Берлин, 1927: Танец на вулкане

Интро

1927-й год. В советской России празднуют десятилетие Октябрьской революции, подходит к концу НЭП, вовсю строят ДнепроГЭС, а Ильф и Петров пишут «12 стульев». Во внешней политике — обострение отношений с Великобританией. Люди боятся войны, в газетах публикуют «Наш ответ Чемберлену». Во внутренней политике бушует конфликт между Сталиным и объединённой оппозицией, в результате которого Троцкий в январе следующего года отправится в ссылку в Алма-Ату, а потом и за границу, где получит по голове ледорубом.

В Советский Союз можно было приехать туристом и даже неплохо провести время, но об этом мы поговорим в другой раз.

А что же запад? А коллективный запад как обычно загнивает. В центре Европы, в столице страны, которая пережила самую страшную на тот момент войну, экономический коллапс и гиперинфляцию, оглушительно грохочет джаз; самый популярный товар в аптеках — это стоматологическое обезболивающее, а продажная любовь доступнее, чем где-либо в мире.

Это — Берлин, и туда стремятся миллионы людей из Старого и Нового света.

Устремимся и мы.

Почему 1927-й год?

Для начала придётся дать кое-какой контекст.

После гиперинфляции 1923-го, когда зарплату приходилось возить на тележках, но пустить эти миллиарды марок можно было только на оклейку стен, начался долгожданный рост экономики. Если не вдаваться в подробности: рейхсканцлер и будущий министр иностранных дел Густав Штреземан и глава Рейхсбанка Ялмар Шахт (привет хойщикам) совершили экономическое чудо, вытащив страну из глубокой ямы, куда её загнали Версальский мир и последующая оккупация французами Рурского промышленного региона.

Люди наконец-то живут, а не выживают. Экономика растёт, безработица падает, реальные зарплаты — самые высокие в Европе. Проводятся прогрессивные реформы, страна вступает в Лигу Наций, а Штреземан, уже будучи на посту министра иностранных дел, получает Нобелевскую премию мира.

Но не всё так хорошо, как может показаться.

Растут реваншистские настроения, которые потом оседлают нацисты. Антисемитизм становится мейнстримом. Генералы тайно готовятся к новой мировой войне, а элиты их поддерживают. Устроенные ультраправыми погромы и убийства остаются практически безнаказанными — суды на их стороне. Общество расколото, и дальше будет только хуже.

1927-й — последний «тучный» и (очень условно) спокойный год Веймара.

Потом будут политические потрясения, Великая Депрессия, приход к власти австрийского художника, и дальше вы и без меня всё знаете.

Это танец на вулкане, но до извержения ещё есть время.

ГЛАВА 1. ПРИЕЗД И ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

Представьте: вы выходите из поезда в большом европейском городе. Под чугунной аркой вокзала — толпа. Пассажиры в костюмах и шляпах, носильщики в синих фартуках, мальчишки с газетами. У выхода ждут такси. Воздух пахнет угольным дымом и креозотом — веществом для пропитки шпал, придающим железной дороге хорошо знакомый всем аромат.

Вы на Анхальтер-Банхоф. Это главный вокзал Берлина, гигантская стеклянно-чугунная конструкция. Она поражает воображение, потому что больше нигде в Европе такого нет. Берёте такси. Скорее всего это тёмно-зелёный «Опель» или уставший «Мерседес». Шофёр в форменной фуражке везёт вас в гостиницу.

Ответ на вопрос «где вы остановились» зависит от финансовых возможностей и чувства стиля. Если у вас водятся деньги, вас привезут в Adlon на Паризер-плац, прямо у Бранденбургских ворот. Здесь собирается исключительно высшее общество. В баре можно застать звёзд немого кино: Чарли Чаплина, Дугласа Фэрбенкса (первое киновоплощение Зорро) и Мэри Пикфорд, будущую обладательницу Оскара за лучшую женскую роль в фильме «Кокетка». Ешё тут сидят прусские князья, крупные промышленники, богачи, кинозвёзды — те, кого принято называть сливками общества.

Адлон, кстати, не переживёт войну: его сожгут в 1945. Здание, которое сейчас находится в Берлине — новодел.

Если у вас средний бюджет — езжайте в отель Esplanade у Потсдамер-плац. Он чуть менее официозный, но при этом достаточно роскошный. К тому же в его Кайзерзале регулярно устраивают самые настоящие балы — костюмированные мероприятия для мировой элиты, кинозвёзд, художников и писателей.

Если бюджет совсем средний, вам в Eden на Будапестерштрассе. Он интересен тем, что здесь сейчас подрабатывает молодой репортёр-жиголо по имени Билли Уайлдер (настоящее имя Самуил Вильдер), который потом снимет «В джазе только девушки». Сейчас же он танцует с одинокими дамами за чаевые. Он напишет об этом серию саркастических статей для газеты B.Z. am Mittag — Herr Ober, bitte einen Tänzer!, а через семь лет уедет в Голливуд.

Ещё есть десятки гостиниц поменьше в Шарлоттенбурге, но о каждой из них не рассказать. Вы снимаете номер, получаете у портье ключи, распаковываете чемодан и переодеваетесь к ужину, потому что без пиджака и галстука в приличное заведение вас не пустят.

Первый вечер мы проведём просто и расслабленно, потому что после дороги нет сил лезть в самое тусовочное пекло. Поэтому мы пойдём гулять на Курфюрстендам. Берлинцы зовут её «Кудамм». Запомните это слово, оно вам ещё пригодится.

ГЛАВА 2. КУДАММ. ГЛАВНАЯ УЛИЦА БЕРЛИНА

Курфюрстендам — это длинная, прямая, широкая улица, которая тянется через западную часть Берлина. По одной стороне — гостиницы, рестораны, магазины, кафе. По другой — то же самое. Вечером улица сияет. Горят электрические вывески и рекламы: пиво «Schultheiss», сигареты «Manoli», шоколад «Sarotti». В Европе и близко нет ничего столь же яркого, и сравнить Кудамм можно разве что с нью-йоркским Бродвеем.

По улице едут автомобили, двухэтажные автобусы, трамваи, велосипеды; над тротуарами — навесы кафе; на углах — газетные киоски, с ассортиментом в пару десятков печатных изданий. И повсюду, по всей протяжённости улицы, плотная толпа. Берлин — самый людный город мира после Нью-Йорка.

Вы доходите до Мемориальной церкви Кайзера Вильгельма, которую в 1943-м тоже разбомбят союзники, и руины которой до сих пор стоят в Берлине как напоминание о войне.

Напротив церкви — четырёхэтажное здание с двумя башенками и большими окнами. Через стёкла видно дым, столики и людей.

Это Romanisches Café.

Сейчас мы туда зайдём.

ГЛАВА 3. ROMANISCHES CAFÉ

Romanisches Café — не клуб, не ресторан и не кабаре. Это, как следует из названия, огромное кафе, работающее круглые сутки. Два зала, высокие потолки, полы в чёрно-белой шахматной плитке. Над головами — вентиляторы и густой табачный дым. Пахнет кофе, ликёром и мокрой шерстью пальто. Между столиков снуют официанты в чёрных жилетах и длинных передниках.

Это место — точка сосредоточения всей европейской культуры того времени.

Театральный критик Ганс Заль вспоминал: «Был стол скульпторов, стол философов, стол биржевых курьеров, стол критиков, драматургов, эссеистов, социологов и психоаналитиков. Иногда кто-то наносил визит за другой стол, но это требовало разрешения присоединиться, которое давалось неохотно».

У залов есть существенное отличие — публика. Первый зал, маленький, называют «бассейном для пловцов» — он для признанных знаменитостей, а второй, «бассейном для непловцов» — балюстрада для тех, кто хочет на знаменитостей посмотреть. Рекомендаций у вас нет, поэтому садитесь во второй.

Заказывайте кофе (готовьтесь к тому, что он будет слабым и невкусным) и смотрите.

За одним столиком — высокий мужчина с сигарой. Курит, что-то записывает в блокнот. Это, скорее всего, Бертольт Брехт, который на наших глазах работает над «Трёхгрошовой оперой», до премьеры которой ровно год. Ему всего 29 лет, он уже знаменит как поэт и драматург, но мировой славы пока не снискал.

За другим столиком — невысокий человек с полным усталым лицом и аккуратными усами. Возможно это Йозеф Рот, корреспондент «Frankfurter Zeitung». Сейчас он пишет фельетоны о Берлине, которые потом соберут под названием Was ich sah — «Что я видел».

За третьим — ярко жестикулирующий мужчина в круглых очках и с огромным носом. Это может быть Альфред Дёблин, врач по профессии и прозаик по призванию. Он сейчас пишет роман о Берлине, который выйдет в 1929-м под названием «Berlin Alexanderplatz». Это будет одна из главных немецких книг XX века.

Дальше по списку: Эрих Кестнер — будущий автор «Эмиля и сыщиков» и «Фабианы». Курт Тухольский — самый остроумный и скандальный журналист и поэт эпохи (правда, осенью 1927-го он живёт в Париже, но регулярно приезжает в Берлин по работе). Готфрид Бенн, поэт и военный врач. Эльза Ласкер-Шюлер — самая необычная поэтесса своего поколения. Анна Зегерс — писательница и будущая нобелевская лауреатка. Фриц Ланг — режиссёр того самого «Метрополиса». Ласло Мохой-Надь — художник из Баухауса. Поэт и писатель Франц Верфель. Эгон Эрвин Киш по прозвищу «неистовый репортёр». Маша Калеко — будущая знаменитая поэтесса.

Если совсем повезёт, можете застать и нарождающуюся звезду мировой литературы: Эриха Марию Ремарка. Сейчас он как раз пишет «На западном фронте без перемен», но слава и признание придут через два года, а пока он работает журналистом и ходит со своей женой, бывшей танцовщицей, по богемным кабакам, вроде того, куда мы зашли.

Это, в сущности, телефонная книга всей будущей эмиграции 1933 года, во многом потому, что большинство этих людей — евреи.

И ещё один человек, который сюда заходит — Вальтер Беньямин. Философ, культуролог, писатель. Он только что вернулся из Москвы — провёл там зиму 1926–27 годов, влюбился в латвийскую актрису Асю Лацис и написал «Московский дневник». В 1927-м он заметил в Romanisches тревожный сдвиг. Цитирую:

«Художники и интеллектуалы отступают на задний план, они едва ли больше чем часть декора, тогда как буржуазия — биржевые маклеры, менеджеры, кино- и театральные агенты, любящие литературу клерки — начинает захватывать пространство».

Богатый бомонд постепенно вытесняет богему. Сама эпоха ещё не понимает, что заканчивается, но Беньямин уже видит, что что-то не так.

Вы сидите в кафе до глубокой ночи, наблюдая за людьми. Они смеются, спорят и обсуждают что-то: возможно, свои работы, которым предстоит стать культовыми. Расплачиваетесь по счёту, выходите и возвращаетесь в гостиницу под моросящим дождём. Засыпаете под звон последних трамваев.

Завтра будет длинный день.

ГЛАВА 4. ПОЛИТИКА.

Утро, кофе с только что испечённым горячим брецелем, свежая пресса.

Что бы вы, турист, увидели в утренних газетах в 1927-м году?

Начнём с того, что газет много, и тон у них абсолютно разный. «Vossische Zeitung» — старая, либеральная, классическая. Это любимая газета интеллигенции. «Berliner Tageblatt» — либерально-демократическая, под редакцией Теодора Вольфа. Из более-менее центристских — «Berliner Morgenpost», «Welt am Montag», вечерняя «B.Z. am Mittag». С левой стороны политического спектра — коммунистическая «Rote Fahne». С правой — нацистская «Der Angriff», которую Геббельс начнёт издавать в июле этого года. Особое место занимают сатирические еженедельники: «Simplicissimus» и «Die Weltbühne» под редакцией Карла фон Осецкого.

О чём же пишут во всех этих газетах?

В первую очередь, конечно, об успехах. Гиперинфляция 1923-го года давно преодолена, и экономика несколько лет бурно растёт. Министр иностранных дел Штреземан получил Нобелевскую премию мира, страна осваивается в Лиге Наций — Германию снова считают цивилизованной. 16 июля Рейхстаг принял закон о страховании по безработице. Это важнейшая реформа: теперь немцы не боялись умереть от голода, оставшись без работы. Кажется, что это не приведёт ни к чему плохому, но на самом деле приведёт: через два с небольшим года эта система рухнет под весом Великой депрессии и потянет за собой правительство в 1930-м.

Но это потом, а есть ли плохие новости сейчас?

Конечно.

Где-то на боковой полосе: 18 сентября в Восточной Пруссии президент Гинденбург, прусский фельдмаршал и убеждённый монархист, открывает памятник битве при Танненберге 1914 года и в речи отказывается от «военной вины» Германии за развязывание Первой мировой.

Англия и Франция шлют гневные ноты.

Где-то в маленькой заметке на внутреннем развороте: в августе, с 19 по 21 число, в Нюрнберге прошёл III съезд НСДАП. На нём впервые проводится ритуал «освящения» штурмовых знамён: Гитлер прикасается новыми знамёнами к «кровавому флагу» Пивного путча 1923 года, а в закрывающей речи впервые произносит слово, которое потом услышит весь мир — «Lebensraum». Жизненное пространство.

Газеты пишут об НСДАП пренебрежительно: партия насчитывает едва ли 70 000 членов, они политические лузеры, и им совершенно точно ничего не светит на следующих выборах. К слову, прогноз оказаля верным: нацисты получат лишь 2,6% голосов.

20 марта этого года, прямо на той самой Курфюрстендам, где вы вчера гуляли, нацистские штурмовики устроили погром. Нападали на прохожих-евреев, побили стёкла в Romanisches cafe, избили посетителей. Полиция арестовала несколько человек, но приговоры были мягкими — судебная система благоволила правым радикалам.

Газеты писали об этом без особой тревоги, а большинство берлинцев восприняли это как уличное хулиганство.

И это, пожалуй, главное, что нужно понять про 1927 год: все симптомы уже на виду. Они есть в газетах, на улицах, в публичных речах политиков. Их видят Тухольский, Осецкий, Беньямин, видят и бьют тревогу, но большая часть общества не складывает из маленьких событий общую картину.

Тухольский в этот год пишет в «Die Weltbühne»: «Между нами и катастрофой стоит только Штреземан и его желудок». Сейчас Штреземан жив, но уже тяжело болен, и в октябре 1929-го, за несколько недель до краха Уолл-стрит, он умрёт и не сможет уберечь Германию от катастрофы.

Давайте лучше посмотрим город.

ГЛАВА 5. ОТ БРАНДЕНБУРГСКИХ ВОРОТ ДО ПОТСДАМЕРПЛАЦ

Унтер-ден-Линден — это берлинский Невский проспект. Длинный, засаженный липами, с дворцами, посольствами, оперой и университетом. По нему ходят чиновники с портфелями, студенты, дамы с собачками, клерки и немногочисленные рабочие. У здания советского полпредства на Унтер-ден-Линдер, 63 неестественно тихо. Охрана встревожена и мрачно зыркает на прохожих. Дело в том, что в мае этого года англичане устроили рейд на советское торговое представительство АРКОС в Лондоне, обнаружили там, по их утверждению, разведывательные документы, и 28 мая разорвали с СССР дипломатические отношения.

В Кремле нервничают, в Союзе раскручивается так называемая «военная тревога». Советские посольства и торговые представительства в других странах оказываются в опасном положении. Даже Берлинское, несмотря на очень тесное партнёрство СССР и Веймарской республики в военной сфере. Немцы тренируют танкистов в Казани, лётчиков в Липецке, химиков в Саратове. Сам факт сотрудничества держится в большом секрете, но Карл фон Осецкий уже копает эту историю, за что и поплатится. В 1931-м его осудят за измену, в 1933-м арестуют, а в 1936-м, когда он будет в концлагере, ему присудят Нобелевскую премию мира. Проживёт он после этого меньше двух лет и умрёт в лагере в 1938-м.

(Тут надо сделать важную ремарку: сотрудничество СССР и Германии было свёрнуто по советской инициативе сразу же после прихода нацистов к власти.)

Идём дальше. Сворачиваем на юг и через Лейпцигерштрассе выходим на Потсдамер-плац. Перед вами самый оживлённый перекрёсток Европы. С 1924 года здесь работает первый на континенте светофор: башенка с электрическими лампами, которой управляет полицейский в стеклянной будке. Поток транспорта почти непрерывный: автомобили, омнибусы, трамваи, велосипеды, даже повозки и телеги.

На углу стоит гигантское здание с медным куполом — кафе Vaterland. В 1927-м году его арендовала на десять лет семья Кемпински, берлинские рестораторы еврейского происхождения. Архитектор Карл Шталь-Урах превращает медный купол в ротонду из 4000 лампочек, которые мигают по очереди, чтобы здание казалось вращающимся. Внутри будет 13 тематических ресторанов на 8000 человек. Баварская пивная, венское кафе с эксклюзивной лицензией на торт «Захер», испанская бодега и даже салун Дикого Запада. Главное чудо — диорама Рейна, которая называлась Рейн-террасе. Двадцать девушек в национальных костюмах танцевали между столиками, а каждый час запускали искусственную грозу с молниями и громом.

Сейчас, осенью 1927-го, всё это в строительных лесах. Грандиозное открытие состоится в августе 1928-го, и Берлин жадно его ждёт.

Через десять лет Кемпински эмигрируют, продав «Vaterland» за бесценок, в 1943-м здание выгорит при бомбардировке, в 1976-м его руины снесут окончательно. Но сейчас оно — символ берлинского размаха.

А мы пойдём дальше — через Тиргартен.

ГЛАВА 6. ТИРГАРТЕН

Тиргартен —огромный парк в центре Берлина. Название дословно переводится как «звериный сад», потому что когда-то здесь были княжеские охотничьи угодья. Сейчас же это обычный городской парк: аллеи, пруды, памятники, лужайки. Здесь тихо, как нигде в Берлине. Гувернантки катают коляски, отставные военные читают газеты на скамейках, чиновники быстрым шагом спешат на службу.

Из глубины аллеи внезапно выезжает велосипедист в смешных коротких штанах. Этим велосипедистом был Альберт Эйнштейн: он живёт в Берлине, профессорствует в университете имени Фридриха Вильгельма и обожает велопрогулки. В 1933-м он уедет в Принстон и больше не вернётся.

И вот, гуляя, вы проходите мимо большого особняка на самом краю Тиргартена. Это бывшая вилла скрипача Йозефа Иоахима, её адрес — угол Ин ден Целтен, 10 и Бетховенштрассе, 3.

Теперь тут расположился всемирно известный институт сексологии, основанный в 1919 году доктором Магнусом Хиршфельдом. Здесь работает медицинская клиника, здесь находится библиотека из двадцати тысяч томов, здесь крупный архив и лекторий, в который стремятся учёные со всего мира, чтобы послушать лекции именитых коллег и прочитать свои. Сам Хиршфельд переписывается с Фрейдом, Эйнштейном и Стефаном Цвейгом.

Нацисты разгромят это место в числе первых: 6 мая 1933 года штурмовики ворвутся в здание, а через четыре дня, 10 мая, двадцать тысяч книг из библиотеки института сгорят на Оперн-плац в самом знаменитом книжном костре XX века. Хиршфельд, к счастью, в это время будет за границей, но потеря института станет для него тяжёлым ударом: доктор умрёт во Франции в 1935-м.

Но это потом. Сейчас, в 1927-м, внутри работают учёные со всего мира.

ГЛАВА 7. КИНО. ГЛАВНЫЙ ФИЛЬМ ГОДА

В конце дня можно сходить в кино.

Сложно поверить, но в 1927-м важнейшее из искусств цветёт не в Голливуде, а в Берлине. В США тоже создаётся огромная индустрия, но пока что калифорнийские киноделы не доминируют во всём мире, а лучшее немое кино снимается в столице Германии.

Главный фильм года — «Метрополис» Фрица Ланга. Премьера состоялась 10 января 1927 года в UFA-Palast am Zoo. Это самый дорогой и технически продвинутый немой фильм в истории: бюджет около пяти миллионов рейхсмарок, 17 месяцев съёмок в павильонах Бабельсберга, 36 тысяч статистов и революционные визуальные эффекты, без которых не было бы ни «Звёздных войн», ни «Бегущего по лезвию», ни кинокомиксов Марвел.

Фильм рассказывает об антиутопическом городе будущего, разделённом на верхний и нижний уровень. Богатые, разумеется, живут наверху среди небоскрёбов и развлечений, а рабочие — внизу, в катакомбах, где обслуживают огромные машины. Сын властителя города влюбляется в рабочую с нижних уровней, которую зовут Мария, а безумный учёный Ротванг создаёт её металлического двойника, который призывает рабочих к бунту.

Всё кончается катастрофой и последующим примирением.

Это, конечно, наивно и сюжетно неровно, но с точки зрения визуала фильм шедеврален. Город отсюда стал прообразом всех будущих киберпанковых городов: когда Ридли Скотт снимал «Бегущего по лезвию», он прямо ссылался на Ланга.

Январская премьера стала триумфом. Критики не были единодушны, на то они и критики, но публике очень понравилось: в зале то и дело раздавались аплодисменты.

Полная версия фильма почти сто лет считалась утерянной. Магнат Альфред Гугенберг, радикальный националист и новый владелец кинокомпании UFA, выпустил в прокат сокращённую версию — на 35 минут короче. Её и показывали в кинотеатрах, а вырезанные фрагменты «потеряли». Полную версию найдут в архивах и восстановят только в 2010 году, и это будет одна из главных археологических находок в истории кино.

Параллельно в кинотеатрах идут и другие фильмы. Например, документалка «Берлин — симфония большого города» Вальтера Рутмана, премьера которого состоялась 23 сентября. Если хотите увидеть Берлин 1927 года глазами местного жителя – это ваш шанс. Каждый кадр в нём снят на тех же улицах, по которым вы сейчас ходите.

Что ж, кино мы посмотрели. Чем займём оставшийся вечер?

ГЛАВА 8. ВЕЧЕР

Если вы богаты и можете позволить себе Адлон, то и кутить нужно в соответствующих заведениях. Например, можно пойти в Himmel und Hölle («Небо и ад») на Курфюрстендам, 237. Это ночной клуб высочайшего класса, средоточие всего, чем знаменит Берлин. Там вас ждут два тематических ресторана, залы которых оформлены в разных цветах: голубой «Рай» и красноватый «Ад». Ужин служит прелюдией к эротическому полуночному кабаре: хореограф и балетмейстер Мадлен Нерви ставит утончённые ню-ревю, в которых участвует до 50 артистов, и попасть туда могут только очень состоятельные люди. Что такое ню-ревю? Если сильно упростить, то это стриптиз до изобретения стриптиза.

Кроме Himmel und Hölle есть и другие ревю-театры, например, Haller-Revue в Theater im Admiralspalast. Там вы увидите гигантские по масштабу постановки с сотнями не сильно одетых танцовщиц, которые копировали английских Tiller Girls. На стенах Nelson-Theater на Кудамм ещё висят афиши Жозефины Бейкер с её «банановым танцем» — она прогремела тут в 1926-м, а год спустя берлинцы всё ещё пересматривают записи и пытаются скопировать.

Вообще, Берлин сейчас — мировая столица кабаре. Но, в отличие от современных заведений, берлинское кабаре 1920-х — это нечто среднее между политическим стендапом, концертом и литературным салоном. Песни, скетчи, монологи, политическая сатира.

Главное литературное кабаре — «Kabarett der Komiker», или сокращённо «KadeKo». Открыто в 1924 году на Курфюрстендам. К 1927-му — на пике своей творческой формы.

Здесь звучат остросоциальные сатирические куплеты авторства Курта Тухольского, а исполняют их Вальтер Меринг, Пауль Грец, Макс Адальберт и другие. Билеты дорогие, но зал маленький, поэтому KadeKo всегда переполнено.

Главный композитор берлинского кабаре — Фридрих Холлендер. Через три года он напишет песню для героини Марлен Дитрих в «Голубом ангеле» — Ich bin von Kopf bis Fuß auf Liebe eingestellt, она же в английской версии — Falling in Love Again. Но в 1927-м он работает в KadeKo и в нескольких других кабаре. Молодой, талантливый, очень модный.

Главная певица — Клер Вальдофф. Уроженка Рурской области, но говорит на берлинском диалекте лучше любого коренного жителя. Низкий контральто, папироса в углу рта, мужской пиджак, короткая стрижка. Любимица богемы и пролетариата одновременно. Её хиты Hermann heeßt er и Wegen Emil seine unanständige Lust знает весь город.

Песни кабаре неотделимы от политики. Тухольский всегда писал зло и точно: про инфляцию, про штурмовиков, про лицемерие новой буржуазии, про маленьких людей в больших городах. Зал смеётся и иногда аплодирует не там, где задумывалось, но это нормально. Между номерами — пародии на политических лидеров. Скетчи о повседневности. Острые шутки о Гинденбурге, о Марксе, о коммунистах, о правых — всё подряд, потому что Веймар — это эпоха свободы слова, которая через шесть лет закончится.

Вы выходите из KadeKo уже не вполне трезвым, но полным энергии и желания продолжать. Куда дальше?

ГЛАВА 9. ТЫСЯЧА ЧЕЛОВЕК НА ТАНЦПОЛЕ

К 1927 году в Берлине одновременно работает больше девятисот танцевальных и развлекательных заведений на четырёхмиллионный город. Эта индустрия выросла на новом разделении общества: у клерков и продавщиц впервые появились свободные вечера и зарплата, которую можно потратить. Поэтому ночью в Берлине танцует только не богема и аристократия, как раньше. Танцуют все!

Главных адресов три.

Первый — Resi. Сокращение от Residenz-Casino. Блюменштрассе, 86, в районе Митте. Танцпол на тысячу человек, живой оркестр и технические чудеса: настольные телефоны и пневматическая почта.

Но зачем они здесь? Всё просто: над каждым столиком в Resi горит номер. Понравилась незнакомка в другом конце зала? Снимаете трубку, набираете номер её столика и флиртуете. Стесняетесь говорить? У вас на столике стоит небольшой латунный цилиндр пневматической почты. Засовываете в него записку, нажимаете кнопку и сжатый воздух несёт ваше послание прямо к её столу. Ещё можно заказать у официанта цветы, конфеты или флакончик духов и отправить незнакомке через ту же пневмопочту.

Berliner Herold писал: «Жужжали настольные телефоны , завязывалось знакомство с белокурой, черноволосой или рыжей красавицей в монокле, и ты больше не был один». Самый технологичный способ знакомств до появления Tinder.

К 1928-му в Resi запустят ещё и водный балет — водяные струи с цветной подсветкой, поднимающиеся и «танцующие» под музыку.

Второй адрес — Femina на Нюрнбергерштрассе. Главный конкурент Resi, значительно крупнее его. Больше двух тысяч мест, два больших бара, три оркестра и гидравлический танцпол, который может подниматься и опускаться. В комплекте 225 настольных телефонов с инструкциями на немецком и английском — специально для туристов.

Третий — Moka Efti на углу Фридрихштрассе и Лейпцигерштрассе: гигантское кафе-танцзал, дневной и ночной одновременно. На пике популярности там выпивали по 25 тысяч чашек кофе в день. Несколько уровней, эскалаторы (по меркам 20-х — тяжёлый люкс), оркестры в каждом зале. Сегодня его знают по сериалу «Вавилон-Берлин», но реальное Moka Efti было куда больше и социально пестрее экранной версии.

Что же танцуют?

Чарльстон — главный танец первой половины 1920-х, к 1927-му уже на излёте популярности. Это тот самый танец с выбрасыванием ног крест-накрест и взмахами рук, который вы могли видеть в чёрно-белых фильмах. Изобретён в Америке в 1923-м для бродвейского мюзикла. В Берлине его адаптируют под местные оркестры.

Новинка сезона — блэк-боттом. Он резче, телеснее и, как следует из названия, ниже. Больше работы бёдрами и плечами. В 1927-м его показали в австрийском немом фильме «Café Elektric», и это окончательно поставило блэк-боттом выше классического чарльстона по престижу.

Шимми — тряска плечами и торсом без сложных шагов. Фокстрот, тустеп, медленный вальс — это база для любого вечера. Танго — отдельная берлинская мания. Особенно аргентинское.

А под что танцуют? Да подо всё!

«Blue Skies» Ирвинга Берлина, «'S Wonderful» Гершвина, «My Blue Heaven», оригинальный американский «Charleston» Джеймса П. Джонсона в десятках аранжировок, «Black Bottom» Рэя Хендерсона. Это всё, конечно, американский импорт.

Из отечественного немцы предпочитают комические шлягеры.

Mein Papagei frisst keine harten Eier («Мой попугай не ест варёные яйца») Вальтера Колло бесконечно крутят везде. Hallo! Hallo! Hier Radio — гимн новой эпохи радиовещания. Послушайте её, а затем включите клип Rammstein на песню Radio — только обязательно клип, альбомная версия отличается. Wer hat bloß den Käse zum Bahnhof gerollt? («Кто прикатил сыр на вокзал?») — гимн абсурда и хит сезона.

А где-то вдалеке от танцполов в квартире безработного актёра Гарри Фроммерманна на Штубенраухштрассе, 47 во Фриденау начинаются первые репетиции вокальной группы, которую через год назовут Comedian Harmonists. Это будет главное звуковое лицо последних веймарских лет. Шесть голосов, идеальные гармонии, фокстротно-джазовые аранжировки. Через пять лет их хит «Mein kleiner grüner Kaktus» будет знать вся Европа.

Через шесть лет коллектив расколется по национальному признаку и перестанет существовать.

Впрочем, если зайти в правильное кафе на Кантштрассе в нужный вечер, можно застать момент их рождения в реальном времени: Гарри активно ищет басов и теноров.

В Resi вы танцуете до часу ночи, а потом берёте такси и едете на восток, чтобы увидеть совсем другой Берлин.

ГЛАВА 10. БЕРЛИН, АЛЕКСАНДЕРПЛАЦ

Александерплац. Большой круглый перекрёсток в восточной части города. Здесь дешёвые гостиницы, ночные кафе, полицейские патрули, бродяги, проститутки, наркодилеры и маленькие пивные с мутными окнами. Это та среда, которую Дёблин в этот самый момент описывает в «Берлин, Александерплац». Роман выйдет в 1929-м и через пять лет станет классикой.

Если вы зайдёте в одно из здешних кафе, то увидите тусклое освещение, бумажные скатерти и кофе в железных эмалированных кружках. За соседним столиком уже знакомый вам по «Романскому кафе» мужчина с подкрученными усами пишет что-то в маленьком блокноте. Это только укрепляет догадку, что перед нами Йозеф Рот — он часто работает здесь по ночам, собирая материал. Там же вполне может быть и упомянутый раньше «неистовый репортёр» Эгон Эрвин Киш. Он здесь с теми же целями, что и Рот — за материалом для работы.

Здесь — другая Германия. Тише, медленнее, тяжелее. Сюда приходят те, кому идти больше некуда. Ночные таксисты на пересменке, грузчики с Силезского вокзала, безработные, старики, которым дома нечего делать.

И, конечно, городское дно.

У берлинского городского дна есть имя: Ringvereine или «Союзы колец».

Ничего общего с Толкиеном они не имеют: это официально зарегистрированные ассоциации бывших заключённых. Формально — общества взаимопомощи. Фактически — берлинская мафия. К 1927 году в городе около 70 «колец», совокупно более 5000 человек. Самые известные: Immertreu (Всегда верные), Norden (Север), Apachenblut (Кровь апачей), Libelle (Стрекоза), Deutsche Eiche (Немецкий дуб).

Лидер Immertreu — Адольф Либ по прозвищу «Мускул-Адольф». Двухметровый здоровяк, «крёстный отец» северного Берлина.

Занимаются они всем понемногу: вымогательство, скупка краденого, нелегальный игорный бизнес, кражи со взломом, контрабанда оружия и веществ, подделка валюты, крышевание проституток и экзотично звучащее для нас нелегальное посредничество в трудоустройстве.

Через год, 29 декабря 1928-го, столкновение Immertreu с группировкой Norden в районе Фридрихсхайн закончится перестрелкой с участием более двухсот человек. Газеты неделями будут смаковать детали.

Туристу в эту структуру лезть незачем, но знать о её существовании нужно. Это важный штрих, без которого портрет Берлина 1927 года не полон.

К трём часам утра вы возвращаетесь в гостиницу. Город ещё не спит: катятся в депо последние трамваи, выезжают из типографий грузовики, развозящие тиражи утренних газет. Дворники моют тротуары из шлангов. Вы засыпаете.

ГЛАВА 11. ТЕНИ.

Если у вас есть ещё один день, потратьте его на то, чтобы узнать оборотную сторону всего этого блеска.

Потому что Берлин 1927-го блестит очень ярко, но за фасадом — миллионы людей, которые пытаются заново выстроить жизнь после катастрофической войны, гиперинфляции и политического хаоса.

В Первой мировой Германия потеряла около двух миллионов мужчин убитыми. К 1927-му в Берлине перевес женщин над мужчинами — примерно двести тысяч человек. Инфляция 1923-го уничтожила сбережения среднего класса. Все, кто хранил деньги на вкладах или в облигациях потеряли всё. Миграция из восточных провинций (Польши, Силезии, Восточной Пруссии) обвалила рынок труда и наводнила улицы нищими и безработными.

А индустрия удовольствий обслуживает всю эту катастрофу. Но это не праздник победителей, а способ забыться. Конкретные способы каждый выбирал сам.

В медицинской литературе об этой эпохе много пишут о морфиновой зависимости среди ветеранов Первой Мировой. Проблема была по-настоящему массовой: в этой группе населения зависимость была прямо связана с боевыми ранениями, хроническими болями и относительно лёгким доступом к препаратам.

Параллельно — мифология вокруг кокаина. К 1927 году немецкая фармацевтическая промышленность производит около 40% мирового морфина и контролирует примерно 80% мирового рынка кокаина. Его производят такие гиганты, как Merck, Bayer, Knoll, Boehringer. По закону 1924 года кокаин в Германии стал рецептурным веществом, но этого никто не заметил. Сама эпоха представляет себя как «кокаиновую» — в литературе, в живописи, в кино, — но в реальности активных потребителей в четырёхмиллионном городе было несколько десятков тысяч. Однако самопредставление эпохи было и остаётся сильнее статистики.

Лицо этого мифа — Анита Бербер. Танцовщица, актриса, провокатор, наркозависимая. Культовая фигура немецкого экспрессионизма. В 1922 году она танцевала сольный номер под названием «Кокаин» на музыку Сен-Санса. Это был эстетический манифест, а не пропаганда: образ распадающегося «я», метафора послевоенной катастрофы.

Анита жила в самом дорогом отеле города, ходила в шубе на голое тело с ручной обезьянкой на плече и употребляла всё подряд — от коньяка и уже упомянутых морфина с кокаином до всякой экзотики, вроде розовых лепестков, вымоченных в эфире. Её портрет в красном платье работы Отто Дикса стал визуальной квинтэссенцией Веймара.

Но при этом жизнь Бербер была короткой и трагической. В 1927-м, после тяжёлых гастролей по Ближнему Востоку, она вернулась в Берлин истощённой и больной туберкулёзом. Уже 10 ноября 1928 года она умрёт в больнице Бетаниен в 29 лет. Врачи констатировали, что саморазрушительный образ жизни уничтожил её здоровье и значительно ускорил гибель. Клаус Манн в некрологе опишет её крах как «стремительный и катастрофический». Но в 1927-м вы ещё сможете застать её живой и на сцене.

Кроме того, Берлин был центром европейского секс-туризма.

Причём проституция была не маргинальной, а системной и видимой частью городской жизни: многие иностранцы называли шок от этого первым впечатлением о Берлине. В городе не было официального района красных фонарей, но существовала система Kontroll-Mädchen — «подконтрольных (или подотчётных) девушек», зарегистрированных в полиции нравов и обязанных проходить медосмотры.

Но, разумеется, ими всё не ограничивалось.

Магнус Хиршфельд говорил, что в городе живёт 120 000 женщин, эпизодически или постоянно занимающихся сексом на коммерческой основе. Полицейская статистика называла цифры совсем другого порядка — около 8750 человек в 1930-м. Реалистичная же оценка колеблется в пределах 25–50 тысяч.

Это похоже на правду, потому что многие девушки занимались сексом за деньги не систематически, а от одного до нескольких раз в месяц. В том же сериале «Вавилон-Берлин» (который я упоминаю уже во второй раз и первые два сезона которого горячо рекомендую) главная героиня подрабатывает как раз таким образом.

ГЛАВА 12. ПОСЛЕДНИЙ ВЕЧЕР.

Последний вечер вы хотите провести спокойно.

Концерт в Филармонии — тогда она ещё на Бернбургерштрассе. Дирижирует Бруно Вальтер. После концерта — поздний ужин в маленьком ресторане у Савиньиплац в окружении актёров и журналистов.

За соседним столиком представительный усатый мужчина с высоким лбом и глубокими залысинами рассказывает спутникам, что только что опубликовал книгу под названием «Бытие и время». Его зовут Мартин Хайдеггер. Он профессор в Марбурге.

В том году книга была опубликована в специализированном философском журнале, а также выпущена отдельным изданием, и в Берлине её широко обсуждают. Через шесть лет Хайдеггер вступит в НСДАП и станет ректором Фрайбургского университета. В 1934-м он уйдёт с поста, но от сотрудничества с нацистами так и не отмоется.

За другим столиком — молодой человек двадцати лет. Он рассказывает спутнику, что изучает право и собирается стать журналистом. Его зовут Себастьян Хаффнер, и через десять лет он напишет книгу «Geschichte eines Deutschen» («История одного немца») — историю о том, как целое поколение сошло с ума. В ней он будет вспоминать 1927-й как «последний нормальный год». Последний год, когда человек мог планировать жизнь на десять лет вперёд и не казаться дураком.

Вы слушаете и киваете. Уходите в два часа ночи. Ловите на на улице такси до гостиницы.

Утром вам на поезд.

ГЛАВА 13. УТРО. ТИРГАРТЕН НА РАССВЕТЕ

Шесть утра. Город ещё не вполне проснулся, но уже не вполне спит.

Возвращаются последние ночные таксисты. Молочники на велосипедах с прицепами развозят бутылки по подъездам. В булочных горит свет: пекарни работают с четырёх. Из подвального окна одной из них доносится запах свежего хлеба, такой густой, что в нём можно завязнуть.

Вы сворачиваете в Тиргартен. Идёте пешком от Савиньиплац до Анхальтер-Банхоф. До поезда ещё два часа.

Парк на рассвете огромен и тих. Длинные аллеи в осенней листве, лужи на дорожках. Впереди — фигура одинокого бегуна. На лужайке пожилой мужчина выгуливает таксу. На скамейке спит человек, прикрывшись газетой, рядом с ним — пустая бутылка. На пруду крякают утки. Парк постепенно светлеет. На востоке, за деревьями, поднимается мутное серое солнце.

Через восемнадцать лет не останется ничего из того, что вас окружает.

В январе 1933-го Гитлер станет канцлером. В мае 1933-го разгромят Институт Хиршфельда и сожгут его книги. Дёблин эмигрирует: сначала в Швейцарию, потом во Францию, потом в США. Вернётся в 1945-м, но не приживётся и уедет снова. Брехт тоже эмигрирует: спасаясь от преследований, он успеет пожить в Швейцарии, Дании, Швеции, Финляндии, СССР и США. В итоге он вернётся в Германию и поселится в восточном Берлине.

Ланг — сначала в Париж, потом в Голливуд. Будет снимать триллеры. Кемпински продадут свой роскошный «Vaterland» за бесценок и уедут. Comedian Harmonists, едва успев прославиться, перестанут существовать. Холлендер уедет в Голливуд писать саундтреки.

Анна Зегерс уедет в Мексику и напишет «Седьмой крест». Хаффнер уедет в Англию. Переживёт войну, вернётся в Германию в 1954-м и напишет «Историю одного немца».

Карл фон Осецкий умрёт в концлагере от туберкулёза, уже будучи лауреатом Нобелевской премии мира. Тухольский в 1935-м покончит с собой в Швеции. Йозеф Рот умрёт 1939-м в Париже от пневмонии и запущенного алкоголизма. Беньямин уедет во Францию и в 1940-м покончит с собой на испанско-французской границе, когда узнает, что испанские власти собираются выдать его нацистам.

Из тех, кто сидел в Romanisches Café в этот год, в Берлине останется меньше десятой части. Само Romanisches Café будет разрушено английской бомбой в ноябре 1943-го. На его месте сейчас стоит торговый центр.

Чарльстон и блэк-боттом нацистская пропаганда объявит «негритянской дегенерацией». Джазовые оркестры вынудят перестроиться на «нордическую» музыку.

Здание института Хиршфельда будет разрушено в 1944-м. «Vaterland» сгорит в 1943-м. Resi — тоже. Femina закроется в 1933-м, здание превратят в офисное. KadeKo закроют в 1944-м, но восстановят после войны, и кабаре проработает до 1972-го. Анхальтер-Банхоф разбомбят в 1944-м. Развалины снесут в 1959-м. Сейчас там парк и кусок фасада, оставленный как мемориал.

Берлин 1927 года не уцелеет. Ни как город, ни как культура.

Вы выходите из Тиргартена с южной стороны. Светает уже окончательно. Город просыпается полностью. Открываются кофейни. Почтальоны на велосипедах разгружают сумки. По Будапестерштрассе грохочет первый дневной трамвай. На вокзале обычная утренняя сутолока: поезда, носильщики, объявления, паровозные свистки. На платформе проводник в синей форме помогает вам с чемоданом. Вы садитесь у окна.

Поезд трогается. За окном медленно проплывают западные пригороды — Шарлоттенбург, Шпандау. Потом поля, перелески, посёлки. Берлин тает в утренней дымке.

Постарайтесь запомнить, как выглядит этот город сейчас.

Он останется таким ещё ровно шесть лет.