Бакунин. Дело отставного прапорщика

Глава 1. Пролог.

В противоречивой жизни Бакунина было все: неоконченная учеба в Михайловском артиллерийском училище и Берлинском университете, увлечение Фихте и Гегелем, борьба на баррикадах европейских революций и тягостное заключение в крепостях Австрии, Чехии, России, два смертных приговора и сибирская каторга, жизнь в Лондоне и противостояние Карлу Марксу в желании захватить руководство I Интернационалом.

«Самая моя жизнь не более как отрывок» — именно так сформулировал свое философское и литературное кредо Михаил Александрович Бакунин.

В ряду имен, которыми гордится современный анархизм, одним из самых крупных следует, по справедливости, назвать имя Михаила Александровича Бакунина.

Грубый камень с именем Бакунина отмечает место упокоения его бренного тела на Бернском кладбище в Швейцарии, где зарыт его прах. А мятежная душа великого революционера и ниспровергателя, не нуждается в надгробной надписи и, вероятно, до сих пор путешествует по миру в сознании его друзей, единомышленников и последователей. Ей никогда не воздвигнут тщеславного величественного памятника, на который Бакунин вероятнее всего ответвил бы ироничным смехом, да и весь образ его жизни меньше всего располагал к кабинетным занятиям и перфекционистскому теоретизированию.

Анархия

Чтобы точнее понять сущность концепции Михаила Бакунина необходимо сделать краткую ретроспективную отсылку к моменту возникновения термина и концепции.

Слово первоначально означающее отсутствие лидера, но в 1840 году Пьер-Жозеф Прудон (1809—1865), использовал этот термин для обозначения новой на тот момент политической философии — анархизма — в своём трактате «Что такое собственность?», подразумевая отсутствие суверена, господина, имея виду тоталитарную форму государственного устройства. Анархия у Прудона является мерой свободы, признающей лишь власть закона, или «необходимости», а основанием теоретических взглядов Прудона послужила идея всеобщей справедливости.

«Анархия — мать порядка» — таком виде искаженное высказывание теоретика революции и анархизма Пьера Жозефа Прудона, было поднято на щит русскими анархистами. В полной цитате из книги «Решение социального вопроса», опубликованной в 1848 году, содержится иная трактовка понятия: «Республика — есть позитивная анархия. Это взаимная свобода; свобода — не дочь, а мать порядка!» (фр. la liberté non pas fille de l'ordre, mais MÈRE de l'ordre).

Прудон вовсе не отрицает необходимости государственной власти в форме республики, а указывает, что для республики идеальна положительная анархия, а свобода является матерью порядка.

Согласно теории Прудона, в результате свободного от произвола власти мышления, человечество придёт к федеративному, децентрализованному и самоуправляемому укладу. По мнению анархистов, фраза «анархия — мать порядка» обозначает идею о том, что отношения между людьми и организации, предназначенные для удовлетворения всевозможных человеческих потребностей и интересов, могут строиться на принципах добровольности, равноправия и взаимопомощи; люди могут относиться друг к другу уважительно и с пониманием просто потому, что так удобнее всем, а не под угрозой насилия и уголовного преследования. Таким образом, анархия должна стать матерью будущего общественного порядка.

В ироническом контексте выражение используется как комментарий к попытке ввести беспорядок и дезорганизацию под предлогом наилучшего устройства дел якобы во имя наведения порядка.

Буквально понятый лозунг «анархия — мать порядка» стал девизом многих анархистских групп России. Например, «Вольная боевая дружина» М. Никифоровой использовала в качестве знамени чёрное полотнище из шёлка с надписью «Анархия — мать порядка».

Изучая произведения Прудона, мы можем уяснить себе то понятие, которое французский писатель вкладывает в слово — анархия. По мнению Прудона— это прежде всего отсутствие власти, отсутствие господства одних лиц над другими, и, конечно, полное отрицание прерогатив отдельного человека — монарха. Прудон отрицает власть, как таковую, считая, что власть над людьми — это рабство. Важно подчеркнуть, что французский писатель глубоко верил, что настанет время, к которому мы с каждым днем все ближе и ближе подходим, когда исчезнет власть человека над человеком, и каждый получит возможность свободно мыслить, свободно проявлять свою индивидуальность. Резкое отрицание Прудоном института власти и дает основание признать его одним из теоретиков анархизма. Впрочем, мнения критиков по данному вопросу разделяются.

После 1852 г. Прудон пришел к пониманию того, что «анархия же, в чистом ее виде — это идеал, который никогда не будет осуществлен во всей своей полноте». Для реальной политики теории анархизма не годятся и должны быть заменены федерализмом. Прудон, утверждал — ясно и определенно, — что общество не может обойтись без некоторых элементов власти и авторитета и что каковым бы ни был политический строй, он всегда будет основываться на комбинации двух принципов: свободы и авторитета в различном их соотношении. Таким образом, Прудон постольку является анархистом, поскольку он отрицает власть. И по своим теоретическим взглядам он может быть причислен к «мирным анархистам», так как всякую революцию Прудон понимал — как просвещение умов. Под влиянием подобного процесса в конце концов, и деспотизм, и государство, и собственность, в их современных формах, под давлением изменившихся человеческих взглядов, сами уступят место другим, более справедливым институтам.

Глава 2. Дела семейные. Отец.

Либеральные взгляды Михаила Бакунина начали формироваться в семье, но о том, какая это была удивительная семья стоит рассказать немного подробнее.

В выдержке из Общего гербовника Российской империи читаем:

«Давний предок фамилии Бакуниных, Зенислав Бакунин, ведущий род свой, как видно по свидетельству польских историков, от древнего в Трансильвании дома Батора (Bathori), с двумя братьями своими, Батугердом и Анципитром выехали в Россию из Венгрии в 1492году. По крещении Зенислав назван — Петром, а Батугерд — Дмитрием, которого Великий Князь Василий Иванович пожаловал поместьями на Рязани, и от него, Батугерда, пошли Батурины. Потомки, пришедшие от Зенислава, Бакунины, служили Российскому Престолу дворянские службы в числе детей боярских и в других разных чинах и жалованы были от Государей поместьями. Все сие доказывается жалованною на поместья грамотою, справкою Разрядного Архива и родословною Бакуниных».

В Гербовнике Анисима Титовича Князева 1785 года, переизданном в Петербурге в 1912 году, имеется печать с изображением герба древнего рода Бакуниных с таким описанием:

«Щит рода Бакуниных разделён на две части. В верхнем красном поле изображены «три серебряные волчьи зубы в десне положенные». В нижней части в серебряном поле находится дерево — дуб. Щит увенчан обыкновенным шлемом с дворянскою в нём короною. Щитодержателями поставлены два венгерца в древнем одеянии с копьями, из коих один, с левой стороны стоящий, имеет на себе сверх платья львиную кожу. Намёт на щите красный, подложенный золотом».

Отец Михаила Бакунина — Александр Михайлович Бакунин, который родился 17 (28) октября 1768 — предводитель тверского дворянства, поэт и публицист из древнего рода Бакуниных. Сохранились архивные записи, что в 1781 году по протекции своего дяди Петра Васильевича Бакунина («меньшо́го») был направлен в Италию получил образование в Италии в Туринском (или Падуанском, здесь источники расходятся) университете.

Одна из рукописей, найденная в бумагах Михаила Бакунина и опубликованная в І896 году в сентябрьском номере Брюссельского журнала «Новое Общество» начинается так:

«Мой отец принадлежал к старинной знати. Его дядя — Петр Васильевич Бакунин («меньшой»), — будучи при Екатерине II членом коллеги иностранных дел, отправил его мальчиком 8 — 9 лет во Флоренцию (Бакунин ошибается, по документам его отец уехал в Италию в возрасте 13 лет), в качестве актуариуса атташе при посольстве. Там один из его родственников занялся его воспитанием. Он возвратился в Россию уже почти 35 лет (Бакунин слова не точен — его отец возвратился в Россию в возрасте 23 лет, а за границей пробыл около 10 лет). Всю свою молодость отец провел, следовательно, за границей, где получил воспитание. Мой отец был человеком остроумным, очень образованным, часто даже либеральным, деистом, не атеистом, свободомыслящим и имел связь со всеми знаменитыми философами и учеными тогдашней Европы».

Именно высокое положение дяди и влияние при дворе позволили его племяннику А. М. Бакунину получить 13 лет от роду должность актуариуса в Коллегии иностранных дел, а также в 1781 г. отправиться в Турин для службы при посольстве, которая для молодого человека, близкого родственника видного сановника, была, мягко сказать, необременительна, чем объясняется возможность учебы и окончания А. М. Бакуниным в эти годы университета по философскому факультету (по другим данным агротехнического) в 1789 г. Научные успехи А. М. Бакунина были отмечены Туринской академией, выдавшей ему 4 июня того же года диплом, которым он причислялся к ее членам. Видимо,к самому концу 1780-х гг. относится посещение Франции, где он стал очевидцем революционных событий.

Все это время молодой человек состоял на государственной службе и продвигался по карьерной лестнице: 21 марта 1784 г. — назначен переводчиком, а 26 февраля 1787 г. — пожалован в коллежские асессоры. Однако 14 июня 1790 г. А. М. Бакунин был уволен от занимаемой должности, а 31 ноября ушел в отставку в чине надворного советника.

Наибольшее влияние на это решение имели, по утверждению А. М. Бакунина, пожелания его родителей, но ряд документов позволяет заключить, что главной причиной отставки и окончания столь блестяще начатой дипломатической карьеры были расстроенные денежные дела Бакуниных. Некоторое время после отставки Александр Михайлович жил в Петербурге, где был активным членом литературного кружка своего давнего знакомого (а к тому моменту и родственника) Николая Львова.

Самоотверженным трудом по управлению имением в течение 1790-1810-х гг. А. М. Бакунину удалось поправить пошатнувшееся материальное положение семьи, избежать разорения. В письме от 1 марта 1792 г. к Н. А. Львову, соседу и ближайшему другу, Бакунин умолял помочь с уплатой процентов и просил, в крайнем случае, продать бриллианты своей матери. Долги Бакуниных достигали в марте 1791 г. 53 тысяч рублей, за год он надеялся их сократить до 43 тысяч. Завершалось письмо следующей просьбой: «Неужели все исчезнет — ради Бога достаньте деньги, хотя бы волшебством <...> я бы счастливейший был на земле человек, если бы добиться денег». В деревне,занимаясь ведением хозяйства, А. М. Бакунин уделял часть своего досуга поэзии — во всяком случае, к 1790-м гг. относятся первые дошедшие до нас его стихотворения.

Литературным занятиям способствовали в немалой степени контакты с львовско-державинским кружком (сестрам Дьяковым, на которых были женаты Капнист, Львов и Державин, А. М. Бакунин по материнской линии приходился двоюродным братом), укрепившиеся во время его пребывания на службе в городе Гатчина с 12 января по 14 ноября 1797 г.

В январе 1797 года после вступления на престол императора Павла I Александр Михайлович Бакунин был вызван в Санкт-Петербург, где с присвоением чина коллежского советника был определён на службу советником в организованное Павлом I гатчинское городовое правление. Здесь он руководил работами по сооружению на речке Колпанка каскада прудов в парке «Сильвия», которые спроектировал Н. А. Львов. Однако 14 ноября 1797 года он по настоянию матери снова подал в отставку, чтобы вернуться и поселиться окончательно в Прямухино. Он активно занимался реформированием своего хозяйства. В самом начале своей реформаторской деятельности в своем хозяйстве им был составлен проект договора с крестьянами, который по его замыслу должен был явиться основой, проводимых в его хозяйстве реформ. Однако, этот проект остался только проектом. Большинство задуманным им в хозяйстве новшеств так и остались на бумаге. Однако его энергичные усилия все-таки давали результаты. Так, например, к 1804 году долг его семьи сократился на двадцать тысяч рублей, однако дальнейшая его женитьба и рождение детей не позволило ему это сделать, и даже пришлось опять занимать в долг.

Тяжелая болезнь отца и, видимо, продолжавшиеся материальные трудности побудили Александра Бакунина оставить столицу; после 14 ноября 1797 г. он фактически безвыездно жил в провинции. Его портрет этого времени донесло до нас письмо А. М. Ермолаева к А. X. Востокову от 11 июля 1802 г.: «В Торжке пробыли мы семь часов. Здесь увидел я Александра Михайловича Бакунина, который чрезвычайно на тебя похож. Облик лица такой же, как у тебя, брови срослись, волоса черные, близорук, неловок, не слишком опрятен, добр, знающ, умен и пишет стихи. Сколько сходства! Признаюсь, что, увидев его, я весьма обрадовался». В конце 1800-х гг. поэт некоторое время служил по дворянским выборам новоторским и тверским предводителем (1806-1808). К 1800-м гг. относится дружба с поэтом М. В. Храповицким (1758-1819), его письма к А. М. Бакунину хранятся в ИРЛИ. Важнейшим материалом для характеристики политических взглядов А. М. Бакунина 1800-х гг. являются его письма к А. Н. Оленину 1803 г. и трактат того же года «Условия помещика с крестьянином», сохранившийся в отделе рукописей Государственной публичной библиотеки в Петербурге. Атмосфера первых лет царствования Александра 1 благоприятствовала разного рода проектам,что, видимо, побудило поэта высказать свои мысли. Известно, что А. Н. Оленин хотел дать ход трактату, хлопотал о его рассмотрении. В одном из писем Оленину А. М. Бакунин, развивая свое положение о том, что «не просвещение от наук бывает, а успехи наук от просвещения», подвергает критике воззрения наиболее видных представителей европейского Просвещения (Вольтера, Руссо, Рейналя и др.) и приходит к выводу, что Россия должна, опираясь главным образом на национальные традиции, достигнуть истинного просвещения, задачи которого он определил как «воскрешение правосудия», «разлучение истины от суеверия», упорядочение законодательства и доходов всех сословий и некоторые другие. Роль монарха по осуществлении этой программы будет заключаться в том, что он, «храня законы, уподобится Богу, хранящему уставы природы». Особый интерес в трактате А. М. Бакунина представляет предисловие, свидетельствующее о его антикрепостнических убеждениях: «Нетрудно доказать из деяний русского народа, что рабство вкупе с невежеством внесено в Россию иноплеменными, возросло в бедствиях, укоренилось насилием и, следовательно, не есть зло России природное или полезное». В заключение автор приветствует указ Александра I о вольных хлебопашцах и предлагает меры для юридического упорядочения отношений крестьянина и помещика на основе взаимной выгоды и равноправия.

В это же время Александр Михайлович активно занимался строительством нового жилого дома в своей усадьбе. Много А. М. Бакунин занимался и парковым строительством в своей усадьбе, облагораживанием усадебного парка, доставшегося Бакуниным ещё от прежних владельцев Шишковых. В 1806 году Александр Михайлович Бакунин был избран новоторжским уездным и тверским губернским предводителем дворянства.

В частной жизни поэта произошли значительные события — в 1810 г. A. М. Бакунин влюбился в Варвару Александровну Муравьеву, гостившую у своего отчима П. М. Полторацкого в соседнем имении, и вскоре они поженились.

От этого брака родились 11 детей, из которых один умер во младенчестве. Для характеристики образования, которое Бакунины-дети получали дома, достаточно указать, что их с детства обучали четырем языкам — французскому, немецкому, английскому и итальянскому. О широте интеллектуальных интересов семьи свидетельствует и домашняя библиотека Бакуниных, ее большая часть (787 книг) сохранилась в Государственном архиве Тверской области. Некоторые из книг, как явствует из вышеупомянутых отчетов Б. И. Коплана о командировках, влились в библиотеку Пушкинского Дома.

После бракосочетания в 1810 году на некоторое время поселился в Твери, где Александр Михайлович был вхож в салон великой княгини Екатерины Павловны. В этом салоне он общался со многими известными людьми своего времени, например, со знаменитым русским историком, историографом и писателем Николаем Карамзиным. Во время Отечественной войны в 1812 году Александр Михайлович и его супруга решили не покидать Прямухино. Но основной заботой А. М. Бакунина с женой было воспитание детей, которым он преподавал иностранные языки, математику и другие естественные науки, а жена — Варвара Александровна — учила их музыке. В прямухинском доме была прекрасная библиотека, собранная Александром Михайловичем, так что его дети имели возможность познакомиться с произведениями лучших представителей мировой литературы того времени. На протяжении 1830-х и 40-х годов Прямухино по приглашению Александра Михайловича посещали многие выдающиеся представители русского общества того времени — молодые философы, литераторы и учёные. Например, известный русский писатель И. И. Лажечников, директор мужской гимназии в Твери, в которой учились сыновья Бакуниных после посещения Прямухина написал об имении Бакуниных в самых превосходных выражениях. С начала 30-х годов XIX века Александр Михайлович Бакунин был попечителем тверской гимназии.

Поездка В. А.. и А. М. Бакуниных в 1811 г. в Тверь, где в то время был двор принца Георгия Ольденбургского и его жены Екатерины Павловны, надолго оставила след в памяти семьи. Поэт был принят при дворе принца, где состоялось его знакомство с Н. М. Карамзиным, О. А. Кипренским, здесь же он встретился с Ю.А. Нелединским-Мелецким и Ф. В. Растопчиным, знакомыми ему по службе в Гатчине.

Нельзя обойти вниманием дружбу А. М. Бакунина в 1810-е гг. с основателем «Союза спасения» А. Н. Муравьевым, деятельность которого поэт хотел направить в русло политической умеренности. 16 писем А. Н. Муравьева к его кузине и ее мужу из-за границы (1812-1814), хранящихся в Рукописном отделе ИРЛИ, позволяют судить о силе взаимной привязанности. Предположительно играл немаловажную роль (своими советами Михаилу Муравьеву) при переформировании «Союза Спасения» в «Союз Благоденствия» в 1818 году. Более поздние письма, видимо, были уничтожены в Прямухине после декабрьского восстания 1825 г.

В 1836 г. А. М. Бакунин был избран на трехлетие почетным попечителем Тверской губернской гимназии, после чего был в отставке, причиной которой было сильное ухудшение зрения, начавшееся еще в 1800-е гг. и завершившееся слепотой. Одна из поэм Бакунина так и называется «О, слепота, порок большой». Ее создание относится, видимо, к началу 1830-х гг., так как сохранившаяся беловая копия написана на бумаге, изготовленной в 1832 г. Скончался А. М. Бакунин в своем поместье Прямухино 9 (21) декабря 1854 г.

Глава 3. Дела семейные. Родовое гнездо.

Село Прямухино в 1779 г. — имение с четырьмя сотнями крепостных крестьян — было выкуплено статским советником, вице-президентом камер-коллегии М.В. Бакуниным. По просьбе хозяина усадьбы эскизы церкви, пейзажного парка с каскадами прудов и множеством лужаек, аллеями делал выдающийся зодчий Н.А. Львов.

Основные работы по возведению усадебного комплекса были завершены в 1826 году, но окончательная внутренняя отделка продолжалась еще около 10 лет.

Большое дворянское имение с множеством построек и роскошным парком, спускавшимся к реке Осуге стало центром притяжения семьи Бакуниных.

Главная постройка села Прямухино — усадьба Бакуниных, где родился Михаил Бакунин — стала родовым гнездом, а в первой половине 19 века прославилась на всю Тверскую губернию и за ее пределами как центр культуры и просвещения.

До 1810 года было построено два отдельно стоящих флигеля, которые позже были объединены галереями в единое строение. Для строительства использовался кирпич местного завода, сырьём для которого являлись залежи глины, имеющиеся в окрестностях Прямухина. Александр Бакунин активно включился в облагораживание усадебного парка, доставшегося Бакуниным ещё от прежних владельцев Шишковых. Именно Александр Михайлович придал своему парку живописность и красоту, которая так восхищала позже многих его гостей, и которая была названа Белинским «премухинской гармонией». Им были устроены в парке живописные каскады прудов, чему способствовало несколько ключей, имевшихся на территории усадьбы.

На территории усадьбы воздвигнута Покровская церковь, строительство которой было начато в 1808 году, а завершено к 1826 году, сменившая свою обветшавшую предшественницу, отчетливо видны художественные приёмы мастера Львова Н.А., а решение, объединившее храм со старым магазином при помощи пандуса, декорированного природным камнем, и сегодня представляется изумительным и тонко вписанным в парковый ансамбль. В крестчатом храме размещались две церкви (летняя и зимняя) и родовой склеп.

В частной жизни Александра Бакунина произошли значительные события — в 1810 г. он страстно влюбился в Варвару Александровну Муравьеву, гостившую у своего отчима П. М. Полторацкого в соседнем имении, и вскоре они поженились.

Насколько отношения влюбленных были трепетными позволяет судить альбом В. А. Муравьевой, куда в 1810 -1811 годах были занесены отрывки стихотворений «Утро», «Любви» с собственноручной записью А.М. Бакунина, позволяющей отнести дату создания стихов к началу 1800 годов и заключительное восьмистишие «Ночи», написанное по конкретному поводу — предполагавшейся 16 октября 1810 года свадьбе.

Подголовок нам душистой

Лель из юных роз совьет

И лилей вязанкой чистой

Радость к ложу прикует,

Огнь небесной возгорится

Божеством исполнит грудь,

И невинность согласится

В недрах нежности заснуть.

Характерно, что в редакции «Утра», внесенной в альбом жены, Александр Бакунин изменил обращение первоначальной версии стиха «Проснись, Лиза» на «Проснись, Варя». Основная тема стихов этого времени — гармонизация жизни человека и природы, предощущение настоящей любви.

Варвара Александровна Бакунина (Муравьева) — дочь Александра Федоровича Муравьева Александр Фёдорович родилась 8 сентября 1791. Ее отец Александр Федорович — действительный статский советник, Санкт-Петербургский обер-полицмейстер (1797—1798). Мать — Варвара Михайловна Мордвинова (которая была во 2-ом браке за поручиком Семеновского полка Павлом Марковичем Полторацким).

Дворянский герб Муравьевых разделен на 4 части. В двух частях (левой верхней и правой нижней) по одной короне, из которых выходят положенные крестообразно меч и стрелы. В двух других частях по одному орлу с распростертыми крыльями, с головами, повернутыми налево (в клювах венки). Герб увенчан шлемом с короной, на котором сидит такой же орел (с повернутой налево головой, с венком в клюве).

В браке Александра Михайловича с Варварой Александровной родились 11 детей, из которых один умер во младенчестве. Для характеристики образования, которое Бакунины-дети получали дома, достаточно указать, что их с детства обучали четырем языкам — французскому, немецкому, английскому и итальянскому, математике, естественным наукам, а Варвара Александровна дополнительно учила их музыке. О широте интеллектуальных интересов семьи свидетельствует и домашняя библиотека Бакуниных, ее большая часть (787 книг) сохранилась в Государственном архиве Тверской области. Некоторые из книг, как явствует из вышеупомянутых отчетов Б. И. Коплана, влились в библиотеку Пушкинского Дома.

Во время Отечественной войны в 1812 году Александр Михайлович и его супруга не покидали Прямухино — основной заботой четы Бакуниных стало воспитание детей.

В этом замечательном оазисе любви, просвещения и умеренного вольнодумства 18 мая 1814 года на свет появился сын — долгожданный отпрыск древнего дворянского рода — Михаил Бакунин.

Прямухино по приглашению Александра Михайловича посещали многие выдающиеся представители русского общества того времени — молодые философы, литераторы и учёные. Так, в 1816 г. родственники Бакуниных братья Александр, Михаил и Николай Муравьёвы посадили дуб, который известен как «Дуб декабристов».

Известный русский писатель И. И. Лажечников, директор мужской гимназии в Твери, в которой получали образование сыновья Бакуниных, после посещения Прямухина нашел для описания имении Бакуниных самые превосходные выражения. С начала 30-х годов XIX века Александр Михайлович Бакунин был попечителем тверской гимназии. Из многочисленных архивных документов следует, что в усадьбе в разное время бывали и жили свыше 50 видных отечественных деятелей культуры и истории: М.И. Кутузов, В.Г. Белинский, И.С. Тургенев, Л.Н. Толстой, Н.В. Станкевич, Т.Н. Грановский, В.П. Боткин и другие известные люди.

Бывал в имении и Том Стоппард, написавший свой «Берег утопии» про Бакуниных и их жизнь в Прямухино.

До конца своей жизни А.М. Бакунин заботился об имении и парке, превращая его в настоящий природный заповедник. Здесь высаживались представляющие ботаническую редкость деревья и растения, которых насчитывалось более 500 видов. В садово-парковых работах участвовали не только хозяева, но и многочисленные гости усадьбы.

В настоящее время парк заброшен, большинство зданий разрушены, сохранились только церковь с колокольней и остатки крыла южного флигеля, заброшенного и требующего реставрации. Флигель сегодня напоминает старый двухэтажный барак с неожиданно красивой львовской колоннадой на фасаде. Опознать его можно разве что по мемориальной доске на фасаде. Уцелели еще несколько хозяйственных построек и памятников.

Чудом сохранившиеся постройки вызывают уныние, но и в таком виде позволяют оценить размах и изящество усадьбы.

Об основателях и радетелях усадьбы напоминает лишь скромная мемориальная доска:

Глава 4. Служить бы рад, прислуживаться тошно

В ноябре 1828 г., когда Михаилу Бакунину было четырнадцать лет, отец увез его в Петербург, где год спустя, осенью, мальчик выдержал экзамен в первое в России артиллерийское училище (позже, после смерти великого князя Михаила Павловича в 1849 году переименованное в Михайловское).

Артиллерийское училище было открыто в Санкт-Петербурге 25 ноября 1820 года по инициативе генерал-фельдцейхмейстера великого князя Михаила Павловича. Прекрасно оборудованное и выстроенное с учетом последних достижений образовательной и военной науки училище имело целью подготовку офицеров для службы в строевых частях артиллерии, а также позже служило подготовительным заведением для Михайловской артиллерийской академии. В училище были химическая лаборатория, спортивные каморы (залы), читальня, чертежная, музей артиллерийского вооружения, лазарет и многое другое.

Изначально училище было рассчитано на 120 штатных и 28 сверхштатных учащихся и предусматривало 5-летний курс обучения. После кончины его основателя, училище получило название Михайловского. Первый официальный выпуск юнкерских классов, состоялся в феврале 1823 года, офицерских классов — в 1825 году (11 января было выпущено 38 офицеров). Училище было расформировано 6 ноября 1917 года, а фактически — реорганизовано в 1-е Советские артиллерийские Петроградские командные курсы. Всего за своё более чем 90-летнее существование, училище выпустило свыше 5 тысяч артиллерийских офицеров.

Михаил Бакунин тяготился военной дисциплиной, а поведения был определенно неудовлетворительного.

В юнкерские годы Бакунин еще не отличался политическим вольнодумством. В этом смысле он был «как все»; подобно другим воспитанникам училища пылал страстью к Николаю I; с восторгом стремился к нему навстречу во время визитов последнего в училище, вместе со всеми испытывая «невыразимый восторг» при словах: «государь едет!».

20 сентября 1831 года, в одном из писем к родителям Бакунин напишет: «Но нет! Русские — не французы, они любят свое отечество и обожают своего государя, его воля для них — закон, и между ними не найдется ни одного, который поколебался бы пожертвовать самыми дорогими своими интересами и даже жизнью для его блага и для блага родины».

Через пять лет, в 1833 г. Бакунин из юнкерских классов перешел в офицерские.

Годы, проведенные в артиллерийском училище и офицерских классах, в значительной степени выветрили из мятежной головы Бакунина преклонение перед русской обрядностью и христианскими традициями, доставшимися от семейного воспитания, и, получив большую свободу, молодой офицер попытался окунуться в светские удовольствия — но нашел в них «ужасную пустоту». Балы да танцы, развлечения и удовольствия — вот все, что составляло любимое занятие высокопоставленной молодежи. Однако Бакунину хотелось чего-то иного, более серьезного и даже великого и, спасаясь от пустоты, вдруг раскрывшейся перед ним, он обращается к чтению и спонтанным занятиям.

Жив анекдотический рассказ, что одетый не по форме, Бакунин встретился как-то с начальником училища, генералом Сухозанетом, который грубо заметил Бакунину:

«Уж если надел ливрею, — носи ее, как полагается». Бакунин вспылил и отрезал начальству, что ливреи никогда не надевал, да и надевать не намерен. В результате столь дерзкого ответа, а вероятнее всего вследствие плохих успехов в обучении и поведении, Бакунин, вскоре очутился в глухом местечке Западного Края, в одной из квартировавших там артиллерийских бригад. В книге «Бывших воспитанников Михайловской артиллерийской академии и училища», выпущенной к 50-летию Академии в 1870 году, в десятом выпуске из офицерских классов за 1834 год за №467 указана фамилия Михаила Бакунина, с пометкой «выпущен не окончившим офицерского курса».

При этом, как он сам вспоминал в "Исповеди", в предписании было определено чтобы в продолжение трех лет прапорщика Бакунина обходили чином и ни в отставку, ни в отпуск не отпускали. В Литве (современной Белоруссии) он попал в армейскую среду, с водкой, картами и прочими спутниками армейского быта и извечной невыносимой скукой в придачу. Осенью 1834 года бригаду, в которой служил Бакунин, перевели в Гродненскую губернию.

Бакунин тяготился службой, тосковал от бездействия, клял судьбу и настойчиво просил отца похлопотать и выручить его из литовской глуши, но консервативный и упрямый старик-отец медлил, вероятно надеясь на «исправление» неудержимого чада. Воспользовавшись случаем, Бакунин выбрался в отцовское имение Прямухино — с поручением от бригады по хозяйственной части. Очутившись дома — отчетливо осознал, что у него нет ни моральных сил, ни желанья возвращаться на службу.

В итоге отец пустил в ход свои связи и Бакунину разрешили подать в отставку, что означало переход на гражданскую службу и обретение желанной свободы.

С. А. Венгеров в примечаниях к сочинению Белинского характеризует Бакунина до его знакомства со Станкевичем, т.е. около 1835 года как «молоденького артиллерийского поручика (в то время Бакунину шел 22-й год), который вышел в отставку и не знал, что с собою делать». А. А. Корнилов, — один из самых обстоятельных исследователей жизни Бакунина, с этим решительно не согласен. По его мнению, Бакунин уже в это время был «идейно настроенный, очень самонадеянный и честолюбивый юноша, который сознательно пренебрегал всякой обыденной житейской карьерой, при его способностях и связях для него вовсе не трудной, ради выполнения своего назначения, представлявшегося ему в чрезвычайно возвышенном виде». К мнению Корнилова всецело присоединяется М. Стеклов, добавляя, что Бакунин был при этом «довольно начитанным» и «много продумавшим молодым человеком». По многочисленным источникам, несмотря на начитанность, идейность и иные бесспорные качества Бакунина, ни во время его пребывания в Москве, ни в эпоху его появления в Европе, не было ни стойкого мировоззрения, ни основательных знаний, ни определенных целей деятельности. Его переписка, опубликованная А. Корниловым, его признания в «Исповеди» (которые мы обсудим позднее) оставляют на этот счет никаких сомнений.

Служение отчеству в традициях русского дворянства если не на военном, так на гражданском поприще молодого Бакунина также не привлекало. Бакунину предстояла блестящая карьера в Твери, начиная с должности чиновника по особым поручениям при графе Толстом — Тверском губернаторе, куда определил его отец.

Несмотря на доброжелательную, консервативно-идиллическую обстановку в семье, время от времени Бакунина «прорывало» и в тех же письмах, в которых им расписывалось великолепие «фихтеанской» религиозной философии, он вдруг неожиданно заявлял, что не может жить в семье, что ему как воздух нужна «личная свобода». Эта потребность в свободе, непременно абсолютной, обязательно неограниченной, на иной он не хотел мириться, — была как бы обратным следствием того тягостного подчинения и строгости, в котором держал Михаила Бакунина его отец.

Сначала, желая только вырваться на волю, Бакунин согласился на гражданскую службу, но потом осознал: и она внушает ему такое же отвращение, как и военная. Бросить науку, к которой тянулся Бакунин во имя гражданской службы казалось делом невозможным. «Жить и не знать, — писал он отцу, — для меня в тысячу раз хуже, чем умереть».

Между переломными для Бакунина 1835 —1836 годами и его отъездом в 1840 году Европу прошло целых пять лет напряженной умственной работы, тесного общения с университетской молодежью в Москве, изучения философских трудов Фихте и Гегеля.

В письме сестре Татьяне, написанном в 1839 году, Бакунин с отчаянием сообщал, что, если его поездка в Берлин для обучения в университете не состоится, то ему предстоит «тихое и постепенное опошление», он готов бросить все свои книги и занятия, вновь надеть военный мундир и отправиться на Кавказ: «Там по крайней мере нашел бы я живую деятельность и живое движение жизни».

Глава 5. Один на один с Гегелем

В тридцатых годах XIX века первые завязи будущих политических направлений возникают среди студентов Московского университета в виде кружков Сунгурова, Герцена, Станкевича. Первые два кружка молодежи, изучая науку, склонялись больше к политике, их занимали общественные вопросы. Молодежь, собравшаяся около Станкевича, напротив, в меньшей степени интересовалась политикой и погружалась в интересы отвлеченного философского знания. Станкевич со своими приятелями пленялись германской философской литературой: властителями дум здесь были Шеллинг, Кант, Фихте, Гегель, Шиллер, Гете, Гофман. К кружку Станкевича, не дававшему властям повода для подозрений, присоединился в 1836 году Михаил Бакунин, хотя с Н. В. Станкевичем он был знаком раньше. Под влиянием Станкевича Бакунин начал изучать Канта, но вскоре, в силу живости характера, бросил его с энтузиазмом принявшись за изучение Фихте. Некоторое время он был так сильно увлечен идеями этого религиозного философа, что вся переписка его с сестрами заключалась главным образом в восторженном изложении мыслей, обретенных в сочинениях немецкого мыслителя. Христианское домашнее воспитание привило Бакунину религиозное чувство. В философии Фихте он нашел ярко выраженными его собственные религиозные ощущения.

В формировании мировоззрения трудно отделить то, что было Бакуниным привнесено своего, от того, что было им почерпнуто у Фихте. Правильнее было бы сказать, что он рабски следовал за учителем. В Бакунине не заметно активного, критического отношения к воспринимаемому учению.

Но увлечение этим философом продолжалось недолго, и, уже в 1837 году, Бакунин принимается за изучение Гегеля и скоро все идеи, которые почерпнул он в философии Фихте, были заменены идеями Гегеля:

С таким же восторгом, с каким прежде восторгался фихтеанскими идеями о том, что «ненавидеть следует Зло, со Злом надо бороться и стремиться к Добру, победа которого обеспечена, несмотря на все препятствия», — он переключился на идеи Гегеля о том, что в основе жизни «Дух» и все что живет, есть жизнь Духа. Поэтому в истинной действительной жизни нет зла, все благо, нет случайности, все — «святая необходимость».

Религиозные представлениями премухинского родового гнезда, долгое время несли определенный консервативный отпечаток и оказывали сильнейшее влияние на мировоззрение Бакунина.

Знаменитая мысль Гегеля о разумности существующего (существующее является лишь различными формами, в которых исторически воплощается абсолютный дух) привела Бакунина в восхищение:

Что действительно, то разумно,

Что разумно, то и действительно...

С восторгом выписывал он эту формулу в статье своей «Предисловие к гимназическим речам Гегеля», напечатанной в журнале «Московский Наблюдатель».

«Будем надеяться, что новое поколение сроднится, наконец, с нашей прекрасною русскою действительностью, и что, оставив все пустые претензии на гениальность, оно ощутит, наконец, в себе законную потребность быть действительными русскими людьми».

Лето 1837 года Бакунин провел в Прямухине — один-на один с Гегелем: он по многу раз, конспектировал прочитанное, вновь и вновь возвращаясь к одной и той же главе, вновь и вновь составляя новые конспекты. Проконспектировав четыре раза первую главу «Феноменологии духа», на второй главе он закончил ознакомление с этой работой Гегеля — и приступил к «Энциклопедии», тщательно конспектируя прочитанное. Проконспектировав предисловие и введение в энциклопедию, он бросил и эту работу на первом параграфе «Логики». Конспектируя «Феноменологию», а затем «Энциклопедию», Бакунин одновременно приступает к чтению лекций Гегеля по философии религии, также составляя конспекты. Эта работа возбуждала, очевидно, наибольший интерес, потому что чтение ее было доведено до конца. На эти занятия у него ушло все лето.

Если судить по тем материалам, которые сохранились в премухинском архиве, изучение «Феноменологии духа», первую главу которой Бакунин проконспектировал шесть раз, ни в 1837, ни в следующем году не было доведено до конца. То же самое приходится сказать и про «Энциклопедию», так что дальнейшее знакомство Бакунина с разными частями философской системы Гегеля, следы о котором носят довольно отрывочный характер, не могло быть основательным уже по одному тому, что не была закончена вся предварительная работа. Впрочем, и позднее Бакунин возвращался к недочитанным книгам неоднократно, и годы 1837—1840 являются годами непрерывного изучения Гегеля. Что изучение это давалось не без труда и даже приводило в отчаяние молодого философа, — можно видеть из его переписки.

Плохо ли, хорошо ли шло усвоение гегелевой философии, но с первых же дней знакомства с нею Бакунин стал яростным гегельянцем, сведя всю премудрость Гегеля к формуле, ставшей знаменитой в истории русской литературы: «все действительное разумно».

Столкнувшись с мыслью Гегеля о том, что все действительное — разумно и все разумное — действительно, Бакунин мгновенно пленился ею, как бы фетишизировал ее, сделал основной точкой своего нового мировоззрения. «Действительность» пишется с большой буквы, и преклонение перед нею находит выражение в таких формулах: «Действительность есть воля Божья», «кто ненавидит и не знает Действительности, тот ненавидит и не знает Бога» и т. д.

Формула Гегеля в толковании Бакунина не давала оснований для оправдания безобразий, которые творились на земле. Бакунин подчеркивал, что не всякую действительность он считает действительной, истинной.

Если попытаться точнее выяснить, каково было отношение Бакунина к тогдашней России, каков был характер его тогдашних общественных идей, — придется сказать, что гегельянство московского периода не делало его не только бунтарем, но даже протестантом.

Во всяком случае, в мировоззрении правого гегельянца, до отъезда его за границу, т. е. до мая 1840 года, не было следов какого бы то ни было политического радикализма или влияния социальных идей, которые волновали уже в то время Герцена и Огарева. Бакунин, правда, предпочитал круг молодых западников кругу славянофилов (оба эти течения окончательно сформировались лишь после его отъезда за границу), но никаким западническим, социальным духом от герценовского кружка он не заразился.

Гегель, оказывается, не был «преодолен», его система не была отвергнута Бакуниным во имя другой системы, более основательной с точки зрения новых настроений нашего мечтателя. Философия попросту была оставлена, потому что не сумела удовлетворить иных, совсем не философских его потребностей.

Позднее, в «Исповеди государю» Бакунин напишет: «Немало к сему открытию способствовало и личное знакомство с немецкими профессорами, ибо что может быть уже, жальче, смешнее немецкого профессора, да и немецкого человека вообще! Кто узнает короче немецкую жизнь, тот не может любить немецкую науку; a немецкая философия есть чистое произведенье немецкой жизни, и занимает между действительными науками то же самое место, какое сами немцы занимают между живыми народами. Она мне наконец опротивела, я перестал ею заниматься. — Таким образом излечившись от Германской Метафизики, я не излечился, однако, от жажды нового, от желанья и надежды сыскать для себя в Западной Европе благодарный предмета для занятий и широкое поле для действия».

В своей, как обычно, неоконченной работе «Бог и государство», неоднократно издававшейся в том числе и в 1917 году, Бакунин в свойственной ему манере сделает такое заявления: «Вольтер сказал: «Если бы не было Бога, его следовало бы придумать». А я, как ревностный поклонник свободы, этого необходимейшего условия человеческого развития и совершенства, более склонен вывернуть его афоризм наизнанку и говорю, что, если бы Бог существовал, то было бы необходимо его уничтожить».

Глава 6. Вольный воздух Европы

На редкой литографии Митрейтора мы видим молодого, с шегольски закрученными усами, одетого по берлинской моде Бакунина, вальяжно откинувшегося на спинку стула. Сам по себе факт заказа литографии миниатюристу, рисовальщику, литографу Генриху Дитлеру Митрейтеру, который обучался в Копенгагене в Академии художеств, наглядно характеризует амбициозные планы Бакунина на будущее. Молодые люди могли быть знакомы, поскольку Митрейтор с 1836 г. жил и работал в Москве и Петербурге. Однако объектами его литографий были важные генералы, оберполицмейстеры, члены великокняжеских фамилий, а не малоизвестные русские философы – дилетанты, каким был Бакунин в 1843 году.

Вольный воздух демократии и либерализма кружил голову молодого Бакунина почти девять лет с 1840 года — отъезда в Германию для учебы в университете, до ареста немецкими жандармами в 1849 году в качестве одного из руководителей антиправительственных выступлений.

Вопреки воле отца уехав из родового имения для занятия науками, Бакунин вскоре увидел, что Москва — не та обетованная страна, куда влекло его душевное стремление. Вся эта московская кружковщина не удовлетворяла возросших амбиций деятельной молодости. Бакунину кажется, что только в Берлине он добьется осуществления своих замыслов и найдет «единственное верное средство», которое поможет ему достигнуть профессорского места.

В 1840-м, году в двадцать седьмом от рожденья, Бакунин несмотря на тщетные попытки выпросить у своего отца денег для поездки за границу, для того чтоб слушать курс наук в Берлинском университете, и почти потеряв надежду на поездку, он обратился с просьбой к Герцену, с которым недавно познакомился. Герцен согласился ссудить денег для поездки в Европу. 29 июня 1840 года Бакунин, подстрекаемый честолюбивыми мечтами, одинокой фигурой маячил на палубе парохода уносившего его к новой жизни, один только Герцен провожал его до Кронштадта.

Едва пароход вышел в море, как был встречен таким шквалом ветра с дождем, что капитан был вынужден повернуть обратно, что по русской традиции дурной знак — не будет доброй дороги. Возвращение произвело на Бакунина удручающее впечатление, он с тоской смотрел, как снова приближался петербургский берег, который он думал покинуть на долгие годы, а возможно и навсегда. «Я оставил его, — вспоминал Герцен, — и мне все еще помнится его высокая, крупная фигура, закутанная в черный плащ и поливаемая неумолимым дождем; помнится, как он стоял на передней палубе парохода и махал мне в последний раз шляпой, когда я входил в поперечную улицу». Но вот Бакунин в Германии и студент Берлинского университета, в котором он проучился лишь полтора года, не закончив, как и в Михайловском училище полного курса наук, всеми помыслами уйдя в изучение германской философии.

«В 1840-м году, в двадцать седьмом от рожденья, — вспоминал Бакунин, — я с трудом выпросился у своего отца за границу, для того чтоб слушать курс наук в Берлинском университете. В первом году моего пребывания за границею и в начале второго, я был еще чужд, равно как и прежде в России, всеми политическими вопросами, которые даже презирали, смотря на них с высоты философской абстракции; мое равнодушие к ним простиралось так далеко, что я не хотел даже брать газет в руки».

Познакомившись вскоре с доктором Арнольдом Рюге (Dr. Arnold Rüge), издававшим тогда «Die deutsche Jahrbücher», журнал, находившийся в это время почти в таком же переходе из философии в политику, Бакунин в конце 1842-го года пишет для него философски-революционную статью под заглавием «Die Parteien in Deutschland», под псевдонимом Jules Elyzard (Жюль Элизар); но как только появилась эта статья, журнал, вероятнее всего по стечению обстоятельств, был запрещен. Вышеупомянутая статья в «Deutsche Jahrbücher», знакомство с Рюге и с его кружком, особенно дружеская связь Бакунина с Гервегом (Hеrwegh), который громко называл себя республиканцем, — все это обратило на него внимание русского Посольства в Дрездене, заговорившего о необходимости возвращения Бакунина в Россию.

Герцену, внимательно следившему за европейской литературой, попала в руки книга этого журнала, и ее зная, что автор статьи Бакунин, он сделал в своем дневнике следующую запись: «В одном из последних нумеров была статья Жюля Элизара о современном духе реакции в Германии. Художественно превосходная статья. И это чуть ли не первый француз, которого я знаю, понявший Гегеля и германское мышление. Это — громкий, открытый, торжественный возглас демократической партии, полный сил, твердый в обладании симпатий в настоящем, и всего мира в будущем; он протягивает руку консерватистам, как имеющий власть, раскрывает им с неимоверной ясностью смысл их анахронического стремления и зовет в человечество. Вся статья от доски до доски замечательная». Статья же не только выдвинула Бакунина (в образе Жюля Элизара) в первые ряды революционной демократически настроенной молодежи, но и обратила на него внимание германской жандармерии.

В силу живости характера и необузданного темперамента возможную депортацию в Россию, о которой вскоре зашла речь, Бакунин сравнивал со смертью, тогда как в Западной Европе перед ним открывался бесконечный горизонт возможностей. Гервег, а вместе с ним и Бакунин, оставили Германию и отправились в Швейцарию, где с января 1843-го года поселились в Цюрихе.

Здесь он познакомился с знаменитым революционером — портным Вильгельмом Вейтлингом, автором нашумевшей в то время книги «Человечество, как оно есть и каким должно быть».

Небезынтересен факт, что Карл Маркс считал Вейтлинга одним из своих учителей в вопросах организации рабочего движения. Безобидной характеристики «Великолепный парень», — как отзывался о молодом русском в одном из писем Вейтлинг — оказалось вполне достаточно, чтобы и швейцарская полиция заинтересовалась личностью этого парня — Михаила Бакунина. Та заботливость, которую полиция стала проявлять по его адресу, настолько обеспокоила Бакунина, что он поспешил с максимально возможной скоростью убраться из свободолюбивого швейцарского кантона.

Некоторое время начальник русской полиции, внимательно следивший за похождениями Бакунина за границей, полагал, что непокорный гражданин сам образумится. Было приказано, чтобы старик Бакунин сыну денег не посылал, а Михаилу Бакунину предложили вернуться в Россию, для учреждения над ним полицейского надзора — иначе ему грозили ответственностью «по всей строгости законов». Приказ этот застал Бакунина в Берне, в Швейцарии. Он, как сообщается в донесении из Берна, «принял объявленное ему приказание с должным уважением», выдал соответствующую расписку, и клятвенно обещал вернуть имевшийся у него заграничный паспорт, которого, как назло, при нем не оказалось, а также покорно возвратиться в Россию. Но, покинув гостеприимные стены русского посольства, в тот же вечер, не теряя драгоценного времени, Бакунин скрылся из Швейцарии.

О похождениях Бакунина был составлен 16 марта 1844 г. всеподданнейший доклад, по прочтении которого император «повелеть соизволил» сообщить министру юстиции для отдачи надлежащего распоряжения, дабы Бакунина «подвергнуть ответственности по силе законов». Граф Бенкендорф, шеф жандармов и начальник III отделения, распорядился уведомить все русские консульства и миссии, чтобы «они о качествах Бакунина предварили правительства всех земель, где будет он жительствовать». Министр юстиции сделал соответствующее предложение правительствующему сенату. В результате «С.-Петербургский Надворный Уголовный Суд мнением 27 апреля и Палата Уголовного Суда решением 13 июня 1844 года присудила Бакунина за бывшее упомянутое преступление к лишению всех прав состояния и ссылке в Сибирь в каторжную работу с тем, чтобы имение его было взято в секвестр».

Правительствующий Сенат, рассмотрев это дело 26 октября, «решительным определением заключил: отставного прапорщика Михаила Александровича Бакунина, согласно с решением судебных мест 1 и 2 инстанции, лишив чина, дворянского достоинства и всех прав состояния, в случае явки в Россию сослать в Сибирь, в каторжные работы, а имение его, какое окажется где-либо собственно ему принадлежащим, взять на основании 271 ст. XV тома Свода Законов Уголовного, теперь же в секвестр». Судьба «отставного прапорщика» была решена, пути к возвращению в Россию отрезаны. Отныне он делался эмигрантом, одним из тех международных изгнанников, которые, скитаясь из страны в страну, считали единственной своей обязанностью, главнейшим делом своей жизни — разжигание тлевших искр революции. Еще до этого решения Бакунину стало ясно, что в Швейцарии дольше оставаться невозможно.

В компании с музыкантом Августом Рейхелем, Бакунин перебрался в Бельгию, в Брюссель и оказался у политической развилки: не решив точно, по какому из открывшихся перед ним путей пойти, — то ли по пути борьбы, вместе с европейскими рабочими против европейской буржуазии, то ли по пути борьбы за освобождение всех славян.

Бакунин в июле 1844 года вместе с Рейхелем переезжает в Париж, где продложает обдумывать планы своих дальнейших действий.

Из состояния временного оцепенения Бакунина выводит поражение Краковского восстания 1846 года, развивавшегося по сценарию схожему с восстанием декабристов 1825 года в России, не получившего поддержки польского крестьянства.

Бакунин выбирает путь борьбы за освобождение всех славян, сближается с поляками и с нетерпением ждет удобной минуты, чтобы выступить и сказать свое слово по этому поводу. В таком полулихорадочном состоянии пребывал он с конца 1846 года до ноября 1847 года, пока, наконец, такая возможность представилась в виде его знаменитого выступления на банкете в память польского восстания.

В этой речи, страстной и зажигательной, Бакунин клеймит царя Николая I, как угнетателя, самого жестокого врага Польши, похитителя польской свободы, палача бесчисленного множества жертв.

Эта речь Бакунина открывала новый, революционно-освободительный период его работы. Здесь были уже не общие революционные фразы, которыми изобиловала статья Бакунина «Реакция в Германии». Бакунин говорил о революции в России, как о практической задаче, которую, он ставит пред собою. В русском посольстве в Париже это выступление Бакунина произвело ошеломляющее впечатление, завершившее жестким требованием — изгнать непокорного бунтаря из Франции.

Французская монархия, доживавшая последние дни, беспрекословно исполнила требование. Несмотря на изгнание Бакунин неожиданно появился в Брюсселе, где был настроен очень оптимистично. Однако 26 февраля 1848 года, он снова сумел добраться до великого города, покрытого баррикадами. «Первые дни после февральской революции были лучшими днями жизни Бакунина, — вспоминает Герцен. — Возвратившись из Бельгии, куда его вытурил Гизо за его речь на польской годовщине 29 ноября 1847 года, он с головой нырнул в бурные волны революционного моря. Он не выходил из казарм монтаньяров, ночевал у них, ел с ними и проповедовал, все проповедовал коммунизм, нивелирование во имя равенства, освобождение всех славян, революцию, войну до избиения последнего врага.Префект с баррикад, делавший порядок из беспорядка, Коссидьер не знал, как выжить дорогого проповедника, и придумал с Флоконом отправить его, в самом деле, к славянам с братской акколадой и уверенностью, что он там себе сломит шею и мешать не будет».

Оказавшись в затруднительном финансовом положении, Бакунин решил взять взаймы деньги у временного французского правительства, которое ссудило ему 2.000 франков, что оказалось опасной бестактностью. Временное правительство было буржуазным, а финансовая зависимость от этого правительства не могла остаться осталась тайной, что позднее дало повод обвинять Бакунина, в том, что он был агентом французского правительства. Получив деньги, захватив два паспорта, Бакунин выехал из Парижа в Познанское герцегство (в то время территория Пруссии). Вот как сам он в форме диалога изображает свое тогдашнее душевное состояние:

— Зачем ты едешь? — спрашивает его воображаемый собеседник.

— Еду бунтовать.

— Против кого?

— Против императора Николая.

— Куда же ты едешь теперь?

— В Познанское герцогство.

— Зачем именно туда?

— Потому что слышал от поляков, что теперь там более жизни, более движения, и что оттуда легче действовать на Царство Польское, чем из Галиции.

— Какие у тебя средства?

— 2.000 франков.

— Как же ты без средств и один хочешь бороться с русским царем?

— Со мной революция, а в Познане надеюсь выйти из своего одиночества.

— Теперь все немцы кричат против России, возносят поляков и сбираются вместе с ними воевать против Русского царства. Ты — русский, неужели ты соединишься с ними?

— Сохрани бог. Лишь только немцы дерзнут поставить ногу на славянскую землю, я сделаюсь им непримиримым врагом; но я затем-то и еду в Познен, чтобы всеми силами воспротивиться неестественному соединению поляков с немцами против России.

— Но поляки одни не в состоянии бороться с русской силой?

— Одни — нет, но в соединеньи с другими славянами особенно же, если мне удастся увлечь русских в Царстве Польском...

— На чем основаны твои надежды? Есть у тебя с русскими связи?

— Никакой, надеюсь же на пропаганду и на могучий дух революции, овладевшей ныне всем миром.

К открытию славянского конгресса Бакунин оказался уже в Праге. 12 июня Прага покрылась баррикадами и к вечеру город охватило пламя восстания. Восставшие собрались в высокой части города и обстреляли правительственные войска, последние ответили трехдневным орудийным огнем. В городе наступила паника и 17 июня восстание было подавлено. В Праге введено осадное положение, конгресс закрыт. Бакунин принял в восстании живейшее участие, дрался на баррикадах, и, как передает М. Драгоманов со слов чешского историка Якова Малого, был на деле одним из вождей его. «В Клементинуме (здание семинарии), — рассказывает Малой, — восседали тайные руководители восстания — Бакунин со своей компанией около стола, на котором лежали планы Праги, и оттуда давал приказания о продолжении сопротивления». Когда войска вступили в Прагу, Бакунин бежал, но его ждал новый, тяжелый удар, обрушившийся на его голову — обвинение в предательстве.

К этому присоединились полицейские преследования. Не желая ехать в Париж, он вернулся в Бреславль, но вскоре должен был убраться и отсюда. Ему запрещено было вообще пребывание в Пруссии под угрозой выдачи России. Бакунин отправился в Дрезден, откуда его выслали, после чего он перебрался в Ангальт-Кетенское герцогство, где написал «Воззвание к славянам» в котором целью революционного движения провозгласил создание Всеобщей федерации европейских республик:

«Долой искусственные границы, насильно проведенные конгрессами деспотов ради так называемых исторических, географических, коммерческих, стратегических необходимостей! Не должно быть никаких других границ разделения между нациями, кроме границ согласных с природою, проведенных справедливо в духе демократии, которые начертает верховная воля самих народов на основании их национальных особенностей!

Но различайте хорошо, братья Славяне! Если вы ждете спасения от России, то предметом вашего упования должна быть не порабощенная, холопская Россия с своим притеснителем и тираном, а возмущенная и восставшая для свободы Россия, сильный русский народ. От имени этого народа говорю я вам, я, русский: наше все спасение в революции и нигде более. Не в императоре Николае, не в его войсках, не в его могуществе и политике искать вам избавления и спасения, а в той России, которая как раз скоро свергнет эту императорскую Россию и сотрет ее с лица земли. Верьте мне, указы царя, деспота России, не выражают наших чувств, наших желаний, нашей воли!»

В конце декабря 1848 года Бакунин перебрался в Лейпциг отчасти потому, что хотел быть ближе к Богемии, частью же вследствие слуха, будто прусское правительство намеревалось арестовать живших в Кетене революционеров.

Первое время у Бакунина не было намерения принять участие в дрезденском восстании. Мелькнула даже мысль уехать из Дрездена и выждать, какой оборот примет дело. Но для этого нужны были деньги, которых у него не было. Бежать не мог он еще и потому, что, считая себя главным и единственным зачинщиком пражского, как немецкого, так и чешского заговора, не имел права (так ему казалось) удалиться от опасности.

«Это было стыдно, решительно невозможно», — пишет он в «Исповеди». Бакунин решил поэтому в Дрездене остаться и в первый же день примкнул к восставшим. Его кипучая энергия, боевой темперамент, революционная страсть, искавшая выхода, нашли здесь достойное применение. Он отдавал приказания, советы, бросал ратушу, чтобы посетить баррикады, распоряжался, командовал, вновь возвращался в ратушу, не спал, не ел, не пил, даже не курил. Чтобы остановить наступление прусских солдат, он придумал и посоветовал дрезденскому правительству фантастический план — поставить на городские стены знаменитую картину Рафаэля «Мадонну» и картины Мурильо, и ими защищаться от пруссаков, которые, как он уверял, получили достаточно хорошее «классическое образование», чтобы не стрелять в Рафаэля. К счастью предложение Бакунина принято не было. Когда ему стало ясным, что падение Дрездена неизбежно, он предложил товарищам взорвать себя вместе с ратушей на воздух. Смельчаков не нашлось. Перевес склонялся на сторону правительственных войск. Забрав с собой порох, амуницию, раненых, революционеры выбрались из Дрездена — Бакунин предполагал идти к границам Богемии, чтобы там продолжать борьбу. Но в Хемнице, ночью, сонные Бакунин и Гейбнер были схвачены хемницкими обывателями и переданы в руки правительственных войск.

Взятый в плен в Хемнице в 1849 г., руководитель революционной защиты Дрездена, участник пражского восстания, Михаил Бакунин не был в ту пору ни анархистом, ни даже социалистом. Нельзя же в самом деле для причисления Бакунина эпохи 40—50 годов к лагерю анархистов достаточным основанием считать те неопределенные и смутные, беспокойные и романтические черты его характера, которые в большой степени присущи были русскому помещику вообще, ту «широкую русскую натуру», которой «правды идеал», по словам славянофильского поэта, не вмещали «формы узкие юридических начал». А кроме революционного темперамента, за Бакуниным в годы его первого пребывания в Европе ничего анархического ни в теоретическом, ни в практическом смысле не числилось, если не считать отдельных проблесков мысли, намекавших на будущий уклон его миросозерцания, например, знаменитого изречения в статье «Die Reaktion in Deutschland», напечатанной в 1843 году — «страсть к разрушению есть в то же время творческая страсть», или той его фразы, которую приводит Вагнер в своих мемуарах, произнесенной будто бы в дрезденский период: «Устроители нового мирового порядка найдутся сами собой. Теперь необходимо думать только о том, как отыскать силу, готовую все разрушить».

Спустя несколько дней в Петербурге была получена срочная депеша из Альтенбурга, отправленная 11 мая 1849 года и сообщавшая: «В числе дрезденских мятежников, захваченных жандармами в Хемнице, привезен туда и Бакунин».

Глава 7. Два смертных приговора одному кающемуся грешнику

В апреле 1850 года саксонский суд приговорил Бакунина, вместе с Рекелем и Гейбнером, участниками восстания, к смертной казни. Бакунин, вместе с другими осужденными, подал прошение о помиловании. Смертную казнь король милостиво заменил пожизненным заключением, но 14 июня того же года передал Бакунина австрийскому правительству, также жаждавшему отплатить одному из руководителей баррикадной борьбы в Праге за причиненное беспокойство.

Из саксонской крепости Кенигштейн Бакунина переправили в Пражскую крепость св. Георгия, а затем в замок Ольмюц, где его цепью приковали к стене: австрийцы опасались побега и пуще глаза стерегли своего пленника.

Военный суд в Ольмюце приговорил Бакунина к повешению и уплате судебных издержек: австрийское правительство не желало терпеть никаких убытков. В порядке милости смертная казнь заменялась пожизненным строгим тюремным заключением.

Но самые горькие испытания были впереди. «Раз ночью, — передает рассказ Бакунина Тучкова-Огарева, — он был пробужден непривычным шумом. Двери отворялись и запирались, замки щелкали; наконец, шаги идущих приблизились, разные начальники вошли в тюрьму: смотритель тюрьмы, сторожа и какой-то офицер. Бакунину приказали одеваться. «Я ужасно обрадовался, — говорил Бакунин, — расстреливать ли ведут, в другую ли тюрьму переводят — все перемена, стало, все к лучшему. Меня повезли в закрытом экипаже на железную дорогу и посадили в закрытый вагон с крошечными окнами. Вагон этот, вероятно, переставляли, когда нужно было менять поезда; меня не выводили ни на одной станции. Чтобы подышать свежим воздухом, я придумал просить поесть, но это не привело к желаемому результату, мне принесли поесть в вагон. Наконец, мы добрались до конечной цели нашего путешествия. Меня вывели скованного из темного вагона на ярко освещенный зимним солнцем дебаркадер. Окидывая беглым взглядом, я увидал русских солдат, сердце мое радостно дрогнуло, и я понял, в чем дело. Я обрадовался, как дитя, хотя не мог ожидать ничего хорошего для себя. Повели меня в отдельную комнату, явился русский офицер, и началась сдача меня, как вещи, читали официальные бумаги на немецком языке. Австрийский офицер, жиденький, сухощавый, с холодными, безжизненными глазами, стал требовать, чтобы ему возвратили цепи, надетые на меня в Австрии. Русский офицер, очень молоденький, застенчивый, с добродушным выражением в лице, тотчас согласился на обмен цепей. Сняли австрийские кандалы и немедленно надели русские. Ах, друзья, родные цепи мне показались легче, я им радовался и весело улыбался молодому офицеру, русским солдатам. Эх, ребята, — сказал я. — На свою сторону, знать, умирать». Офицер возразил: — «Не дозволяется говорить». Солдаты молча с любопытством поглядывали на меня».

Бакунина ожидала судьба, которая в силу живости и темперамента страшила его больше всего — он оказался в одиночном каземате Алексеевского равелина Петропавловской крепости.

Целых два месяца после прибытия Бакунина в Петербург его не тревожили, а предоставили самому себе. Однажды он был удостоен визита графа Алексея Федоровича Орлова — шефа жандармов и начальника III Отделения, сменившего на этом посту Бенкендорфа. Граф Орлов собственно «жандармскими» делами не занимался, предоставив их управляющему отделением генерал-лейтенанту Дубельту.

Орлов, по воспоминаниям Бакунина, был мягок, любезен и явился с поручением деликатного свойства. «Государь прислал меня к вам, — объяснил он, — и приказал вам сказать: скажи ему, чтобы он написал мне, как духовный сын пишет к духовному отцу. Хотите вы писать?». В письме своем из Иркутска Герцену и Огареву, написанном уже в 1860 году, Бакунин в таких выражениях рассказывает о том, что произошло после предложения графа Орлова.

«Я подумал немного и размыслил, что при открытом судопроизводстве, я должен бы был выдержать роль до конца. Но, что в четырех стенах, во власти медведя, я мог без стыда смягчить формы, и потому потребовал месяц времени, согласился и написал в самом деле род исповеди, нечто в роде Dichtung und Wahrheit. Действия мои были, впрочем, так открыты, что мне скрывать было нечего. Поблагодарив государя в приличных выражениях за снисходительное внимание, я прибавил: «Государь, вы хотите, чтобы я вам написал свою исповедь, хорошо, я напишу ее, но вам известно, что на духу никто не должен каяться в чужих грехах. После моего кораблекрушения у меня осталось только одно сокровище: честь и сознание, что я не изменил никому из доверившихся мне, и потому я никого называть не стану. Я рассказал Николаю после этого всю свою жизнь за границею, со всеми замыслами, впечатлениями и чувствами, при чем не обошлось для него без многих поучительных замечаний на счет его внутренней и внешней политики. Письмо мое, рассчитанное, во-первых, на ясность моего, по-видимому, безвыходного положения, с другой же — на энергический нрав Николая, было написано очень твердо, и смело и, именно потому, ему очень понравилось. За что я ему действительно благодарен, это — что он по получении его ни о чем более меня не допрашивал».

Позднее Бакунин напишет: «Не легко досталось моим освобождение меня из крепости. Государь с упорством барана отбил несколько приступов: раз вышел он к князю Горчакову (министру иностранных дел) с письмом в руках, именно с тем письмом, которое в 1851 году я написал Николаю и сказал: «Maisje ne voispas ie moindrerepentir dans cetteletter» (Но я не вижу никакого раскаяния в этом письме). «Дурак, хотел «repentir» (раскаяния»)» — иронизировал Бакунин, хотя ничего героического и остроумного в таком его поведении найти невозможно. Определенная двойственность и способность к «переодеванию» будет свойственна Бакунину и в последствии.

Бакунин кривил душой и ни звуком, ни словом не упомянул об истинном содержании «Исповеди», ни об унизительных письмах графу Орлову и Александру II. Это письмо Герцену и Огареву неверно передавало смысл и содержание «Исповеди», в которой с первых же строк Бакунин сознается в тяжести содеянных преступлений и униженно раскаивается.

«Исповедь» выдержана в духе верноподданнического почтения к «великому» государю, пронизана то грубоватой, нередко тонкой лестью царю, нижайшим смирением перед его царским величием. Бакунин лукавит и признается «великому государю», что в душе его собственно против Николая «никогда не было даже тени ненависти». Столь великое смирение великого грешника достигло своей цели. Как это не покажется невероятным, но «венценосец» с каменным сердцем расчувствовался, и сделал на полях «Исповеди»: «Повинную голову меч не сечет, прости ему бог».

Как согласить их с следующими строками, какими заключил свою «Исповедь» будущий «апостол всемирного разрушения»:

«Нигде не было мне так хорошо, ни в крепости Königstein, ни в Австрии, как здесь в Петропавловской крепости, и дай Бог всякому свободному человеку найти такого доброго, такого человеколюбивого начальника, какого я нашел здесь к своему величайшему счастью! И не смотря на то, если б мне дали выбрать, мне кажется, что я вечному заключенью в крепости предпочел бы не только смерть, но даже телесное наказанье.

Потеряв право назвать себя верноподданным вашего императорского величества, подписываюсь от искреннего сердца, Кающийся Грешник Михаил Бакунин».

В конце концов провести царя и вырвать у него помилование Бакунину не удалось.

Николай определил пленнику то самое наказание, которого тот боялся: не каторжные работы, не телесное наказание, а вечная одиночка, вечное пожизненное тюремное заключение, без каких бы то ни было надежд на будущее.

«Он добрый и хороший малый, — передает Герцен слова, сказанные будто бы царем по прочтении «Исповеди», — но опасный человек. Его надобно держать взаперти». И «хорошего малого» похоронили заживо.

До 1857 года просидел Бакунин в царских крепостях. Сначала местом его заключения была Петропавловская крепость. В 1854 г. Николай I, опасаясь появления английского флота в Балтийском море, перевел Бакунина в Шлиссельбург: подобно австрийцам, он дорожил своим пленником. В крепости потянулись медленные и томительные дни, с редкими свиданиями родных. Смерть Николая пробудила надежды на изменение участи заключенного. Мать его неустанно хлопотала, забрасывая просительными письмами шефа жандармов, обращаясь с просьбами к новому царю. Но новый царь хотел следовать по стопам своего отца. Он не видел «раскаяния» в «Исповеди» и отказал старухе Бакуниной.

Между тем, здоровье Бакунина в крепости пошатнулось. Могучий организм, требовавший бешеной деятельности, изнывал и разрушался от бездействия. Мускулистому гиганту, которому тесна была Европа, который не израсходовал и миллионной доли взрывчатой энергии, кипевшей в его душе, холодным и тесным гробом должен был казаться каземат Шлиссельбурга.

«Ведь, без всякого дела жить нельзя», с отчаянием, между прочим, бросил он вскользь брату Илье в одном из крепостных писем. Бакунин заболел к тому же цингой, и у него стали выпадать зубы. Когда дальнейшие хлопоты матери оказались безуспешными, Бакунин решил действовать сам — 14 февраля 1857 года обратился с униженным прошением к царю Александру II. В этом прошении, расписываясь в своем полном раскаянии и моля о прощении, — просил избавить его от одиночного тюремного заключения.

Глава 8. Сибирская ссылка, Или я уеду жить в Лондон

«Другого для него исхода не вижу, как ссылку в Сибирь на поселение» — гуманно написал на прошении Бакунина император. Гуманизм решения заключался прежде всего в том, что генерал-губернатором Восточной Сибири был близкий родственник Бакунина — дядя по материнской линии — Н.Н. Муравьев – Амурский.

5 марта 1857 года перед Бакуниным со скрипом раскрылись двери Шлиссельбургской крепости и он, заехав на сутки в Премухино проститься с родными, в конце марта – начале апреля оказался уже на новом месте — в Томске.

В марте 1859 года, благодаря хлопотам Муравьева-Амурского, он был переведен на жительство в Иркутск, где поступил на службу сначала в Амурскую компанию, позднее в золотопромышленное предприятие Бенардаки. Н. А. Белоголовый в своих воспоминаниях говорит, что из всех писем его иркутских знакомых было видно, как Бакунин восстановил против себя всю передовую молодежь тем, что «всецело примкнул к генерал-губернаторской партии». В Сибири во времена Муравьева-Амурского образовалось сильное общественное мнение. Выдающуюся роль в нем играли Петрашевский, декабристы и передовые местные люди. Этой «общественной» партии, одушевленной прогрессивными идеями своего времени, противостояла партия официальных людей, чиновников и приближенных генерал-губернатора, которые пользовались своей властью далеко не в интересах общества. Около Муравьева образовался тесный кружок из приезжих лицеистов и правоведов (Муравьев не любил студентов), занимавших важнейшие посты в администрации края. К этому кружку и примкнул Бакунин, став в неприязненные отношения прежде всего к Петрашевскому, непримиримейшему из врагов Муравьева-Амурского. Белоголовый с недоумением говорит о том, что «занятие такой позиции так категорически противоречило всей репутации и предшествовавшей деятельности знаменитого агитатора, что становило всех в тупик и могло быть объяснено только тем, что Бакунин, попавши в Иркутск на поселение, был встречен с родственным радушием генерал-губернатором Муравьевым. В этом недоумении чувствуется отраженный свет деятельности «знаменитого агитатора» анархического периода: воспоминания свои Белоголовый писал после смерти Бакунина. Но те же недоуменные вопросы встречаем мы и в других источниках, рисующих пребывание Бакунина в Сибири. Бакунин «не прикасался к черни. — Он плавал по верхушкам» (В. Милютин. «Губернаторство Н. И. Муравьева», «Исторический Вестник», 1888 года).

Эта близость к «верхушкам», враждебное отношение к сибирским «демократам», политическая умеренность ярче всего сказались в отношении Бакунина к сановному дяде, графу Муравьеву-Амурскому. Из писем Бакунина к Герцену и Огареву всем известно увлечение его генерал-губернатором Восточной Сибири. В своем «Ответе Колоколу», говоря о Петрашевском и Муравьеве, Бакунин пишет, что выбирать между этими двумя — значит выбирать между «благородным человеком» — и... Петрашевским.

Над самоотверженной борьбой, которую вел Петрашевский с всесильным «хозяином» края и его ставленниками, за которую он подвергался гонениям, арестам и высылкам, Бакунин открыто издевался. Протестующие заявления, которыми Петрашевский засыпал столицу, министерство, Сенат, Бакунин называл интригами и ябедой и уверял, совершенно ложно, конечно, будто Петрашевский пишет на генерал-губернатора доносы в III отделение. «Грязный агитатор», — грубо обзывал он Петрашевского. — Честь и личное достоинство для него—понятия чужестранные. Клевета и ложь — его мелкая монета».

И в противовес фигуре этого человека он выставлял графа Муравьева. Муравьев — «один из лучших и полезнейших людей в России», — уверяет он Герцена. «Он решительный демократ. Он благороден, как рыцарь, чист, как мало людей в России» — и мы, т.-е. Бакунин, Герцен и Огарев — «можем назвать его безусловно нашим».

А ведь Муравьев, и это доподлинно известно по документам, вовсе не был таким рыцарем без страха и упрека, каким изображал его неумеренный апологет. «Либерал и деспот, демократ и татарин» — образно определил Муравьева Герцен. Это определение слишком суммарно. Демократ и либерал на словах, татарин и деспот на деле, — такова будет исторически более правильная его характеристика. Это был сатрап, ничуть не хуже и ничуть не лучше других сатрапов, терзавших Россию. «Произвол и беззаконие», с которыми яростно сражался Петрашевский, были столь же для Муравьева характерны, как либеральные фразы. Он не обманул этими фразами иркутского общества. Не сумел обмануть и Петрашевского. В этом именно обстоятельстве лежат причины неприязни либеральничавшего генерал-губернатора к неподкупному ссыльному. Петрашевский, впервые увидев Муравьева в Шилкинской тюрьме в 1858 году, несмотря на все его любезности, на вопрос Львова, что он думает о Муравьеве, ответил фразой из игроков Гоголя: «Это штабс-капитан из той же компании», т.е. что он такой же политический шулер, как другие.

Но Бакунин, очарованный «демократизмом» сановного дяди, ничего этого не замечал, не видел, да и не хотел видеть. Он был далек от настроений, которыми жила иркутская ссылка. Он мечтал о возвращении в Россию, чтобы принять посильное участие в строительстве русской жизни. Никаких анархических, бунтовских планов в его голове не было. Еще в 1860г., за год до побега — тогда положение Муравьева было еще крепко— Бакунин писал Герцену: «Теперь надо в Россию, чтобы искать людей, вновь познакомиться со старыми и открыть новых, чтобы ознакомиться живее с самою Россиею и постараться угадать, что от нее ожидать, можно (чего) нельзя». И дальше он говорит о революции, но вскользь, бегло, словно чувствуя себя обязанным придать радикальный оттенок своим планам. А письмо это шло Герцену с верной оказией и опасаться Бакунину было нечего.

Не помышляя о побеге, Бакунин всей душой стоял за Муравьева, защищая его от нападок, которые появились в «Колоколе». Заступничество за генерал-губернатора, особенно после прогремевшей дуэли муравьевского фаворита Беклемишева с чиновником Неклюдовым, — дуэли, которую все, знавшие обстоятельства дела, считали подлым убийством, —совершенно уронило Бакунина в глазах не только иркутян, но и самого Герцена. «Я вам верю, — говорил Герцен Белоголовому, привезшему материалы по делу о деятельности муравьевской клики. Рассказ ваш заставляет тускнеть образ героя Бакунина. Материалов, привезенных Белоголовым, Герцен не напечатал — слишком неприглядную тень бросали они на Бакунина. Но не напечатал также последнего письма Бакунина в защиту Муравьева.

Белоголовый высказывает предположение, будто Бакунин, имея уже в голове план побега, «хотел для более верного обеспечения себе успеха завоевать благорасположение как Муравьева, так и властных его фаворитов» и верно рассчитал, что услуга, оказанная его содействием для помещения их возражения в «Колоколе», принесет ему лично большую пользу.

Так пытается он объяснить горячность, с какою защищал Бакунин Муравьева. Но достаточно прочесть письма Бакунина к Герцену, чтобы заключить, что Бакунин никакой маски не носил, совершенно искренно подписывался под либерально-диктаторской идеологией Муравьева и оправдывал всю его сибирскую деятельность. В интимных беседах с племянником Муравьев, может быть, и в самом деле высказывал радикальные мысли, нравившиеся Бакунину. Вопрос заключается лишь в том, далеко ли в то время умонастроение Муравьева ушло от умонастроения Бакунина? Некоторый свет на этот вопрос бросает деятельность Бакунина уже после побега его из Сибири.

В 1861 году выяснилось, что Муравьев в Сибирь больше не вернется, а планирует поправлять здоровье в Европе. Бакунин лишался могущественного покровителя. Надежд на возвращение в Россию было мало. Сидеть дольше в Сибири было глупо. А тем временем истлевали переживания, которые в Алексеевском равелине свинцовой плитой придавили мечты революционной юности и склонили его голову перед Николаем. Вольный сибирский воздух вновь стал пьянить сознание. Из-под пепла усталости и разочарований снова пробивалось былое романтическое беспокойство. Вновь оживала вера в неисполненное высокое назначение. Как и прежде, начинал томить неудовлетворенный голод деятельности и обретали утраченную силу забытые слова и мысли. Бакунин возрождался в новой жизни.

Муравьев в свою очередь в письме Егору Петровичу Ковалевскому в конце 1860 года писал: «Пора же поднять всю Европу против нестерпимого английского деспотизма, пора бы нашим журналам перестать хвалить все английское».

19 ноября, ему же: «Теперь я свободен, a по состоянию моего здоровья это было давно необходимо. В январе выеду отсюда, к 1-му февралю 1861 буду у вас (в Петербурге), а к 1-му марта, вероятно, на юге Европы».

В июне 1861 г. после отъезда Муравьева, Бакунин решил из Сибири выбраться. Выехав из Иркутска с целью будто бы изучения края (прием, который он неоднократно использовал, чтобы «замести» следы) он кружным путем, с большими трудностями, через Японию и Америку, 28 декабря 1861 года прибыл в Лондон, который так ненавидел его дядя и покровитель Муравьев-Амурский.

Глава 9. Бакунин и Маркс. История Знакомства

В связи с прибытием Бакунина в Лондон после побега из сибирской ссылки уместно вспомнить о роли этого города в истории взаимоотношений двух великих революционеров Бакунина и Карла Маркса, которых судьба свела еще в далеком 1843 году, хотя сам Бакунин в отрывке «Мои личные отношения с Марксом» вспоминал: «Мы с Марксом — старые знакомцы. Я встретил его впервые в Париже в 1844 г. Я был уже эмигрантом. Мы сошлись довольно близко. Он тогда был более крайний, чем я, да и теперь он, если и не более крайний, то несравненно ученее меня. Я совсем был незнаком тогда с политической экономией, я не освободился еще от метафизических абстракций, и мой социализм был тогда инстинктивным. Он же, хотя и моложе меня годами, был уже атеистом, научным материалистом и сознательным социалистом. Именно в эту эпоху вырабатывал он первые основания своей настоящей системы. Однако полной близости между нами не было никогда. Наши темпераменты не подходили друг к другу. Он называл меня сентиментальным идеалистом — и был прав; я называл его вероломным, коварным и тщеславным человеком — и также был прав. В 1848 г. мы разошлись во мнениях и, должен сказать, правота гораздо больше была на его стороне, чем на моей».

Польская эмиграция в Париже ежегодно устраивала торжество, посвященное восстанию в Варшаве 1831 года. Бакунину предложили выступить на торжестве, и это предложение он с готовностью принял. В три дня приготовил речь и 17 (29) ноября 1847 года произнес ее в многолюдном собрании, заклеймив царя Николая I, как угнетателя, самого жестокого врага Польши, похитителя польской свободы, палача бесчисленного множества жертв.

В то же самое время. когда Бакунин ораторствовал в Париже, в Лондоне, на банкете, организованном в честь той же годовщины революционным обществом чартистов «Фратерниталь Демократе», речь по этому поводу, но совершенно другого содержания произносил Карл Маркс. Смысл его речи сводился к тому, что революционеры менее всего желают восстановления Польши, ибо погибла не только старая Польша, но и старая Германия, старая Франция, старая Англия; погибло все старое общество. Но потеря старого общества не является потерей для тех, кому нечего терять в старом обществе, а это относится теперь к большинству во всех странах. И дальше говорил он о том, что сигналом к освобождению всех угнетенных народов будет победа пролетариата над буржуазией.

Бакунину не удалось войти своим человеком в революционную среду коммунистов, основавшуюся тогда в Брюсселе. Между Михаилом Бакуниным и этой средой, где руководящую роль начал играть Маркс, оказалась непроходимая пропасть взаимной вражды и непонимания. Бакунин осуждал Маркса, который «возился» с рабочими, читал им лекции о «Наемном труде и капитале», всячески помогал им собирать свои силы, просвещаться и укреплять рабочие организации. Все это казалось Бакунину пустым делом: «Маркс портит работников, делая из них резонеров», — писал он из Брюсселя П. В. Анненкову. А другому своему приятелю, Георгу Гервегу, сообщал, что в обществе коммунистов: «Нет возможности свободно вздохнуть. Я держусь вдали от них и объявляю самым решительным образом, что не пойду в коммунистический союз ремесленников и не хочу иметь ничего общего с ним». Хотя он формально был введен в общества немецких и бельгийских коммунистов, — тогдашнему коммунистическому движению рабочих он остался совершенно чужим.

Когда в 1848 из Праги Бакунин прибыл в Бреславль, слух о его «польском предательстве», гнездившийся в эмигрантских кружках, впервые проник в печать. В номере от б июля 1848 года газеты «Neue Rheinische Zeitung», редактируемой К. Марксом, была напечатана корреспонденция из Парижа, сообщавшая, что в связи с ведущейся славянской пропагандой ходит слух, будто в распоряжении Жорж Занд находятся документы, сильно компрометирующие Михаила Бакунина в качестве агента русского правительства, сыгравшего активную роль в произведенных арестах поляков. Бакунин, узнав об этой заметке, тотчас же напечатал свой протест в бреславльской газете «Allgemeine Oder Zeitung», корректно перепечатанный в газете Маркса от 16 июля. Бакунин потребовал затем от Жорж Занд опровержения слухов, которая немедленно обратилась к Марксу с письмом, решительно опровергающим сообщение парижского корреспондента газеты. Письмо это было напечатано со следующей припиской редакции: «Таким образом мы исполнили обязанность прессы строго наблюдать за поведением общественных деятелей и дали возможность г. Бакунину рассеять подозрения, которые действительно были распространены в известных кругах Парижа».

Спустя несколько месяцев Бакунин и Маркс встретились в Берлине. Во время полу-шутливого, полу-серьезного разговора, Маркс сказал Бакунину: «Знаешь ли ты, что я теперь стою во главе столь хорошо дисциплинированного тайного коммунистического общества, что стоит мне сказать одному из его членов: иди убей Бакунина, и он тебя убьет». — Я ответил, что в том случае», если у (его) тайного общества нет другого дела, кроме убийства людей, не угодных Марксу, оно может быть только обществом прислужников или смешных хвастунишек». После этого разговора, состоявшегося в августе 1848 друзья-враги не виделись вплоть до 1864 года.

Глава 10. Неравный брак

О судьбе Бакунина в сибирской ссылке доподлинно известно по Архивным делам III Отделения и Морского Министерства, рассекреченным после революции 1917 года и опубликованным в 1923 году в открытом доступе.

За годы нахождения в Сибири предприимчивый, потрепанный революционными бурями, потерявший здоровье за время многолетнего заключения в крепостях, лишенный всякого состояния Бакунин, решил следующие проблемы: женился на молодой особе Антонии Ксавериевне Квятковской; далее в целях обеспечения семейного благополучия исхлопотал возможность свободного перемещения в пределах Сибирского края в поисках работы; получил место по гражданской службе канцелярским служителем 4 разряда, к которому не приступил, заявил о желании работать по золотому промыслу, но как промысловик не состоялся, и, в конечном итоге, организовал удачный побег из Сибири, оставив на каторге свою «горячо любимую» молодую жену.

Конечно все эти события можно рассматривать как взаимно независящие друг от друга, но по зрелом размышлении, учитывая последовательность их реализации, можно прийти к обратным выводам — о наличии у Бакунина хорошо продуманного плана освобождения.

14-го мая 1858 года М. Бакунин написал из города Томска генералу Озерскому письмо следующего содержания:

«Вашему Превосходительству известно, что я намерен жениться на молодой девушке, которая, несмотря на всю незавидность моего политического и в следствие того и общественного положения, руководимая, единственно великодушною привязанностью, решилась соединить свою судьбу с моею судьбою. После многих и довольно бурных испытаний поглотивших мою молодость и приведших меня к известному Вам результату, я не был в праве ожидать для себя такого счастия, и отныне единственною целью остальных дней моих, единственным предметом всех моих помышлений должно быть и будет устроение возможного счастия, довольствия и благосостояния того существа, которое даруя мне как бы новую жизнь, возбудило во мне и новый интерес к жизни.

Не безызвестно также, что Антония Ксавериевна Квятковская, уже несколько месяцев перед сим, признана всеми в Томске моею невестою, — и, оставив в стороне мои собственный желания и чувства, одна публичность таковых отношений, требует скорейшего довершения начатого дела. Но жениться я не могу, пока не буду сознавать себя в силах упрочить существование жены и семейства: ни у меня, ни у ней нет ничего; я должен буду жить и содержать ее своими трудами, — и ничего не желаю я так пламенно как дельного труда, который, дал бы средства для безбедной жизни; но <…> политические условия моего жительства в Томске, решительно не позволяют мне посвятить себя какому бы то не было деловому и вместе хлебному занятию. После многих неудачных попыток найти такого рода деятельность, я окончательно убедился, что она только тогда сделается для меня доступною, когда мне будет дозволено отлучаться из места назначенного для моего жительства. В Сибири других значительных дел нет, кроме транзитной торговли, откупов и золотых промыслов. К первой я не приготовлен ни наукою, ни жизнью; к откупным делам не чувствую в себе ни способности. Остаются золотые промыслы; но для того чтоб заниматься ими, необходимо посещать Восточную Сибирь, а я лишен этого права. По кратковременности пребывания Вашего в Томске, я мало имею честь быть знакомым Вашему Превосходительству; но Вы верите в честь людей, а я даю Вам честное слово что никогда не подам Вам повода раскаиваться в том, что Вы для меня сделаете».

Обратим внимание на "военную хитрость" Бакунина - его клятвенные заверения не использовать возможность свободного перемещения по Сибири иначе, чем в целях заработка для содержания молодой семьи, а также отсутствие впоследствии, после побега, беспокойства по поводу судьбы 18-летней Антонии Квятковской, которая по воспоминаниям современников оказалась весьма незавидной. Тем не менее, второму наблюдению мы найдем объяснения в переписке С Герценом и Огаревым, уже из Лондона, о чем автор расскажет далее применительно к исторической канве повествования.

В свою очередь, дядя Бакунина — генерал-губернатор Н. Н. Муравьев-Амурский — поддержал его прошение на имя князя В. А. Долгорукова уже 18 мая 1858 года, написав из Благовещенска на Амуре:

«Имею честь покорнейше просить Ваше Сиятельство ходатайствовать перед Его Величеством, в личную и лучшую для меня награду прощение с возвращением прежних прав состояния остающимся еще в Восточной Сибири государственным преступникам: Николаю Спешневу, Федору Львову, Михайле Буташевичу-Петрашевскому и сосланному в г. Томск родственнику моему Михайле Бакунину. Примите уверение в искреннем уважении и душевной преданности, с коими имею честь быть Вашего Сиятельства покорнейший слуга Николай Муравьев».

Из списка с отношения Председательствующего в Совете главного управления Западной Сибири генерал-губернатору Восточной Сибири от 23 Апреля 1859 г. за № 62 узнаем:

«Вследствие просьбы, из государственных преступников, канцелярского служителя Михаила Бакунина о выдаче ему подорожной на проезд в г. Иркутск, для поступления там в гражданскую службу, томский гражданский губернатор, снабдив Бакунина видом на свободное проследование в г. Иркутск, сообщил о сем начальнику тамошней губернии. Честь имея довести о сем до сведения Вашего Сиятельства, долгом считаю присовокупить, что упомянутый Бакунин, быв отставным прапорщиком предан законному суду за самовольное пребывание за границею и преступные там сношения с обществом злонамеренных людей, за что, по Высочайше утвержденному 12 декабря 1844 г. мнению Государственного совета, приговорен к лишению чина и дворянства и ссылке, в случае явки в Россию, в Сибирь в каторжную работу».

А уже в письме H. Н. Муравьева-Амурского от 14 ноября 1860 года к князю В. А. Долгорукову читаем просьбу о помиловании Бакунина, не оставшуюся без внимания:

«Позвольте мне при этом случае повторить мою просьбу о помиловании Бакунина, я так много уже говорил лично Вашему Сиятельству об нем, что повторять о причинах моей просьбы не буду, но скажу только к прежнему и то, что Бакунин один может быть не пишет никому ложных доносов или дерзких просьб, которых, по моему мнению, высшее правительство терпеть не должно, и которые ни в каком случае не составляют услуги Правительству. С истинным уважением и совершенною преданностию имею честь быть Вашего Сиятельства покорнейший слуга, Николай Муравьев-Амурский».

Глава 11. Побег

С фотографии не на нас, а куда-то влево, смотрит проницательным взглядом из-под очков Корсаков Михаил Семенович, исправляющий должность генерал-губернатора Восточной Сибири, к моменту побега из ссылки М.А. Бакунина. Какова же роль этого человека в успешной реализации намеченного плана?

Николай Андреевич Белоголовый — российский врач, общественный деятель, публицист, литератор, автор мемуаров о русской эмиграции, высказывал предположение, будто Бакунин, имея уже в голове план побега, «хотел для более верного обеспечения себе успеха завоевать благорасположение как Муравьева, так и властных его фаворитов» и верно рассчитал, что услуга, оказанная его содействием для помещения их возражения в «Колоколе», принесет ему лично большую пользу. Но достаточно прочесть письма Бакунина к Герцену, чтобы заключить, что Бакунин никакой маски не носил, совершенно искренно подписывался под либерально-диктаторской идеологией Муравьева, не только защищая ее, но и оправдывая всю сибирскую деятельность Муравьева. В интимных беседах с племянником Муравьев, может быть, и в самом деле высказывал радикальные мысли, нравившиеся Бакунину. Вопрос заключается лишь в том, далеко ли в то время умонастроение Муравьева ушло от умонастроения Бакунина? Некоторый свет на этот вопрос бросает деятельность Бакунина уже после побега его из Сибири.

К слову о некоторых свойствах двойственности характера Муравьев можно судить по его переписке, в частности в письме Егору Петровичу Ковалевскому в конце 1860 года он писал: «Пора же поднять всю Европу против нестерпимого английского деспотизма, пора бы нашим журналам перестать хвалить все английское».

Муравьев — псевдопротивник европейских ценностей — 19 ноября 1860 года напишет Ковалевскому: «Теперь я свободен, a по состоянию моего здоровья это было давно необходимо. В январе выеду отсюда, к 1-му февралю 1861 буду у вас (в Петербурге), а к 1-му марта, вероятно, на юге Европы».

В 1861 году, когда окончательно выяснилось, что Муравьев в Сибирь не вернется, Бакунин лишался могущественного покровителя и надежд на возвращение в Россию. Оставаться далее в Сибири с точки зрения революционера было бесперспективно.

Душевные переживания, которые в Алексеевском равелине свинцовой плитой придавили мечты революционной юности и склонили его голову перед Николаем, со временем покрылись пылью забвения. Вольный сибирский воздух вновь стал пьянить сознание, оживляя вера в неисполненное высокое назначение. Как и прежде, начинал томить неудовлетворенный голод деятельности и обретали утраченную силу забытые слова и мысли. «Отчаянный демократ» возрождался в новой жизни.

В июне 1861 года после отъезда Муравьева, дабы не подводить дядю и не обременять его судьбу следствием по делу о побеге, Бакунин решил из Сибири выбираться. Выехав из Иркутска с целью будто бы изучения края (прием, который он неоднократно использовал, чтобы «замести» следы) он кружным путем, приступил к реализации давно подготовленного плана побега, конечной целью которого являлся Лондон, который в публичных выступлениях так ненавидел его дядя и покровитель Муравьев-Амурский.

Совершенно неясным и нераскрытым остался вопрос, не лишенный исторического интереса: удался ли побег Бакунину случайно, просто потому, что ему «повезло», или побег, без сучка — без задоринки совершенный, только потому и удался, что Бакунину помогали? Указания на пособничество в деле о побеге имеются. Любопытнее всего то, что следствие по делу, которое велось более двух лет, столь «тщательно» искавшее виновников, упорно не хотело этими указаниями заняться и полной картины произошедшего так и не выявило, что с учетом некоторых фактов представляется не удивительным.

Узнав о факте побега Бакунина Император «в сердцах» объявил выговор Корсакову, исправляющему должность генерал-губернатора Восточной Сибири, и Козакевичу, военному губернатору Приморской области, которому поручил «лично произвести» следствие, «дабы разобрать подробности, каким образом была допущена такая непростительная оплошность».

Как водится на Руси, с недостатками работы Корсакова, в итоге поручили разбираться самому Корсакову. Царь разрешил коллизию следующим образом: «сообщить генерал-майору Корсакову выписку из вышеозначенных замечаний следственной комиссии под председательством статс-секретаря действительного тайного советника князя Голицына, Исключив из нее все, относящееся непосредственно до исправляющего должность ген-губернатора генерал-майора Корсакова» (справка из секретного производства по управлению флота генерал-аудитора о побеге политического преступника Бакунина из Николаевска за границу, ч. IV, лист 133, дело б. арх. III отд.).

5 марта 1863 года следственные материалы были препровождены Корсакову, да-да, именно тому исправляющему должность генерал-губернатора Восточной Сибири свиты Его Величества генерал-майор Корсакову, который фактически обеспечил успех побега, оформив 4-го июня 1861 года Бакунину открытое предписание, по которому все командиры казенных пароходов, находившихся в плавании по рекам Шилке, Амуру, Усури и Сунгари, обязаны были принимать его на пароходы без всякого препятствия.

На каком основании выдано Бакунину, находящемуся под надзором, такое открытое предписание и почему дозволено ему беспрепятственно совершить поездку на казенных пароходах, без указания цели и времени путешествия, генерал-майор Корсаков в ходе дела опрошен не был.

Для справки, так называемые открытые листы, по закону Российской империи выдавались в потребных случаях, служащим лицам и командам, командируемым по надобностям службы, а не частным лицам, коим Бакунин и как доверенный, уполномоченный купцом Сабашниковым, получить открытого листа законным образом не мог.

4 февраля 1864 года Корсаков доставил шефу жандармов вновь произведенное следственное дело в двух томах с запиской, резюмирующей следственный материал, составленный по его приказанию полковником Шульманом. По заключению Корсакова виновниками оказались: капитан Петровский, мичман Бронзерт, капитан Сухомлин и лейтенант Афанасьев.

Князь Долгоруков и Управляющему Морским Министерством Н. Краббе в заключении освободили от ответственности Управляющего Петровского и признали виновными лишь младших офицеров — мичмана Бронзерта и лейтенанта Афанасьева, которые, по повелению царя, и были подвергнуты дисциплинарным взысканиям. На этом дело о побеге Бакунина было благополучно завершено, однако мы, уважаемый читатель, с помощью архивных документов, попытаемся воссоздать картину побега и разобраться в его деталях.

Что до судьбы Михаила Семеновича Корсакова, который с 19 февраля 1861 года исправлял должность генерал-губернатора и командующего расположенными в Восточной Сибири войсками, то после «успешного» завершения бакунинского дела 19 апреля 1864 года он был произведён в генерал-лейтенанты, утвержден в занимаемой должности и благополучно проводил время с родными и друзьями на скромной даче (на фото):

Глава 12. Следствием установлено

В материалах дела имеются указания на пособничество Бакунину: речь идет об именах неких Хитрово (известная дворянская фамилия) и Филипеуса — чиновников Управления Приморской областью, на которых в доносе купца Вебера имеются прямые указания, как на пособников побегу Бакунина. Следствие даже краешком не коснулось этого вопроса, и Хитрово с Филипеусом не были приглашены даже для простого опроса, во всяком случае в «деле» никаких следов их опросов не сохранилось. Не опрашивался также целый ряд других лиц, близко знавших Бакунина. В «деле» имеется переписка, указывавшая на то, что некоего надворного советника, служившего чиновником в Николаевске, Бодиско (родственника знаменитого А.А. Бодиско — русского посланника в США в течение 17 лет (с 1837 по 1854 год), часто посещал Бакунин во время своего пребывания в городе. Имеются также отрывочные сведения об инженер-механике Маюрове, с которым на одном пароходе Бакунин прибыл в Николаевск 2 июля и на которого ссылается в доносе своем Вебер. Однако ни о роли Бодиско, ни о роли Маюрова в следственных материалах записей нет. Из материалов дела явствует совершенно очевидно, что все участники дела в Николаевске знали Бакунина как ссыльного: знал об том Бодиско, у которого бывал Бакунин (вероятно по вопросам организации отъезда в США), и лейтенант Афанасьев, по докладной которого Бакунину разрешено было выехать из Николаевска. Так или иначе, хорошо известный поднадзорный ссыльный г-н Бакунин, находившийся на Амуре по собственным делам, сел в Николаевске на казенный клипер «Стрелок», отправлявшийся 9 июля в гавань Де-Кастри, откуда пересев на иностранное судно, ушел в море на юг от гавани.

17 сентября 1861 года. ИРКУТСК. Шефу жандармов и Главному начальнику ІІІ-го Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии господину генерал-адъютанту и кавалеру князю Долгорукову 1-му.

Состоявший на службе при здешнем откупе Михаил Бакунин, с разрешения Исправляющего должность генерал-губернатора Восточной Сибири, свиты Его Величества генерал-майора и кавалера Корсакова, уволен был по собственным делам на Амур; заехав предварительно в Кяхту, был у некоторых тамошних купцов, и как слышно взял от них комиссию, — у купца Сабашникова и некоторых других, за что получил, как говорят, около 3.500 рублей и отправился до Николаевска.

Слухи дошли в Иркутск, что Бакунин воспользуясь разрешением генерал-губернатора ехать только до Николаевска, употребил во зло к нему доверие: сел на судно и отправился в Декастри, откуда отплыл в Америку; толки эти, хотя могут быть здесь и неверны, но подтверждаются приехавшими с Амура. О чем имею честь почтительнейше донести Вашему Сиятельству. Подполковник Дувинг.

Письмо ген. Корсакова В. А. Долгорукову. Иркутск, 17 сентября 1861 года.

Бакунин заявил Корсакову, что и на первый раз одну тысячу рублей серебром (в том числе путевые расходы), если он примет на себя поездку на Амур с целью осмотра и определения местных условий для предполагаемых им на Амуре промышленных и торговых предприятий, вследствие чего Бакунин просил дозволения моего отправиться туда. На возражения Корсакова Бакунин, ссылаясь, что ему разрешено вступить на государственную службу в Сибири, не ограничиваясь какою-либо в ней местностью, и, вместе с тем, угадывая мысль мою в неудобности иметь за ним там полицейский надзор, показал себя глубоко оскорбленным и стал представлять мне сверх того, что в Иркутске остается у него любимая жена, которую он никак не решится оставить, что, если он и желает ехать на Амур, то только потому, что не видит других средств к существованию и просил принять участие в его затруднительном положении.

Корсаков потребовал от Бакунина честное слово, что он не употребит во зло невозможности повсеместного бдительного надзора за ним в обширной Амурской стране, и что до окончания навигации он возвратится в Иркутск. Бакунин несколько раз давал Корсакову честное слово в исполнении его требования.

Отправление Бакунина из Николаевска морем в Де-Кастри, переход его там на иностранное купеческое судно и отправление на нем в море дают мне повод полагать, что справедливость слухов о побеге его имеет некоторое основание, и что он, презрев данное им мне честное слово, ушел за границу.

Прошу доложить Государю Императору, что, признавая себя вполне виновным в упуске Бакунина, доверившись его клятве, хотя и сделал это единственно в уважении крайне стеснительного его положения в содержании себя и семейства своего честным трудом.

Заключение следственной комиссии А. Ф. Голицына. Секретно.

1) Исправляющий должность генерал-губернатора Восточной Сибири свиты Его Величества генерал-майор Корсаков 4-го июня 1861 года выдал Бакунину открытое предписание, по которому все командиры казенных пароходов, находившихся в плавании по рекам Шилке, Амуру, Усури и Сунгари, обязаны были принимать его на пароходы без всякого препятствия и с будущим. На каком основании выдано Бакунину такое открытое предписание и почему дозволено ему беспрепятственно совершить поездку на казенных пароходах, без означения цели его путешествия, времени, какое разрешено пробыть в оном и мест, в коих он мог быть, из дела не видно, и генерал-майор Корсаков об этом не спрошен. Открытые листы, по закону, выдаются в потребных случаях, служащим лицам и командам, командируемым по надобностям службы, Бакунин же, как из дела видно, предпринимал путешествие по Сибири по частному делу, как доверенный, уполномоченный купцом Сабашниковым и потому не мог получить открытого листа.

2) Бывший иркутский гражданский губернатор действительный статский советник Извольский того же 4 июня выдал Бакунину вид на свободный проезд в Приморскую Область Восточной Сибири и обратно в Иркутск, назвав в оном Бакунина бывшим прапорщиком, получившим Высочайшее повеление на вступление в гражданскую службу, а на другой после того день, 5-го июня, сообщив о сем военному губернатору Приморской области, добавил, что Бакунин находится под надзором полиции. Но по какому поводу, об этом последнем обстоятельстве, не было упомянуто в выданном Бакунину виде и на каком основании выдан самый вид, когда Бакунин уже имел открытый лист от генерала-губернатора, равно с какою целью Бакунин назван бывшим прапорщиком, получившим Высочайшее повеление на вступление в гражданскую службу, тогда как он по суду был лишен всех прав состояния, из дела не видно и Извольский как об этом, так и о нарушении 560 ст. XV т. уголовного законодательства не спрошен.

Во время следствия Афанасьев показал, что он, бывая в квартире знакомого ему чиновника Бодиско и встречая там Бакунина, спрашивал о нем и узнал, что Бакунин сосланный в Иркутск. В тот день, когда Бакунин отправился на клипере «Стрелок» из Николаевска, и был еще в виду города, аудитор военно-судной комиссии в портах Восточного Океана Котюхов объявил Афанасьеву, что Бакунин намерен бежать за границу, о чем он, Котюхов, получил письмо от неизвестного, и советовал послать немедленно за «Стрелком» пароход «Амур», готовый к отплытию вверх по реке Амуру, но Афанасьев остался равнодушным к такому объявлению Котюхова, сказав ему: «А нам что за дело до Бакунина, пусть себе бежит, отвечать за него будем не мы, а генерал Корсаков».

В полученном аудитором Котюховым письме от неизвестного говорится, что Хитрово и Филипеус помогают побегу Бакунина, и что они имеют большое влияние на управлявшего Приморскою Областью капитана 1 ранга Петровского. Но кто такие Хитрово и Филипеус, какие были их отношения к Бакунину и в чем заключалась их помощь, из дела не видно и обстоятельство это не исследовано.

Понятно, что речь г-на Петровского заключала в себе следующий смысл: «Господа, действуйте смело и не бойтесь ничего: Вашим сообщником будет сам губернатор, а он, по силе дарованной ему свыше власти, сумеет скрыть следы вашего преступления».

Письмо Вебера Котюхову. 8 июля 1861 г.

«Я глубоко убежден, что побег Бакунина сделает много зла его жене, семейству его и Генералу Корсакову, а не принесет решительно никакой пользы ни человечеству, ни России, ни даже ему самому. Бакунин не в состоянии сделать никому добра: это олицетворение эгоизма. Побег Бакунина повредит многим из моих соотечественников, находящимся в изгнании, потому что Правительство, из опасения, чтобы подобные случаи не повторялись между политическими преступниками, усугубит без всякого сомнения надзор за этими несчастными. Вот причины, заставившие меня искренно желать неуспеха Бакунину. Я думаю, что Вы поймете и оцените надлежащим образом чистоту моих намерений и не откажетесь помочь мне. Преданный Вам навсегда Г. Вебер».

Из докладной от 12 июня 1864 г. Генерал Потапова — Н. Краббе.

«Я полагал бы признанных виновными в том капитана 1-го ранга Петровского, капитана-лейтенанта Сухомлина, лейтенанта Афанасьева и мичмана Бронзерта не предавать суду, а подвергнуть дисциплинарному взысканию; что же касается аудитора Котюхова, то в доказательство того, что он имел основание заявить лейтенанту Афанасьеву о намерении Бакунина бежать за границу, служит прилагаемое письмо, полученное им от Вебера, которое считаю долгом препроводить в подлиннике к вашему превосходительству».

Бакунин благополучно через Японию прибыл в Америку, а 28 декабря 1861 года оказался Лондоне, который так публично ненавидел его дядя и покровитель Муравьев-Амурский.

Жена Бакунина — Антония — промучившись в Сибири еще два года с трудом добилась освобождения и приехала к мужу в Швецию в 1863 году. Поскольку детей у супружеской пары не было, то в 1867 году в Неаполе Антония Бакунина сошлась с итальянским адвокатом и соратником мужа Карло Гамбуцци, от которого благополучно родила сына и троих дочерей. Бакунин относился к этой ситуации в духе своих воззрений, а вероятнее всего договоренностей, — вполне терпимо — всегда предоставлял жене полную свободу, продолжая по мере скудных возможностей заботиться о ней и о ее детях.

Глава 13. Раскольники в революции

Приехал Бакунин в Лондон, конечно, без всяких средств и опять, как в начале сороковых годов, попал на иждивение не только к Герцену, но и Тургенев взялся помогать Бакунину материально. Именно И.С. Тургенев ссудил Бакунина деньгами на поездку его жены из Сибири. Каким был в это время Бакунин? Каков был его характер, его взгляды и интересы?

Герцен вспоминал: «В Лондоне он говорил в 1862 году против нас почти то, что говорил в 1847 против Белинского. Бакунин находил нас умеренными, не умеющими пользоваться тогдашним положением, недостаточно любящими решительные средства».

Окружив себя «всевозможными славянами», настоящими и поддельными, среди которых были «демократы без социальных идей, но с офицерским оттенком, социалисты, католики, анархисты, аристократы и просто солдаты, хотевшие где-нибудь подраться, в Северной или Южной Америке», Бакунин — по воспоминаниям Герцена — «спорил, проповедовал, распоряжался, кричал, решал, направлял, организовал и ободрял целый день, целую ночь, целые сутки. В короткие свободные минуты, он лихорадочно бросался к письменному столу, разгребал на нем от завалов небольшое место и принимался писать письма во все концы мира. Деятельность его, равно как и праздность, аппетит и все остальное, как гигантский рост и вечный пот, все было нечеловеческих размеров, как и он сам; «а сам он — исполин с львиной головой, со всклокоченной гривой. Его этот образ жизни не теснил; он родился быть бродягой, бездомником». Окружающие сравнивали его с большим ребенком и прощали всевозможные прегрешения.

Первые два года после ссылки за границей Бакунин целиком был поглощен славянскими и русскими делами. В России в это время появились первые революционные группы из студенческой молодежи. В Петербурге выпущен был ряд прокламаций, из которых особенно нашумел листок «Молодая Россия» с призывом к восстанию.

Народные массы с удивлением смотрели на молодых революционеров, как на барчуков, по непонятным причинам недовольных отменой крепостного права.

Взгляды Бакунина по отношению к тогдашней России были настолько необычными, что на них стоит остановиться подробнее. Он до такой степени верил в близость восстания, что летом 1862 года, поглощенных своими финансовыми хлопотами о приезде жены, Бакунин писал Тургеневу: «Мы издали видим, что вас уж буря захватывает. Скоро будет поздно устраивать да перевозить (жену), да и правительство может сделаться злее».

Особую ставку Бакунин и Огарев делали на революционность староверов и сектантов, для которых Огарев не только издавал особое приложение к «Колоколу», но и пытался завязать весьма прагматичные отношения и с ними. Бакунин весь кипел в эти годы, о которых Герцен напишет: «Он любил не только рев восстания и шум клуба, площади и баррикады; он любил также и приготовительную агитацию, эту возбужденную и вместе с тем задержанную жизнь конспираций, консультаций, неспанных ночей, переговоров, договоров... химических чернил и условных знаков». Кузина Герцена, Т. Пассек оставит о Бакунине этого периода такие воспоминания «Из дальних лет»: «Умный, начитанный, обладающий даром слова, проникнутый немецкой философией, он иногда был малодушен, как ребенок, которому хочется какого-нибудь дела: если печатать — то прокламации; если действовать —то все везде поставить вверх дном, ничего не щадить, никогда не задаваться мыслью, что из этого может выйти, — итти на пролом».

Известно, что русские изгнанники затеивали устроить в Лондоне беглую раскольничью Архиерейскую кафедру, и оттуда через «сумасбродных раскольников» потрясти всю Россию... К таким заграничным агитаторам по мнению раскольников относились: Бакунин, Огарев и князь Петр Долгорукий.

10 ноября 1862 Бакунин пишет Герцену и Огареву «Вы видите из письма Кельсиева и вероятно догадывались прежде, что для нас на Востоке плодовитого дела тьма, — как политического, так и коммерческого, — и что оба между собою связаны: — Пропаганда на староверов в Турции и в Австрии и через них на Россию, устройство складочного места и правильной торговли через Константинополь и Галац на Одессу, устройство правильной пропаганды через Кавказ на войско кавказское и далее на Дон — и прибавлю еще устройство правильной торговой пропаганды через армян на Тифлис и на Волгу даже до Нижнего Новгорода. На все это при всей ревности Василия Ивановича Кельсиева его одного не станет. А дело, как вы сами видите и знаете, животрепещущее, неотлагательной важности. — «Куй железо, пока горячо» пословица драгоценная, которую вы, к сожалению, часто забываете. Я предоставил бы Кельсиеву раскольников турецких, белокриницких и все с ними связанное, а также устройство путей сообщения через Галац и другие места в Одессу. Жуковскому и Кельсиеву вместе поручил бы устройство складочного места в Константинополе».

В планах заграничных агитаторов было склонить русских раскольников завести свою раскольничью типографию за рубежом, где печатать «вздорные раскольнические книги» и громить Россию и русское правительство. Типографию предполагалось организовать в Турецких владениях в славском скиту и раскольничий Архиерей Аркадий Славский послал с неким господином Лещинским монаха своего Арсения в Москву за сбором милостыни.... на сию типографию; при этом Аркадий вручил Арсению писанную на полотне церковными буквами грамоту, в которой говорилось, что он Арсений, посылается в Россию в качеств уполномоченного от задунайских казачьих обществ депутата, для осмотра местностей и грунта земли, на которые могли бы упомянутые общества указать для своей оседлости в случае, если российское правительство дозволить им переселиться в Россию на жительство с поступлением в Российское подданство. Этот ловко состряпанный документ, мог не только защитить посланного от всяких подозрений в сообществе с Лещинским, но и выставить в наилучшем свете пред русским правительством, Арсений должен был; согласно наставлению Аркадия, тогда только пустить в дело, если б его постигла какая-нибудь невзгода по главному предмету посольства — приобретению и перевозке шрифта для типографии. Письменные сношения с Белою Криницей (старообрядческий комплекс на границе Украины с Румынией) в видах привлечения главы старообрядцев к совокупному действию против русского правительства, открыл первоначально русский выходец «герценовской семьи», известный изгнанник князь П. В. Долгорукий — личность весьма примечательная, который письмами прельщал в 1862 году Кирилла Белокриницкого — раскольничьего митрополита.

Долгоруков сотрудничал в «Колоколе» Герцена, хотя во многом расходился с ним во взглядах. В конце жизни много времени проводил на Швейцарской ривьере. Приезжавшие на воды русские старательно избегали встреч со старым знакомым и бывшим соотечественником. «Как неутомимый тореадор дразнил без отдыха и пощады, точно быка, русское правительство и заставлял дрожать камарилью Зимнего дворца», — вспоминал о нём Герцен — за что «отставной коллежский секретарь Долгоруков» был приговорён Сенатом к лишению княжеского титула, прав, состояния и к вечному изгнанию в 1861 году.

Однако столкновение Лондонских агитаторов с русскими раскольниками (Бакуниным, Кельсиевым, Огаревым, Петром Долгоруковым, Герценом и К0) кончились провозглашением троекратной анафемы от всех православных христиан.

Глава 14. Антося

Название этой главы Антося — не случайно, ведь именно так ласково называл любимую жену Бакунин. Скорее всего, все, что Вы, уважаемые судари и сударыни, сможете прочесть в открытых электронных источниках информации о взаимоотношениях Бакунина с его женой — Антонией Квятковской — окажется журналистской выдумкой. Возможно, кому-то из исследователей жизни и творчества Бакунина повезет больше, но мне удалось отыскать в обширной переписке лишь пять писем Бакунина, в которых он тревожится о судьбе жены после побега из Сибирской ссылки. Кроме того, в архивной переписке представлены два письма Антонии Бакуниной, в которых она сетует Огареву на катастрофическую нищету из Локарно и просит о материальной помощи для спасения описанных приставами личных вещей.

Вспомним письмо Бакунина от 14-го мая 1858 года, написанное из города Томска в адрес генерала Озерскому:

«Вашему Превосходительству известно, что я намерен жениться на молодой девушке, которая, несмотря на всю незавидность моего политического и вследствие того и общественного положения, руководимая, единственно великодушною привязанностью, решилась соединить свою судьбу с моею судьбою. После многих и довольно бурных испытаний поглотивших мою молодость и приведших меня к известному Вам результату, я не был в праве ожидать для себя такого счастия, и отныне единственною целью остальных дней моих, единственным предметом всех моих помышлений должно быть и будет устроение возможного счастия, довольствия и благосостояния того существа, которое даруя мне как бы новую жизнь, возбудило во мне и новый интерес к жизни.

Не безызвестно также, что Антония Ксавериевна Квятковская, уже несколько месяцев перед сим, признана всеми в Томске моею невестою, — и, оставив в стороне мои собственные желания и чувства, одна публичность таковых отношений, требует скорейшего довершения начатого дела. Но жениться я не могу, пока не буду сознавать себя в силах упрочить существование жены и семейства: ни у меня, ни у ней нет ничего; я должен буду жить и содержать ее своими трудами, — и ничего не желаю я так пламенно как дельного труда, который, дал бы средства для безбедной жизни. Политические условия моего жительства в Томске, решительно не позволяют мне посвятить себя какому бы то не было деловому и вместе хлебному занятию. После многих неудачных попыток найти такого рода деятельность, я окончательно убедился, что она только тогда сделается для меня доступною, когда мне будет дозволено отлучаться из места назначенного для моего жительства. В Сибири других значительных дел нет, кроме транзитной торговли, откупов и золотых промыслов. К первой я не приготовлен ни наукою, ни жизнью; к откупным делам не чувствую в себе ни способности. Остаются золотые промыслы; но для того чтоб заниматься ими, необходимо посещать Восточную Сибирь, а я лишен этого права».

Конечно, давая клятвенные заверения — не использовать возможность свободного перемещения по Сибири иначе, чем в целях заработка для содержания молодой семьи —

Бакунин либо изначально лукавил, либо не учитывал живости своего мятежного характера, который не позволит ему завершить свои последние дни в сибирской глухомани. А что до беспокойства по поводу дальнейшей судьбы 18-летней Антонии Квятковской, написанное Бакуниным оказалось чистейшей правдой.

Письма Бакунина Герцену и Огареву из Нью-Йорка в декабре 1861 года приоткрывают завесу над еще одним — семейным — аспектом побега.

По плану Бакунина Антония (Антося) должна была выехать из Сибири к его матери в имение Прямухино в сентябре 1861 года, чему помешали доселе достоверно не известные обстоятельства.

Бакунин в октябре-ноябре 1861 года с борта парохода, следующего в Нью-Йорк, пишет, обращаясь одновременно к Герцену и Огареву (Аге): «Если вы имеете какие-нибудь письма или известия о жене и о моем семействе, поспешите присылкою их в Нью-Йорк и дайте знать немедленно через ваших корреспондентов в России братьям в Тверской губернии (г. Торжок, село Прямухино), что около половины декабря я должен быть в Лондоне».

Позднее, 3 декабря 1861 года уже из Нью­Йорка: «Жена моя должна была оставить Иркутск в сентябре и ехать к матушке в деревню, оттуда с одним из братьев в Лондон. Но я ничего не знаю о ней, и неизвестность меня измучила».

Любопытное, многое объясняющее письмо некой толстейшей и благороднейшей из смертных Emmа, в котором Бакунин напишет 19/7 Ноября 1862 года из Лондона:

«Моя милая, моя добрая, моя благородная и толстейшая Emma. Наконец получил от вас живое слово. Но не веселое вы мне пишете. Antonie еще в Иркутске — из ваших слов я должен понять, что она почти желает остаться там. — Если так, если у ней самой решительно нет потребности ехать ко мне, если поездка ее ко мне будет сопряжена с жертвой, если eй, может быть хорошо и без меня, то, ради Бога, пусть обо мне не думает, пусть остается. Вы говорите, что она ждет моего окончательного слова. Вот оно: она свободна, и по праву, и по справедливости, да по моему искреннему, сердечному благословению, она может располагать собою, имея в виду только свое счастье, которое для меня дороже всего. Ее право выбора, и за скорым официальным признанием его дело не станет. — Но и в таком случае, любезный друг, я буду просить, остаться ей и семейству ее другом. Они, оторванные от своего прежнего круга, перенесенные мною же в чуждый им Иркутск, живут там совершенно одни, без помощи, почти без друзей. — Ваша дружба к ним будет им помощью, а для меня хоть небольшим успокоением. — Будьте любезным другом для Antonie, для Sophie, и не давайте Юлии Михайловне со страху лишать сыновей своих университетского воспитания. Я ж потребую от братьев, чтоб они отдали Antonie мою часть в наследстве, в котором я сам уж нуждаться не буду. — Эта часть не фикция, она составит довольно значительный капитал. Но если Antonie сама хочет ко мне, тогда пусть знает, я приму ее с восторгом. А она в моей любви сомневаться не может. Вот вам и eй мое последнейшее слово.

— Пусть теперь она решается, не спрашивая ничего и никого, только своего сердца — сердце не лжет никогда, когда и по каким бы то ни было внешним или внутренним соображениям, не заставляет его лгать насильственно.

— Что теперь вам говорю, то пишу и ей — пусть выбирает и пусть твердо произносит приговор над нами обоими. Я сам жду его, потому что жизнь моя должна определиться либо она, или борьба. — Если не приедет, то я буду считать себя вправе пустить себя в наиболее рискованный оборот по делу, которому до сих пор принадлежала жизнь моя, и которому я буду тогда принадлежать исключительно. — Я, может быть, был бы давно уж в Англии или даже в России, если б не ждал Autonie. И так, любезный друг, возвращаюсь к тому, что мне еще дороже: пусть, прежде всего Antonie будет счастлива.

Если ей нужно остаться, — пусть остается, — я не стану ей на пути, и не буду преградою к ее счастью. Если ей нужно приехать ко мне, тогда помогите ей приехать сначала в Россию. — Деньги ей высланы. — Держать ее не могут. — Да, наконец, жена, ищущая мужа, может и без позволения ехать. — Никто, даже это правительство, не упрекнет ее в этом. — Пусть едет сначала к моим родным в Россию, — главное выбраться eй из Иркутска, — потом ко мне. — И дай Бог мне узнать о ее решении, а на что бы она не решилась, пусть будет она счастлива. Пользуюсь новым адресом, чтобы попросить вас передать прилагаемое письмо моей Антонии Квятковской, если она еще в Иркутске, или в ее отсутствии Юлии Михайловне или Софии Квятковской. С завтрашнего дня начну пересылать письма адресом «Колокол». Addio. Ваш М.Б.

Так вот что оказалось главной причиной двухлетней разлуки супругов — неуверенность Бакунина в ценности и долговечности возникших отношений, а главное, не желание связывать какими-либо обещаниями молодую женщину и втягивать ее в полную риска и лишений революционную борьбу.

И все же 12 ноября 1862 года Антонина Ксаверьевна Бакунина выехала из Иркутска, а спустя месяц — 12 декабря — добралась до Прямухина, где её встретили по- родственному тепло. В начале следующего года стараниями вероятнее всего матери Бакунина, которая как помним, имела возможность напрямую обращаться к Императору, она получила заграничный паспорт, выехала в Лондон, и благополучно добралась до квартиры Герцена. Казалось бы путешествие завершилось, но Бакунина в Лондоне уже не оказалось, он ведомый идеей освобождения славянства в конце февраля 1862 года уехал в сторону Польши, где начались революционные волнения. Александр Иванович Герцен ей совершенно не понравился, впрочем, эта антипатия оказалась, как выяснится впоследствии, взаимной. И все-таки Антония разделила незавидную судьбу скитальца-революционера, приехав к нему в 1863 году в Стокгольм.

ДВА ПИСЬМА А. БАКУНИНОЙ К ОГАРЕВУ.

9 Февраля 1872. Locarno

Николай Платонович. — Нужда теснит нас. Хозяйка отказала б нам в квартире, если б мы не выплатили к 8 Февралю, — срок месячный найму квартиры, 317 фр.— Мы были принуждены сделать lettre de change в 300 франков и в конце Февраля мы должны будем выплатить эту сумму в здешний национальный банк, иначе у нас опишут все наши вещи. Николай Платонович, вы легко поймете мое отчаяние, мой ужас, не из страху потери наших вещей, но нам без этого нельзя будет даже оставаться в Локарно. Я все средства уже истощила, я не знаю, что делать. Семья моя далеко, Мишель не имеет никаких средств, а у меня двое маленьких детей. Николай Платонович, вы старый друг Мишеля, постарайтесь помочь нам, спасите нас от горького стыда описания нашего бедного имущества. Отвечайте, отвечайте скорее ради всего, что есть для вас святого.

Простите беспорядок моего письма, но мне так тяжело, что и голова то не ясна. Пишу без ведома Мишеля, который был бы против моего письма. Антони Бакунин.

18 Февраля 1872. Locarno.

Николай Платонович. — He сейчас отвечала вам потому, что мне грустно было; не знаю как, но я имела надежду, что вы успеете помочь нам. Ошиблась. Простите беспокойство, бесполезную тревогу, причиненную вам моим письмом. Ничего не пишите о моем письме Мишелю. К чему! Arrive се quiarrive, не нам первым, не нам последним познакомиться близко с настоящею нуждою. До этих пор мы как то счастливо ее избегали, а теперь, вероятно, придется и нам заплатить ей дань. Что касается Герценов, то почти неизвестны Мишеля отношения с ними; я так чужда всей остальной жизни, кроме моих детей.

Вы, Николай Платонович, знаете их хорошо, так сами можете решить.

Простите короткость моего письма, а также, что посылаю его не франкированным, в эту минуту мы a la lettre sans sou. Преданная вам Антони Бакунин.

Антонина Ксаверьевна начала хлопотать о разрешении ей с детьми навестить стариков родителей в России. Разрешение, было дано, и 30 июня 1872 года она выехала из Локарно. Проводив семью, Михаил Александрович записал в своем дневнике: «Разлука, на сколько? на год? навсегда?».

Помощь пришла откуда не ждали. Известный революционер, сторонник теории Маркса Карло Кафьеро провёл больше года в Италии в качестве представителя Маркса и Энгельса, и, что естественно, противника анархизма. Однако, благодаря контактам, которые он имел с Джузеппе Фанелли, Кафьеро перешёл на другую сторону баррикад, встав на сторону Бакунина и его итальянских последователей. Когда в начале 1872 года вышел в свет первый выпуск газеты La Campana, Кафьеро не только был автором статей в ней, но и профинансировал публикацию. В том же году он встречается с Бакуниным в Локарно (Швейцария), где много времени проводит с ним в дискуссиях относительно разногласий бакунистов и марксистов, приняв в итоге сторону анархистов. Летом 1873 года с помощью Кафьеро был реализован проект создания международного центра для революции в Италии и в мире. Кафьеро, продав все свои унаследованные от семьи земли, покупает ферму в Швейцарии, на которой поселяется Бакунин в качестве фиктивного собственника. Этот центр, названный La Baronata, впоследствии станет спасительным убежищем для революционеров, преследуемых своими правительствами.

Глава 15. Бакунин, Карл Маркс и его двойники

Оставим на короткое время житейские дала семьи Бакуниных и вернемся к делам политическим, касающимся только Михаила Александровича.

Особенное негодование Бакунина вызывали клеветнические выпады против него, печатавшиеся в английской прессе, в то время, когда он находился в Петропавловской крепости, и позднее, когда он только что появился в Лондоне после побега из Сибири. Это убеждение разделял с ним Герцен, который и внушил Бакунину мысль о Марксе, как инспираторе клеветнической кампании. И когда Бакунин в настоящем отрывке и в других своих писаниях утверждал, будто «Маркс и К0 распустил обо мне самые низкие слухи, прокричал и пропечатал их в английских и немецких газетах», то он был прав, поскольку во главе этой кампании действительно стоял человек по имени Маркс. Но Бакунин, а вместе с ним и Герцен ошибались, полагая, что этот Маркс был Карлом Марксом. Как было выяснено позднее это был другой Маркс, не Карл, а Френсис, и исследование Д. Б. Рязанова выяснило это с такой убедительностью, что ныне даже ученики и страстные защитники Бакунина принуждены признать, что Карл Маркс здесь не при чем.

Макс Неттлау в одном из примечаний к настоящему отрывку замечает: «Необходимо упомянуть, что клевета 1853 года началась с письма от 23 августа, подписанного F. М. («The russian agent Bakunin» — «Русский агент Бакунин»). Этот бесстыдный клеветник назывался Francis Marx, он был англичанином и не имел ничего общего с Карлом Марксом, который еще в апреле 1854 писал Энгельсу, что узнал о существовании «весьма тупоумного урквартиста по имени Маркс» («Bakunins gesammelte Werke», Berlin, 1924, III В., S. 214).

Известно, что взгляды Уркарта были настолько антирусские и протурецкие, что это даже затрудняло политику самой Британии. Британия могла неожиданно оказаться в одиночестве в состоянии войны с Россией, чего хитроумная и трусливая политика Британии в принципе не допускала. Именно Уркарт явился организатором «дела Виксена».

Дело настолько показательное, в том числе для современной Англии, а главное английских политиков, что стоит вкратце напомнить его историю.

В ноябре 1836 года русский военный бриг «Аякс» задержал британскую шхуну «Виксен» в районе порта Суджук-Кале (ныне Новороссийск). На момент задержания с её борта уже было выгружено 8 орудий, 800 пудов пороха и значительное количество оружия в поддержку горцев, противостоящих русским властям. Это была умышленная провокация, организованная первым секретарём британского посольства в Константинополе Дэвидом Урквартом. Кроме него в организации провокации участвовала польская эмиграция в лице Адама Чарторыйского. Экипаж, которым руководил британский агент Джеймс Станислав Белл, получил инструкции отправляться в Суджук-Кале, где встреча с русским крейсером была почти неминуема. Владельцу шхуны предписывалось не избегать её, но, наоборот, всячески искать этой встречи. Конфликт угрожал перерасти в войну между Российской и Британской империями, но к апрелю 1837 года был улажен. Британия не смогла найти континентального союзника для войны с Россией чтобы воевать чужими руками. Такая деятельность вызвала недовольство главы британского МИД Палмерстона и Уркарт был отозван из Турции. C 1847-го по 1852 год он был членом парламента от Стаффорда, где и продолжал свою энергичную кампанию против внешней политики лорда Пальмерстона, обвиняя его в подкупе Россией. Действия Англии в Крымской войне вызвали возмущённые протесты со стороны Уркварта, который заявил, что Турция была в состоянии сражаться в своих собственных битвах без помощи со стороны других сил. Чтобы воздействовать на правительство, он организовывал «комитеты иностранных дел» (англ. «foreign affairs committees»), которые стали известны как урквартовские, а в 1855 году открыл издание «Свободная пресса» (англ. Free Press; в 1866 году переименовано в «Дипломатический обзор» — англ. Diplomatic Review), среди многочисленных подписчиков которого был социалист Карл Маркс. В данных изданиях постоянно пропагандировались взгляды о том, что британские политики подкуплены Россией и являются «продажными орудиями царской политики».

Бакунину, очевидно, оставалось неизвестным, что в октябре 1852 г. в американской газете «New-York Daily Tribune» в корреспонденции, написанной Энгельсом, но подписанной Марксом, в строках, посвященных выдающейся роли Бакунина в дрезденском восстании, было сказано, что восставшие «нашли способного и хладнокровного вождя в русском эмигранте Бакунине».

В Лондоне 1861 году Бакунин встретил здесь соотечественников своих Герцена и Огарева и через них познакомился с Мадзини.

Бакунин вспоминал: «Тогда Герцен, Огарев и Мадзини рассказали мне следующее: пока я далеко не весело проводил время в русских крепостях и в Сибири, Маркс и К0 распустил обо мне самые низкие слухи, прокричал и пропечатал их в английских и немецких газетах; они говорили, что это ложь, будто я заперт в крепости, что, напротив, царь Николай принял меня с распростертыми объятиями и предоставил мне все удобства и удовольствия жизни, что я развлекаюсь с галантными женщинами за шампанским и т. д. и т. д. Это было низко, но в то же время и глупо... Они, впрочем, понесли достаточно жестокое наказание, и я навеки сохраню благодарность Мадзини и его благородному другу, поляку Ворцелю, главе польской демократии, за то, что они энергично стали на мою защиту, покуда я был еще в отсутствии и не мог сам защищаться.

Едва я приехал в Лондон, одна английская газета («The Free Press», 5 марта 1862 года), издаваемая неким Урквартом, туркофилом и сумасбродом, напечатала, что русское правительство, по видимому, прислало меня в Англию в качестве шпиона. Я написал ответ в газету (12 марта, «The Working Man», 1 апреля), где потребовал от анонимного клеветника, чтобы он назвал себя и обещал ответить ему не с пером в руке, а рукой без пера. Он проглотил это, и меня оставили в покое.

1862 год я пробыл в Лондоне, причем, конечно, не искал случая встретиться с Марксом. В начале 1863 года я поехал в Швецию, чтобы вести там подготовку к русской революции, которая должна была прийти на помощь польской; я принял даже участие в морской экспедиции, которая должна была привезти нас к берегам Польши. Преданные капитаном английского парохода, который должен был нас туда доставить, мы лишь с большим трудом ушли от преследования русского военного судна.

В конце 1863 я вернулся из Швеции в Лондон и уехал оттуда, через Бельгию, Францию и Швейцарию, в Италию, с рекомендательными письмами от Мадзини и моего прежнего друга Аврелия Саффи ко всем друзьям.

Я был на Капрере и имел там честь познакомиться с генералом Гарибальди. Я провел зиму и часть лета 1864 в Тоскане и вернулся в августе 1864 через те же страны, в Швецию. В октябре я опять был в Лондоне.

В это время я получил от Маркса записочку, которая у меня еще имеется; в ней он осведомлялся, приму ли я его у себя на следующий день. Я ответил ему утвердительно. Он пришел ко мне, и мы с ним побеседовали. Он клялся, что никогда не выступал против меня ни делом, ни словом, что, напротив, он всегда питал ко мне искреннюю дружбу и большое уважение. Я знал, что он говорит неправду, но я, действительно, не сохранил злого чувства.

Возобновление знакомства, впрочем, очень интересовало меня в другом отношении. Я знал, что он принимал громадное участие в основании Интернационала. Я читал написанный им от имени Генерального Совета временный манифест, манифест — значительный, серьезный и глубокий, как все, что выходит из-под его пера в тех случаях, когда он не ведет личной полемики. Короче, мы расстались внешне как лучшие друзья, хотя я и не ответил на его посещение».

28 сентября 1864 года, на собрании в С.-Мартинс-Холле в Лондоне, было заложено основание первого Интернационала, иначе называвшегося «Международное Товарищество Рабочих». Временный генеральный Совет, избранный в тот же день, обсуждал два проекта устава Общества. Один был предложен Вольфом, секретарем итальянского революционера Мадзини, другой — немецким революционером Карлом Марксом. Маркс, в противоположность Мадзини, настаивал на необходимости создания организации открытой, лишенной заговорщицкого элемента, с ежегодными законодательными Конгрессами и Генеральным Советом во главе, которому должна быть поручена координация деятельности отдельных секций и разветвлений Интернационала. Победила точка зрения Маркса.

Бакунин знал о существовании Интернационала. В октябре 1864 года, спустя месяц после собрания в С.-Мартинс-Холле, он был в Лондоне, виделся с Марксом и был принят в члены Международного Товарищества. Маркс, рассчитывая на сотрудничество Бакунина и особенно его помощь в Италии, переслал туда Бакунину устав Интернационала и Учредительный адрес. Но, обещав Марксу содействие в работах Интернационала, Бакунин в Италии, занявшись организацией своего братства, на время отложил в сторону интересы Интернационала, а вошел в Центральный Комитет буржуазной Лиги мира и свободы.

Глава 16. Бакунин, Маркс, Утин. Борьба за влияние в I Интернационале

На фото портрет Николая Исааковича Утина, который сумел отставить свой след в революционном движении.

«Я возвратился во Флоренцию, — писал Бакунин, — где провел всю зиму, и откуда весной 1865 года переехал в Неаполь. Здесь я оставался до сентября 1867 года, — времени первого конгресса Лиги Мира и Свободы в Женеве. Я обменялся несколькими письмами с Марксом. Затем мы снова потеряли друг друга из виду. Как раз на Женевском конгрессе старый коммунист Филипп Беккер, также один из основателей Интернационала и друг Маркса, впрочем, на немецкий лад, из тех, кому ничего нет милее как порассказать о других что похуже, если только возможно сделать это не компрометируя себя, передал мне от имени Маркса первый, пока единственный, том в высшей степени важного, ученого, глубокого, хотя и весьма абстрактного произведения, — «Капитал».

Тогда я совершил ужасную ошибку: я позабыл написать Марксу, чтобы поблагодарить его».

Занятый революционизацией «Лиги мира и свободы» и привлекаемый растущей мощью Интернационала, Бакунин возымел желание слить воедино оба эти учреждения — буржуазное и пролетарское. На втором конгрессе Лиги мира и свободы в 1868 году в Берне, который проходил одновременно с Брюссельским конгрессом Интернационала, Бакунин от слов перешел к делу и попытался провести на своем конгрессе постановления, которые устранили бы пропасть между Лигой и Интернационалом, предложив конгрессу Лиги послать приветствие Интернационалу с приглашением прислать своих членов для участия в конгрессе. Но Брюссельский конгресс Интернационала отверг приглашение, подчеркивая, что при существовании Международной Товарищества Рабочих у Лиги нет никаких оснований для самостоятельного существования. Резолюция предлагала далее членам Лиги попросту вступить в Интернационал.

Потерпев неудачу, Бакунин со всей энергией решил революционизировать Лигу и предложил конгрессу Лиги резолюцию, устанавливавшую социальное и экономическое уравнение классов и индивидов, которую Конгресс, ожидаемо, отверг большинством голосов (110 против — 30 за). Тогда Бакунин вместе со своими друзьями, среди которых были Элизе Реклю, Аристидо Рей, Николай Жуковский, Виктор Жакляр, Фанелли и Валериан Мрочковский, вышли из Лиги, и в тот же день основали «Союз социалистической демократии». Союз этот принял, разумеется, программу, разработанную Бакуниным. Программа являлась сводкой основных положений его теории. Рядом с Международной Ассоциацией Рабочих Маркса возникала, таким образом, подобная же ассоциация под громким именем: «Союз социалистической демократии».

Во главе первой стоял Маркс, — человек с ясными теоретическими воззрениями, ставивший Интернационалу совершенно определенные задачи. Душою другой был Бакунин, по складу своей мысли, по темпераменту, по теоретическим и революционным взглядам полная противоположность Марксу. Борьба между обеими организациями, как и их руководителями, становилась неизбежной. Марксисты видели в Бакунине врага и дезорганизатора рабочего движения, человека, субъективно желавшего революционному движению добра, но объективно приносившего только вред.

Однако предприимчивого Бакунина перспектива такой борьбы только вдохновляла. В средине 1868 года Бакунин становится членом Женевской секции Интернационала и со свойственной ему энергией принимается в Швейцарии за работу.

В январе 1869 года собирается съезд швейцарских секций Интернационала в Женеве. Секции объединяются в Романскую федерацию, в которой преобладающее влияние получают бакунисты, однако марксистская оппозиция успешному шествию бакунизма не дремлет. В противовес группе бакунистов образовалась марксистская группа с русским эмигрантом Н. Утиным во главе. Началась борьба за влияние на массы, за представительство в руководящих органах федерации, за направление печатных изданий и владение ими. Утину удалось вырвать из рук Бакунина журнал «Народное дело», первый номер которого редактировал Бакунин. За время отъезда Бакунина из Женевы марксисты овладели органом романской федерации — газетой «Равенство». Борьба сопровождалась озлоблением, доходившим до личных столкновений, оскорбительных выпадов и даже угроз физической расправы. В борьбе этой Генеральный Совет стал на сторону Утина, который вообще был доверенным человеком Маркса и Швейцарии. Совместное существование бакунистов и марксистов делалось невозможным. Раскол произошел на съезде романской федерации в Ла-Шо-Де-Фоне — в апреле 1870 года. В сентябре 1871 года, в Лондоне, собралась конференция Интернационала. На ней был поставлен вопрос о деятельности Бакунина в Интернационале. Конференция поручила Н. Утину представить ближайшему конгрессу подробный доклад о Бакунине. Ему предложено было также осветить вопрос об отношениях, существовавших между Бакуниным и Нечаевым. Похождения Нечаева как раз к этому времени получили известность в Европе и вызвали со стороны большинства европейских революционеров серьезное осуждение. Обвинения эти, сформулированные в столь резкой и жестокой форме, конгресс нашел основательными и постановил исключить Бакунина из Интернационала. Насколько прав был Маркс, настаивая на принятии такой резкой резолюции и исключении Бакунина из Интернационала?

И насколько правы были друзья Бакунина, считавшие Маркса главным виновником обвинений, видевшие в ненависти Маркса исключительно личную интригу? На эти вопросы поможет ответить документальная переписка участников противостояния.

Но это было также моментом внутреннего кризиса Интернационала. В нем столкнулись непримиримые направления, которые не могли ужиться рядом, их борьба повлекла за собой личную борьбу между Марксом и Бакуниным. Маркс опирался на генеральный совет, Бакунин искал для себя поддержки в секциях Интернационала. Но между идеями Маркса, с одной стороны, Прудона и Бакунина, с другой, была та разница, что Маркс основывал свои выводы на изучении общественного развития, а его противники свои желания возводили в историческую необходимость и считались меньше с фактами, чем со своей революционной волей.

Но через Бакунина переступить было гораздо труднее. Этот талантливый и своеобразный человек воплощал в себе тот дух уверенности в близкой социальной революции, который не перестает возрождаться в социализме. Он наивно верил, что социальная революция может быть создана немедленно объединенным энергичным усилием, удачным заговором, он верил, что достаточно вооружить рабочих, позвать на помощь босяков и лохмотников, декретировать час и момент социальной революции, чтобы она совершилась и удалась.

После длительной и ожесточенной борьбы против большинства, руководимого Марксом Бакунин откололся от Интернационала и образовал в его составе союз социалистической демократии. Бунтарский дух проявился в первом же пункте программы этого союза. «Союз объявляет себя атеистическим. Он хочет низвержения всех культов, замены веры знанием, божественной справедливости человеческой справедливостью. Он — враг всякого деспотизма, не признает никакой другой политической формы правления, кроме республиканской, он решительно отвергает всякий союз с реакционерами, он отвергает также всякое иное политическое усилие, кроме такого, которое имеет своей прямой и непосредственной целью окончательное торжество рабочего класса над капитализмом». Бакунин утверждал, что государство уже погибает, его функции сокращаются и скоро оно совершенно исчезнет. Надо только добить государственную власть удачной всеобщей революцией.

КОМИТЕТ РУССКОЙ СЕКЦИИ I ИНТЕРНАЦИОНАЛА — МАРКСУ в Лондон.

Женева, 12 марта 1870 г.

А чтобы не вводить Вас в заблуждение и избавить Вас от сюрпризов в будущем, мы считаем также своим долгом предупредить Вас, что не имеем абсолютно ничего общего с г. Бакуниным и его немногочисленными сторонниками. Напротив, мы намерены в ближайшем будущем выступить с публичной оценкой этого человека, чтобы в мире трудящихся, а для нас ценно только их мнение, стало известно, что существуют личности, которые, проповедуя в этой среде один принципы, хотят сфабриковать у себя на родине, в России, нечто совсем иное, вполне заслуживающее позорного клейма. Настоятельно необходимо разоблачить лицемерие этих ложных друзей политического и социального равенства, мечтающих на самом деле только о личной диктатуре по примеру Швейцера, не обладая при этом ни его талантами, ни его смелостью. Нужно, чтобы это лицемерие было разоблачено, и мы передадим дело на суд Генерального Совета, чтобы Вы вынесли свой приговор о поведении, действиях и писаниях личностей, вроде г. Бакунина, которые стараются забить головы русской молодежи подобными писаниями, являющимися гнусным отрицанием всех принципов Интернационала. Н. Утин, В. Нетов, Л. Трусов.

КОМИТЕТ РУССКОЙ СЕКЦИИ I ИНТЕРНАЦИОНАЛА — МАРКСУ в Лондон.

Женева, 24 июля 1870 г.

Старик Бакунин со своим пустым самолюбием готов идти на всякие комбинации, чтобы только играть видную роль диктатора, и, следовательно, он всегда будет интриговать и устраивать заговоры — не против подлинных врагов народа, но против всех тех, кто осмелится предпринять что-нибудь без него, кто осмелится создать какую-нибудь, организацию, основать какое-нибудь повременное издание в интересах народа, но где он, Бакунин, не сможет фигурировать. Отсюда его недовольство Генеральным Советом, Романской федерацией, Русской секцией и «Народным Делом». Ему дороги только его честолюбивые цели, он требует, чтобы все приносилось в жертву его честолюбию, и тут для него все средства хороши. Группа Нечаева — Серебренникова и группа Бакунина и К0 предприняли одновременно настоящий поход против Русской секции. Они решили воспользоваться тем, что мы все это время были очень заняты событиями в Женеве, и задумали взорвать Русскую секцию с ее уставом и программой и заменить ее другой. С этой целью В. Серебренников выписал из Цюриха двух молодых русских студентов, которые после тайного совещания с Нечаевым потребовали от нас права принимать в секцию всех, кого они пожелают. Мы им ответили, что, облеченные доверием Генерального Совета, мы обязаны оберегать интересы Товарищества и не можем допустить принятия в число его членов всех без разбора и что мы должны с особой осторожностью относиться к лицам, не являющимся рабочими, что, кроме того, создавая здесь Русскую секцию, мы задавались целью образовать «открыто действующий комитет», соединительное звено Товарищества с Русской ветвью, полем деятельности которой должна быть Россия, а не Швейцария, и потому нам важно не количество, а качество участников. Позднее они сознались нам, что собирались провести в секцию и Нечаева и Бакунина. Мы не обманулись в своих предположениях: осрамившись в России, старый индюк решил воспользоваться плодами нашей деятельности, чтобы снова царить над глупцами русофилами! Было бы подлостью с нашей стороны, если бы мы не сумели уберечь Русскую секцию от вмешательства этих проходимцев. Впоследствии эти люди не постеснялись заявить, что, желая овладеть таким образом Русской секцией, они намеревались исключить из нее нас при помощи большинства членов, которых они приняли бы: та же передержка с фиктивным большинством, как и на конгрессе в Шо-де-Фоне! Они пошли еще дальше: они потребовали от нас нашу типографию и наш орган «Народное Дело», чтобы передать их в руки людей, более искусных и более способных руководить революционным журналом. Вы, наверное, видели новый «Колокол», который редактировался Бакуниным и Нечаевым. Вы видели, как они пробовали проводить в нем конституционализм и политическую мешанину из взглядов всех партий, нападая на нас за наше стремление пропагандировать определенные социалистические принципы. А до этого они выпустили, вышедшие якобы в России, брошюры, где они проповедовали, что единственно подлинный тип революционера — это русский разбойник с большой дороги.

Получив по всей линии отпор и видя таким образом крушение своих планов, эти господа стали писать нам письма, обзывая нас буржуа, признающими право собственности. И все из-за того, что мы не хотим дарить им ни типографии, основанной благодаря нашим долгим и настойчивым стараниям, ни журнала «Народное Дело», который вот уже два года мы сами составляем, сами набираем и переправляем в Россию. В своем бешенстве они дошли до того, что написали нам: «Сидите в передней Маркса и Беккера, раз вам это нравится!». Нам не хотелось выносить сор из избы, по теперь мы считаем, и Беккер согласен с нами, что нельзя больше откладывать издание брошюры против Бакунина, Нечаева и К0. Это, по нашему мнению, единственное действительное средство, чтобы избавить Международное Товарищество от бесконечных интриг и сплетен. Итак, мы собираемся кратко формулировать наши обвинения против Бакунина и отправить их Вам на этой неделе. События в Женеве задержали также до сих пор суд над Бакуниным в Центральной секции. Его будут судить, вместе с несколькими единомышленниками, в субботу 15-го. Большинство членов Центральной секции находит, что надо требовать его исключения за то, что он вызвал раскол в Женеве. Н. Утин.

МАРКС — И.Ф. БЕККЕРУ в Женеву. Лондон, 2 августа 1870 г.

Я получил письмо от русских друзей в Женеве. Передай им от меня за него благодарность. В самом деле, лучше всего было бы, если бы они написали брошюру о Бакунине, по это надо сделать в ближайшее время. Если это будет сделано, то им не надо присылать мне дальнейших документов о происках Бакунина. Они спрашивают меня, что делал Бакунин в 1848 году? Во время своего пребывания в Париже с 1843 по 1848 годы он разыгрывал из себя решительного социалиста. После революции он отправился в Бреславль и связался там с буржуазными демократами, агитировал среди них за избрание (во Франкфуртский парламент) Арнольда Руге, бывшего в то время ярым врагом социалистов и коммунистов. Потом — в 1848 — он организовал панславистский конгресс в Праге. Сами панслависты упрекали его в том, что он вел там фальшивую игру. Но я этому не верю. Если он и делал там ошибки (с точки зрения его панславистских друзей), то, по моему мнению, только «невольные». В начале 1849 Бакунин издал манифест (памфлет) — сентиментальный панславизм! Единственно похвальное, что можно сообщить о его деятельности во время революции, — это его участие в Дрезденском восстании в мае 1849 года.

В. О. БАРАНОВ — МАРКСУ в Лондон. С.-Петербург, 10 (22) июня 1872 г.

Специально об этой проделке Бакунина я могу рассказать Вам следующее. Как Вам известно, в 1869 г. в России был предпринят перевод Вашего труда. Издатель поручил перевод Бакунину, так как он просил у него работы. Если не ошибаюсь, перевод был заказан Бакунину в мае 1869 г.; он обещал представить значительную часть первого тома к осени того же года. Однако Бакунин условия не выполнил, медлил с работой, а в конце 1869 г. или в начале 1870 г. посредник издателя получил письмо Нечаева, в котором от имени «Бюро» запрещалось требовать с Бакунина перевод и беспокоить его в дальнейшем из-за полученного аванса в 300 руб. серебром (талер — 0,90 рубля). Посредник написал Бакунину письмо, в котором возлагал на него вину за эту выходку, так как ему было ясно, что Нечаев без Бакунина не отдал бы такого приказания. Он прибавил, что простой честный отказ от работы не вызвал бы, конечно, никаких преследований со стороны издателя.

Н. УТИН — МАРКСУ в Лондон.

Женева, 1 ноября, пятница вечером 1872 г.

Не отдавая себе отчета в том, в какое именно время он развлекался пением гимнов царю. Зная хорошо Бакунина, я могу сказать, что если только он не делал этих вещей по чистой глупости, то он делал это в надежде привлечь к себе внимание и заслужить милость императора. Думаю, что о Бакунине можно сказать: он не продался, только потому что его не купили, если только на самом деле его не купили.

Но через Бакунина переступить было гораздо труднее. Этот талантливый и своеобразный человек воплощал в себе тот дух уверенности в близкой социальной революции, который не перестает возрождаться в социализме. Он наивно верил, что социальная революция может быть создана немедленно объединенным энергичным усилием, удачным заговором, он верил, что достаточно вооружить рабочих, позвать на помощь босяков и лохмотников, декретировать час и момент социальной революции, чтобы она совершилась и удалась, После длительной и ожесточенной борьбы против большинства, руководимого Марксом Бакунин откололся от Интернационала и образовал в его составе союз социалистической демократии. Бунтарский дух проявился в первом же пункте программы этого союза. «Союз объявляет себя атеистическим. Он хочет низвержения всех культов, замены веры знанием, божественной справедливости человеческой справедливостью. Он — враг всякого деспотизма, не признает никакой другой политической формы правления, кроме республиканской, он решительно отвергает всякий союз с реакционерами, он отвергает также всякое иное политическое усилие, кроме такого, которое имеет своей прямой и непосредственной целью окончательное торжество рабочего класса над капитализмом». Бакунин утверждал, что государство уже погибает, его функции сокращаются и скоро оно совершенно исчезнет. Надо только добить государственную власть удачной всеобщей революцией.

Но это было также моментом внутреннего кризиса Интернационала. В нем столкнулись непримиримые направления, которые не могли ужиться рядом, их борьба повлекла за собой личную борьбу между Марксом и Бакуниным. Маркс опирался на генеральный совет, Бакунин искал для себя поддержки в секциях Интернационала. Но между идеями Маркса, с одной стороны, Прудона и Бакунина, с другой, была та разница, что Маркс основывал свои выводы на изучении общественного развития, а его противники свои желания возводили в историческую необходимость и считались меньше с фактами, чем со своей революционной волей.

Интернационал стал центром без армии. Отдельные секции распадались или выделялись, превращались в самостоятельные союзы. Борьба между Бакуниными и Марксом привела к тому, что Бакунин со всеми своими сторонниками ушел из Интернационала. В 1872 году генеральный совет был перенесен в Нью-Йорк, а оставшаяся в Европе секции взаимно исключали друг друга, образовывали новые Интернационалы, пока не дошли до взаимного и всеобщего исключения. До времени Интернационал продолжали еще существовать, как фикция морального единства рабочих всех стран, пока в 1876 году не объявил себя упраздненным.

Глава 17 Финал виллы Бароната

Великий разрушитель, неугомонный бунтарь, — Бакунин был вместе с тем великим неудачником. Энтузиаст всемирной революции, ожидавший ее со дня на день, он отдал этой мечте свою жизнь и на закате дней должен был испить до дна горькую чашу разочарования. Бакунин страшно бедствовал. Бывали дни, когда он, за неимением чая, довольствовался одной лишь горячей водой. Его литературные работы не давали ему никакого заработка, не имея коммерческой жилки он не мог выгодно заместить их публикацию у издателей, да и издателей на революционные труды найти было не легко.

Помощь семье Бакуниных пришла откуда не ждали. Известный революционер, горячий приверженец теории Маркса — Карло Кафьеро — провёл больше года в Италии в качестве представителя Интернационала Маркса и Энгельса, и, естественно, противника бакунинского анархизма. Однако, благодаря контактам, которые он имел с Джузеппе Фанелли, Кафьеро перешёл на другую сторону баррикад, встав на сторону Бакунина и его итальянских последователей. Когда в начале 1872 года вышел в свет первый выпуск газеты «La Campana», Кафьеро не только был автором статей в ней, но и профинансировал публикацию. В том же году он встречается с Бакуниным в Локарно (Швейцария), где много времени проводит с ним в дискуссиях относительно разногласий бакунистов и марксистов, приняв в итоге сторону анархистов. Летом 1873 года с помощью Кафьеро был реализован проект создания международного центра для революции в Италии и в мире. Кафьеро, продав все свои унаследованные от семьи земли, покупает ферму в Швейцарии, на которой поселяется Бакунин в качестве фиктивного собственника. Этот центр, названный La Baronata, впоследствии станет спасительным убежищем для многих революционеров, преследуемых своими правительствами.

Наличие у Бакунина собственности в Швейцарии по законам кантона позволяло ему проживать в стране на вполне законных основаниях. Замечательной виллой с садом семья Бакуниных пользовалась в течение некоторого времени, при этом вся обстановка служила отличной маскировкой его революционным устремлениям — Бакунин представал широкой публике и властям в роли респектабельного буржуа.

Стесненный небольшими размерами виллы Кафьеро принимает решение о строительство нового дома в расчете на две семьи: Кафьеро и Бакуниных.

Сохранились сведения о стоимости произведенных работ — 50 тысяч франков. Сумма потем временам весьма не малая. Кафиеро в время строительства отсутствовал, а вернулся из России вместе с женой летом 1874 года. К этому времени хаос, царивший на вилле, и полное расстройство денежных дел Кафьеро достигли своего предела. В ожидании улучшения материального положения мужа из России к этому времени вернулась Антонина Ксаверьевна Бакунина с тремя детьми и стариком отцом. Кафиеро сам не раз настаивал на вызове семьи Бакунина, обещая обеспечить как содержание их, так и будущность детей, но ошибся в финансовых расчетах.

Антонина Ксаверьевна, не зная истинного положения дел, ехала в Европу с надеждой на обеспеченную жизнь в доме, принадлежавшем, как она считала, ее мужу на законных основаниях.

Находившийся там в это время Арман Росс так небеспристрастно описал обстоятельства ее появления:

«Жена Бакунина никакого участия в революционных делах не принимала, и он не посвящал ее в эти дела. Все мы хорошо это знали, знали также и то, что детей у Бакунина не было, что настоящим отцом детей был Гамбуцци, неаполитанский адвокат, с которым она после смерти Бакунина повенчалась... Для нас она была совершенно чужим человеком. И вот этот-то чужой человек внезапно врывается в нашу среду и заявляет нам, что «Бароната» со всем, что в ней есть, принадлежит ей, что она хозяйка, а все остальные — пришлые, посторонние люди, и что она терпит их присутствие здесь только из уважения и снисхождения к своему старому мужу».

Объяснить отношение Михаила Александровича к семье с точки зрения формальных обстоятельств, игнорируя сферу чувств, невозможно. Рациональный ум Рооса не мог постигнуть привязанности, любви и заботы Бакунина об Антосе и ее детях. Не мог он понять также, что для внутреннего спокойствия и работы Михаилу Александровичу нужно было быть уверенным в том, что близкие ему люди не терпят нужды.

Занявшись делами «Баронаты» и увидев степень расстройства денежных дел Кафиеро, Росс не смог понять и того, что Бакунин в этой истории оказался лишь жертвой весьма неудачного практического плана, навязанного ему его итальянским другом.

В дневнике в период с «15 среда по 25-го суббота» читаем запись: «Душевные муки. Кафиеро все более злобится. Росс все более разоблачается... Вечером 25-го я составил акт об уступке «Баронаты» Карлу (Кафиеро) и решил выехать в Болоныо»..

Выехав 27 июля, Бакунин на другой день прибыл в Шплюген. Здесь в течение двух дней он писал «Оправдательную записку», цитированную в связи с историей с «Баронатой».

Документ этот предназначался для Кафиеро, Беллерио и Антонины Ксаверьевны. Заканчивал его Бакунин следующим образом:

«Я ничего больше не должен принимать от Кафиеро, даже его забот о моей семье после моей смерти. Я не должен, не хочу больше обманывать Антонию, а ее достоинство и гордость подскажут, как ей надлежит поступить... К тому же я сделал все, что мог, чтобы обеспечить, по крайней мере, частично, судьбу ее семейства. Я написал письмо, последнее прости моим братьям, которые, впрочем, никогда не отрицали моего права на долю в общем имении и которые всегда меня просили прислать к ним для реализации этой доли человека... До настоящего времени я не находил такого человека. Теперь, в прилагаемых при сем письмах, я даю эти полномочия Софии, сестре Антонии. Я не мог бы передать их в лучшие руки... А теперь, друзья мои, мне остается только умереть. Прощайте!

Эмилио (Беллерио), старый и верный друг мой, спасибо тебе за твою дружбу ко мне и за все, что ты сделаешь для моих близких после моей смерти. Прошу тебя, помоги Антонин переехать, что ей придется, думаю, сделать безотлагательно... Антония, не проклинай меня, прости меня. Я умру, благословляя тебя и наших дорогих детей».

К счастью эта эмоциональная записка еще не означала конца. Бакунин снова попытался действительно наладить какой-либо прочный быт для семьи. В надежде на получение своей части наследства из России, куда поехала для оформления дел сестра Антонины Софья Лозовская, он в долг приобрел в Лугано виллу с участком земли, на котором решил завести огород. На это неожиданное увлечение ушел целый год. Прочтя много сельскохозяйственной литературы, Бакунин решил все делать на научной основе. Для начала были вырублены все деревья и выкопано множество ям, в которые предполагалось насыпать удобрения. Посещавшая его в это время А.В. Баулер рассказывает, как Михаил Александрович решил сеять огурцы и непременно укроп. Жена его возражала, уверяя, и не без оснований, что в этом саду никогда ничего, кроме ям, не будет.

«Ямы специально для лягушек, — шутил Бакунин, — до смерти люблю их кваканье. Удивительно музыкальное животное.

Жили в русской деревне? — обратился он к Баулер. — Что может быть лучше русского летнего вечера, когда в прудах лягушки задают свой концерт?»

Беспросветная тоска по России была одним из самых сильных чувств Бакунина последние два года пребывания в Европе. Баулер пишет, как он много вспоминал о жизни в Премухине и заставлял ее рассказывать «про деревню». Причем его интересовали не характеристики людей или изменившиеся с тех пор нравы, а главным образом картины русской природы.

Кропоткин вспоминал: «Они в Локарно часто поминали «Мишеля»; но говорили о нем не как об отсутствующем вожде, слово которого закон, а как о дорогом друге и товарище. Поразило меня больше всего то, что нравственное влияние Бакунина чувствовалось гораздо сильнее, чем влияние его как интеллектуального авторитета.

В разговорах об анархизме, или о текущих делах федерации, я никогда не слыхал, чтобы спорный вопрос разрешался ссылкой на авторитет Бакунина. Рабочие никогда не говорили: «Бакунин сказал то-то» или «Бакунин думает так-то».

Его писания и изречения не считались безапелляционным авторитетом, как, к сожалению, это часто наблюдается в современных политических партиях. Во всех тех случаях, где разум является верховным судьею, каждый в спорах выставляет свои собственные доводы. Иногда их общей характер и содержание были, может быть, внушены Бакуниным, или же, иногда он сам заимствовал их от своих юрских друзей. Во всяком случае, аргументы каждого сохраняли свой индивидуальный характер. Только раз я слышал ссыпку на Бакунина, как на авторитет, и это произвело на меня такое сильное впечатление, что я до сих пор помню во всех подробностях, где и при каких обстоятельствах происходил разговор. Несколько молодых людей болтали, в присутствии женщин, не особенно почтительно о женщинах вообще.

— Жаль, что нет здесь Мишеля! — воскликнула одна из присутствовавших. Он бы вам задал!

Последние годы его жизни были самыми ужасными, когда в тщетных поисках какого-нибудь выхода, он кочевал с места на место. Его друзья, со своей стороны, пришли к жестокому решению, что Бакунин конченый человек, что сотрудничать с ним в революционных делах более нельзя. Об этом ему было заявлено на свидании в Невшателе еще 25 сентября 1874 года. В заметках, посвященных отношению к нему его бывших четырех друзей, он пишет: «полный и окончательный разрыв». Затем, на некоторое время он оживает в Берне у Рейхелей, у Фохта; отметка «меня приняли с открытыми объятиями». 5 октября он уезжает из Берна и приезжает в Лугано, где забирает свое семейство. В своей записной книжке он отмечает «горячая и искренняя дружба». Он возобновил свою обычную жизнь, занимаясь чтением, штудированием, посещением друзей и обществ, но не занимался ни пропагандой, ни организацией.

Страстная любознательность Бакунина в те годы, когда социалистическое движение действительно было крайне ослаблено, находила себе пищу в наблюдении борьбы государства с церковью. Бакунин, продолжая ненавидеть государство, был, тем не менее, счастлив от ударов, наносимых им клерикализму. Так 19-го октября 1875 г. он писал Адольфу Рейхелю (на немецком языке): «Что касается меня, я сделался совершенным отшельником и стараюсь обрести мое старое «Я» при помощи тихого созерцания —удастся ли мне это, не знаю. Только в одном должен признаться — удаленный от деятельности жизни я подвергаюсь опасности стать Бисмаркианцем. И все же я ненавижу не самого Бисмарка — он последовательный малый, но бисмаркизм, как прежде, от всего сердца. Но везде побеждающий, или, по крайней мере, кажущийся побеждающим, католицизм, клерикализм я ненавижу еще больше. Его успехи — позор человечества, позор для всего, что в нас разумно, нравственно, человечно».

В течение 20 месяцев от 1874 до 1876 года Бакунин, потерявший в России официальное право на наследство, рассчитывал, однако, при помощи мирной сделки получить некоторую сумму денег хотя бы от продажи леса, которая бы соответствовала его части наследства и могла бы обеспечить жизнь его и его семьи. Его положение в Лугано, осложнившееся покупкой дома за счет ожидаемых денег, стало очень затруднительным в виду постоянных оттяжек в решении вопроса о наследстве.

Братья Бакунина, владевшие наследством, оставшимся от родителей, не спешили выделить Бакунину — вечному страннику — следуемую ему часть. Сделали они это, в конце концов, слишком поздно, да и то под давлением настойчивых требований.

История с наследством, казалось бы, благополучно разрешилась: часть земли Бакунина была продана, однако вырученной весьма скромной суммы денег не хватило даже на погашение текущих долгов, а наследство не обеспечило даже скромного существования семьи до кончины Михаила Александровича в 1876 году. До последнего времени жизнь не переставала испытывать силы Бакунина.

Парадокс истории — Бакунин, ратовавший за безвозмездную передачу всей земли крестьянам после отмены крепостного права в 1861 году, вершил революцию на средства от продажи собственного земельного надела.

Он, вероятнее всего, уехал бы в Италию, но жестокие страдания заставили его в 1876 г. искать исцеления или смерти в Берне, у старого друга врача Адольфа Фохта.

Бакунин приехал в Берн 13-го июня и Фохт признал его состояние безнадежным. Его положили в частную клинику, из которой он более не вышел. Рейхель и его жена, урожденная Мария Эрн (русская) и Адольф Фохт с женою проводили часто время с ним. Рейхель в письме к Гамбуцци от 7-го июля подробно описал его болезнь.

Последний год жизни Бакунин провел в стороне от политики. Болезнь прогрессировала. Все с большим трудом он мог двигаться. К прежним недомоганиям присоединилась болезнь мочевого пузыря, причинявшая мучительные страдания.

Неизлечимая болезнь грызла его изо дня в день, болевые припадки появлялись все чаще и, видимо, становились мучительнее. Бывали ночи, когда Бакунин не смыкал глаз, и настали такие дни и ночи, когда он уже не мог ложиться... Всех обманывала его изумительная выносливость. Когда его терзала боль, он упорно молчал, и лишь по тяжелому дыханию

Этот артиллерийский офицер в отставке, сын тверского помещика, русский безалаберный интеллигент, всей жизнью своей явил миру зрелище, поистине величественное. И не случайно, конечно, рассказывал Бакунин, как, сидя на цепи в австрийской крепости, он воображал себя Прометеем.

Хроническое воспаление почек, ревматизм, склероз и гипертрофия сердца, осложненная водянкой, делали его положение крайне тяжелым. Выехал он из Лугано 9 июня 1876 года. На бернском вокзале его ждал Фохт. «Я приехал в Берн, — сказал Бакунин другу, — для того, чтобы ты поставил меня на ноги или же закрыл мне глаза». В клинику, куда положил его Фохт, пришла старая приятельница — Мария Каспаровна Рейхель.

«Маша, я приехал сюда умирать» — такими словами приветствовал ее Михаил Александрович. Лечение в клинике Фохта первое время несколько облегчило страдания Бакунина. 15 июня он смог навестить Рейхелей. Попросил поиграть ему на фортепьяно.

Однажды состоялся такой длинный разговор Бакунина с Рейхелем о совместных годах их молодости и их общей жизни 1844—1847 г.г.:

«Однако, как жаль, Бакунин, — заметил Рейхель, — что у тебя никогда не было свободного времени, чтобы написать свои мемуары». «А для кого написал бы я их?» — последовал ответ. Не стоит труда говорить. Сейчас все народы потеряли инстинкт революции. Они слишком довольны своим положением; боязнь потерять то, что они еще имеют, делает их смирными и пассивными. Нет, если я буду еще здоров, я хотел бы написать этику, основанную на принципах коллективизма без философских или религиозных фраз».

Имеется глубокий смысл в том факте, что именно таково последнее предсмертное желание анархистов, как Бакунина, так и позднее Кропоткина. Они видят, что добрые отношения друг к другу, взаимопомощь, в конце концов, являются единственно ценной вещью, основой, на которой расцветут свобода и счастье для всех, социальное благополучие. И они желали бы использовать свои последние силы, чтобы громко провозгласить это миру, который идет разными, в том числе ложными путями.

Очевидно, в тот же день написал Бакунин письмо, подписанное шифром и адресованное, по-видимому, Ралли: «Что же делать? Ждать. Ждать, что, может быть, обстоятельства Европы сложатся круче, т.е. совокупности экономических и политических условий. Индивидуальная же деятельность, организаторская, агитаторская бессильны ни приблизить, ни изменить ничего... Наш час не пришел».

В конце жизненного пути больной и старый человек так и не увидел революционной энергии масс, которую он стремился зажечь всем своим существованием, которая была очевидна для того, кто умел смотреть и видеть.

Начиная с 22 июня, состояние Михаила Александровича резко ухудшается с каждым днем. Он почти перестал и есть, и пить. Когда 29-го Рейхель пытался заставить его выпить бульон, он ответил: «Подумайте, что вы делаете со мной, заставляя меня есть. Но в то же время он согласился съесть несколько ложек русской гречневой каши, приготовленной Марией Каспаровной. «Каша — это другое дело», — сказал он. Последние дни он часто терял сознание.

Рейхель говорил: «Последние три дня не замечалось еще возможности скорого конца, поэтому семейство Бакунина не было предупреждено. Самому Бакунину казалось, «что он вполне еще владеет собою». Я могу только сказать: Бакунин умер, как он жил, цельным человеком. Как в течение всей своей жизни, он себя показал, таким, каким он был — без фраз, без симуляций; он умер в полном сознании своего положения... Последние два дня он много спал, очень трудно дышал, но черты его редко показывали страдание. От времени до времени казалось, что что-то раздражает его, тогда он делал гримасу и говорил: «Дьявол!» («Diavolo»). Но, в общем, казалось, что он все более и более засыпает». Бакунин ушел из жизни 1-го июля 1876 года в 11 часов 56 минут.

Глава 18. Личность. Бог. Государство. Эпилог.

3 июля социалисты разных стран хоронили Бакунина. На его могиле звучали речи немцев, русских, швейцарцев, французов. Многие социалисты не знали о его болезни и о его присутствии в Берне.

Корреспонденция о похоронах, помещенная в газете «Вперед» от 15 июля 1876 года, сообщала, что известие о смерти знаменитого агитатора застало всех врасплох:

«Если бы хотели известить все страны и местности, по которым Бакунин оставил след своей жизни, своего влияния, пришлось бы сзывать целый мир. Дрезден, Прага, Париж, Лион, Лондон, Стокгольм, Италия, Испания должны бы явиться на похороны того, кто вошел в их историю, не говоря уже о нашей родине, где столько друзей и врагов, столько хвалителей и порицателей было пробуждено к общественной жизни или вызвано к деятельности словом и делом, истинами и парадоксами этого всемирного агитатора».

В действительности успела собраться небольшая группа людей — человек в пятьдесят. Тут, в основном, были друзья, подавленные горем. Тут были и люди, делившие с Бакуниным опасности в разное время, в разных точках земного шара. Скромно была представлена молодежь, для которой Бакунин был учителем. В меньшинстве были люди, не разделявшие его мнений, стоявшие в противном лагере... Но в этот скорбный час различие во взглядах и тактиках было несущественным. Все эти люди присутствовали на погребении неизмеримой исторической силы, представляющей эпоху революционного движения.

Его прах покоится на кладбище в Берне.

Архив преимущественно в виде переписки Бакунина остался у его вдовы, которая, спустя год, вышла замуж за адвоката Гамбуци в Неаполе.

При жизни Бакунина было издано немного его сочинений. Кроме немногочисленных брошюр на русском, французском и итальянском языках, он напечатал лишь ряд статей в газетах и журналах. Но главной формой его агитационной и пропагандистской деятельности были письма. Он написал их в огромных количествах, и сверх того много писем и статей остались у него неоконченными и даже не отосланными, при чем все они изложены прекраснейшим французским языком. Лишь много лет после смерти Бакунина, в 900-х годах, это литературное наследство его было собрано и издано на французском языке в шести томах его другом и биографом, швейцарско-французским анархистом Гильомом. А письма его русским друзьям — Герцену и Огареву, также представляющие большую литературную ценность и большое значение для характеристики общественных взглядов Бакунина, были изданы впервые за границей известным эмигрантом, демократом и федералистом Драгомановым.

При всем обилии написанного Бакуниным все его идейное наследство сводится, в сущности, к весьма небольшому числу мыслей, которые он повторяет на все лады, но всегда со страстной убежденностью.

Все эти мысли притом носят преимущественно характер отрицания. Хотя, по словам Бакунина, «страсть к разрушению есть в то же время творческая страсть», но, подобно большинству анархистов, родоначальником и учителем которых он являлся начиная с средины 60-ых годов, Бакунин знал хорошо, чего он не хочет, что он отрицает и разрушает, но не всегда сам отдавал себе отчет в том, чего он хочет, каков тот общественный идеал, который он противопоставлял Марксу. Ибо проповедь абсолютной свободы личности не может служить достаточной общественной программой, а идея непрерывной революции не заменяет политической тактики.

В области философии, в противоположность взглядам своей молодости, Бакунин стал решительным атеистом и материалистом и много усилий употребил на борьбу с религией и идеалистическими предрассудками. Мало того, Бакунин был атеист воинствующий.

Он вел борьбу с Богом, как с личным врагом. Далее Бакунин целиком усвоил и проводил в своих сочинениях марксовский исторический материализм, или материалистическое понимание истории, правда, в несколько упрощенном понимании.Полностью принимал Бакунин также и экономическое учение Маркса. Его восторженный отзыв о главном труде Маркса, знаменитом «Капитале», стоит того, чтобы привести из него более или менее значительные выдержки. Что резко отличало Бакунина от Маркса, — это его отношение к государству, государственной власти и политической деятельности рабочего класса. Для Бакунина, наоборот, всякое государство есть абсолютное зло. Если он и является республиканцем, то для него слово «республика не имеет другой цены, кроме цены чисто отрицательной: оно означает разрушение, уничтожение монархии».

Много позднее в архиве III отделения «Собственной Е.И.В. канцелярии», найдены рукописные «Исповедь» Бакунина и его прошение Александру II, подшитые в деле «Об отставном прапорщике Михаиле Бакунине».

Дело сие состоит из 5 частей:

ч. I — «О революционных действиях его за границей»;

ч. II — «О передаче его австрийским правительством в паши пределы и заключении в крепость»;

ч. III — «Об освобождении его из крепости и об отправлении в Сибирь на поселение»;

ч. IV — «О побеге его из Сибири за границу»;

ч. V — «Копии с бумаг по делу Бакунина».

Всего сто пятьдесят один перенумерованный полулист. Кроме того, к делу присоединен был «особо запечатанный пакет», заключавший переписанный для Николая I экземпляр «Исповеди» Бакунина с пометками Николая.

Логичным завершением книги станет следующая глава, посвященная теоретическим и философским воззрениям Михаила Бакунина.

«Самая моя жизнь не более как отрывок», — сформулировал свое литературное кредо Михаил Бакунин. Любая книга, написанная в обычной для Бакунина манере, отличается от книг других литераторов особенностью: свойственным всем его произведениям недостатком соразмерности частей и их незавершенностью, как и философские воззрения Бакунина, которые отличались эклектичностью и радикально трансформировались в течение его жизни.

Только в последнее десятилетие своей жизни Бакуниным были сформулированы, но и отчетливо осознаны анархические принципы, толчком к пониманию которых послужило поражение польского восстания, когда в середине 1864 года, Бакунин, разойдясь с Герценом и Огаревым, перебрался в Италию.

Три важнейших аспекта — отношение личности к государству, обществу и религии легли в основу бакунинской теории анархии.

Анархическая программа и бунтарская тактика Бакунина были отражением стремлений тех отсталых крестьянских, рабочих или босяцких масс, на которые он собирался опереться в своей революционной борьбе. Эти слои общества, придавленные всем полицейски-бюрократическим капиталистическим аппаратом, не научившиеся еще использовать буржуазную культуру и буржуазное государство в своих целях, видят в них своих злейших врагов и жаждут лишь их разрушения. Недаром крупные рабочие движения в раннюю эпоху их развития (в Европе в начале XIX в. и в России в 70-х и 80-х гг.) принимали нередко форму разрушения машин, разгрома фабричных помещений, а иногда и погромов на национальной почве. Эти чувства темной, слепой народной стихии, полной злобы и ненависти против угнетающего ее строя, но не имеющей еще ясно выработанной программы действий, организационных навыков и умудренной опытом тактики, — и отражала бунтарская натура Бакунина, который сам был деклассированным русским дворянином, — отражала вплоть до антисемитизма, этого, по выражению Бебеля, «социализма дураков».

Государство, даже демократическое, может оказаться куда хуже монархии: «именно потому, что оно будет облечено в широкие демократические формы, оно сильнее и гораздо вернее будет гарантировать хищному и богатому меньшинству спокойную и широкую эксплуатацию труда». Поэтому Бакунин рекомендует не завоевывать государственную власть, как таковую, а уничтожить ее в принципе, и в корне разрушить всякое государство, «всякую политическую организацию», которая всегда «ведет роковым образом к отрицанию свободы». В самом деле, Бакунин искренне считал себя интернационалистом. Он проповедовал разрушение всех государств и братский союз народов.

Однако, между народами у Бакунина были народы-любимчики и были народы - враги, для которых он находил лишь самые мрачные краски.

В отношении к религии — Бакунин считал ее самообманом, в том случае, если человек только себя, как личность, уверяет в существовании божества. Религия — это обман, если человек хочет уверить кого-нибудь другого в существовании Бога. Бог — порождение страха и темноты первобытного человека. И, вместо того, чтобы дать человеку свободу, бог закабалил его. Отсюда — богоборчество Бакунина, отрицание бога, бунт против божества. Бог — в понимании Бакунина — только символ рабства. При этом моральную сторону религии, включая христианские заповеди, Бакунин не признает совсем, в чем снова противоречит своим ранним статьям о божественной роли русского царя и его прогрессивном значении в укреплении российской государственности.

«Всякий, обожающий бога, — говорит Бакунин, — покупает это обожание ценой рабства и отказом от состояния человеческого». В сознании Бакунина взаимоотношения между богом и человеком приобретали характер примитивного противопоставления:

— Бог существует, — значит, человек — раб.

— Человек разумен, справедлив, свободен — значит, бога нет.

«Совершенно очевидно, что покуда мы будем иметь господина на небе, — писал Бакунин, — мы останемся рабами на земле.

Он отверг бога не потому, что существование бога неразумно вообще, не потому, что идея божества рушится под ударами человеческой критической мысли, не потому, что идея о боге использована тиранами для угнетения большинства человечества. Бог — властен. Бог держит в плену свободу человека, — вот мотив, толкнувший Бакунина на бунт.

Самым страшным из всех врагов представлялся Бакунину бог. И он не уставал наносить ему удар за ударом. Победа над богом была бы победой над рабством. Ибо божество, захваченное в монопольное владение церковью, по убеждению Бакунина, давало жизнь земной власти человека над человеком, создавало государство, — величайшее из зол, какое когда-либо знал мир. Бог и государство — два жестоких врага человека, заключившие союз с тем, чтобы похитить у человека величайшее его достояние — свободу, — так учил Бакунин.

Но кроме тирании бога, оставалась тирания общества и государства. Личность и общество — такова вторая задача, которую хотел разрешить Бакунин.

Главная сила Бакунина и историческое значение его личности заключаются не в его анархической программе, туманной и расплывчатой, как все его труды, а в той страсти к отрицанию, разрушению, которую он сделал своим лозунгом еще в 1842 году, в неустанной проповеди всеразрушительной социальной революции, непрерывного бунта против всякой власти, против всех и всяческих авторитетов.

Анархизм Бакунина, как условие свободы личности, был довольно однобоко трансформирован последующими политическими силами, опошлен в угоду новых амбициозных разрушителей, крайних политических партий, примитивно и буквально применен к изменчивым жизненным ситуациям. Анархизм был поднят на щит не только политическими идеалистами, но, что опаснее для социума, террористами и бандитами всех мастей, как удобная политическая доктрина. Но это совсем другая история.