Без политики

Жемчужина европейской готики

Мысль о едином архитектурном плане, по которому построены все готические храмы, высказанная впервые, кажется, Виктором Гюго в «Соборе Парижской Богоматери», право же, не требовала от её автора большой аналитической глубины.

Мысль эта лежит на поверхности и очевидна для каждого, посетившего некоторое количество сооружений культовой готической архитектуры. Тем не менее, впечатление на «всяк, сюда входящего» все они производят разное, а некоторые и вовсе не производят никакого. Всё как у людей, скелеты которых тоже практически неразличимы друг от друга...

На каком основании пражский Собор Святого Вита считается одним из самых выдающихся готических храмов в мире? По своим размерам он не войдет, пожалуй, и в список первых пятидесяти из них. Его внутреннее убранство и, особенно, витражи производят действительно сильное впечатление, но уникальными их тоже, все-таки, назвать трудно. В частности, витражи капеллы «Сен-Шапель» в Париже, как минимум, не хуже.

Тогда – что? На этот вопрос должны, видимо, отвечать специалисты – архитекторы или искусствоведы, - большинству же «непосвященных» остается лишь констатировать сверхвысокую концентрацию в этом сооружении основной концепции готической архитектуры – «устрашающего величия».

Один из известнейших исследователей готической архитектуры П. Франкль писал: «Готические формы символизируют исчезновение границы между Человеком и Богом». Можно было бы поспорить с этим утверждением – при входе в Собор Святого Вита испытываешь любое чувство в промежутке между страхом и смирением – и в последнюю очередь думаешь о подобной «демократичности».

И вечный вопрос русской литературы: «тварь ли я дрожащая или право имею?» под этим сводом теряет всякий смысл – слишком очевиден ответ...

Собор строился с перерывами почти 600 лет – с 1344 по 1929 год (подобный «долгострой», кстати, был характерен для строительства очень многих католических и, в частности, готических храмов – вряд ли такие совпадения можно считать случайными). Над его проектом (точнее, - проектами) работало около десятка архитекторов. Одни из них привносили в него черты сменявших друг друга на протяжении этих лет архитектурных стилей, в частности, барокко и ренессанса, другие затем убирали эти элементы, возвращая зданию первоначально-готические формы.

Работа над собором стала судьбой для молодого архитектора Петера Парлера, возглавившего проект в 23 года и посвятившего ему всю жизнь (он умер в 1397-м году в возрасте 68 лет). Ему, в частности, принадлежит авторство конструкции свода центрального нефа с диагональными балками, которая до тех пор не применялась нигде...

Наконец, в 20-х годах прошлого века строительство завершилось росписью оконных витражей, выполненной выдающимися художниками Альфонсом Мухой и Франтишеком Киселой.

Сегодня два 82-метровых шпиля западного фасада с характерным круглым окном-розеттой между ними стали своеобразным символом Собора Святого Вита и одним из символов Праги.

Закат над «Сакре-Кер»

Мы, все-таки, дошли до Парижа!

Я был в Париже семь лет назад в течение двух дней. Чуть ли не проездом и почти случайно. С тех пор Париж для меня ассоциировался с:

— мансардами и балконами;

— уличными кафе;

— букинистами на набережных Сены;

— импозантными мотоциклистами;

— фонтанчиками с питьевой водой на улицах;

— улыбкой;

— красивыми пожилыми женщинами, назвать которых старушками не поворачивается язык;

— серым, пористым камнем домов;

— готикой;

— свободой ходить, сидеть и лежать на газонах;

— просто свободой.

В течение этих семи лет я мечтал приехать сюда ещё раз, уже «по-настоящему», и пытался «заразить» жену своим энтузиазмом. Ира в Париже не была никогда, после нашей рождественской поездки ей снилась Прага, а Париж...

— Ну, Париж – вяло «остужала» она мой юношеский пыл. – Ну, башня...

В мою задачу, поэтому, входило показать ей Париж таким, каким он представлялся мне – не похожим ни на какой другой, потрясающим городом, в котором духом свободы пропитан воздух, а единственным правилом жизни является: «Делай, что хочешь и не мешай другим». От одного названия этого города, произнесенного или прочитанного, у неё должна была кружиться голова, а мечтой всей её жизни должно было стать возвращение – вечное возвращение! – сюда. Словом, я должен был влюбить её в Париж!

В рамках предварительной психологической обработки я как-то пообещал показать ей закат над «Сакре-Кер»:

— Ты убедишься, что нет и не может быть зрелища, более грандиозного, чем это!

Программа знакомства с городом была составлена мной по нарастающей, имея в виду предполагаемое впечатление от каждого дня. В первый день мы прошли пешком от нашего отеля до Монпарнаса, зашли на оба острова (Ира ещё издали радостно узнала Нотр-Дам и я понял, что иду «верной дорогой»), вышли на улицу Риволи, далее – еврейский квартал (увы, была суббота и ни один магазин не работал) и, наконец, площадь Вож, на которой был устроен привал.

День второй – Трокадеро, башня («Сидим на травке под Эйфелевой башней» – отправила Ира смс-ку сестре) и Марсово поле, на котором «зажигали» бразильские музыканты. Ребята очень добросовестно отрабатывали монеты, которые им бросали, выкладываясь «на все сто» и явно сами ловили кайф от своего представления.

— Ну, как тебе Париж? – осторожно осведомился я в конце дня.

— Умом я понимаю, что это великий город, но такого восторга, как в Праге, нет – ответила Ира. И добавила кокетливо:

— Наверное, возраст.

Елисейские поля я «назначил» на четвертый день, а Монмартр, который должен был стать апофеозом программы – на пятый. Последние два дня мы просто гуляли по тем местам, которые успели стать нашими любимыми, да ещё ненадолго «забежали» в Центр Жоржа Помпиду.

Все музеи старательно и, отчасти, даже демонстративно обходились нами окольными тропами – часами простаивать в очередях, будучи обычными дилетантами в искусстве, ради «галочки» в списке достопримечательностей, значит, просто терять время, которое можно потратить, получив реальное удовольствие от живого города и живых людей. В конце концов, именно для таких как мы и существует качественная полиграфия с репродукциями и фотографиями всех мировых шедевров... Единственная экспозиция, посещение которой планировалось женой заранее – декоративного искусства, моды и текстиля в северном крыле Лувра, увы, почему-то оказалась закрытой. Впрочем, проходя мимо Нотр-Дам довольно рано утром, когда ещё не было очереди, мы зашли внутрь – и попали на службу...

Красивых городов много и, в частности, очаровавшая нас Прага, пожалуй, не уступит французской столице ни в количестве красивых памятников, ни в производимом ими впечатлении.

Чем привлекателен этот город, что заставляет мечтать о нем и бесконечное число раз возвращаться к нему, как к любимой женщине? В конце концов, каким бы большим не было количество памятников истории и архитектуры, дворцов, храмов, замков – это число конечно. «А дальше что»? – спрашивает рядовой турист и отправляется в новый город, которого ещё не видел...

По-настоящему уникальным делают этот город люди, живущие в нем, и в этом смысле Париж можно было бы сравнить разве что с Одессой, потерявшей, впрочем, свою самобытность в тисках советского тоталитаризма и постсоветской разрухи.

В Париже я поймал себя на том, что только здесь мне очень интересно снимать людей. Очень многие обычные прохожие на фотографиях оказывались не совсем обычными или совсем не обычными. Мотоциклисты подмигивали и улыбались в направленный на них объектив, приосанивались официанты уличных кафе, откровенно и с удовольствием позировали швейцары дорогих магазинов на Елисейских Полях... Несколько потрясающе красивых, полных достоинства, уже очень пожилых женщин я так и не смог снять из-за собственной нерасторопности.

И кажется, что парижский воздух, насыщенный ароматом свободы буквально до физической ее осязаемости, и есть та субстанция, которую вместо углекислого газа выдыхают из себя все эти люди. Самой высокой концентрации он достигает на Монмартре, на ступенях церкви Сакре-Кер. Почти по Канту: звездное небо и огромный купол храма над головой...

Великий город, раскинувшийся внизу и тысячи людей, дышащих воздухом свободы вокруг... Уже начало темнеть, когда мы добрались сюда.

— Вот теперь – пробирает! Мурашки по спине – призналась Ирка.

Я посмотрел на жену взглядом пацана, который сказал – и сделал:

— Я обещал тебе закат над «Сакре-Кер»? Распишись в получении!

Перед церковью шел импровизированный концерт какого-то музыканта. Слушатели на ступенях охотно подпевали - кто исполнителю, кто сам по себе, но людей всех национальностей, гражданств и цветов кожи здесь и сейчас объединял национальный лозунг Франции: «Liberte, egalite, fraternite». Я не сторонник социализма, но как же уместен был этот лозунг здесь и сейчас.

Здесь и сейчас!

Последний романтик

Это напоминало известный в советские времена анекдот про инженера и офицера. Его отец был высокопоставленным экономистом, советником посла СССР на Кубе. Мать – преподавателем в военном училище. Брат в 21 год защитил кандидатскую диссертацию. Мальчик из интеллигентной семьи “вдруг” стал футболистом. На вопросы партнеров и друзей по этому поводу, Игорь отшучивался: “В семье не без урода!”. Но по иронии судьбы, - а может, по законам высшей справедливости, - очень часто именно из таких “уродов”, как лебеди из гадких утят, и выходят эйнштейны, шекспиры, пеле…

Гадкий утенок

Впрочем, и до футбола у него уже была своя “биография”. Район Чистых Прудов, в котором он рос, в начале 50-х считался одним из самых шпанских в Москве и, начав с обычного в те годы для малолеток, катания на трамвайной “колбасе”, Игорь затем отдал дань и воровской романтике – как “молодой”, стоял на “стреме”, пока старшие товарищи делали серьезные “дела”. Так что можно сказать, что футбол увел Численко с улицы. Отец вздохнул с облегчением и стал бережно коллекционировать газетные статьи и награды сына, а мать, женщина строгая и властная, искренне удивилась: “Как?! За это еще и деньги платят?!”

За “это” действительно, платили, правда, нынешние футболисты деньгами это не назвали бы. Как, впрочем, и те романтики вряд ли назвали бы футболом то, что показывают на поле сегодняшние игроки. Численко был одним из самых ярких символов романтического футбола 60-х, когда футболисты играли из любви к футболу и за высокие, как это тогда казалось, идеалы, а не за оклады инженеров или лейтенантов. Играли, не жалея себя, как Тищенко со сломанной ключицей в 56-м в Мельбурне или Сабо в матче с немцами в 66-м в Англии, едва ковыляя по полю.

Оттого, наверное, так и похожи в своей щемящей тоскливости послефутбольные судьбы многих из них, несмотря на самобытность и уникальность игрового почерка каждого. Потому какая-нибудь крохотная однокомнатная квартирка на окраине Москвы – единственное, что большинство из них получили за свою футбольную карьеру. Когда после прощального матча Льва Яшина Численко привел к себе в гости капитана сборной Италии Факетти, тот не поверил, что это и есть жилплощадь Игоря: “Это, наверное, у тебя комнатка для свиданий”. Многие, впрочем, не получили и этого…

Поэтому хорошо, что нынешние игроки защищены хорошими контрактами. Хорошо, что они могут обеспечить себя и свои семьи после выхода “на пенсию”. В принципе, нет ничего плохого и в переходах их из одного клуба в другой – ведь и вне футбола люди ищут для себя более выгодных условий. Одна беда – игра сегодняшних “холодных прагматиков” ни по самоотдаче ни по мастерству, не может сравниться с игрой “романтиков” 60-х...

Про него часто говорили – “опередил своё время”. Впрочем, так говорили про всех великих – и не только футболистов. Не опережали бы своё время, не были бы великими. Численко был крайним форвардом – позиция, в сегодняшнем футболе, вымирающая, а в то время, одна из самых “зрелищных”. Известный прозаик Владимир Амлинский как-то сравнил проход форварда по краю с “танцем с саблями”. Это не совсем то, что обычно делал “Число” – он всегда тяготел к позиции центрфорварда, поэтому, получив мяч, обычно шёл по диагонали – от бровки к дуге штрафной.

Большинство его голов были забиты именно так. В том числе и оба, вошедшие в фильм “120 лучших голов чемпионатов мира”, снятого в конце прошлого века. Первый из них – сборной Колумбии в 62-м, второй – итальянцам в 66-м. В октябре 63-го, в четвертьфинальном матче чемпионата Европы против Италии, Бесков решил использовать эту особенность Численко, поставив его в центр пятым нападающим – и “Число” и тут забил, буквально, “порвав” при этом игравшего против него Факкетти.

Он был, пожалуй, последним игроком, смотреть на которого болельщики ходили персонально. Скорость, дриблинг, обводка – всё в нём было на загляденье. Его фирменные “диагонали” от боковой - в штрафную, с обводкой по пути двух-трёх соперников, приводили в экстаз трибуны. “Давай, “Число!” – азартно вопили вполне солидные дяди начальственного вида – и “Число” “давал”, “накручивая” и непринужденно оставляя у себя за спиной в неприличных позах лучших защитников мира…

В моей памяти Численко прочно связан с эпизодом, когда его удалили с поля в матче против сборной ФРГ в полуфинале чемпионата мира 1966 года в Англии. Удаление очень характерное, я бы даже сказал – типичное для великого игрока. Так что, и здесь его имя встало в один ряд с именами великих - Бекхэма в 1998-м и Зидана в 2006-м. Бывают преступники, вызывающие симпатию, а бывают жертвы, вызывающие презрение…

Тогда немец исподтишка спровоцировал Численко, незаметно для судьи, ударив его в колено, а Игорь, не сдержавшись, догнал обидчика и на глазах у всех ударил сзади по ногам. Ударил несильно, но это уже не имело значения… По-моему, ни один болельщик его тогда не осудил, а наш сосед по даче, смотревший матч вместе с нами по телевизору, одной короткой фразой: “мало дал!”, выразил, мне кажется, мнение очень многих…

“Каждый умирает в одиночку”

Но по-другому рассудили тогда спортивные чиновники, сделавшие из Численко главного виновника поражения сборной в чемпионате. Именно тогда и началось то, что иначе, как травлей и назвать нельзя. А уж этому делу нам никогда не надо было учиться… Его травили и по-крупному – публично называя спекулянтом в газетных фельетонах (Численко продавал привезенные из-за границы вещи официально, через комиссионные магазины) и, что было может быть ещё больнее, по-мелочам. В мае 71-го он специально прилетел из Целинограда, чтобы сыграть в прощальном матче Льва Яшина. Но на матч прибыло высокое партийное руководство и его выпустили на поле ровно на десять минут. Это было похоже на издевательство.

Численко потом с горькой усмешкой говорил, что эти десять минут были и его прощальным матчем – ведь больше он на поле уже не выходил. В июне 68-го тяжёлая травма, полученная им в “мясорубке”, устроенной нашей сборной в Остраве чехословаками, в 29 лет практически, завершила его карьеру.

Его отчислили из “Динамо”, а за год до полагавшейся военной пенсии, уволили из армии. В 30 лет вчерашняя звезда европейского футбола в одночасье стал отработанным материалом, обременительным балластом. Начались годы, в буквальном смысле, “мытарств и скитаний”. Играющий тренер в Целинограде, инструктор физкультуры, рабочий в тресте озеленения и на асфальтоукладочном заводе… Численко ещё повезло, что именно в эти, послефутбольные годы, он встретил женщину, сумевшую понять и поддержать, не давшую скатиться на самое дно. “Каждый умирает в одиночку” – фраза, которую часто повторял он в последние годы. Которая как бы подвела черту под его собственным грустным жизненным опытом.

В родном клубе о нем начисто забыли – “спекулянт” и нарушитель режима, он не вписывался в стандарты “светлых образов” и примеров для подражания молодежи. Но помнили простые динамовские – и не только динамовские – болельщики. И слова “народная любовь” для Численко не были банальной газетной фразой – он ощущал её на себе в полной мере. Как-то через одного из бывших одноклубников, ему передали собранные для него деньги – он отказался, но от переполнившей его благодарности, расплакался. И на завод слесарем шестого разряда, не умевшего закрутить гайку Численко, тоже устроили болельщики.

В начале 80-х по случаю 60-летия клуба, динамовское руководство организовало матч сборной всех динамовцев со сборной СССР. Естественно, ряды сборной спортивного общества имени Дзержинского, были идеологически вычищены от “чуждых элементов” вроде Численко. Но после матча член этого общества Давид Кипиани лично пригласил своего товарища в ресторан гостиницы “Советская” на банкет, завершающий торжества. И здесь уже начальство было бессильно…

Игорь Леонидович Численко умер от хронической почечной недостаточности 22 сентября 1994 года, лишь незадолго до смерти став заслуженным мастером спорта. Его похоронили на Ваганьковском кладбище, рядом с могилой Эдуарда Стрельцова. Любившие играть друг с другом на поле, партнеры по сборной СССР навеки остались в “связке”…

Рожденный летать

Я плохо разбираюсь в живописи. Это, конечно, пробел в моей «тонкой духовной конституци» и даже, можно сказать, провал, но тут уж ничего не поделаешь. Вскормленный в советской, очень средней, школе идеями диалектического материализма, и реализма - да не какого-то там, а социалистического, - я, встречаясь с искусством его идейных врагов, никак не мог понять, почему, к примеру, головы у людей квадратные, небо не голубое или, на худой конец, синее, а красное, и вообще, почему всё нарисовано так мутно, что ничего не разобрать?.. Словом, школа могла гордиться результатами своего труда – я был очень материалистичный мальчик.

Увы, это продолжается до сих пор. Хотя, теперь уже квадратные головы и небо «неправильного» цвета не вызывают у меня недоумения - нескольких десятков лет мне, слава богу, хватило, чтобы понять, что художник может видеть предметы и людей совсем не так, как я. Более того, общаясь с некоторыми людьми, я сам неоднократно убеждался, что квадратная голова – вещь вполне реальная… И всё-таки, понимать живопись я так и не научился – ведь мало понять, что художник видит по-своему, важно - почему он видит именно так? Что, в конце-концов, означает это красное небо?

Художники – те же немые. Они вынуждены прибегать к особому языку – языку цветов, зрительных эффектов и символов, составляющих вместе некий код, своего рода, азбуку морзе, посылаемую ими миру. В этом коде есть символы, общие для всех, а есть и оригинальные, когда одна и та же мысль разными художниками шифруется по-своему. Как в игре «Что, где, когда?» – вопросы на знание и на аналитическое или логическое мышление. У меня, кажется, дело плохо с обоими…

Это похоже на какую-то детскую игру. «Понарошку». Ведь на самом деле, все они умеют и говорить и писать. И зачем тогда, как радистка Кэт, шифровать свои мысли, рисуя, например, шестиконечную звезду Давида на куполе православного храма, если можно просто сказать или написать: так мол и так, я считаю, что христианство и иудаизм – это двуединая вера. Но, как говорил старый слуга Томас в фильме «Тот самый Мюнхгаузен»: «Барон любит, чтоб было потруднее»! Художники, видно, тоже.

Долго, например, я ломал голову, почему корова на картине Марка Шагала «России, ослам и другим» красная, пока, наконец, сдавшись, не прочитал у умного критика, что, оказывается, «красная корова, в соответствии с древней иудейской традицией, символизирует иррациональность религиозной веры»!

— Ёпть! – невольно вырвалось у меня, - предупреждать же надо! Так под картиной и напиши в сноске, и ссылочку дай на талмуд там какой-нибудь или тору!

Но увы, художники – те же немые… И – те же дети.

Потому что эти деревянные домики, похожие на перевернутые трапеции, которые стоят и не разваливаются вопреки всем физическим законам,– точно из детства! Такими же трапециями, только неперевернутыми, виделись дома в детстве и мне, когда я смотрел на них снизу вверх. Шагал же обычно смотрел сверху…

«Нелепо, смешно, безрассудно»… И только и остается, что бессильно разводить руками: «но, черт возьми, - как»?! Как получаются гениальные художники из детей мелких, местечковых лавочников, всю жизнь свою думающих только о куске хлеба? Какими таинственными путями доходит до них провидение? По каким критериям делает оно свой выбор?..

«В один прекрасный день (а других и не бывает на свете), когда мама сажала в печку хлеб на длинной лопате, я подошел, тронул ее за перепачканный мукой локоть и сказал:

«Мама... я хочу быть художником. Ни приказчиком, ни бухгалтером я не буду. Все, хватит! Не зря я все время чувствовал: должно случиться что-то особенное. Посуди сама, разве я такой, как другие? На что я гожусь?»

Это – из книги Марка Шагала «Моя жизнь». Может, и вправду, художниками становятся те, кто больше ни на что не годится?

«Дорогие мои, родные мои звезды, они провожали меня в школу и ждали на улице, пока я пойду обратно. Простите меня, мои бедные. Я оставил вас одних на такой страшной вышине! Мой грустный и веселый город!» .

А родители, тем временем, торговали селедками…

«Тогда я понял, что дедушка, так же как моя морщинистая бабуля, и вообще все домашние, просто-напросто не принимали всерьез мое художество (какое же художество, если даже не похоже!) и куда выше ценили хорошее мясо».

Впрочем, другие родственники, что называется, «давали предпосылки». Один в разгар праздника исчез, его искали, а он спрятался на крыше, чтобы погрызть морковку, «наслаждаясь хорошей погодкой». Другой как-то решил прогуляться по улице в одной сорочке. Шагал с восхищением и любовью пишет о нем: «Я бы и сам пошел с ним рядом». И признается, что «если мое искусство не играло никакой роли в жизни моих родных, то их жизнь и их поступки, напротив, сильно повлияли на мое искусство».

Этот, по выражению Луначарского, «маленький Гофман околовитебских трущоб», смотрел сверху на свой Витебск - и писал всё, что видел, ничего не скрывая.

Покосившиеся заборы, грязные, узкие улицы, бранящихся баб, пьяных мужиков, ветхие, словно тоже пьяные, дома с разъезжающимися стенами, которые вот-вот упадут... И, глядя на этот убогий пейзаж забытого богом, еврейского местечка, представляя себе всю его серость и скуку тогда, в начале двадцатого века, я ловлю себя на мысли, что меня неудержимо тянет в этот город, которого уже нет, который сохранился только на его картинах, и вдруг приобрел на них такое необъяснимое, местечково-патриархальное очарование! Притяжение бездны – знаешь, что ничего хорошего там, внизу нет, а всё равно, хочется прыгнуть…

И все эти скрипачи, ангелы и летающие по небу люди, которыми перенаселены его картины, – конечно, тоже из детства, а откуда же ещё? И, разместив многих из них на крышах, не предвосхитил ли он линдгреновского Карлссона задолго до его рождения? Ах, эти крыши – не на них ли обитают души всех художников и поэтов?! Место, кстати, и впрямь мистическое. Я несколько раз залезал на крыши - непередаваемое чувство! Словно становишься чуточку ближе к звездам – и чуточку сильнее чувствуешь их притяжение! Наверное, это действительно близко ощущению полета… «Почему вы пишете многих своих героев на крыше?» – спросил как-то - ещё в 1912-м году - А.В. Луначарский, встретивший Шагала в Париже. И тот ответил, что это – одно из его детских воспоминаний: его дядя, когда ел компот, обычно уходил на крышу, чтоб ему не мешали…

«Я сразу понял, что мое искусство не подходит ему ни с какого боку. - Только не спрашивайте, -- предупредил я Луначарского, - почему у меня все синее или зеленое, почему у коровы в животе просвечивает теленок, и т. д. Пусть ваш Маркс, если он такой умный, воскреснет и все вам объяснит». Будущий нарком просвещения впоследствии, все-таки, сыграл положительную роль в судьбе Шагала, «отпустив» его в Париж из советской России и, возможно, сохранив для мира великого художника.

«Плетни и крыши, срубы и заборы и все, что открывалось дальше, за ними, восхищало меня. Что именно — вы можете увидеть на моей картине «Над городом». А могу и рассказать. Цепочка домов и будок, окошки, ворота, куры, заколоченный заводик, церковь, пологий холм (заброшенное кладбище). Все как на ладони, если глядеть из чердачного окошка, примостившись на полу».

6-го июня 1887-го года, в два часа дня, в Витебске родился будущий великий художник Марк Шагал - и в это же время в городе вспыхнул страшный пожар, уничтоживший всю его окраину. Считать это знамением – в духе Плутарха – сегодня, пожалуй, было бы дурным тоном, но рассказ о нем матери, услышанный в детстве, произвел сильное впечатление, запал в душу на всю жизнь. «Может быть, поэтому я всегда постоянно взволнован» – писал он. Через 46 лет эти плетни, крыши, срубы и заборы сгорели вторично – теперь уже на его картинах, уничтоженных в Германии по приказу Геббельса – это был один из первых публичных актов против «дегенеративного искусства».

Этого Витебска уже нет, как нет больше черты оседлости с её колоритными еврейскими местечками, да и самой страны. Но удивительное дело – словно движимая каким-то мистическим провидением, шагаловская кисть ярким пятном на общем бледно-салатном фоне витебского пейзажа выделила красное кирпичное здание, в котором сегодня находится его музей. Здание, едва ли не единственное, уцелевшее с тех пор в городе!

«Мне казалось, что вместе со всеми этими дородными бабами и бородатыми мужиками, то и дело крестившимися, я возношусь на небо, пролетая среди берез, сугробов и клубов дыма»…

«Всю свою жизнь я ощущал себя рождённым между небом и землёй»…

«Я ходил по Луне, когда еще не существовали космонавты. В моих картинах персонажи были в небе и в воздухе»…

В детстве мы все летаем во сне. Шагал летал всю жизнь – во сне и наяву. Он даже умер в лифте, поднимавшим его в свою мастерскую. Как в небо…

Он опять глядит сверху на свой Витебск, тот, который остался для нас только на его картинах, а для него теперь снова стал реальным – ведь там нет ни времени, ни пространства, зато наверняка есть уютный чердак с подходящим окошком – и продолжает рисовать его аптеки, и базарную площадь, и летящих влюбленных… И, конечно, скрипачей – на земле, на крышах, на деревьях – скрипачей, в которых легко узнать его самого, выводящего своим смычком грустную еврейскую мелодию, звучащую уже целый век – и всё не кончающуюся.

Самый честный защитник

7-го июня 1970 года, в Гвадалахаре, во втором туре в группе “C” чемпионата мира в Мексике, был сыгран матч, впоследствии единодушно признанный специалистами одним из лучших матчей в истории футбола. Действующий чемпион мира, сборная Англии встречалась с Бразилией. В драматическом поединке родоначальники футбола проиграли 0:1. Этот единственный гол во втором тайме забил Жаирзиньо, а великий Пеле был начисто выключен из игры, - причём, без единого фола, - капитаном англичан Бобби Муром. “Вы - прекраснейший и самый честный защитник, против которого я когда-либо играл” - таким комментарием сопроводил “король футбола” ритуальный послематчевый обмен футболками со своим “опекуном”.

“Мой генерал”

После этого матча все с нетерпением ждали “продолжения банкета” – большинство специалистов сходилось во мнении, что английская сборная на том чемпионате была ещё сильнее, чем четыре года назад, когда она стала чемпионом мира, и именно она должна сыграть в финале с бразильцами. Увы, в четвертьфинале англичане, выигрывая у сборной ФРГ 2:0 за двадцать минут до конца, умудрилась проиграть в добавочное время – 2:3, лишив футбольный мир возможности снова увидеть единоборство Пеле и Мура...

После чемпионата в Англии о Муре впервые заговорили, как об одном из лучших защитников в мире. Многие – как о самом лучшем. Момент, когда капитан сборной Англии, только что ставшей победительницей первенства, протягивает руку королеве, предварительно смущенно вытерев её о футболку, и принимает от неё статуэтку Золотой Богини, стал символическим подтверждением этого мнения. Несмотря на хет-трик Херста, именно Бобби Мур стал, по общему признанию, лучшим игроком финала, сделав две голевые передачи своему бомбардиру и безошибочно сыграв в обороне.

Особую цену имел последний, четвертый гол, забитый на последней минуте добавочного времени. Мур, получив мяч, услышал, как Бобби Чарльтон кричит ему: “выбивай “в сторону башен” (знаменитые башни стадиона “Уэмбли”), однако, увидев впереди рванувшегося Херста, капитан ушёл от двух, атаковавших его соперников, и выдал ему ювелирный пас через пол-поля… 4:2 – и англичане сняли все вопросы о справедливости своей победы, которые могли бы возникнуть из-за более чем сомнительного гола, засчитанного им “с подачи” советского лайнсмена Тофика Бахрамова, когда мяч отскочил от перекладины немецких ворот то ли на линию, то ли – за неё…

"Мой капитан, мой лидер, моя правая рука. Он был олицетворением духа и сердца команды. Хладнокровный и расчетливый футболист, которому я мог доверить свою жизнь. Он был непревзойденным профессионалом, лучшим из тех, с кем мне пришлось работать. Без него Англия никогда бы не выиграла Чемпионат Мира… Мой генерал на поле, который воплощает нашу стратегию в реальность”. Это – слова тренера англичан, Альфа Рамсея, о Бобби Муре.

Сам Бобби, однако, прекрасно сознавал свои недостатки. Он, безусловно был не самым скоростным игроком в Англии. Кроме того, он был ярко выраженным “одноногим” футболистом. Он сам говорил о себе: “Я не умею быстро бегать, играть головой и бить левой ногой”. Но скорость – не самое главное качество для центрального защитника, зато глазомер, умение видеть поле и читать игру позволяли ему делать выверенные передачи партнерам на десятки метров. Но его истинным “коньком”, в котором ему не было равных, был отбор мяча. Делал он это неизменно чисто и даже с каким-то изяществом.

“А всё-таки, жаль…”

Он играл в то время, когда слова “верность клубу” ещё не были пустым звуком, вызывающим лишь усмешку. Большую часть карьеры – 16 лет - Мур отыграл за “Вест-Хэм”, клуб со славными традициями, в те времена уважаемый и солидный, но не претендовавший на покорение вершин английского первенства. Вместе с ним там играли и два других героя финала 66-го года – Джеффри Херст и Мартин Питерс (кстати, автор ещё одного, “оставшегося” после хет-трика Херста, гола в финальном матче). Можно вспомнить ещё и Фрэнка Лэмпарда–старшего, отца сегодняшней “звезды” “Челси”… Легендарный “Вест Хэм” Рона Гринвуда, впоследствии потренировавшего и сборную Англии. Эта компания, в свое время, славно покуролесила – и не только на поле!.

Поэтому послужной список “прекраснейшего и самого честного защитника” выглядит весьма скромно и несоответствующим столь громкому титулу. Да и его репутации. В 1971 году “один из лучших, если не лучший” защитник мира, получал в своем клубе 200 фунтов в неделю и часто жаловался, что многие игроки в первой лиге получают больше него. Однако, несмотря на это и на не самые лучшие отношения с тренерами клуба, он лишь в конце своей карьеры перешел в столь же скромный “Фулхэм”, проведя в нём три последних сезона.

Но в то время, повторюсь, это не было редкостью. Кроме упоминавшихся уже выше партнеров Мура по Вест Хэму, можно привести пример и легендарного Гордона Бэнкса, вратаря той же золотой сборной, всю жизнь отыгравшего за более, чем скромные “Честерфилд”, “Лестер” и “Сток Сити” и великого Стэнли Метьюза, проведшего все 35(!) лет своей карьеры в том же “Сток Сити” и “Блэкпуле”.

Зато “маленькие” клубы умеют хранить память о своих великих игроках и увековечивать её, так же, как маленькие страны о своих великих соотечественниках. Бобби Мур всеми болельщиками клуба сегодня признаётся самым великим игроком за всю его историю и носит неофициальный титул “Мистер Вест Хэм”. “Большим” клубам при всём желании учредить такой титул затруднительно – слишком много великих игроков выступало в каждом из них. Оттого “удельный вес” каждого из них меньше.

Невольно напрашивается сравнение с отечественным чемпионатом. Несмотря на все социально-политические различия, существовавшие между нашими странами и различие в статусе и организации самого футбола, тем не менее, тенденции в развитии игры очень похожи. Большие деньги приносят в неё больше зрелищности, превращая футбол в захватывающее шоу, но в то же время, убивают его душу, уничтожают самобытность команд и игроков, стирают различия между ними.

Увы, это – веяние времени и тут ничего не поделаешь. Приходится признать, что футбол, так же, как большинство сторон современной жизни, подвержен процессам той самой, “пресловутой” глобализации. Спорить о том, хорошо это или плохо, бессмысленно – это сродни законам природы. Но мне всё-таки, жаль, что эти “законы”, в частности, изменили психологию людей, превратив, по-сути, команды – в коммерческие фирмы, игроков - в расчётливых бизнесменов, а болельщиков – в агрессивных фанатов.

Прощальный свершаю обряд

Его игра заслуживает ещё большего восхищения, если вспомнить, что практически, всю свою карьеру он успешно совмещал её с “нарушениями режима”, что вызывало добродушные шутки товарищей и постоянное раздражение тренеров. Партнеры шутили, что он может приходить на тренировки и игры прямо из бара. Часто, кстати, почти так и было. Легендарным стал случай, когда в Турине, уйдя вечером накануне матча в бар, он вернулся в гостиницу в шесть утра и, поднимаясь в номер, пробормотал: “Спущусь в семь!”.

И несмотря на это, Мур лишь один раз – в 1971 году, когда они вдвоем с партнером просидели в баре до часу ночи накануне финального матча на Кубок Англии, который затем проиграли - был оштрафован клубом на сумму недельного заработка. Даже тренеры вынуждены были признать, что выпивка не влияет на его игру.

Однако, скорее всего, именно она подорвала его здоровье. В апреле 91-го врачи вынесли ему страшный приговор: рак желудка. И именно с этого момента, на мой взгляд, этот человек раскрыл лучшие стороны своего характера и души, подтвердив репутацию первого джентльмена английского футбола, и вызвав всеобщее восхищение. Говорят, умирая, человек вспоминает всю свою жизнь... Он словно готовил душу для встречи с Богом, как политик перед отставкой готовит к передаче дела. Подводил итоги.

В декабре он во второй раз женился - на своей подруге, с которой встречался уже несколько лет после развода с первой женой. По свидетельству очевидцев, на своей свадьбе он был абсолютно счастлив.

В сентябре 92-го Бобби принимает участие в турнире по гольфу. Все друзья отмечают его абсолютно здоровый вид и бодрое настроение. Однако, в декабре болезнь уже дает о себе знать. Понимая, что осталось немного, он решает в конце жизни обойти ещё раз все памятные для себя места. Он приглашает друзей обедать в “Ройял Гарден” – отель, в котором 26 лет назад проходило чествование сборной по случаю победы на чемпионате мира. Затем выходит на балкон, на котором он тогда поднял Кубок Жюля Риме перед толпой болельщиков…

17-го февраля 1993-го года Бобби Мур появляется на Уэмбли на отборочном матче к чемпионату мира со сборной Сан-Марино… Интересно, что до этого момента о его болезни знали только родные и близкие друзья. Но в этот день о ней сообщили по радио стадиона – и это вызвало настоящий шок на трибунах.

А бывший капитан сборной улыбался и раздавал автографы...

“Мне голос был”

У каждого из нас есть люди, которые за долгие годы успели стать частичкой души. Любимые артисты, писатели, спортсмены, у кого-то даже политики… И их уход из жизни воспринимается, как маленькая личная трагедия. Бессильно опускаются руки и подкашиваются колени - мир вокруг стал беднее. В моей жизни было несколько таких людей. Один из них – Виктор Набутов.

Приметы времени

Существуют два типа футбольных комментаторов. Первый – это как правило, журналисты, хорошо владеющие языком, интересные рассказчики, разбирающиеся в игре, но разбирающиеся в “общем”, на журналистском уровне. Яркие примеры этого типа – Вадим Синявский и Котэ Махарадзе, а из сегодняшних – Василий Уткин.

Второй тип – бывшие игроки, знающие игру изнутри, дотошно и детально, но часто имеющие проблемы как раз с языком… Здесь более удачного примера, чем Владимир Маслаченко мне не найти.

В Набутове, не один год отыгравшем в воротах ленинградского “Динамо”, счастливо уживались оба типа. Первый начинал тихим, но постепенно набиравшим силу неподражаемым баритоном: “Дальше, дальше, дальше – красные футболки “Зенита” пошли вперёд…” – и сердца прильнувших к приемнику болельщиков невольно входили в раппорт с этим ускоряющимся ритмом.

Второй, рассказывая о пропущенном голе, деловито объяснял: “Волошин дотянулся до мяча, но руки у него, с точки зрения вратарской техники, были поставлены неверно, ладони отогнуты назад…” Благодаря этому сочетанию гармонии и алгебры Виктора Сергеевича было невозможно спутать ни с кем другим. И конечно, уникальный голос. Но тут я вынужден бессильно опустить перо…

Он был универсален, как истинный профессионал и мог комментировать самые разные виды спорта. Я помню его репортажи с соревнований по фигурному катанию, хоккею, волейболу, баскетболу, даже конному спорту. Было это, кажется, на Олимпийских играх, когда что-то случилось со штатным комментатором - “конником”. При этом Набутов подробно объяснял правила, как будто всегда комментировал этот вид спорта.

Репортаж 3-го июля 1966 года, когда на стадионе имени Кирова “Зенит” играл с московским “Спартаком”, стал его звездным часом. О том, как после удара Осянина сломалась штанга и как потом устанавливались новые ворота, сказано и написано было уже очень много. Но никто до сих пор не сделал это лучше Набутова.

В ситуации, требовавшей импровизации и юмора, он оказался в своей стихии, сполна проявив и то и другое. Десятки тысяч зрителей на трибунах (дирекция стадиона, дабы болельщики не скучали, вывела репортаж на свои громкоговорители) и сотни тысяч – у радиоприемников от души веселились, слушая его остроумные комментарии бессильных попыток работников стадиона вытащить из земли обломок старой штанги…

Отдельные фразы из его репортажей уже успели войти в болельщицкий эпос. “Подает Хировата… Да, действительно, неважно” (из репортажа о волейбольном матче Япония – СССР), «Вратарь в прыжке потерял ориентировку...», «Партнерша в платье цвета бутылочного стекла, а партнер в светлом…, ну сами понимаете из-под какой бутылки» - это из репортажа о фигурном катании.

Набутову все-таки, повезло. В те времена людей, болеющих за свою команду, называли не фанатами, а болельщиками, жанр футбольного репортажа считался авторским, а профессия футбольного комментатора – творческой. Спрос рождает предложение и ему достались благодарные слушатели. Слово – написанное и произнесенное – ценилось гораздо выше.

Футбольные радиорепортажи тоже были одной из примет того времени, когда телевизоры только входили в быт людей, как сейчас – компьютеры. Сегодня стала уже нормой работа в эфире двух комментаторов, причем двух весьма, мягко говоря, средних. Словно количеством можно компенсировать качество…

Синявский, Озеров, Махарадзе, Набутов превратили жанр футбольного репортажа в самостоятельный вид искусства. Последним из них, в 2002-м году, ушел Котэ Махарадзе, который и при жизни ещё долгое время оставался в одиночестве на этой вершине. На сцене, где царят петросяны и задорновы нет места Андроникову и Ильинскому...

Способ что-то доказать

И ещё в одном ему повезло. “Зенит” в те годы на центральных телеканалах почти не появлялся и Набутов, ведший репортажи исключительно “для своих”, был избавлен от необходимости “играть в объективность”.

От этого возникало заговорщицкое чувство “ближнего круга”, единомыслия и единочувствования, как будто тот, кто сидел по ту сторону приемника, говорил именно и только для тебя. Словно у разведчика, принимающего радиошифровку из “центра”.

Набутов был одним из тех, кто сформировал этот “ближний круг”, состоявший из ленинградцев, заполнявших трибуны стадиона имени Кирова или дворца спорта “Юбилейный”. Во многом благодаря ему, эта категория людей, именуемая ленинградскими болельщиками, постепенно превратилась в некое подобие “тайного общества”, на создание которых была всегда столь плодовита столица Российской Империи.

Котэ Махарадзе как-то в одном из интервью, вспоминая победу тбилисского “Динамо” в Кубке УЕФА, сказал о её значении тогда для Грузии : “Мы почувствовали вдруг, что мы вправду свободны. Вы знаете, спорт дает это чувство. Ведь футбол для грузин был единственным способом что-то доказать…”.

Наверное, это в большей или меньшей степени относилось и к большинству республик, чувствовавших себя “нацменьшинствами”, малыми братьями в “дружной семье советских народов”. А поскольку “ленинградец – это национальность”, как сказал Андрей Битов, то тем же самым был спорт и для нашего города в его вечном соперничестве со столицей.

В истории Ленинградского спорта было немало людей, ставших его символами. Масштаб личности и широта натуры Набутова сделали его - пожалуй, единственного из спортивных журналистов, - одним из символов города тех лет, частью его культуры. Его имя и его голос знали даже люди, не интересовавшиеся спортом.

Как-то на его выступлении перед болельщиками, в зале вдруг погас свет. Неисправность быстро устранили и Набутов, подойдя к микрофону, произнес: “Товарищи, мы приносим свои извинения за технические неполадки, которые произошли за пределами Советского Союза”.

С болельщиками он встречался часто и на эти встречи всегда было непросто попасть. Потому что в своих выступлениях Набутов всегда сообщал информацию “не для печати”. Кто, кого, куда и за сколько – это живо интересовало болельщиков всегда и повсюду. Сегодня такая информация является практически, открытой, но тогда, во времена любительского спорта, говорить о деньгах и прочих кулуарных подробностях жизни спортсменов было не принято. Да и денег – официально – они не получали. Конечно, кое-что сообщали на своих выступлениях и другие журналисты, но таких откровенных, как Набутов, среди них не было.

Он вообще во многом стоял особняком среди своих коллег, хотя, на первый взгляд это и не было заметно. Но если например, Николай Озеров при всех своих несомненно высочайших профессиональных и человеческих качествах, всегда оставался “человеком Системы”, был подчеркнуто официозен, то Набутов, никогда не конфликтуя с Системой открыто, все-таки не вполне вписывался в неё. Это скорее ощущалось, чем виделось. И это, в частности, тоже делало его столь популярным.

Казалось, он все время играет на грани фола, балансирует на границе дозволенного. Иногда, впрочем, и переходя её. Однажды его на какое-то время отстранили от эфира. Было это кажется, в 1967-м году, когда строился дворец спорта “Юбилейный”. Строительство вдруг застопорилось из-за перебоев с финансированием и Набутов мало того, что сообщил об этом в одном из репортажей в прямом эфире, но ещё и предложил городским властям пройти с шапкой по кругу среди болельщиков…

Я помню, как весть о смерти Набутова – нелепой и внезапной – взбудоражила город и стала на несколько дней главной темой разговоров в нем – не только среди болельщиков. Газеты же, как всегда, отреагировали сухими, в несколько строчек, информационными сообщениями… Много позже на доме, в котором он жил, установили мемориальную доску.

Воробышек Парижа

Слова её уличной песенки стали пророческими. Прозвище «воробышек Парижа» сопровождало её всю жизнь. «Воробышком Парижа» она умерла, «воробышком Парижа» её до сих пор помнит вся Франция.

«...Под шквал аплодисментов на сцену медленно вышла... пожилая некрасивая женщина... За свою жизнь мне неоднократно приходилось видеть удивительные преображения актёров, выходящих на сцену... Но то, что я увидел, — было чудо. Эдит после первых же нот стала красавицей. Да-да, красавицей в полном физическом смысле этого слова. И не грим, не профессиональная техника, не жёсткая актёрская дисциплина были тому причиной. Просто — фея искусства, прикоснувшись к ней своей волшебной палочкой, осуществила у меня на глазах чудесное превращение из андерсоновской сказки... Сама Франция с её радостями и горестями, трагедиями и смехом пела правду о себе...» — написал о ней Никита Богословский, запомнивший на всю жизнь её концерт на втором этаже Эйфелевой башни.

Её карьера похожа на одну из многочисленных рождественских сказок про Золушку, на типичную голливудскую историю или на традиционное американское «ты тоже можешь стать президентом». «Бледная, непричёсанная, с голыми икрами, в длинном, до лодыжек, раздувающемся пальто с продранными рукавами», она обратила на себя внимание владельца одного из самых аристократических парижских кафе, случайно оказавшегося среди её слушателей на улице Труайон. О том, что было дальше, рассказала она сама в своей книге «На балу удачи»:

— Ты что, с ума сошла? — сказал он без всякого предисловия.— Так можно сорвать себе голос!

Я ничего не ответила. Разумеется, я знала, что такое «сорвать» голос, но это не очень меня беспокоило. Были другие, куда более важные заботы...

— Надо же мне что-то есть!

— Конечно, детка... Только ты могла бы работать иначе. Почему бы с твоим голосом не петь в каком-либо кабаре?

Я могла бы ему возразить, что в продранном свитере, в этой убогой юбчонке и туфлях не по размеру нечего рассчитывать на какой-либо ангажемент, но ограничилась лишь словами:

— Потому что у меня нет контракта!

И добавила насмешливо и дерзко:

— Конечно, если бы вы могли мне его предложить...

— А если бы я вздумал поймать тебя на слове?

— Попробуйте!.. Увидите!..

Он иронически улыбнулся и сказал:

— Хорошо, попробуем. Меня зовут Луи Лепле. Я хозяин кабаре «Джернис». Приходи туда в понедельник к четырём часам. Споёшь все свои песенки, и... мы посмотрим, что с тобой можно сделать.

К этому моменту у двадцатилетней Эдит Гассион была уже очень содержательная биография. Вообще вся её жизнь буквально с первого дня была похожа на приключенческий роман с какой-то адской примесью фантастики, мистики, фильмов ужасов. И — рождественского чуда, которым, кажется, только и можно объяснить многие моменты её биографии, — недаром, видно, она родилась за несколько дней до Рождества. Как пишут в таких случаях, Дюма отдыхают, причём оба. Бог — или кто там наверху ещё этим занимается — точно отметил этого ребёнка ещё до его рождения...

По легенде, мать родила её на улице, под фонарём, а в роли акушера выступал полицейский, пожертвовавший ради такого дела свой плащ.

Было ли это на самом деле? Трудно сказать...

В этой биографии вообще трудно определить, где кончается легенда и начинается быль. Когда смотришь сохранившиеся фрагменты её выступлений, видишь эту маленькую одинокую фигурку в простеньком платье-колокольчике до колен, выходящую на огромную сцену аристократической «Олимпии», то первое, что успеваешь подумать до того, как она начинает петь: «Так не бывает!» Образ Золушки, не успевшей до полуночи покинуть бал...

Её жестикуляцию во время песен — она могла хлопать себя по коленкам, стучать кулаком по лбу, рубить воздух ладонью — можно было бы назвать нелепой, а то и просто вульгарной, если бы не подкупающая искренность и «детская» непосредственность, с которой всё это делалось. Эти искренность и непосредственность, фантастическая самоотдача, с которой она не пела, а проживала на сцене — каждую свою песню, заставляли сидящую в партере публику в смокингах, бабочках и бриллиантах также забывать о «приличиях» и, вскакивая с мест, выбегая к сцене, неистово скандировать: «Пи-аф, Пи-аф!» Ну и, конечно, голос! Мощный, почти по-мужски низкий голос Пиаф был словно создан для того, чтобы заставить парижский бомонд поверить в правдивость того, о чём она пела...

Брошенная родителями — бродячими артистами, она росла в публичном доме, который содержала её бабка. Уже здесь она впервые узнала, что такое популярность и слава, — «сотрудницы» заведения души не чаяли в ребёнке. Хорошо известно, что самая набожная профессия в мире — профессия проститутки. Поэтому, когда Эдит в три года ослепла, весь публичный дом в полном составе отправился в церковь молиться о её исцелении. Через неделю ребёнок прозрел.

Было ли это на самом деле? Трудно сказать...

Трудно сказать, были ли в её жизни четыре автомобильные катастрофы, белая горячка и безумие, наркомания и алкоголизм, попытка самоубийства, афера со спасением французских военнопленных из немецкого лагеря... — и Слава. Слава, переходящая в поклонение, в культ, такая Слава, ради которой любой настоящий художник без колебаний согласился бы повторить всю её судьбу. Похоже на правду — но ведь так не бывает!

Эта «маленькая гордая птичка» ещё сомневалась, идти ли ей в понедельник в «Джернис», — ведь ей «нечего было надеть»! Но тут уже сам Бог — или кто там наверху ещё этим занимается, — видно, не смог больше оставаться в стороне... В этот день умерла Эдит Гассион и родилась великая Пиаф:

— И вот ещё что. У тебя нет другого платья?

— У меня есть чёрная юбка — лучше этой, и, кроме того, я вяжу себе свитер. Но он ещё не закончен...

— А к пятнице ты успеешь закончить?

— Наверняка!..

— Как тебя зовут?

— Эдит Гассион.

— Такое имя не годится для эстрады.

— Меня зовут ещё Таней.

— Если бы ты была русской, это было бы недурно...

— А также Дениз Жей...

Он поморщился.

— И всё?

— Нет. Ещё Югетт Элиа...

Под этим именем я была известна на танцевальных балах. Лепле отверг его так же решительно, как и остальные.

— Не густо!

Пристально и задумчиво посмотрев па меня, он сказал:

— Ты настоящий парижский воробышек, и лучше всего к тебе подошло бы имя Муано (Moineau — фр. «воробей»). К сожалению, имя малышки Муано уже занято! Надо найти другое. На парижском арго «муано» — это «пиаф». Почему бы тебе не стать мом (Momе — фр. «малютка, малышка» (франц.) Пиаф?

Ещё немного подумав, он сказал:

— Решено! Ты будешь малышкой Пиаф!

Меня окрестили на всю жизнь…

«Джернис» было не просто кафе на Елисейских Полях — это был своего рода клуб, постоянное место встреч многих представителей парижского бомонда, известных художников и артистов. Его завсегдатаи кое-что понимали в искусстве вообще и эстраде в частности. Так что шансов завоевать признание у этой публики, слышавшей Мистингет, Далиа, Фреель, Мориса Шевалье, Мари Дюба, у воспитанной в публичном доме, дурно одетой и привыкшей к совсем другому контингенту слушателей Пиаф было немного.

Её дебют, состоявшийся всего через несколько дней после первой встречи с Лепле, был во многом символичен. Впоследствии это стало её стилем, визитной карточкой — она не пыталась притворяться светской дамой, не пыталась скрыть свои дурные манеры, а просто оставалась самой собой, каждый раз заново проживая на сцене очередную песню. Удивить эту видавшую виды публику одним только голосом было бы невозможно — богатая история французского шансона знавала голоса и получше.

Пиаф словно переходила на «ты» с каждым своим слушателем, заглядывала в глаза и в душу, забыв об условностях хорошего тона, пыталась рассказать им самое сокровенное о себе. К таким отношениям эти «фраки и бриллианты» не привыкли. Такого откровения их правила не предусматривали даже между людьми близкими. Но простые человеческие чувства востребованы везде и всегда. Возможно, будь она чуть лучше воспитана, не стала бы великой Пиаф...

— Твоя очередь!.. Пошли!..

— Но...

— Знаю. Надень свой свитер! Будешь петь так...

— Но у него лишь один рукав!

— Что из того? Прикроешь другую руку шарфом. Не жестикулируй, поменьше двигайся — и всё будет хорошо!

Возразить было нечего. Спустя две минуты я была готова к первому выступлению перед настоящим зрителем. Лепле лично вывел меня на сцену...

Прислонившись к колонне, заложив назад руки и откинув голову, я начала петь… Меня слушали. Мало-помалу мой голос окреп, вернулась уверенность, и я даже рискнула посмотреть в зал. Я увидела внимательные, серьёзные лица. Никаких улыбок. Это меня ободрило. Зрители были «в моих руках». Я продолжала петь, и в конце второго куплета, позабыв об осторожности, к которой призывал мой неоконченный свитер, сделала жест, всего один — подняла вверх обе руки. Само по себе это было неплохо, но результат оказался ужасным. Мой шарф, прекрасный шарф Ивонн Балле, соскользнул с плеча и упал к моим ногам. Я покраснела от стыда. Теперь ведь все узнали, что свитер был с одним рукавом. Слёзы навернулись на глаза. Вместо успеха меня ждал полный провал. Сейчас раздастся смех, и я вернусь за кулисы под общий свист...

Никто не рассмеялся. Последовала долгая пауза. Не могу сказать, сколько она длилась, мне она показалась бесконечной. Потом раздались аплодисменты. Были ли они начаты по сигналу Лепле? Не знаю. Но они неслись отовсюду, и никогда ещё крики «браво» не звучали для меня такой музыкой. Я пришла в себя. Я боялась худшего, а мне была устроена «бесконечная овация». Я готова была расплакаться. Внезапно, когда я собиралась объявить вторую песенку, в наступившей тишине раздался чей-то голос:

— А их у малышки, оказывается, полным-полно за пазухой!

Это был Морис Шевалье…»

Потом был концерт в «Медрано» вместе с Шевалье, Дюба, Мистингет, концерт в знаменитом мюзик-холле ABC, после которого её назвали «великой», был триумф 40—50-х годов... И одновременно с этим — калейдоскоп мужей и любовников, тяжёлые травмы — духовные и физические, наркотики, алкоголь, психиатрические лечебницы...

Говорят, великий Чарли Чаплин, впервые увидев и услышав Пиаф, сказал, что она на эстраде делает то же, что он — в кино. Это правда, но только отчасти. Герой Чаплина — «маленький человек», пытающийся внешней атрибутикой — котелком и тростью — обозначить свою принадлежность к «людям из общества», своего рода ребёнок, подражающий взрослым, старающийся быть как большой. Именно этим контрастом огромных, вечно сваливающихся штанов, куцего сюртучка — и котелка с тросточкой и достигался первичный комический эффект.

Пиаф всю жизнь играла на сцене только саму себя — девочку из бедных кварталов Парижа, женский аналог Гавроша. Однако по сути эти образы были действительно похожи...

В 61-м году ей поставили страшный диагноз — рак печени, после чего она прожила ещё два года, успев за это время ещё раз — четвёртый — выйти замуж. Муж, грек, бывший на двадцать лет моложе её, настаивал на церковном браке по православному обряду Пиаф пришлось принять православие. За три недели до смерти она дала свой последний концерт — на Эйфелевой башне...

Такая вот жизнь, ставшая легендой.

А может, легенда, ставшая жизнью?

Было ли это на самом деле? Трудно сказать...

Настоящий буйный

«Так и не решив, какой ход сделать, мальчик попросил разрешения у Корчного, подошедшего к его доске, пропустить очередь. В то же мгновение Корчной произнес короткое слово, которое довелось слышать многим, в том числе, впоследствии не раз и мне, в ответ на предложенную ничью. Корчной сказал: «Нет». (Г.Сосонко).

«И вечный бой!..»

Всё-таки, эпоха застоя имела одно неоспоримое преимущество. Однозначная, как таблица умножения и прямая, как стометровка, она диктовала такое же поведение для своих героев. Или «за» или «против». Третьего не дано. Только идти «против» было боязно, на это решались лишь одиночки, безумцы, «искавшие бури». Мы же, собираясь в тылу кухонь и кочегарок, и забыв про библейские заповеди, вовсю «творили» из этих одиночек кумиров, которые там, на передовой, воевали за нас. Корчной воевал тогда за меня и моих друзей, которые думали и чувствовали так же, как я.

И неважно, что сам он постоянно повторял, что не интересуется политикой и не считает себя диссидентом. Волей обстоятельств он оказался на передовой борьбы с ненавистной нам Системой – и какая разница, каковы были его мотивы в этой борьбе? У Системы в тот момент не было врага, более страшного и опасного, а «враг моих врагов – мой друг».

И, встречаясь вечерами на чьей-нибудь кухне, мы приветствовали друг друга фразой: «ну как отложенная?» и приникали к «спидолам» и «вэфам», ловя сквозь глушилки, словно сводки Совинформбюро, комментарии Решевского и Найдорфа по «Свободе» и «Би-Би-Си». Всё было ясно и просто!

Помните, в фильме «Белорусский вокзал» Дубинский-Папанов, признаётся, что скучает по армии:

«Всё ясно - здесь свои, там враг, и наше дело правое!»…

В марте 1999 года петербургский университет, отмечавший своё 275-летие, организовал в честь этой даты матч двух своих выдающихся выпускников – Корчного и Спасского. На тот момент эти двое оставались последними действующими шахматистами эпохи 70-х. Матч проходил в помещении казино «Конти», игрались по две партии в день – утром и вечером. Я был на одной из «вечерних» партий и мне было любопытно наблюдать абсолютно разное поведение соперников, особенно, в сравнении с теми их образами, которые сложились у меня по их интервью.

Спасский, в интервью неизменно корректный, доброжелательный, не сказавший ни одного недоброго слова ни об одном из своих коллег, вышел на сцену степенной, «барской» походкой, степенно повесил пиджак на спинку кресла... После партии, которую он в таком же ритме проиграл, так же степенно забрал пиджак и ушел со сцены. За оба действия всей процедуры он ни разу даже не взглянул в зал.

Корчной - резкий, предельно откровенный и не жалующий почти никого из собратьев, выйдя из-за кулисы, на ходу торопливо кивнул залу. После партии он начал было её комментировать, но зрителей, похоже, больше интересовала не партия… Вокруг гроссмейстера мгновенно сомкнулось кольцо и начался «сеанс одновременных интервью», продолжавшихся часа два. Корчной был, как всегда, резок в оценках и предельно откровенен…

Как-то, несколько лет назад, у нас с приятелем возник спор по поводу того, что нынче «народ измельчал». Я отстаивал (и продолжаю отстаивать) мнение, что, несмотря на банальность самой фразы, смысл её верен. Причём, в нашем споре мы рассматривали только количественную сторону вопроса, но сейчас я готов распространить эту мысль и на качественную его сторону. Возвращаясь к шахматам, - то, что сегодняшняя элита стала существенно малочисленнее, думаю, очевидно. Но и в ней нет личностей, даже близких по масштабу к корифеям тридцатилетней давности.

Ботвинник, Таль, Спасский, Бронштейн, Карпов, Керес, Тайманов – разве можно сравнить с ними по яркости и харизматичности сегодняшних Крамника, Морозевича, Свидлера (кто там ещё)?..

Сегодняшние корифеи тоже умеют играть – и, возможно, не хуже тех, - да уж слишком «мелки». Во всяком случае, таких чемпионов мира, как Руслан Пономарев (кто-нибудь, кстати, помнит ещё эту фамилию?) тогда не было. А на такие поступки, какой совершил Корчной в 1983-м, согласившись играть с Каспаровым, несмотря на его дисквалификацию, кажется, неспособны сегодняшние «чемпионы»… Эпоха великих корифеев – и не только шахматных – ушла в прошлое, как эпоха географических открытий, хотя, возможно, в отличие от неё – не навсегда...

Сегодня, в свои 77, он остаётся по-мальчишески азартен и по-прежнему не умеет проигрывать. Готовя этот материал, я наткнулся на интересный видеоролик – окончание партии Корчного с Софией Полгар на каком-то блиц-турнире. Корчной проиграл и девушка по английски произнесла что-то вроде: «мне было очень приятно…» – далее разобрать было трудно, так как она стояла спиной к камере. На что Виктор Львович разразился саркастической тирадой, суть которой, впрочем, выразилась уже в первой фразе: «It’s very first and very last time in your life!».

«И вновь продолжается бой!»…

«Хороша наша волчья жизнь!»

Когда тебе тринадцать лет, а на дворе – ещё военный, 1944-й год, и позади блокадное детство, потеря отца и отречение родной матери, тогда мир действительно, делится на своих и чужих и ты можешь позволить себе называть и тех и других своими именами.

Страсть к шахматам, отсутствие большого дарования и необходимость с «младых ногтей» всего добиваться самому, сформировали в нём комплекс волка - одиночки. «Каждую ступеньку я брал лбом» – как-то признался он сам. Его поведение уже тогда многих пугало – слишком скор на слово был этот мальчик, слишком прям в суждениях. Не желал он учиться взрослым играм, не улыбался тому, кто не нравился и «мина» его всегда соответствовала игре.

Тем временем, волчонок рос и постепенно превращался в матёрого волчару. На одном из турниров в Ленинграде он прямо во время партии повернулся к расшумевшемуся залу, рявкнув: «Прекратите галдеть!».

Ленинградцы были в восторге! В начале 70-х Корчной уже входит в шахматную элиту. Его прямота и откровенность суждений притягивает журналистов, как заяц - гончих и вызывает всё большее подозрение и раздражение начальства. Ленинградские кухни полнятся слухами. Казалось, сам воздух этого города рождает диссидентов…

Впрочем, тогда он ещё не был диссидентом. Он был просто одним из сильнейших шахматистов мира, который мечтал стать чемпионом.

Манера его игры соответствовала его характеру – почти каждый матч сопровождался скандалом, о которых, впрочем, тоже можно было узнать только из «вражьих» голосов. Кто там был прав, кто виноват – этого, пожалуй, не знали уже и сами «голоса», соперники осыпали друг друга взаимными обвинениями, как боксёры – ударами, но «неистовый Виктор», как успели уже его окрестить журналисты, добрался-таки до вершины претендентской пирамиды, где его поджидал Карпов. И только с этого момента, когда он столкнулся с противодействием Системы, начинается другая история – история его диссидентства. Впрочем, диссидентом Корчной действительно, не был – он боролся не за абстрактные права человека и политические свободы, а за своё конкретное право стать чемпионом.

Для меня это всегда было немного обидно – хотелось верить, что он бьется и за меня, за всех нас, мечтавших о свободе. Но, с другой стороны, в чем можно было его упрекнуть? Он не рядился в плащ правдоборца, а был как всегда, честен. Раз назвавшись волком, он всю жизнь и ведет себя по-волчьи – почти никого из бывших и нынешних коллег не жалует, зато не жалует в глаза.

И коллеги отвечают взаимностью.

В одном из интервью Корчной невольно – потому, что вопрос был вполне отвлечённый – очень точно сформулировал свою жизненную позицию. Рассказывая о своей жизни в Швейцарии, он сказал: «Я принял для себя швейцарскую жизнь с уважением и почтением. Я принял все, кроме одного. Я не принимаю внутренне швейцарский нейтралитет. Я считаю нейтралитет болезнью, с которой если не бороться, то она проникает буквально во все. Начинается эта болезнь с политики, а проникает во все уголки человеческой деятельности и сознания. Если быть последовательным в этом направлении, то, следуя швейцарской традиции, и в спорте лучше быть нейтральным, ведь можно обидеть соперника... Это я еще мягко говорю. Этого я не приемлю».

Хорошей иллюстрацией этого принципа может служить известный эпизод из его биографии. Будучи на Кубе, Корчной давал сеанс одновременной игры любителям. Его предупредили, что за одной из досок будет играть Че Гевара, который мечтает сыграть с гроссмейстером хотя бы вничью. Гроссмейстер понимающе кивнул и… разнёс «товарища Че» за тринадцать ходов. Ко всеобщему конфузу.

При этом Корчной всегда предельно объективен, каким бы парадоксальным не показалось кому-то это утверждение. Правда, для этого должно пройти какое-то время, за которое он успеет остыть после схватки. Сколько уже было написано и сказано им о матчах с Карповым, сколько обвинений и разоблачений в нечестной игре было предъявлено в адрес своего самого непримиримого противника. Но вот что он ответил в 1999 году, на просьбу дать оценку не политической, а шахматной стороне их второго матча в Багио: «О шахматной стороне?Мне показалось, что Карпов, в общем-то, меня переигрывал. Он был до зубов вооружен, это понятно. Но во второй половине матча он начал сдавать физически. А в шахматном отношении он все-таки меня переигрывал. То, что он начал сдавать физически, будучи на 20 лет моложе меня, это другой вопрос. Могу сказать, что пока я никогда не превосходил Карпова в шахматном отношении».

Объективность Корчного, кстати, подтверждается и «другой стороной» – Карповым: «И все равно в первую очередь Корчной был и остается шахматистом, и после того, как злость после поражения проходит, не может не признать, что да, у него был достойный соперник, который, в общем-то, показал класс».

А вот – ответ Корчного в 2003-м году на пресс-конфереции в Варшаве на вопрос о причинах своего поражения в первом – ленинградском – их матче: «Конечно, легче всего сказать, что я не стал чемпионом мира, потому что мне Брежнев не разрешил. Но на самом деле Брежнев не хотел и Каспарова, но Каспаров выдержал и, в конце концов, победил Карпова. В моем характере были недостатки, которые я никогда не смог преодолеть и поправить. И именно эти недостатки помешали мне стать чемпионом, потому что слишком поздно овладел самыми важными тайнами шахматного искусства. В тот момент я уже отдал слишком много энергии».

Это – не слова азартного мальчика, раздосадованного поражением, а итог серьёзного осмысления и анализа шахматного философа, сумевшего встать над схваткой.

«Конец прекрасной эпохи»

Прошло тридцать лет. Мир изменился, он стал до отвращения политкорректным - и «белые» с «чёрными» мирно играют в одних турнирах, пожимая руки и улыбаясь друг другу. И, называвшие друг друга «злодей» и «профессиональный лжец», оказавшись в одном купе в поезде, ведут задушевную ночную беседу… Бывшие наши кумиры учтиво улыбаются тем, с кем тогда воевали, и пожимают руку тому, кому зарекались пожимать…

Партия закончена – забудте! Фигуры перемешаны и брошены в ящик, где белые, где чёрные – какая теперь разница!

Неужели же всеобщая и всемирная эпидемия политкорректности настигла, в конце-концов, и «несгибаемого» Корчного? Думаю, нет. Дело здесь не в политкорректности. Скорее, в житейской мудрости, пришедшей с годами, а главным образом – в том, что ему больше никому и ничего в жизни не надо доказывать - он всё уже доказал. Корчной проиграл и не стал чемпионом, но в исторической перспективе оказалось, что он, всё-таки, выиграл. Теперь можно пожить и поиграть в шахматы в своё удовольствие.

И лишь досадное чувство, похожее на неудовлетворенное чувство мести, каким-то странным образом передалось нам, его единоверцам, для которых он долгие годы был символом борьбы.

Нельзя прощать подлость - она не имеет срока давности!..

Не "уотергейтом" единым

Конечно, для Боба Вудворда и Карла Бернстайна Уотергейт стал счастливым билетом, благодаря которому они из никому не известных газетных репортеров превратились в мегазвезд политической журналистики. Всё так. Причем, если Бернстайн к моменту Уотергейта работал в “Вашингтон Пост” уже шестой год, ничем особо не выделяясь среди других, то Вудворд – вообще случайный человек в журналистике, пришедший в газету меньше года назад в “поисках себя” то ли из флота, то ли из морской пехоты – буквально накануне своего звездного часа был и вовсе на грани увольнения.

Но случилось то, что и стало потом “Уотергейтом” не сразу, а лишь спустя полтора года, когда благодаря репортажам двух журналюг- ищеек в “Вашингтон Пост”, скучная поначалу для большинства американских обывателей полицейская история, превратилась в захватывающий триллер с продолжениями. А тут и телевидение подтянулось, начав ежедневные прямые трансляции с заседаний сенатской комиссии по расследованию... Кончилось всё известно чем – 9 августа 1974 года 37-й президент США Р.Никсон вынужден был уйти в отставку под угрозой неминуемого импичмента. “Четвертая власть” свалила первую.

Начало истории довольно банально, особенно для нас, нынче уже умудренных опытом отечественных предвыборных и выборных технологий. В ночь с 16 на 17 июня 1972 года охранник отеля “Уотергейт”, совершая очередной обход, обнаружил незапертой дверь одного из номеров. Судя по документам, помещение было арендовано предвыборным штабом Демократической партии. Не входя внутрь, охранник вызвал наряд полиции, который “застукал” на месте пятерых человек, “фаршировавших” номер подслушивающими “жучками”...

Шеф Боба Вудворда послал его в местный “районный суд” на первое заседание по этому делу. Каким образом в руки начинающего газетчика, не имеющего никакого опыта в политической журналистике и, естественно, никаких собственных “источников”, попала записная книжка одного из пятерых подсудимых, навсегда останется его “маленькой журналистской тайной”. Листая её, он наткнулся на сюрреалистическую запись: “H.Hunt. W.H.” Что в ней сюрреалистического? Представим себе, что у попавшегося рыночного карманника во времена Ельцина обнаруживают записную книжку, в которой такая запись: “А.В.Коржаков. Кр.” И рядом – телефон. Говард Хант был “консультантом по безопасности” в команде президента Никсона. Вудворду “в подкрепление” дали Карла Бернстайна - и с этого телефона, с этого телефонного звонка началось журналистское расследование “Вашингтон Пост”...

И, тем не менее, я убежден, что не “Уотергейт” прославил Бернстайна и Вудворда, а они – “Уотергейт”. Именно благодаря тому, КАК было проведено расследование, КАК писались материалы по его следам, постепенно захватывавшие всю Америку и заставлявшие её молниеносно раскупать каждый свежий номер газеты с очередной статьей журналистов, “Уотергейт” в итоге и стал “Уотергейтом”, а не сошел на нет, как и до и после него многие подобные истории. В конце-концов, власть всегда остается

властью, политика не делается чище от того, в чьем лице она персонифицирована, просто не каждый “Уотергейт” находит своих бернстайнов и вудвордов...

Почему мне так нравится эта история? Потому, что в ней всего один проигравший (президент Никсон) – и много победителей. Первый победитель – газета “Вашингтон Пост”, бывшая до того вполне успешным, прибыльным изданием, но не входившим в число американских медиа-грандов. Её владелица, Кэти Грэм – личность в высшей степени примечательная, достойная отдельной темы, единственная из всех не побоялась начать и довести до конца журналистское расследование по этому “скользкому” делу. А ведь, как теперь известно, вескими документами и высокопоставленными “источниками” располагала и “Нью-Йорк Таймс”... Именно “Уотергейт” превратил “Вашингтон Пост” в одного из грандов медиа-бизнеса США.

О самих журналистах уже говорилось. Оба до сих пор работают в W.P., Роберт Вудворд нынче – один из заместителей главного редактора, автор нескольких книг о политической журналистике, ставших бестселлерами. Две из них – “Вся президентская рать (1974)” и “Тайный человек” (2005) – он написал в соавторстве с Бернстайном. Карл Бернстайн после Уотергейта “стал автором” ещё одного политического скандала, раскрыв в январе 1992 г. тайну секретной директивы Совета Национальной Безопасности США 32 (НСДД-32). По роману “Вся президентская рать” был поставлен замечательный одноименный фильм с Р.Редфордом (Вудворд) и Д.Хоффманом (Бернстайн) в главных ролях.

Наконец, главными победителями “Уотергейта” стали “простые американцы”, получившие правдивую информацию и подтверждение силы и “здоровья” политической системы своей страны. “Уотергейт” – типичная американская история с хэппи эндом. Все “злодеи” получили по заслугам: “сели” и Хант, и министр юстиции Джон Митчел, и ещё несколько человек из числа “неприкасаемых” в Белом Доме. Б. Вудворд впоследствии неоднократно вспоминал разговор, который состоялся между ним и К. Грем, пригласившей его однажды на обед. “Посреди обеда она вдруг спрашивает меня: “Узнают ли когда-нибудь люди всю правду об Уотергейте и Ричарде Никсоне?” Все мы были в курсе, как замечательно никсоновский Белый Дом перекрывал каналы информации. Я ответил, что мы с Карлом считаем, что мир никогда не узнает всей правды. “Никогда? — переспросила она меня. — Никогда не говори мне больше "никогда!” (“Вашингтон Пост” 23.06.2001).

Адвокат Засулич

Так до сих пор называют Петра Акимовича Александрова во всех энциклопедиях и справочниках. Это правда, но, как любая правда, превратившаяся со временем в клише, обидная и несправедливая для его памяти.

В Петербургском университете среди его преподавателей были выдающийся историк Н.И. Костомаров, читавший лекции по истории России и автор первого русского учебника по уголовному праву, знаменитый адвокат В.Д.Спасович. После окончания юрфака, прежде, чем прийти в адвокатуру, Александров успел поработать судебным следователем, товарищем прокурора и прокурором. Тут с ним и произошел эпизод, красноречиво характеризующий его человеческие качества и во многом определивший дальнейшую карьеру.

В псковском военном суде слушалось дело простого солдата. Инкриминируемое ему обвинение было достаточно серьезным, однако солдат не имел возможности взять себе защитника. Петр Акимович, сменив прокурорский мундир на цивильный наряд, принял на себя защиту солдата и осуществил ее блестяще. Подсудимый был оправдан. Министр юстиции граф К.И. Пален, осведомленный об экстравагантном поступке прокурора, поразмыслив, все же оставил его без реагирования. Не обошли вниманием этот эпизод и СМИ. Это был первый подобный случай в судебной практике и первое широкое упоминание имени Александрова в прессе.

Прокурорская деятельность Александрова оборвалась неожиданно. В конце 1875 года он давал заключение по делу Суворина и Ватсона, обвинявшихся в клевете в печати. Неожиданно для суда прокурор решительно высказался в защиту независимости прессы. Это вызвало недовольство руководства Министерства юстиции и его фамилия была вычеркнута из наградного списка. Всегда безразличный к наградам и чинам, на этот раз он расценил действия начальства как оскорбление и покушение на его нравственную независимость, подал рапорт об отставке, указав лишь, что желает оставить службу «по домашним обстоятельствам» и вступил в сословие присяжных поверенных округа С-Петербургской судебной палаты.

Первое время дел у него было немного, он испытывал серьезные материальные затруднения, но терпеливо ждал своего часа. Час этот наступил 18 (30) октября 1877 года, когда в Петербурге открылся грандиозный процесс по так называемому делу «193-х» (официальное название — «Дело о пропаганде в Империи» — судебное дело революционеров-народников). К суду были привлечены участники «хождения в народ», которые были арестованы за революционную пропаганду с 1873 по 1877 гг. Защиту подсудимых на этом процессе осуществляли лучшие адвокаты столицы: Г.В. Барковский, А.Л. Боровиковский, В.Н. Герард, М.Ф. Громницкий, Н.П. Карабчевский, А.Я. Пассовер, В.Д. Спасович, Д.В. Стасов… — всего было 35 адвокатов.

В этой блестящей компании оказался и начинающий присяжный поверенный П.А. Александров – и именно после этого процесса его имя продолжило этот ряд. В то же время, сторона обвинения и следствие были, мягко говоря, не на высоте (процесс получил широкую огласку не только в России, но и за границей. Неудивительны, поэтому, и результаты процесса: 28 человек были приговорены к каторге от 3 до 10 лет, 36 — к ссылке, более 30 человек — к менее тяжёлым формам наказания. Остальные были оправданы или освобождены от наказания ввиду продолжительности нахождения в предварительном заключении. Часть обвиняемых была отпущена за отсутствием улик ещё до суда.

Но настоящий триумф Александрова был впереди. 31 марта 1878 года после блестящей речи в защиту Веры Засулич, он вышел из здания суда всемирно знаменитым. Его речь неоднократно переводилась на иностранные языки. Н.П. Карабчевский позднее писал, что «одною этой речью П.А. Александров обеспечил себе бессмертие».

«Дело Засулич» – одно из самых громких и скандальных в истории российского судопроизводства. Как хрестоматийное, оно вошло в учебники права, на нем впоследствии учили начинающих прокуроров и адвокатов. Все эти годы прокуратура остро переживала за «поруганную честь мундира», пока почти через 130 лет не получила «сатисфакции»: в 2007-м году дело было «заслушано» снова – по законам, существовавшим в конце 70-х годов XIX века, с судьей, присяжными, прокурором, адвокатом и даже «подсудимой», одетыми для пущей убедительности в костюмы тех лет. На этот раз «Засулич» не удалось уйти от «правосудия» – и, мне кажется, что даже воскресший и пришедший на суд адвокат Александров со всем своим красноречием теперь был бы бессилен помочь ей…

Здесь придется сделать отступление – для того, чтобы понять мотивы присяжных и суда, вынесших в итоге оправдательный приговор террористке, необходимо знать всю историю этого дела, а она довольно длинная.

Как становились террористами

6 декабря 1876 года на площади Казанского собора в Петербурге студенты и молодежь впервые открыто провели антиправительственную демонстрацию. Полиция с помощью извозчиков и приказчиков из ближайших магазинов быстро разогнала небольшую толпу «господ и девок в платках», осмелившихся даже поднять красный флаг. Были арестованы 32 человека. Дознание провели быстро, и уже в конце декабря 21 участник демонстрации были преданы суду. В январе 1877 года пятерых подсудимых приговорили к каторге, троих оправдали, а остальных — отправили в ссылку. Среди приговоренных к каторге (к 15-ти годам) был и Архип Боголюбов (Емельянов) (Впоследствии, во время отбывания каторжных работ в харьковской тюрьме Боголюбов в 1880-м году сошел с ума и был переведен в Казань; дальнейшая судьба его в точности неизвестна).

Как вспоминает в своих мемуарах Анатолий Федорович Кони, председательствовавший на процессе Засулич, генерал – адъютант Трепов, градоначальник Петербурга, приехав в десять часов в дом предварительного заключения, встретил во дворе Боголюбова, который прогуливался с другим арестантом по тюремному дворику. Они поклонились градоначальнику и Боголюбов о чем-то с ним говорил, но когда, обходя двор вторично, они снова поравнялись с градоначальником, Боголюбов не снял шапки. Чем-то взбешенный еще до этого, Трепов подскочил к ему и с криком: «шапку долой!», сбил ее с головы. Боголюбов оторопел, но политические арестанты, смотревшие на этот инцидент из камер, подняли крик и начали протестовать. Тогда рассвирепевший Трепов приказал высечь Боголюбова и уехал из дома предварительного заключения. Боголюбову дали 25 розог. Тюрьма несколько дней негодовала. Весть об этом быстро облетела весь Петербург.

«Засулич, Вера Ивановна (1849 –1919) – деятельница общественного и революционного движения, народница, террористка, писательница. Партийные и литературные псевдонимы – Велика, Велика Дмитриевна, Вера Ивановна, Тётка».

В восемнадцать лет она была ошибочно арестована по «нечаевскому» делу, просидела два года в одиночной камере в Литовском замке и Петропавловской крепости. Никаких нарушений закона в её действиях суд в итоге не нашел и она была отпущена на свободу. А через некоторое время вновь арестована, посажена в пересыльную тюрьму и через пять дней отвезена в город Крестцы, где вновь была отпущена, но поставлена под надзор полиции. После нескольких лет мытарств, она оказалась в Пензенской губернии. Здесь летом 1877 года Засулич впервые прочитала в газете «Голос» известие о наказании Боголюбова.

24 января 1878 года Засулич выстрелами из пистолета тяжело ранила петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова.

«Федор Федорович Трепов (1803-1889), побочный сын Николая I, друг Александра II, отец двух царских сановников при дворе Николая II — Дмитрия Трепова (1855-1906), усмирителя России в 1905 г., и Алексея Трепова (1862-1928), председателя Совета министров империи в 1915-1916 гг».

Несмотря на явно политическую подоплеку этого преступления, дело велось как обычное уголовное и было передано на рассмотрение суда присяжных. Заседание открылось 31 марта 1878 года, под председательством А.Ф. Кони, только недавно севшего в кресло председателя С.-Петербургского окружного суда. Обвинение было поручено поддерживать довольно слабому прокурору К.И. Кесселю, после того как от такой «чести» отказались опытные прокурорские работники В.И. Жуковский и С.А. Андреевский. Кстати, они оба после процесса были уволены из прокуратуры и впоследствии стали прекрасными адвокатами. Вообще, в этой «преемственности» в российской адвокатуре уже сложилась, своего рода, традиция – она должна быть благодарна прокуратуре за целую плеяду своих выдающихся представителей.

Для начала Александров воспользовался оплошностью прокурора, отказавшегося отводить присяжных заседателей (по закону прокурор и адвокат имели возможность отвести по 6 человек без объяснения причин). Александров отвел и за себя, и за прокурора 12 присяжных заседателей из 25 явившихся. Причем, предварительно в течение нескольких дней, присматриваясь к присяжным, он удачно выбрал для отвода в основном купцов (отвел 9 купцов 2-й гильдии). Оставшиеся 13 заседателей принадлежали в большинстве к интеллигентским кругам и средним чиновникам.

Свою защиту Александров построил на политической окраске преступления Засулич. Он сосредоточил основное внимание не на выстреле Засулич, а на наказании розгами Боголюбова, как на основной причине, следствием которой и стал выстрел. Очень тонко защитник исследовал связь между 13 июля 1877 года, когда был высечен Боголюбов, и 24 января 1878 года, когда раздался выстрел. И он доказал, что эта связь лежит «во всем прошедшем, во всей жизни В. Засулич».

Речь адвоката была страстной, эмоциональной и вдохновенной. Несколько раз в её стенограмме мелькает ремарка «аплодисменты», а однажды даже «аплодисменты, крики «браво!» Председательствующему пришлось призывать зал к порядку и напоминать, что «это – не театр»…

Присяжные оправдали Засулич. А.Ф. Кони так описывает это событие: «Тому, кто не был свидетелем, нельзя себе представить ни взрыва звуков, покрывших голос старшины, ни того движения, которое, как электрический толчок, пронеслось по всей зале. Крики несдержанной радости, истерические рыдания, отчаянные аплодисменты, топот ног, возгласы: «Браво! Ура! Молодцы! Вера! Верочка! Верочка!» – все слилось в один треск, и стон, и вопль. Многие крестились; в верхнем, более демократичном отделении для публики, обнимались; даже в местах за судьями усерднейшим образом хлопали».

А вот как описывает свои впечатления от процесса начальник дома предварительного заключения М.А. Федоров: «Я слышал многих защитников, но никто из них не говорил так сильно, так убедительно, как Александров, защитник Засулич. Впервые тогда я слышал на суде взрыв аплодисментов, не только со стороны обыкновенных смертных, переполнивших зал и хоры, но и среди лиц, сидевших за судейским столом, из которых на многих виднелись звезды».

Д.М. Герценштейн писал, что Александров «не защищал Засулич, он обвинял весь строй – таково было впечатление, и в этом была его сила и залог его победы».

Конечно, такой исход был обусловлен не только яркой речью защитника, но и всем общественным мнением, которое было настроено против Трепова и прочих бездарных царских сановников. Власти же, со своей стороны, тоже сделали «оргвыводы». Так, председательствующему по делу А. Ф. Кони и всему составу суда за неправильные действия по отправлению правосудия было объявлено дисциплинарное замечание, и Кони после этого подвергся длительной опале.

После процесса В. Засулич Александров успешно осуществлял защиту по многим политическим и уголовным делам. В начале 1880-х годов в качестве присяжного поверенного он участвовал в процессе «20-ти», в котором защищал Емельянова, потом в процессе «17-ти». В марте 1879 года он защищал группу евреев Кутаисской губернии, обвинявшихся в похищении и умерщвлении в ритуальных целях шестилетней девочки – и тоже добился оправдательного приговора.

Красотки кабаре

Не листайте словари – буквальный перевод слова «кабаре» ничего, по сути, не скажет вам о его происхождении. Гораздо больше о нем скажет тот факт, что первые кабаре появились в Париже, на Монмартре. «Мулен Руж» был не первым подобным заведением знаменитого района Красных фонарей, — но очень скоро стал им. Хвала Наполеону – порой, диктаторы казнями добиваются большего, чем милостями. Не запрети он в 1852 году распевать шансон на площадях, может, сегодня названий «Мулен Руж», «Лидо», «Крейзи хорс», повторяемых во всем мире, как «сезам, откройся!», просто не существовало бы в природе.

«Мулен Руж»

«Moulin Rouge» (буквально «Красная мельница») – ровесник Эйфелевой башни, построен в 1889 году и его открытие было так же приурочено к парижской всемирной выставке. Тогда у «мельницы» на Монмартре было много конкурентов, но кто сейчас помнит, к примеру, «Черную Лошадь» или «Элизе-Монмартр»?.. Во многом «Мулен Руж» обязан своей славой рисункам и афишам Тулуз-Лотрека, бывшего здесь завсегдатаем и делавшим эскизы прямо во время представлений. Однако, не Тулуз-Лотреком единым создавалась легенда – постоянными гостями кабаре были Пикассо, Оскар Уайльд, Мопассан, принц Уэльский… Здесь выступали Шарль Трене, Шарль Азнавур, Эдит Пиаф, Морис Шевалье, Ив Монтан… Труппа «Мулен Ружа» давала представление в Лондоне перед Королевой Елизаветой II.

За более, чем 100-летнюю историю заведение сделало себе имя, на котором, в основном, и держится его нынешняя слава. Сегодня такие театрализованные шоу, помпезные и чопорные, не уникальны. А вот неповторимый шарм муленружевских танцовщиц, их непосредственность и веселое «хулиганство» во время представлений, увы – остались лишь в легендах. Как в них же остались и имена звезд «того» кабаре…

«Лидо»

Открытое в 1928 году заведение, поначалу было чуть ли не санаторием — вполне невинное казино соседствовало здесь с водолечебницей. В 1946-м году «Лидо» приобрели новые хозяева, превратившие его в то, чем оно и является сегодня, а быстрый коммерческий успех позволил им переехать в 1977-м году в новое роскошное помещение с залом на 950 мест на Елисейских Полях.

Спектакли «Лидо» это фантастические шоу со световыми эффектами, огнедышащими драконами, водопадами и длинноногими красотками на фоне этой экзотики, порой демонстрирующими не только свои прелести, но и сотни пар костюмов и обуви за одно представление! Всё это великолепие кордебалета призвано затушевать откровенную безликость солистов.

«Крейзи Хорс»

Кабаре, открытое в 1951 году, было задумано по образу и подобию американских салунов времен Дикого Запада и сохранило эту «генеральную линию» до сего дня. Это, а также элементы откровенного стриптиза в представлениях, отличает его от первых двух заведений и придает некое подобие своего лица. Философия «Крейзи Хорс», сформулированная его хозяином Аленом Бернарденом, — «Влечение, не влекущее за собой обладания». Танцовщицы в начале представления строем выходят на сцену в мохнатых шапках британских гвардейцев, под которыми лишь одежда из световых эффектов – так начинается вестерн по-французски, длящийся час и сорок минут.

Русские рестораны Парижа

Это ведь только для немца смерть то, что хорошо для русского – французы же нам почти братья! Первые русские рестораны в Париже появились одновременно с первой волной русской политической эмиграции — в середине XIX века. Вкусы русских диссидентов, как бы они не назывались — народовольцы, эсеры, большевики или, как позже — либералы — не отличались разнообразием: Париж был одинаково притягателен для всех. Парижские рестораны делали с русскими эмигрантами невозможное, впрягая в одну телегу «коня и трепетную лань», совмещая несовместимое, примиряя непримиримых – крайне-правых с крайне-левыми, радикалов с консерваторами, славянофилов с западниками… Говорят, чуть ли не дравшиеся друг с другом при встрече в России, В. Ленин и Н. Авксентьев, встречаясь в парижских ресторанах, церемонно раскланивались.

Сегодня во французской столице более десятка ресторанов, называющих себя русскими. Тех же, которые являются русскими де-факто, гораздо меньше.

«La Mere Catherine» («Матушка Катерина»)

Скромное французское бистро на Монмартре имеет, тем не менее, самое непосредственное отношение к России – с него берет начало эта форма предприятия общественного питания. 30 марта 1814 года, взявшие Париж русские казаки, именно здесь стучали по стойке кружками, крича «быстро, быстро!», о чем с гордостью и сообщает сегодня «мемориальная доска» при входе. Традиции здесь блюдутся свято – официанты так же неторопливы, как и 200 лет назад.

«La Ville de Petrograd» («В городе Петрограде»)

Ресторан открылся в 1924 году в самом сердце «русского Парижа», на улице Петра Великого, рядом с собором Александра Невского. Здесь «вспоминали минувшие дни” бывшие генералы Врангель и Кутепов, Лукомский и Миллер. Здесь бывали Бенуа и Дягилев, Георгий Адамович и Ирина Одоевцева. Потом ресторан переехал напротив – на улицу Дарю, где до сих пор поют цыгане, неплохо готовят настоящий русский борщ со сметаной и подают настоящую русскую водку. Те же красные скатерти на столах и русские пейзажи по стенам. Все русские символы на месте — кроме того, что называется «атмосфера»…

«Dominique»

«На бульваре Распай, как обычно,

господин Доминик у руля.

И в его ресторанчике тесном

заправляют полдневные тени,

петербургскою ветхой салфеткой

прикрывая от пятен колени,

розу красную в лацкан вонзая,

скатерть белую с хрустом стеля».

Благодаря Окуджаве, о «Доминике» узнали ещё в советские времена даже те, кто никогда не был в Париже. Первый владелец заведения – эмигрант Лев Адольфович Арансон, писатель и литературный критик, получивший кличку «мсье Доминик». Какой из «домиников» был первичен, теперь уже вряд ли возможно установить. В бытность его «у руля», ресторан пользовался особой популярностью в среде русской литературной эмиграции. Среди почетных посетителей, кроме Окуджавы — Бунин, Мандельштам, Маяковский, Генри Миллер, Франсуа Миттеран, Галина Вишневская, Зиновий Гердт, Рихтер, Солженицын… Нынче дела ведут уже внуки мсье Доминика, не говорящие по-русски, но названия в меню ласкают слух: Vareniki (10 евро), Kotlety pojarsky aves kacha (12 евро), Golubzy (13 евро)…