета, ожидая поворота моей головы, беглого взгляда за спину.

Сколько не пытался застать врасплох, подловить на несоответствии - ничего не вышло, так что доказательств у меня нет, но я чувствую, что все обстоит именно так, не иначе. Товарищ рассказывал мне как–то про то, что может почувствовать любой взгляд, брошенный в его спину.

Я – усмехнулся.

Дурачок.

Взгляд бездны нельзя почувствовать, а другого - все равно нет.

Он говорил, конечно, про девушек, мол, смотрят иначе, мол, он различает, кто именно и как смотрит на него.

Дважды дурачок. Женский и мужской взгляд из бездны. Ха и все. В

от я его и спросил, как он относится к гипнозу, а он мне так и сказал, что не верит в него, что его дважды пытались загипнотизировать и безуспешно, разумеется. Пришлось ему внушать уважение к старшим.

Целую неделю он помогал старушкам переходить дороги, бегал по магазинам, не дожидаясь просьб и нотаций своих домашних, переделал все дела в доме, был само совершенство во всем. А потом – как отрезало. Совсем нехороший он стал, грубил, хамил и своевольничал постоянно, и направо и налево. Переходный возраст, кажется, так это обозвали, чтоб хоть как – то обозвать. Это – пройдет. Со временем.

К гипнозу это никакого отношения не имеет.

Почему-то поэзию никто не любит. Нет, поговорить о поэзии желающих хватает, так же как и сообщить о своей любви к тому или иному поэту и, даже, иногда объяснить, почему именно тот или иной поэт нравится или не нравится, но все это – без любви к Поэзии собственной персоной.

Так говорят о рыбалке или фильме, или лошади Наполеона, или выставке провинциального художника – молодец какой, особенно портрет у него хорош. На фоне мирового господства материального над художественным. И вот тут выясняется странное.

Оказывается, любви как таковой недостаток ощущается во всем и повсеместно. Тут выясняется, что любим мы чуть-чуть, слегка и умеренно, что любим любить, точно понимая, что же получаем взамен за свою любовь, что любим мы – мозгами, бессердечно и хладнокровно. Приятного мало.

Я полюбил внезапно.

Началось все с глупости и зловредности литераторши. Она меня достала этой своей двойкой по родной литературе, не знаю кому такая литература действительно родная, а по мне – не родня.

Все эти Тургеневы, Тютчевы, Салтыковы и Щедрины вместе взятые не стоят Одного Александра Дюма или Двух Стругацких. Может, когда-то кто-то и писался от восторга, читая Грозу, но времена те, увы, покрыты мраком и нам не ведомы.

И подумал я тогда: хорошо, хорошо подумал и взялся всерьез раз и навсегда с этой литераторшей отношения выяснить, чтоб всем стало ясно, кто есть кто. Следующей для разбора на мелкие детальки темой был Блок. Александр Александрович.

Память у меня хорошая, фактически я могу вспомнить всю свою жизнь, начиная с двух лет поминутно, алгебраичка давно это просекла и старается меня подловить, каждый урок, вызывая к доске именно тогда, когда я этого не ожидаю, чтоб не успел в учебник заглянуть. Когда ей это удается, я получаю законный трояк, который она мне ставит с садистским каким-то удовольствием. Но я не в обиде, игра есть игра. Она ловит, я не ловлюсь.

Ха. С литераторшей ничего подобного и близко нет. Мы друг друга не взлюбили сразу, с первой же встречи и с успехом продолжаем друг друга не любить взаимообразно. Потому что я не верю в ее понимание литературы, а она в мое миросозерцание.

Значит Блок. Александр Александрович Блок. Родился. Учился. Женился. Умер. Создал за свою жизнь… далее, произведения Блока – стихотворения. Открываем наугад. Ага.

Есть игра, осторожно войти, чтоб… Ничего себе. Это как же так, это ж .

И как дети, играя с огнем… еще. Еще.

Они давно меня томили… угу.

А ты все та же, лес, да поле… а что? Не так?

По вечерам над ресторанами… елки зеленые.

Мильоны вас, нас тьмы и тьмы, и тьмы.

И тьмы, ить мы, итьмЫ. Бляха. Муха. Три кота.

Я стал искать то, чего нигде не было. Воспоминания, письма, заметки. Мне все про этого человека стало интересно, все надо было узнать и понять. Это был человек, который был похож на меня, который чувствовал, что я с ним встречусь.

Это – мой Поэт.

Легко поднимать руку, когда речь идет о любимых. Я ее поднял. Литераторша имела глупость меня спросить. Урок был соло о Блоке. Соло любящего человека не остановить возгласами хватит и довольно. Никогда. В особенности людям, пересиживающим литературу, как отсидку в Шушенском. Вот вам, товарищи мои – Вселенная. Прошу любить и жаловать. Они ее жаловали, но не полюбили. Что с того?

Так прошел мой первый урок литературы. Затем еще девятнадцать. Затем меня отозвали в сторонку и сообщили, что я срываю уроки, что остальные ученики тоже имеют право на свое мнение и оценку этому мнению соответствующую, что срывать педагогический процесс нехорошо, что мне поставят пятерку в любом случае, только при одном условии – простом и понятном: я не выпендриваюсь и молчу. Это была победа. Я согласился. В этом и состояло мое поражение.

Сын и внук профессора

Про Сашу Блока можно рассказывать много, но сама по себе его биография не представляет собой чего-то сильно выдающегося, не особо она выделяется из биографий того времени. Вполне себе обычная жизнь. И вполне себе обычные люди.

Как принято говорить, родился Саша Блок в интеллигентной семье профессора Варшавского Университета, юриста, профессионально музицирующего на рояле, высокообразованного, эрудированного, хорошо разбирающегося и в литературе, и в музыке.

Внешне профессор производил впечатление мужчины Байроновского типа, торжественной, мрачной и нервной наружностью, тяжелым, неуступчивым характером и подчеркнутой немногословностью. Эффект на окружающих он производил настолько сильный, что Федор Михайлович Достоевский прилюдно, на одном из вечеров, обещал изобразить его в одном из своих персонажей. Но не изобразил. Сам Александр Львович Блок был педантичен, расчетлив и прагматичен. Работал над «классификацией всех наук», но так ее и не смог завершить. Но замах у этой работы был очень широкий.

Как рассказывала тетка Саши Блока, сестра его матери:

«Александр Львович, во-первых, держал жену впроголодь, так как был очень скуп, во-вторых, совсем не заботился об её здоровье и, в-третьих, — бил её».

Очень похоже на заранее составленное приличное оправдание для родственников и папеньки, чтоб не сильно ругался на самоуправство дочери. Потому что, Александра Андреевна Кублицкая-Пиоттух, урожденная Бекетова и по-совместительству мама Саши Блока, разорвала отношения с варшавским профессором сразу же, как Саша родился, и вернулась в отчий дом, в семью еще одного профессора, Андрея Бекетова, русского ученого-ботаника, ректора Санкт-Петербургского университета.

Андрей Бекетов был одним из тех выдающихся умов, которые независимо от Дарвина пришли к эволюционной теории. Что, по-любому — сильно.

Как часто бывает, когда сталкиваются настолько разные семейные уклады и разрыв становится неизбежен, люди немного подтасовывают факты и слегка смещают акценты, чтобы хорошо выглядеть в собственных глазах.

«Держал жену впроголодь».

Строго определенный набор блюд и продуктов, немецкая педантичность и аккуратность, ровно столько, сколько нужно, не больше. Без разносолов. Семейство Блок — обрусевшие немцы. И чем дальше в историческом смысле находятся семейные корни, тем сильнее люди цепляются за определенный, национально ориентированный уклад своей жизни. Естественно, в семье Бекетовых было принято иначе.

«Совсем не заботился об её здоровье».

Без малейших муси-пуси. И без курортов. Не давал денег на «поправку здоровья». Не приносил в клювике ананасы и виноград. Не давал денег на «обследования». Не выводил в свет каждое воскресенье. Не совершал «променады». Не заботился!

Александра Андреевна вполне себе эмансипэ. Умна и образована. С решительным и твердым характером. Уверенная в себе и избалованная всеобщим вниманием, молодая, красивая женщина. Ну и? Будет она терпеть такое к себе отношение? Повяжет платочек, наденет чепец с передником?

Нет, не будет. И рожать поедет к отцу, в Санкт-Петербург, где врачи нормальные и есть соответствующие условия.

«Бил её».

Не знаю, в чем и как это выражалось, но скандалы при такой разнице в семейных ценностях были неизбежны. И опять же, не та женщина Александра Андреевна, чтобы не попытаться настоять на своем в любом деле и при любых обстоятельствах. Бил — это сильно. Только, вряд ли это, бил, как следует. Это скорее дал пощечину, сильно толкнул, отшвырнул. На эмоциях.

Скажем, говорит профессор своей жене, моя мама готовила это блюдо так. А жена ему в ответ, ты живешь со мной, а не со своей маменькой. Изволь делать так, как я хочу. А маменька твоя — глупая гусыня. И ты — хам. И вся ваша семья — скупердяи.

Но, возможно, да, бил. По складу своего мрачного, байроновского характера.

Девять лет потребовалось Александре Андреевне, чтобы добиться развода с первым мужем-профессором, через Священный Синод, после венчания и рождения сына. И после того, как добилась, она сразу вышла замуж за гвардейского офицера. И была счастлива в этом браке. Потому, что делала, что хотела и так, как хотела. Есть такой синдром у военных. Дома они — рядовые необученные. А на работе — властные и мудрые генералы и полковники.

Саша Блок — профессорский ребенок. Первые стихи он написал в пять лет. Удивительна особая языковая музыкальность, которая потом отличала всю поэзию Блока:

Зая серый, зая милый,

Я тебя люблю.

Для тебя-то в огороде

Я капустку и коплю.

Жил на свете котик милый,

Постоянно был унылый, -

Отчего — никто не знал,

Котя это не сказал.

На АТ полно постов, куда сентиментальнее этого стихотворения. Котя! не сказал... Как же это мило, блин.

Сквозь эти стихи я вижу атмосферу того дома и семьи. Мягкое, доброжелательное внимание к ребенку. Его любят, его хвалят за любой пустяк, с ним играют, с ним ведут себя, как с равным, его оберегают от житейских невзгод. С детства Блок проводит всё лето в Шахматове, имении своего деда Андрея Бекетова. В 8 км находится Боблово, имение Дмитрия Менделеева, который был близким другом Бекетова. Стоит ли удивляться, что позднее, дочь Менделеева, Любовь Дмитриевна, станет его женой?

Говорят, что интеллигента в первом поколении не бывает. Что нужно семь поколений, чтобы семья стала по-настоящему интеллигентной. Насчет семи — не знаю, но традиции и взаимоотношения на пустом месте и сами собой не образовываются. И глубина веков в этой семье чувствуется во всем.

В десять лет Саша начинает издавать журнал. Сначала один, потом другой. Интересно, что в этом рукописном журнале участвует и взрослые, и подрастающее поколение всех соседских мальчишек. Это — школа. И это — традиции.

Далее, театральные постановки, музыкальные вечера, совместные чтения. Любительский спектакль «Гамлет», поставленный силами обитателей этих усадеб: Блок играл Гамлета, а Любовь Дмитриевна (жена в будущем) — Офелию. Впоследствии Блок написал знаменитое стихотворение «Гамлет», вспоминая свою юность. И все это — не на публику, а естественное времяпрепровождение. Потому, что так принято.

Тетка, Мария Бекетова, писала в своих воспоминаниях:

«Редактором был он сам, цензором — мать, сотрудниками — двоюродные братья, мальчики Лозинский, Недзвецкий, Сергей Соловьев, мать, бабушка, я, кое-кто из знакомых. Дедушка участвовал в журнале только как иллюстратор, и то редко. Все номера „Вестника“, по одному экземпляру в месяц, писались, склеивались и украшались рукой редактора. Картинки вырезались из „Нивы“, из субботних приложений к „Новому Времени“, наклеивались на обложку и в тексте; иногда Блок прилагал свои рисунки пером и красками, очень талантливые. В „Вестнике“ он писал и стихи, и повести, и нечто во вкусе Майн-Рида, и даже поместил нелепую пьесу. В пьесе было много глупого, но зато никаких претензий. Она свидетельствовала о полном незнании житейских отношений, так как хотела быть реальной, ее действующие лица были какие-то кутилы, но этого реализма и не хватало автору, и всякого, кто присмотрится к „Вестнику“, кроме талантливости и остроумия редактора, поразит и то обстоятельство, что в шестнадцать лет уровень его развития в житейском отношении подошел бы скорее мальчику лет двенадцати.

Было тут и шуточное стихотворение, посвященное любимой собаке Дианке, и объявление с восклицательным знаком: „Диана ощенилась 18-го августа!“, и множество объявлений о других собаках вроде того, что: „Ни за что не продам собаку без хвоста!“. Были переводы с французского, и ребусы, и загадки».

Опять же, мило... Бури — мимо.

Саша долго оставался кудрявым, профессорским мальчиком, гимназистом.

Гимназическая пора — целая эпоха в жизни и Блока, и многих молодых людей того времени. Среднее образование в Российской империи предлагало им два пути: классический (гимназия) и ествественнонаучный (реальное училище).

В гимназиях изучались древние языки — латынь и греческий, а на первом плане были гуманитарные науки — язык, литература, история. В реальных училищах акцент делался на естественных науках — химии, физике. Древние языки там не изучались. Концепция гимназии — «оплота классической культуры» — как нельзя лучше подходила для Блока и во многом сформировала его вкусы.

В 9 лет Саша поступил во Введенскую гимназию Санкт-Петербурга, которую окончил восемнадцатилетним юношей — в 1898 году.

Как вспоминает все та же Мария Бекетова:

«Чтением в гимназические годы Блок не очень увлекался. Классиков русских не оценил, (ржу) даже скучал над ними (ржу как лошадь). Любил Пушкина и Жуковского, любил Диккенса, которого читал тогда в пересказах для детей (и ведь специально подбирали именно так, в пересказах для детей, чтобы было понятно и доступно), и отдал дань Майн-Риду, Куперу и Жюлю Верну».

Кутилы в пьеске, Купер, Майн Рид и Жюль Верн. Приключения! Яркое переживание за героев и вместе с ними! Книжный мальчик, понятия не имеющий о реальной жизни.

Блок стал регулярно писать стихи, еще подражательные, в духе древних авторов либо Жуковского, любимого поэта Блока. Лучше всего ему тогда удавались шуточные, которых он в зрелые годы совсем уже не писал.

В семнадцать лет у Саши случается первая любовь. Влюбляется он в тридцатилетнюю украинскую актрису. Ксения Садовская, с которой он познакомился в немецком курортном городке Бад-Наугейме.

По словам Марии Бекетовой (такая вся из себя наперстница):

«Она первая заговорила со скромным мальчиком, который не смел поднять на нее глаз, но сразу был охвачен любовью (...) Красавица всячески старалась завлечь неопытного мальчика, но он любил ее восторженной, идеальной любовью, испытывая все волнения первой страсти. Они виделись ежедневно. Встав рано, Блок бежал покупать ей розы, брать для нее билет на ванну. Они гуляли, катались на лодке. Все это длилось не больше месяца».

Абалдеть!

Жизнь давно сожжена и рассказана,

Только первая снится любовь,

Как бесценный ларец перевязана

Накрест лентою алой, как кровь.

Какой образ! Простой, как три копейки, но какой влажный!

В наш суетный век, когда одна куча народа ищет яркие и сочные образы, а вторая куча народа активно эти образы продает (я совсем не про литературу), найти что-то такое же яркое и сочное задача не тривиальная.

Подарок, презент, коробочка, ларец. Сексуальный посыл и подтекст. Алая, кровавая ленточка, перевязанная накрест. Мисс какая-то там. Причем, абсолютно не важно, обнаженная или нет, достаточно просто перевязать.

Это — пошло, но это — не пошлость. И да, я так увидел. Вы можете увидеть это иначе.

Ладно, первая юношеская любовь к взрослой тетке в семнадцать лет и знакомство с гуру Владимиром Соловьевым. «Гуру» подсунула своему сыночку мама, обратила его внимание на интересного человека. А человек, действительно, интересный, не одинарный.

1. Мистика, восходящая к неоплатонизму — древнему философскому учению. Вера в иллюзорность материального мира, стремление к высшему миру идей и сущностей была созвучна мироощущению младосимволистов (Белый, Иванов, Блок. «Старшие» — Валерий Брюсова, Дмитрий Мережковского, Зинаида Гиппиус, Константин Бальмонта), которые пытались в своем творчестве «уловить неуловимое».

2. Взгляд на мир как на мистический шифр, состоящий из «тайных знаков», которые может увидеть и постичь только гений. Эти «тайные знаки» — и есть те самые ускользающие, многозначные образы-символы в поэзии символистов. Правда, Соловьев учил, что они встречаются не только в текстах, но и в материальном мире, а сам мир — большой магический текст. Чуткий взгляд поэта находит такие «тайные знаки» вокруг себя, и они указывают ему путь к истине. Много лет спустя эта концепция была наглядно воплощена в романе Александра Грина «Бегущая по волнам». В одном из ранних стихотворений Блока, написанных под влиянием Соловьева, говорится:

Разгораются тайные знаки На глухой, непробудной стене. Золотые и красные маки Надо мной тяготеют во сне.

3. Русская религиозная философия. Вслед за своими предшественниками-славянофилами Соловьев учил, что есть мистическая связь между русским национальным характером и Божественным откровением. Она может быть постигнута только интуитивно — в творческом озарении. В непредсказуемых глубинах русской души нужно искать и Бога, и Истину. Эти идеи особенно ярко проявились в поэзии Блока рубежа 1900-1910-х гг. — в поэме «На поле Куликовом», в стихотворении «Русь»:

Ты и во сне необычайна.

Твоей одежды не коснусь.

Дремлю — и за дремотой тайна,

И в тайне — ты почиешь, Русь.

Именно от Соловьева Блок воспринял мистическую идею Софии — Вечной Женственности, которой буквально «заболел» на долгие годы. Ею, по сути, был вдохновлен расцвет его творчества, превративший Блока из романтического юноши, который «баловался стихами», в гениального поэта.

Так сложилось, что Блок вступил в «большую литературу» не с отдельными стихами на разные темы, как многие другие поэты, а со «своей» темой. Она объединила большинство его ранних стихотворений в большой цикл — «Стихи о Прекрасной Даме». Прекрасная Дама — лирическая героиня Блока — и была воплощением Вечной Женственности.

До сих пор, авторы на АТ, так или иначе занимаются развитием этих идей. Магия Мира — мистический текст Бога.

Блок в русской поэзии – это совершенно не сравниваемая веха. Не с чем сравнивать. Как Пушкин. Или Лермонтов. С чем их сравнить? Легкая, прозрачная поэзия. Простые рифмы, ритмы. Но мелодика и великолепная образность, поданная легкими штрихами.

Пушкин говорил, что поэзия должна быть глуповатой. Но, как правило, это понимается ровно наоборот от пушкинского значения. Не глупой, а кажущейся глупой. В этом смысл.

Под насыпью, во рву некошенном, Лежит и смотрит, как живая, В цветном платке, на косы брошенном, Красивая и молодая.

Образ, поражающий своей простотой. Образ, который остается с тобой. Он слишком выпуклый для не нарисованного или снятого на телефонную флешку. Он – живой.

Чем же так отличается поэзия символистов от поэзии Ломоносова, Державина, Пушкина, Тютчева, Некрасова? Все перечисленные поэты писали очень по-разному, но их объединяло одно важное свойство. О нем даже не задумывались – это свойство казалось само собой разумеющимся до тех пор, пока не появилась поэзия символистов.

В стихах Пушкина, Тютчева и др. главная роль слова – обозначение понятия. Каждое слово выражает какое-то понятие и используется в первую очередь именно для этого. Поэтому здесь прямые значения слова преобладают над косвенными.

Казалось бы, как иначе?

Но оказалось можно, если главная функция слова – не обозначение, а намек на некий образ, понятный не из каждого слова или словосочетания, а только в контексте строки, строфы или даже целого стихотворения. Поэтому здесь косвенные значения слова доминируют над прямыми.

Этот образ далеко не всегда можно точно обозначить словами. Каждая попытка обозначения покажет, что в эти слова не уместилось что-то важное, что-то потерялось. В конце концов, окажется, что образ невозможно описать точнее, чем это сделал поэт.

Такой неуловимый многозначный образ, который нельзя описать буквально (а можно лишь намекнуть на него), называется символом.

Система таких образов, связанных друг с другом, называется символикой, а трактовка слов как намеков, а не прямых обозначений – символизмом.

Это настоящая революция в литературе. Первыми ее осуществили французские поэты Поль Верлен, Артюр Рембо и Стефан Малларме в 1860-80-е гг. Из-за непризнания современниками их иногда называют «прóклятыми поэтами».

Возможно, что в этом понятии есть что-то настоящее, правдивое и точное.

Нам гораздо легче воспринять поэзию символов, чем современникам Верлена или Блока, - и потому, что прошло больше ста лет, и потому, что рок-поэзия, задавшая поэтическую норму в массовой культуре, основана именно на такой трактовке слова и ведет свой род непосредственно от символизма.

Поэзия Блока и других символистов нова не только по приемам. Это первые в русской литературе образцы нового подхода к искусству, типичного для ХХ века. Устоявшегося термина для этого подхода нет, но чаще всего его называют модернизмом – все от того же корня moderne.

В домодернистском (традиционном) искусстве традиция была важнее индивидуальности. Художник мог быть сколь угодно оригинален, воплощать в творчестве сколь угодно личные темы, но он должен был делать это в рамках традиции, которая считалась главным критерием искусства. Любое, самое смелое новаторство касалось только трактовки этой традиции.

А для художника-модерниста его индивидуальность превыше всего. Что тоже не всегда хорошо.

Он может использовать любую традицию по своему усмотрению, но никакая традиция не должна сдерживать его творческую фантазию. Самые радикальные модернисты отказались даже от традиции языка как такового.

Например, футурист Алексей Крученых, написал стихотворение:

«дыр бул щыл убещур скум вы со бу р л эз».

Таких радикалов называют авангардистами, а «левый», экспериментальный модернизм – авангардом.

Женившись, младосимволист Блок едва ли не обожествлял свою невесту, видя в ней воплощение высшей мистической сущности. Такое обожествление вначале было ей лестно, но потом стало тяготить: Любови Дмитриевне хотелось более «земной», чувственной любви.

И тут я ее понимаю.

Чрезмерный идеализм Блока, который не проводил четкой грани между литературой и жизнью, идеями и людьми, стал причиной их охлаждения.

Такой «книжный» идеализм объяснялся не только непрактичностью Саши Блока, но и всей атмосферой начала двадцатого века. Мистицизм пропитывал «высшее общество», как кокаин. Это весьма взрывоопасная, дикая смесь – мистика и кокаин.

Но в чем-то это была удивительная эпоха высокой культуры, околдовыающей людей настолько, что многие буквально «переселялись» туда, интересуясь только текстами и идеями.

Александр Скрябин на самых серьезных «щах» уверял, что Божественная сущность воплотилась в живом человеке, но только не женщине, а… в нем самом.

Такое крайнее, экзальтированное обожествление конкретной женщины очень неудобно для реальной жизни. С другой стороны – как можно состоять в интимной связи с Божеством?

При всей своей неудовлетворенности Любовь Дмитриевна все-таки отвергла ухаживания друга Блока, Андрея Белого (псевдоним поэта Бориса Бугаева), который тоже усмотрел в ней… воплощение все той же Вечной Женственности. Этот любовный треугольник окончился разрывом Белого с четой Блоков и его отъездом за границу. Впоследствии они помирились, но прежней близости уже не было никогда.

Впоследствии у Блока бывали увлечения: одно время это была актриса Наталья Николаевна Волохова (ей посвящен цикл «Снежная маска»), потом — оперная певица (та же актриса) Любовь Александровна Андреева-Дельмас (ей посвящен цикл «Кармен»).

Первая любовь, если помните. Розы, прогулки, катания, вздохи. И чисто платонические со стороны Блока чувства. Или нет. Про это никто ничего достоверное не знает.

Вообще, я что-то подобное наблюдал у пар, у которых мужчина имел сильный фимоз. Не знаю, данных нет. И не будет. Тут еще и мама Блока. Она вполне сознательно построила взаимоотношения с сыном на равных. Мама – первый друг, советчик, читатель, критик и цензор. Вообще-то, это не плохо, но сильная эмоциональная связь между сыном и мамой здорово мешает сыну строить нормальные отношения с любой другой женщиной.

Под лаской плюшевого пледа...

Цветаева была умничка, умела думать головой, собирать рассеянные тут и там образы, умела и наговаривать стихи: потрясающие, мощные, откровенные.

«О, вопль женщин всех времен...»

Мужчина сказал бы иначе:

«Что нахрен я вам всем сделал?» или «за что мне все это, Господи».

Женщины знают кто виноват и апеллируют к первоисточнику всех своих бед:

«Мой милый, что тебе...»

Про Цветаеву говорили и думали всякие глупости. Да, на лицо не красавица, отнюдь: нос крупный, выдающийся, буратинистый, губы тонкие, рот большой, опять же как у Пиноккио, резкие черты лица и совершенно деревенская привычная прическа под горшочек. Совсем не красавица. Но женское очарование в ней всегда было, умела она быть очаровательной. Умела быть и стервой, да еще и какой, коллированной, настоящей, выворачивающей нутро легко и непринужденно, одним движением. Словом, женщина как она есть, а не смутное представление о кисейной барышне и румяной гимназистке, как это прижилось в литературе со времен Тургенева.

Специалисты по творчеству и биографии неординарных поэтесс Серебряного века не устают повторять, что всю жизнь сердце Марины Цветаевой принадлежало ее мужу Сергею Эфрону (что они знают о сердце? ничего они о нем не знают).

Как всякий настоящий поэт, Марина умела прозревать и предсказывать. Любое гадание штука обоюдоострая: то ли ты предсказал события, то ли подстроил их, чтобы они могли свершиться, то ли тебе нашептали в ухо, чтобы все свершилось с роковой неизбежностью.

Как бы там ни было, но Эфрон при первой встрече преподнес Цветаевой сердоликовую бусину, и с того момента судьба обоих была предрешена.

«Выйду замуж за того, кто подарит любимый камень».

На протяжении многих лет Марина делала жизнь Сергея Эфрона по-настоящему интересной: хорошие, крепкие скандалы, бурные романы на стороне и попытки разорвать отношения. Близкий круг поэтессы был уверен, что своим рождением мальчик обязан другу Эфрона Константину Родзевичу — одному из любовников Марины. Эфрон, однако, этот факт отрицал и был предан жене до последних дней. Что тоже странно, как по мне. Но может быть это и есть та самая, мало кому известная, настоящая любовь? Или болезненная (а такие отношения другими не бывают) привязанность.

Я с вызовом ношу его кольцо — Да, в Вечности — жена, не на бумаге. — Его чрезмерно узкое лицо — Подобно шпаге.

Безмолвен рот его, углами вниз, Мучительно-великолепны брови. В его лице трагически слились Две древних крови.

Влюбчивость — для творческих людей, людей с воображением, людей с томлением духа. Стремление черпать вдохновение из всех (доступных и не очень доступных) источников не было чуждо и Марине Цветаевой. В 1914 году в одном из многочисленных литературных салонов того времени она познакомилась с Софьей Парнок, которая славилась не только своим литературным даром, но и романами (что такое в те времена был скандал? детские игрушки на сегодняшний день).

Между женщинами завязались отнюдь не платонические отношения. Ради возлюбленной Цветаева была готова даже уйти из семьи, ее не останавливала ни новорожденная дочь, ни увещевания мужа.

«Под лаской плюшевого пледа.

Вчерашний вызываю сон.

Что это было? — Чья победа?

— Кто побежден?»

Серега даже хотел стреляться с Софой, но не срослось, а потом и нужда пропала.

— Любить только женщин (женщине) или только мужчин (мужчине), заведомо исключая обычное обратное — какая жуть! А только женщин (мужчине) или только мужчин (женщине), заведомо исключая необычное родное — какая скука!

В 1919 году(была война), в жутком депрессняке, который, вполне возможно, оставался и был с ней всегда, как часть ее натуры, Марина сдала обеих своих дочерей в приют (да-да, у нее было две девочки и один мальчик), выдав их за сирот. Свой поступок она объяснила «желанием обеспечить детям полноценную жизнь». Правда, вместо «полноценной» жизни девочки голодали, плохо на войне с продуктами, а сироткам плохо вдвойне.

Ирина так и умерла от голода, не дождавшись матери, которая ее почему-то не любила, ребенок с детства был болезненный, хлопотливый. А Ариадну Цветаева успела забрать. На похороны дочери Ирины Цветаевой не пошла. В своей записной книжке Марина написала о причинах так:

«Чудовищно? — Да, со стороны. Но Бог, видящий мое сердце, знает, что я не от равнодушия не поехала тогда в приют проститься с ней, а от того, что не могла»

Неприязнь к детям у Цветаевой проявлялась с юности. Известен случай, когда Марина, будучи еще незамужней девушкой, оказалась однажды на званом ужине в доме, где росла маленькая девочка. Малышка, стремясь напроказничать, ползала под столом и меняла местами туфли у гостей. В конце вечера обнаружилось, что «правильная» пара сохранилась только у Цветаевой. Сама Марина объяснила это тем, что проучила ребенка:

«Когда она подползла ко мне в первый раз, я уколола ее булавкой в ногу. Она не сказала ни слова и только посмотрела на меня, а я — на нее, и она поняла, что я могу уколоть еще раз. Больше она не трогала моих туфель».

Жесткая была, что подошва. Зато гениальная. Уверен, что одно с другим взаимосвязано: и практически не скрываемый лютый эгоизм, и предельная экзальтация, и стрижки под мальчика (в юности волос носила длинный), и «четкий» пацанский характер, и настоящая гениальность.

— Стихи сами ищут меня, и в таком изобилии, что прямо не знаю — что писать, что бросать. Можно к столу не присесть — и вдруг — все четверостишие готово, во время выжимки последней в стирке рубашки... А иногда пишу так: с правой стороны страницы одни стихи, с левой — другие, рука перелетает с одного места на другое, летает по странице: не забыть! уловить! удержать!..

Когда ко мне приходит, например, я глохну. Легко могу представить себе, когда кто-то что-то мне активно втирает, а я как бы киваю головой и вдруг:

— Та-а-ак. Иди нахер, потом пообщаемся...

Нет, я научился выламываться из обстановки, если мне это нужно, никого нахер не посылая. Но у меня характер другой. Мне проще сразу «развести», чем потом разгребать. Да и не гениален я, а так... всего лишь «немножечко талантлив».

— Я не знаю женщины, талантливее себя. Смело могу сказать, что могла бы писать, как Пушкин. Мое отношение к славе? В детстве — особенно в 11 лет — я была вся честолюбие. «Второй Пушкин» или «первый поэт-женщина» — вот чего я заслуживаю и, может быть, дождусь при жизни. Меньшего не надо.

но...

— В мире физическом я очень нетребовательна, в мире духовном — нетерпима! Я бы никогда, знаете, не стала красить губ. Некрасиво? Нет, очаровательно. Просто каждый встречный дурак на улице может подумать, я это — для него... Мне совсем не стыдно быть плохо одетой и бесконечно-стыдно — в новом! Не могу — со спокойной совестью — ни рано ложиться, ни поздно лежать, ни досыта есть... А деньги? Да плевать. Я их чувствую только, когда их нет.

Инна Гофф

Когда началась война ей было тринадцать.

Еврейская семья. Папа - врач (до войны педиатр, после войны фтизиатр) Анатолий Ильич Гофф (1897—1975), уроженецОдессы. Дед по отцовской линии — Илья Харитонович (Эль Хаскелевич) Гопп — был провизором, владельцем «аптеки И. Гоппа» в доме Писпас на Ришельевской улице, № 23 (угол Еврейской, № 24).

В 1920-е годы вся семья отца перебралась в Харьков. Мать — Зоя Павловна (Пинхусовна) Беркман — была дочерью харьковского купца, бракёра леса Пинхуса Лейбовича Беркмана (1865—?) и зубного врача Шейны Янкелевны Бомаш (1869, Кальвария — после 1942), после войны преподавала французский язык в Военном институте иностранных языков. Инна Гофф — племянница прозаика и журналиста Филиппа Ильича Гоппа (1906—1978), художницы и книжного графика Веры Моисеевны Бомаш (1911—1992) и доктора химических наук, лауреата Сталинской премии Якова Павловича Беркмана

В июле 1941 года эвакуировалась с матерью, бабушкой и семьёй отца в Казань, позднее переехала с матерью к отцу, который работал в эвакогоспитале в Томске. Работала няней в госпитале. О пережитых в Томске нелёгких годах военного тыла (госпитали, медицинские сестры, очереди, письма, надежды) рассказала в целом ряде повестей и рассказов. После освобождения Крыма отец был направлен в эвакогоспиталь в Евпаторию, где семья жила около года до его демобилизации. В 1952—1957 годах родители жили в Воскресенске, где отец работал заведующим туберкулёзным диспансером городской больницы

После войны поступила в Литературный институт имени М. Горького, на семинар поэта Михаила Светлова. Затем сменила направление и перешла на семинар к прозаику К. Г. Паустовскому.

Первый успех пришёл к ней в 1950 году. На Первом Всесоюзном конкурсе на лучшую книгу для детей Инна Гофф получила первую премию за повесть «Я — тайга». Не меньший интерес вызвала и повесть «Биение сердца» (1955). Вскоре вышла книга «Точка кипения» (1958), в которой рассказывается о работниках подмосковного химкомбината. Критики отмечали живость языка, увлеченность, знание материала. В 1960 году был напечатан большой рассказ «Северный сон».

В 1961 году вышел цикл «Очередь за керосином», в 1963 году — роман «Телефон звонит по ночам». В них воспроизведены детские и юношеские впечатления о нелёгких военных годах. Инна Гофф мастерски владела жанрами рассказа и повести. Череда образов, живых человеческих характеров проходит в произведениях писательницы «Чарли, брат Мани» (1967), «Медпункт на вокзале» (1976). Инна Гофф писала о нелёгком, но прекрасном мире, в котором живут её герои. Чувство юмора, необычность, непосредственность взгляда, неподдельный интерес проявляются в каждом её произведении («Не верь зеркалам» (1964), «Истории Насти Стекловой» (1973)). От истинно народных образов, от ярких речевых особенностей автор переходит к элегантной, элитарной прозе: цикл «Рассказы — путешествия», «Как одеты гондольеры» (1967) — о путешествии по Италии, «На семи мостах» (1969) — мемуары о Карелии, «Знакомые деревья» (1971) — зарисовки из Подмосковья. В 1971 году вышел ещё один цикл «Рассказы — исследования».

Кратенько, из Википедии.

А теперь стихи. Сборников у нее нет. И стихов немного. И узнали мы о том, что Инна еще и стихотворения пишет благодаря Яну Френкелю, которого я безмерно уважаю. Вся семья Гофф тоже достояна уважения любого нормального человека. Люди делали, каждый, свое дело и делали это дело – хорошо.

И поклон им земной.

Август

Скоро осень, за окнами август,

От дождя потемнели кусты,

И я знаю, что я тебе нравлюсь,

Как когда-то мне нравился ты.

Отчего же тоска тебя гложет,

Отчего ты так грустен со мной,

Разве в августе сбыться не может,

Что сбывается ранней весной?

Что сбывается ранней весной.

За окошком краснеют рябины,

Дождь в окошко стучит без конца.

Ах, как жаль, что иные обиды

Забывать не умеют сердца!

Не напрасно тоска тебя гложет,

Не напрасно ты грустен со мной,

Видно, в августе сбыться не может,

Что сбывается ранней весной?

Что сбывается ранней весной.

Скоро осень, за окнами август,

От дождя потемнели кусты,

И я знаю, что я тебе нравлюсь,

Как когда-то мне нравился ты.

Как когда-то мне нравился ты.

И меня пожалей

Для чего ты сказал

Среди ясного дня,

Что её ты жалеешь,

А любишь меня?

Пусть минуют её

И сомненье, и боль,

Пусть страдает и терпит

Лишь наша любовь.

Ты сказал, что любовь

Не боится разлук,

Говорить о любви

Не положено вслух…

Ты сказал и ушёл

К той, кто ждёт у окна.

Ты ушёл, и осталась

Я снова одна.

Для чего ты сказал

Среди ясного дня,

Что её ты жалеешь,

А любишь меня?

То ли снег за окном,

То ли пух с тополей…

Об одном я прошу:

И меня пожалей…

Русское поле

Поле, русское поле…

Светит луна или падает снег, —

Счастьем и болью вместе с тобою.

Нет, не забыть тебя сердцем вовек.

Русское поле, русское поле…

Сколько дорог прошагать мне пришлось!

Ты моя юность, ты моя воля —

То, что сбылось, то, что в жизни сбылось.

Не сравнятся с тобой ни леса, ни моря.

Ты со мной, мое поле,

Студит ветер висок.

Здесь Отчизна моя, и скажу, не тая:

— Здравствуй, русское поле,

Я твой тонкий колосок.

Поле, русское поле…

Пусть я давно человек городской —

Запах полыни, вешние ливни

Вдруг обожгут меня прежней тоской.

Русское поле, русское поле…

Я, как и ты, ожиданьем живу —

Верю молчанью, как обещанью,

Пасмурным днем вижу я синеву.

Не сравнятся с тобой ни леса, ни моря.

Ты со мной, мое поле,

Студит ветер висок.

Здесь Отчизна моя, и скажу, не тая:

— Здравствуй, русское поле,

Я твой тонкий колосок.

Я улыбаюсь тебе

Опять расстаюсь я с тобою,

С любовью моей и судьбою.

Боюсь, что не выдержишь ты и заплачешь,

И я улыбаюсь тебе,

И я улыбаюсь тебе.

Достался нам век неспокойный,

Прошли мы сквозь грозы и войны,

У смерти в гостях мы не раз побывали -

Но я улыбался тебе,

Но я улыбался тебе.

Бывает, что мысли как тучи,

Бывает, что ревность нас мучит.

Но должен один из двоих улыбнуться -

И я улыбаюсь тебе,

И я улыбаюсь тебе.

Взгляни на меня долгим взглядом,

Ты здесь, ты пока еще рядом.

Ты рядом, но ты далеко уже где-то,

И я улыбаюсь тебе,

И я улыбаюсь тебе.

Опять расстаюсь я с тобою,

С любовью моей и судьбою.

Боюсь, что не выдержишь ты и заплачешь,

И я улыбаюсь тебе,

И я улыбаюсь тебе.

Вдвоем победим мы разлуку,

Покуда нужны мы друг другу,

Покуда любовь существует на свете,

И я улыбаюсь тебе,

И я улыбаюсь тебе.

Есть еще, буквально десяток стихотворений. Всего, за всю жизнь. Но это – поэзия, настоящая, искренняя, точная и человеческая.

Так я думаю.

Кто похвалит

Можно ли…. Нет, действительно, можно ли кем-то считать себя, если вас кто-то настоящий, признанный и талантливый отметил или похвалил. Вот, скажем, Пушкин. То есть – нет, скажем, Лермонтов, а то Пушкину достается за всех, всегда, потому что фамилия короче.

Скажем, Лермонтов кому-то там сказал: «неплохо». И почему он так сказал неизвестно: скажем, во время десерта, молодое дарование читало Лермонтову свои вирши и в страхе и мольбе ждало его оценки. И он оценил так: «неплохо». И теперь при каждом удобном случае это самое дарование может сказать: «меня и Михаил Юрьевич хвалил». И что тут скажешь? Молодец, Михаил Юрьевич! Разбирается. Тащи десерт.

И как скажется похвала на неокрепшем таланте заранее неизвестно. Неизвестно, скажется ли. По прошествии времени , понятно, а заранее не-а. Кто-то когда-то нахваливал Анну Ахматову. И он же нахваливал кого-то еще. Так вот, Анна Андреевна Ахматова оправдала «высокое доверие», а кто-то неизвестный нам, так и сгинул, не оправдав. А ведь, скорее всего, всю жизнь про него (или он сам) говорили, что его, дескать, заметили и похвалили. Ого-го как.

И критерии этой похвалы непонятны. Как лайки, которые не суки и кобели, а оценка. Кто и за что их ставит, тому, кто их считывает, не разобрать. Заранее неизвестно ничего. Сердечки же такие разные. Я, для себя, придумал соответствие в «Томе Сойере», в его желании «всем показать» и «добыть» Библию в подарочном варианте, и не столько трудом, сколько торговлей, что тоже труд. Согласитесь. Синенький, красненький, желтенький… Еще и красиво.

Вот.

Известно, что Анна Ахматова очень хвалила Иосифа Бродского. Его ранние стихотворения ей очень нравились.

А почему?

Неизвестно.

Мне не понравились, а сборником «Часть Речи» я зачитывался, наизусть все знаю (вру), многое помню и люблю. А вот то, что нравилось Анне Ахматовой мне не пошло. Она там «увидела», а я – нет. Ее восторгало в этой поэзии, как раз то, что мне также активно в этой поэзии не нравилось. Все эти греки.

Нет, я люблю мифы Древней Греции, но в поэзии совсем не воспринимаю. Оно сейчас фальшиво звучит. Дело здесь не в знании, а в понимании и в ощущении. В том, чтобы наложить одну матрицу (Древней Греции) на другую (современная жизнь). И прочувствовать. Я не смог. А Анна Андреевна смогла. Ну, так и наши образования и воспитания не сравнить. Но для себя, я тогда, когда про все это читал, был уверен в том, что, если бы, его (Иосифа) не отправили бы в ссылку, а потом в эмиграцию, большой поэт мог и не случится. Так бы и остался сомнительным символистом. Не взирая на похвалы.

Я, почему еще об этом: Анна Андреевна, спасая или думая, что таким образом спасет, своего сына Льва, выпустила довольно большой сборник стихотворений, восхваляющий советскую власть, советский строй и лично товарища Сталина. Удивительно слабый, удивительно никакой. Совсем. Выпустила, потому что старалась. А не получился, потому что не смогла. Читал я поэтов этого времени, слабее ее намного, зримо меньше, нет, не пигмеи, но и далеко не Титаны. Их «вирши» про Сталина и Советскую Власть читать можно было и, даже, временами что-то могло и понравится. Стилистически или фонемно. А Ахматову читать было нельзя. Этот сборник читать невозможно совсем.

Знаете, когда какой-то не пигмей находит рифму Сталин-из стали нам, это понятно. И даже похвально. Но когда Ахматова делает ровно тоже самое, это удивляет. Так и с остальными людьми. Тебя хвалят, а ты занимаешься не тем, за что тебя хвалят, а другим. За что тебя бы хвалить не стали. Но – по факту – тебя похвалили за что-то. Какие-то довольно известные люди. Зачем-то.

теория и разговоры

Есть такая забавная штука, которой удобно тыкать в нос стихоплетам всех возможных направлений. Называется эта штука, как обычно и называются такие штуки, теория стихосложения.

На самом деле, единой теории нет. Есть разношерстные теории от разных наук о языке или языках. Все науки несущие в своем названии логос - это по-сути науки о языке с чем-то еще. Разные точки крепления, разные методы, разные инструменты, но, фактически, один подход. Научный.

Любая теория к предмету теоретизирования относится, как белое к цветам. Грубо, мы с вами любим своего преподавателя изящной словесности, но не любим теории и с трудом перевариваем опыты над мышами. Мы будем его слушать, потому что, часами готовы слушать любимый голос. Без разницы, что он (она) несет со своей кафедры. Мы его (ее) любим.

Ну, первой, отметилась филология. При накопление определенной массы образцов, в недрах любой науки образуется критическая масса любопытствующих ученых. Тем более, что здесь не нужен микроскоп и технологичный ускоритель на быстрых нейтронах. Достаточно нейронов голове. И Любопытства.

Есть правила и исключения. Мы с вами все их знаем. В той или иной степени, с некоторой долей неуверенности, но знаем. По крайней мере, слышали о том, что какие-то там правила существуют. Этого достаточно. Но это все применимо исключительно к текстам. Не применимо или трактуется, как искажение, в живом общении между людьми. Да, есть уставная форма и есть определенные требования к внешнему виду и содержанию головы. Но, это простая договоренность между теми, кто взял на себя экспертную оценку. Для того, чтобы не утонуть в Махновщине. Это - государство и власть закона.

Мама у меня ездила в экспедиции и собирала по деревням матерное (ой, обсценное). Это важно. Исчезающие виды птиц, животных и людей. Легко заметить, насколько сильно изменился язык. И правила опять же спускают и доводят откуда-то сверху. Одно время половина Рассеи говорила с упором на О, а другая половина упирала на А. Ну, мудрецы спорили. Свифт кое-что об этом нам рассказывал. И кинематограф в лице Роу. Победила московская администрация, отчаянно акающая. И постановила, что все культурные люди - акают. Это - очевидно.

Мало известно, но существовали и другие диалекты. Но носили они местечковый характер. То есть, был бы Ярославль столицей Рассеи, мы бы с вами знали, что все культурные люди окают. Это - высокий штиль. Это - культура.

Долгое время в литературу лапотников не пускали. И моветоном считалось использование просторечных выражений и разного рода жаргонизмов. Еще дедушку Крылова пинали все, кому было не лень за грубость и мужиковатость языка. Теперь у нас обратная ситуация. Написанное высоким штилем явно пролетаем мимо мейнстрима читательских предпочтений, но остается в мейнстриме Высоких Отношений Заоблачной Литературы.

С поэзией все намного хуже. Одни только ямбы и хореи чего стоят. А ведь есть еще и акцентный стих, белый, розовый и розоватый и фиолетовый с голубым. Есть стопы, есть градация по уровню энергии, заключенному в каждом звуке. Есть строки (ну, когда они есть), строфы (когда есть и они) и лестницы (легкая рука у Маяковского, хотя он воспользовался чужими наработками). Есть Диакритические знаки. Есть многоязычие. Есть искусное косноязычие и стилизация. И много есть, чего еще.

Филология - это в каком-то смысле наука о смысле. В том числе, разумеется. И только в современной филологии есть робкие эксцентричные попытки создать другую филологическую науку. Но, вопрос распила бюджета. Его и так там немного, бюджета этого. Так что, извините, но все на добровольных началах, в порядке эксперимента.

И все эти теории - это теории со стороны досужего читателя и маститого эксперта в области знания языка.

А на улицах язык остается бессознательно магическим. И теория стихосложения вполне может быть теормагом. И тогда стихосложения станет практикумом по теормагии.

Когда мы говорим о теории стихосложения со стороны науки о языке (любой науки о языке), мы ищем в стихотворениях смыслы. Логику. Ум. Размышление и философию. И разумеется, что-то такое и находим.

А когда говорим о магии языка, тогда ищем мистику и заклинания. И находим образы и пространство, в котором эти образы живут и которое именно эти образы и создают. И здесь, работают совсем не те законы и правила, которые предписаны наукой. Принцип подобия, принцип больших разведений, принцип передачи свойств одного предмета или явления другому через голову читателя. В прозе такое работает через пень-колоду. Но тоже работает.

Многие сталкивались с тем, как хорошо застревают тупые рифмованные строки в голове. Ни чем не выколотишь. Это - магия, ребята. Условно нас можно поделить на божников, магов и агностиков. Агностиков не нужно оттирать до состояния божников или магов. Сами разберутся. И если учесть, что в любом слове есть сакральный смысл, то пользоваться словами нужно очень аккуратно. И учить теорию.

У человека всего девять чувств. Четыре парных и одно без пары. Равнодушие (даблзеро).

Первые три легко узнаваемы. Вера, Надежда, Любовь. С их противоположностями. Фактически одно чувство, только направление разное. Жизнь-смерть.

Три эмоциональных состояния. Страх и Радость, и точка выпадения росы (зеро).

Все остальное, что мы называем эмоциями разного рода смесь из чувства, эмоционального состояния и мозгов.

Двенадцать парных характеристик звука. Часть вполне физического свойства. Часть метафизического.

Здесь можно поиграть.

Для танкистов повторяю, это теория. Мне ничего доказывать не надо.

Илья Сельвинский

К вопросу о выразительности, а точнее о способах, при помощи которых, можно попытаться расширить восприятие письменного стихотворения до выразительности устной речи.

Илья Львович Сельвинский

(11 октября 1899, Симферополь – 22 марта 1968, Москва)

Псевдоним Карл (или Эллий-Карл) Сельвинский.

СОВЕТСКАЯ СКАЗОЧКА [акцентный]

Посадили дедку за репку,

Бабку за дедку,

Внучки за бабку,

Жучку за внучку,

Кошку за Жучку –

Таскали, тянули,

Семнадцать лет протянули.

Выпустили дедку,

Сделали отметку:

«Ни в чём не виновен».

А у дедки ни дровен,

Ни грабель, ни цапки,

А у дедки ни бабки,

А у дедки ни внучки,

Ни кошки, ни Жучки.

– Ну, и что? – сказал дед. –

Ну. семнадцать лет,

Ну, разбили очки,

Ну, сыграли в дурачки.

– Ничего, – сказал дед, –

Вернусь в университет.

Вернулся в Москву,

Стоит наяву.

Все ему рады,

Целуют крепко:

– Милости просим!

Занимайтесь репкой.

1956

ЦЫГАНСКИЙ ВАЛЬС НА ГИТАРЕ

Нночь-чи? Сон-ы. Прох?ладыда

Здесь в аллейеях загалохше?-го сад-ы

И доносится толико стон’ы? гиттаоры:

Таратинна – таратинна – tan.

«Милылый мо-й – не? сердься:

Не тебе моё горико?е сердыце –

В нём Яга наварилыла с перы?цем ядыды

Чёрыну?ю пену любави.

Милылыя – я сычасталив.

Задыхаясь задушен?ной страстью,

Все твои повторю за тобою? я муу?ки

Толико? бы с сердыцем? бы в лад».

Ах, нночь-чи? Сонаны . Прох?ладыда

Здесь в аллейеях загалохше?го сад’ы…

И доносится толико стон? (эс) гит-тарарары

Таратин?на

Таратина

Tan…

1922

Казачья походная

Ѐхали каза̀ки, да ехалѝ казаки, Да ѐхали каза-ha?-ки, чубы̀ па̀ губа̀м. Ехали казаки ды на башке? па?пахи, Ды на̀б'шке папахи че̋рез До̀н да̀ Куба̀нь. Ску̀лы непобри́еты, между-зуба̀ми у̀гли, П'коленям лея̀? навара̀чивает — Но. Эх. Ко̀нскѝе грѝевы ды от крови? па?жухли, Ды плыло са̀ло от обстре?ла в я́звы́ и гно́й. До̀бре, лошадѝеха, что вышла?ат набѐга̀, Опалило поры?хом, смердю́чье полымё́. То̀льк што̀ там за̀втря-ды наш жизь?ка?пейка, Ды не дорубит ша̀шыка̋-дохало̀пнет пу́лемёт. Ко̀ни, вы коняэги, винто̀вки мѐж уша́ми; Сивою кукушко?й переклика̀лись подковы̀. По степу барханы, ды на бархан ем?шаны, Ды на емшан «татарыкѝ» да сѝва̀й ковы́ль. Гайда-гайда-гайда-гайда га̀й да́лара̋йда̀ Гайдая̀ра-гайда̋дида гай да̀ лара̋. (Свист) По степу барханы, ды на бархан ем?шаны, Ды на емшан «татарыкѝ» да сѝва̀й коо?выль. 1924 (первая редакция)

Вероника

Вероника Михайловна Тушнова

Родилась: 27 марта 1911 г., Казань, Россия

Умерла: 7 июля 1965 г., Москва, Россия

Образование: Санкт-Петербургская государственная медицинская академия имени И. И. Мечникова

Люблю я ее, люблю...

Говоришь ты мне:

Надоела грусть!

Потерпи чуть-чуть,

я назад вернусь.

Хочешь ты любовь,

Как настольный свет:

повернул – горит,

повернул – и нет.

Хочешь про запас

(пригодится в срок),-

а любовь не гриб,

не солится впрок.

Жить по-своему

не учи меня,

Или есть огонь,

или нет огня!

*

Гонит ветер

туч лохматых клочья,

снова наступили холода.

И опять мы расстаемся молча,

так как расстаются навсегда.

Ты стоишь и не глядишь вдогонку.

Я перехожу через мосток…

Ты жесток

жестокостью ребенка-

от непонимания жесток.

Может, на день,

может, на год целый

эта боль мне жизнь укоротит.

Если б знал ты подлинную цену

всех своих молчаний и обид!

Ты бы позабыл про все другое,

ты схватил бы на руки меня,

поднял бы

и вынес бы из горя,

как людей выносят из огня.

*

Нельзя за любовь – любое,

Нельзя, чтобы то, что всем.

за любовь платят любовью

Или не платят совсем.

Принимают и не смущаются,

Просто благодарят.

или (и так случается!)

Спасибо не говорят.

Горькое… вековечное…

Не буду судьбу корить.

жалею тех, кому нечего

или некому подарить.

*

Ну, пожалуйста, ну, пожалуйста,

В самолет меня возьми,

На усталость мне пожалуйся,

На плече моем усни.

Руку дай, сводя по лесенке

На другом краю земли,

Где встают, как счастья вестники,

Горы синие вдали.

Ну, пожалуйста, ну, в угоду мне,

Не тревожься ни о чем…

Тихой ночью сердце города

Отопри своим ключом.

Хорошо, наверно, ночью там:

Темнота и тишина.

Мы с тобой в подвале сводчатом

Выпьем старого вина.

Выпьем мы за счастье трудное,

За дорогу без конца,

За слепые, безрассудные,

Неподсудные сердца.

Побредем по сонным дворикам,

По безлюдным площадям,

Улыбаться будем дворникам,

Будто найденным друзьям.

*

Не отрекаются, любя.

Ведь жизнь кончается не завтра.

Я перестану ждать тебя,

А ты придешь совсем внезапно.

А ты придешь, когда темно,

Когда в стекло ударит вьюга,

Когда припомнишь, как давно

Не согревали мы друг друга.

И так захочешь теплоты,

Не полюбившейся когда-то,

Что переждать не сможешь ты

Трех человек у автомата.

И будет, как назло, ползти

Трамвай, метро, не знаю, что там..

И вьюга заметет пути

На дальных подступах к воротам..

А в доме будет грусть и тишь,

Хрип счетчика и шорох книжки,

Когда ты в двери постучишь,

Вбежав наверх без передышки.

За это можно все отдать,

И до того я в это верю,

Что трудно мне тебя не ждать,

Весь день не отходя от двери.

*

Не боюсь, что ты меня оставишь

для какой-то женщины другой,

а боюсь я,

что однажды станешь

ты таким же,

как любой другой.

И пойму я, что одна в пустыне,—

в городе, огнями залитом,

и пойму, что нет тебя отныне

ни на этом свете,

ни на том.

Дождь

Музыка Э. Колмановского, слова Е. Евтушенко

Поёт Кристалинская Майя

В нашем городе дождь. Он идет днем и ночью.

В городе, действительно идет дождь. Теплый, словно майский. Мелкий, как сквозь сито. Туманный, потому что туман. Пар отлетает от губ и висит в воздухе. Фонари все горят. Говорят, будут принимать меры и отключать лишнее от обогревателей. Может и фонари. На столбах удобно вешать флаги и транспаранты. Будет красиво, скоро же выборы, повесят.

Слов моих ты не ждешь, — Ты не ждешь, Я люблю тебя молча.

Я тут подумал: жить нужно молча. Повернуться к стене, поскрипеть зубами, придумать пару новых книжек, стишочек написать на лбу синим фломастером, чтоб не забыть его с утра, повздыхать о чем-то возвышенном и спокойном. Можно и помечтать. Дождь послушать. Он такой, разговорчивый...

Дождь по крышам стучит, Так, что стонут все крыши.

Прислушался. Нет, не стонут. Звенят. Такой тихий, барабанный рокот. Тадац-тац-тац. Тадац-тац-тац. Тадам. На проводах висит жемчуг. на ветках висит, на словах, на звуках. На турниках, на всех этих крашенных трубах и разломанных качелях. И никого. Когда идет снег, люди не разбегаются по домам. Бродят все что-то, ищут. А когда дождь долго не высидишь. Даже когда теплый дождь. Поэтому — никого...

А во мне все кричит, Все кричит, Только ты не услышишь.

Вышел, покричал. Никого. А прикольно. Лужи, ручьи, фантики. Дождь. Туманчик. О, пластиковый стаканчик. Еще один, но смятый. Глаза в железной трубе неожиданно синие. Светло, почти как днем. Но это ненадолго. Шлёп. Шлёп. Шлёп. Посмотрел наверх. Темно. Тучи негритянского происхождения прут на Тибет. Так-то не видно, что именно прут. Но летят. Чувствую. Там, высоко.

Я люблю высоко, Широко, неоглядно... Пусть тебе это все, Это все Совершенно не надо.

Совершенно не надо. Надо же. А почему не надо-то? Может, как раз надо-то? А ведь еще вся зима впереди.

Будет в жизни моей Столько встреч и прощаний. Будет много, так много дождей, Еще больше печалей.

Ладно люди. Куда от них денешься? Печали зачем? Не надо печалей. В воздухе висит вода и пыль. Вода теплая, пыль мокрая, куртка старая. Покричал. Не-а. Только стаканчики и дождь. Под кем-то из них шарик. Но под каким именно я не знаю. Не, ну что это такое? Почти зима, а жарко, хоть куртку снимай. Босяком бегать по лужам нужно с самого утра. Или раз никто не видит, то и осенней ночью тоже можно? Ааа, как же понять. Тадац-тац-тац. Тадац-тац-тац. Тадам.

Тадац-тац-тац. Тадац-тац-тац. Тадам.

Будет так же все бить Дождь по крышам и веткам. Буду так же любить, И любить, Неизменно и верно.

Высоко, высоко, Широко, неоглядно, Пусть тебе это все, Это все — Совершенно не надо.

Тадамс.

Детские желания

Бедные школьники, которых с ранней поры пичкают "высокими" образцами поэзии и литературы. Которые вынуждены разбираться во "взрослых" чувствах взрослых людей и обсуждать "тонкости" душевных переживаний литературных героев, когда они едва читать, с грехом пополам, научились. Все это не оставляет выбора. Ни им, ни нам.

Только "гомерический" хохот. От всего.

От письма Татьяны, которое воспринимается как записка через парту от Таньки Соколовской, старушка Извергиль, Толстые пингвины, Вырвавший сердце из груди Данко, Раскольников с топором, старушка процентщица (смешная, алиментщица), все эти "герои" смешны. Как смешны чувства картона и "вообще" или эмоции, журчащие вдоль стенки.

По рукам в школе всегда ходили самые похабные (смешные) переделки стихотворений. И чем больше внимания на уроках литературы уделяется тому или иному автору, тем похабнее и откровеннее эти "вирши". Созревающие или едва созревшие, первые, яркие, но поверхностные чувства и суждения, вылупляются из скорлупы сплошного хохота и невежества.

Любовь эт самое. Чувство эт самое. Ну, эт самое, свадьба и, эт самое, долго и счастливо. И все в один день.

Что и как воспринимают школьники из "школьной программы"? Она на кого рассчитана? На детей, которые с двух лет не расстаются с гайджетом? Которые видели все возможное и невозможное из американской продукции и "старых" "советских" "мультиков"? Которые так или иначе сталкивались с "порнографическим" во всей красе?

Ну, если из поколения в поколение взрослые люди, составляющие учебники и программы, делают это не считаясь с тем, что делают они это для детей, пусть и великовозрастных. То и кто нам дятел?

Вы можете думать, что это не так. Мы все можем.

Эти девочки и мальчики не привыкли думать. Потому что, и нас этому не учили. И мы этому научить не можем.

"Оно им надо"?

Нет. Зачем? Фильмы красочны, игры завлекательны, музыка какая хочешь, хоть поп, хоть гоп. Ну и зачем им книжицы? Читают они бегло, да только в голове у них мало чего задерживается, потому что это дети "визуального" мира. Виртуальные дети.

Не удивительно, что в их голове все перемешано почище салата. И, если, вы прикладываете усилия, чтобы все же "дать" хоть что - то, с вашей точки зрения, приемлемое, вы воспитываете "белую" ворону, которой со своим поколением не по пути.

" Я не люблю стихов, не понимаю..."

Зато люблю японские мультики и корейские мелодрамы. Ну, хоть что-то.

Соснора

Во мне всегда жила «жажда» самосожжения.

Я начал писать во Львове 17 апреля 1952 года. Уезжая навсегда в Ленинград, я сжёг 3 сундука рукописей, 8 куб.м. «творчества». Стихи, драма в стихах «Иван Болотников», 2 романа в прозе: «Сказка о трёх ефрейторах с голубыми глазами» и «Чёрная месть» — из испанской жизни. Я сжёг большие тетради-дневники, исторические исследования, статьи о поэтике авангарда XX века. Да, ещё свои стихи, написанные на немецком, польском и украинском языках, т. е. сжёг целую литературу мальчишеско-юношеской чепухи. Мир праху.

Это было в 1954 году. В 1959 году после написания ритмов по мотивам «Слова о Полку Игореве» я сжёг все стихи, написанные в армии от 1955 до 1958 года, а потом 17 поэм, написанных в 1958 — начале 1959 года. Эти последние уже ходили по рукам (вот именно!), я помню названия нескольких: «Уже любовь», «Последний на планете Земля» — о взрывах ядерных бомб в Хиросиме и на Новой Земле, ну и хватит названий.

В процессе дальнейших писаний я регулярно сжигал стихи и прозу. Из них наиболее известна повесть «Иллюзионист» и прочие, но для меня их нет навсегда.

Перед нами то, что каким-то образом сохранилось.

«Феогнид» — последние стихи, которые я написал. Больше стихов не будет. Ещё ни один из уважающих себя поэтов не написал ни строчки после 70, и так во всём мире.

Благодарю за внимание.

Виктор Соснора

А мне было семнадцать и я бегал вечерами и ночами, перемещаясь от одной симпатичной мне девушке к другой, спал по три-четыре часа, готовился уехать в Ленинград и был счастлив. На день рождения, в самую лютую жару, мне подарили две книжки стихов. Бродского и Сосноры. Это сумасшедшая смесь двух отличных поэтов. Совершенно разная образность, ритм и пространство. Сейчас бы я такое уже не потянул. Впрочем, полно тех вещей, которые я уже не тяну.

Из

ОДИННАДЦАТЬ СТИХОТВОРЕНИЙ

(1966)

* * *

Мы плыли уже семь дней,

семь дней мы плыли.

И не было ни силуэта,

ни слова в тумане,

и не было ни небес, ни беспокойства,

ни «здравствуй» и ни «прощай»

ни в прошлом, ни завтра.

Плыви, наш корабль, плыви,

плывем, товарищ,

такая тоска — туман,

страна немая,

вся наша судьба — туман,

как мрамор, белый,

где не было ничего,

что не бывало.

* * *

Уже не слышит ухо эха

потусторонних песен птиц,

и вороны и воробьи

и улетели и уснули,

уже большие звезды неба

иллюминировали ели,

как новогодние игрушки,

они висели на ветвях,

а маленькие звезды леса,

а светлячки за светлячками

мигали, как огни огромных

и вымышленных государств,

где в темноте, как циферблаты,

фосфоресцировали очи

обыкновенной птицы филин,

где гусеницы, как легенды,

распространялись по деревьям,

где на фундаментах стояли

капитолийские деревья,

как статуи из серебра,

где бабочки на белых крыльях

играли, как на белых арфах,

где в молодых созвездьях ягод

ежеминутно развивались

молекулы живых существ,

где белокаменные храмы

грибов

стояли с куполами

из драгоценного металла,

где так мультипликационно

шли на вечернюю молитву

малюсенькие муравьи,

где над молитвой муравьиной

смеялся спичечный кузнечик,

но голос у него был мал,

увы,

совсем не музыкален.

* * *

Бессолнечные полутени.

В последний раз последний лист

не улетает в понедельник.

Вечерний воздух студенист.

Мы незнакомы. Я не знаю

ты творчество какой травы,

какие письменные знаки

и путешествия твои

какие нам сулили суммы?

Все взвесили весовщики.

В лесу безвременье и сумрак,

а мы с тобой — временщики.

И пусть. И знаем все: впустую

учить старательный статут,

что существа лишь существуют

и что растения растут,

что бедный бред — стихотворенья,

что месяц — маска сентября,

что — деревянные деревья

не статуи из серебра,

что, сколько сам ни балансируй

в бастилиях своих сомнений,

лес бессловесен и бессилен

и совершенно современен.

И ты, и ты, моя Латона,

протягиваешь в холода

пятиконечные ладони,

и им, как листьям, улетать...

* * *

Разлука звериного лая со страхом совиным,

разлука рассвета со звездами в красной воде,

ты, память моя, —

ты разлука

цепей с целым царством — рабовладением сна.

Когда опустеют все тюрьмы последнего сердца,

тогда ты поймешь:

мир прекрасен одними скорбями скорбей,

не узник тоскует в тюрьме —

это тюрьмы тоскуют в разлуке,

и смерть это вовсе не смерть,

а разлука со смертью своей.

Спасибо.

За все фонари, за дожди нефтяные, ночные...

* * *

Ты уходишь,

как уходят в небо звезды,

заблудившиеся дети рассвета,

ты уходишь, как уходят в небо

на кораблики похожие птицы.

Что вам в небе.

Наша мгла сильнее снега.

Наше солнце

навсегда слабее сердца.

А кораблик

журавля на самом деле

небольшое

птичье перышко — не больше.

Ты уходишь.

Отпускаю, потому что

опустели

сентябри моими журавлями.

До свиданья.

До бессонных сновидений.

До рассвета,

заблудившегося в мире.

* * *

Уменьшаясь, плыли птицы

маленькими лепестками,

поднебесными телами...

Таял воздух голубой.

Было солнечно и страшно.

Надо мною белый голубь,

как корабль с куполами,

не шатаясь, проплывал.

Где твоя команда, птица?

капитан и приключенья?

ты куда плывешь? в какие

иноземные миры?

Небо таяло и гасло.

Вся вселенная темнела.

Только белый голубь в небе

и не таял и не гас.

Над бессонной тьмой вселенной,

над вселенной сновидений

он сиял совсем спокойно —

шестикрылая звезда.

* * *

Солнце знает свой запад.

Луна знает свои приливы.

Муравей знает свое завтра.

Цапля знает своих цаплят.

Все знают: солнце — небесное тело,

луна — карманное зеркальце солнца,

муравей — карликовое животное,

у цапли — одна, ей свойственная, нога.