Аркадий Тимофеевич Аверченко и его талантливые книжки

Глава 1

Недавно с большим опозданием открыл для себя творчество Аркадия Тимофеевича Аверченко, когда-то прекрасного писателя, а потом… Открыл, посмеялся в положительном смысле, посмеялся в отрицательном, плюнул, закрыл обратно. Всегда печально наблюдать за тем, как что-то хорошее превращается в гадость, но когда это происходит не с чем-нибудь, а с человеком, то это не только печально, но и интересно, потому что поучительно. А когда этот человек – писатель или представитель какой-либо ещё творческой профессии, такой процесс виден гораздо лучше, чем у кого-то, чья внутренняя сущность не столь ярко проявляется для стороннего взгляда.

Разумеется, с творчеством Аверченко я столкнулся не впервые. Читая сочинения Владимира Ильича Ленина, я натолкнулся на его статью «Талантливая книжка», заинтересовался и прочёл рассказы Аркадия Тимофеевича, о которых там говорится. Попадались мне и другие его произведения – конечно, «Всеобщая история», затем могу вспомнить великолепный рассказ «Преступники» и «Кто её продал...» – читая его, я от души хохотал. Однако нельзя сказать, чтобы эти произведения всерьёз заинтересовали меня: я не то что не стал знакомиться с биографией автора, но даже на его фамилию не всегда обращал внимания. А вот тут довелось немого разузнать об этом господине, и захотелось посмотреть, что же такого он написал после 1917 года, за что злые большевики были им настолько недовольны. В сборнике «Двенадцать портретов» нашлось несколько названий, за которые зацепился взгляд: «Мадам Ленина», «Феликс Дзержинский», «Балтийский матрос». Прочёл. Первые два не стоят потраченных на них чернил. Точнейшая фраза Ленина: «чтобы о них талантливо написать, надо их знать. А вы их не знаете» в полной мере относится и сюда. Аверченко, конечно, слышал, что Надежда Константиновна Крупская и Феликс Эдмундович Дзержинский занимались работой с детьми, но, очевидно без каких-либо подробностей. А будучи настроен недоброжелательно, попросту изобразил в первом рассказе дореволюционного батюшку-учителя закона божьего, причём из самых худших, а во втором дореволюционного же полицейского чиновника, и тоже выбрал наиболее непривлекательный тип. Но вот рассказ про матросов гораздо более примечателен – именно тем, что в нём написана правда, разумеется, гиперболично – и её там немало. «Как это – правда? – удивится, наверное, читатель, – Что значит «у позднего Аверченки немало правды»?» Очень даже просто: если правдиво и подробно описать, например, трудолюбивого и потому зажиточного середняка, а в конце описания добавить фразу «вот что такое кулак», то во всём рассказе лживой будет лишь эта заключительная фраза, которая сделает весь его лживым, при том, что правды в нём будет не то что немало, а вообще почти всё. Подобное же случилось и с описанием балтийцев у Аркадия Тимофеевича, но у него вышла несколько более сложная смесь.

Итак: «До октябрьской революции образ балтийского матроса был ясен и прозрачен, как стекло…» – и автор говорит, что очень любил этот образ. В кратком описании его, правда, не говорится о ряде важнейших вещей – того, что матрос, в отличии от, например, солдата того времени, должен уметь обращаться со сложными механизмами, а потому на флот приходится брать для службы рабочих от станка, а не крестьян от сохи. Что поэтому, а также и потому, что корабль – система гораздо более замкнутая, чем сухопутная воинская часть, матросы более склонны к сплочению в коллектив. Что в результате матрос самим своим положением превращается в почти готового революционера… Всё это не вписывается в образ «ясный и прозрачный», сложившийся оттого, что автор наблюдает балтийского матроса только в кабаке, да и то издали, из-за столика даже не соседнего, а через один, а то иначе он неизбежно услышал бы от него хоть что-нибудь помимо «боевой матросской песни».

«Революция совершенно преобразила эту цельную монолитную натуру». Разве была она цельной и монолитной? Боцманмат, про которого идёт рассказ, боцман, его непосредственный начальник, баталер, писарь, вестовой – они все разве составляют монолит, например, с кочегаром или с простым матросом – с таким, например, как второй герой рассказа? Разве совершенно обычна изображённая здесь дружба между ними, находящимися один под командой другого? Хорошо, допустим, что как раз вот эти двое – действительно друзья, почему бы нет? И продолжаем. «Началось с простого: вдруг…» Ну что же… Большинству белогвардейцев, для которых революция – это что-то «простое», начавшееся «вдруг», которые не видели ни причин, ни скрытого под внешним благополучием развития её, можно посочувствовать, а автору – вдвойне, ведь раньше-то он был зрячим, судя по его произведениям, а тут вот взял и ослеп. «…Матрос совершенно забросил свой корабль…» Правда??? Так хорошо забросил, что из семидесяти двух вымпелов, присланных на Балтику «владычицей морей», в Кронштадтскую гавань пробилось лишь четыре торпедных катера, причём на выходе два из них и ещё один из тех, которые не смогли этого сделать, обратились в бензиновые костры на воде? Что, несмотря на вынужденную малочисленность балтийского действующего отряда кораблей, к Петрограду не прошёл ни один из этих вымпелов? Что крейсер, два эсминца, два тральщика, минный заградитель и подводная лодка также и обратно в Англию не вернулись, причём подлодка позже вошла в состав Рабоче-Крестьянского Красного флота? Ладно, будем считать, что такую форму забрасывания действительно можно считать совершенной… Дальше чистая правда: «перешел на сушу, вооружился ружьем, перепоясался пулеметной лентой и стал таскаться по всем подъездам, обыскивая и расстреливая». Разумеется, ни слова о том, что именно матрос искал и кого он расстреливал. Может быть, Аркадий Тимофеевич предвидел, что Юрий Павлович Герман в своих «Рассказах о Дзержинском» справится с описанием этого гораздо лучше, потому и промолчал? Продолжаем, и снова находим чистейшую правду: «В дальнейшем эволюция матроса пошла еще больше вглубь и вширь: некоторые неуклюже вскарабкались на коней и образовали совершенно неслыханную в природе «матросскую кавалерию»…» Да, неслыханную! Соломон Борисович Фогельсон и через четверть века изображал изумлённого очевидца подобного чуда:

«Моряки дерутся всюду,

На воде и на земле,

Но ещё не встречал

Моряка на коне!»

Что же, в Стране Советов будет ещё много неслыханного и невиданного. Продолжим чтение: «…Кое-кто причалил к тихой пристани: устроился комиссаром в какой-нибудь Губчека…» Недавно мы выражали Аркадию Тимофеевичу сочувствие в связи с внезапно наступившей слепотой, а вот теперь самое время за него порадоваться: то, что Губчека он считает «тихой пристанью», говорит о его абсолютном незнакомстве с работой подобных учреждений. «…А большинство…» Большинство ли? Ясно, что немалая часть, но едва ли можно найти достоверные цифры. «…Застряло в «Красном Питере» и образовало кадры новой аристократии». Действительно, жоржики и клёшники, которых Аверченко несколько гротескно, но довольно метко описывает дальше – по-видимому, с этой братией, в отличие от Губчека, ему довелось близко пообщаться – полагали себя чем-то вроде аристократии, привилегированного «морского» сословия. Если ему угодно оперировать такой терминологией, спорить мы тут не станем: нам важно не то, как называть данный слой общества, а знать, что в действительности скрывалось под его внешностью, состоящей из клёшей, парфюмерии и ювелирных побрякушек – и, конечно, в каких отношениях он находился с революцией, советской властью и партией большевиков. Это замечательно показал Леонид Сергеевич Соболев в своём рассказе «Перстни». Но помимо чубатого с кольцами на пальцах он вывел там ещё Белосельского, Антипова и других, не вписывающихся в концепцию «вырядившегося и выродившегося» балтийского матроса, которой придерживается Аверченко, и продемонстрировал, что всякая подобная «аристократия» находится в кулаке у этого «демоса».

Удивительно, но – вот что значит настоящий талант! – Аркадий Тимофеевич с изумляющей точностью изобразил конец обоих жоржиков за четыре с лишним месяца до того, как он настал в действительности – опубликован рассказ был осенью 1920 года – однако бессовестно наврал, описывая их путь к нему. Вот матросики удивляются тому, что, оказывается, в Петрограде «мальчишка с голоду на мостовой помирает». Им разве может быть неизвестно, какова продовольственная обстановка в городе? Не может такого быть: ведь это именно благодаря ей они обзавелись навешанной на себя роскошью. Аверченко не говорит, откуда у этих матросов колье, шоколад и «перламутровый дамский бинокль», ведь он собирается превратить их в положительных героев, а вариантов имеется не так уж много, именно два, и оба они описаны в упомянутом рассказе Соболева, причём показано, что реален из них лишь один – спекуляция краденым флотским имуществом, главным образом, провизией – и он даже в глазах белогвардейских читателей Аркадия Тимофеевича делает, пожалуй, подобное превращение мало возможным, не говоря уж о другом, выраженным в той легенде, что «матросы, расстреливая, снимают перстни». Мы в умолчаниях, которые делает Аверченко, не нуждаемся, и можем открыто объявить, что герои его рассказа – отъявленные спекулянты, то есть организаторы голода. И вот они, увидев результат своей вполне сознательной деятельности – оба ведь понимают, что если владелица броши и браслетов не будет голодна, то она не обменяет их на банку консервов, украденную из корабельного неприкосновенного запаса – от этого вдруг перерождаются, глядят друг на друга «новыми, свежими глазами» и решают поправить дело методами благотворительности. «Скидывай брошку: отдай мальчишке!» – кричит один из них. Зачем??? Неужели Аркадию Тимофеевичу неизвестно, что брошей не едят? Услыхав, как поражаемся мы описанному у него обороту, он поразился бы не менее. Как можно не понимать, что брошь нужно продать и на вырученные деньги купить еду? В том-то и дело, что, находясь во врангелевском Крыму, он пишет про красный Петроград, и не знает – или знает, но просто рассчитывает на неинформированного крымского читателя? – что в Петрограде нельзя сказать «у меня есть пища в избытке, и я продал бы тебе, но раз у тебя нет денег, то ты умрёшь от голода», именно потому, что Петроград красный. В белом Крыму – запросто. А в Советской России голодному нужно не брошь дать, а, скажем, отвести его… в Губчека, например, где его обязательно постараются и, скорее всего, смогут спасти. Как? В «Алёшкином сердце» Михаила Александровича Шолохова показано, как, и ещё много где. А брошь? Мало иметь её, надо ещё знать спекулянтов, у которых можно приобрести за неё еду. Это в Крыму они на каждом шагу, и торгуют открыто, а тут… Допустим, что Аверченко в своём рассказе опустил не только историю того, как матросы обзавелись своими богатствами, но и некоторые их шаги по спасению голодного мальчишки. Подумаем, что же они должны были сделать, что тут напрашивается? Отдали брошь – значит, надо ещё свести со спекулянтом. А спекулянты – они сами и есть. Выходит, отдали брошь, и тут же снова сменяли её на продукты? Абсурд, не правда ли? В красном Петрограде, по крайней мере.

Дальше звучит замечательно правдивая фраза: «Айда на корабль!» Почему правдивая? Потому что клёшник, у которого вдруг по какой-либо причине проснулась совесть, скорее всего, направится именно на корабль. Но для чего на него идут герои рассказа? «Рожи мыть». Не проще ли в баню было? Или просто к берегу Невы? Нет, на корабль! Правда, явно сорвавшаяся с языка Аркадия Тимофеевича непреднамеренно. Почему же на корабль? Потому что, во-первых, там, на корабле Рабоче-Крестьянского Красного флота место службы честного краснофлотца, а во-вторых, там – его коллектив, руководимый и направляемый большевистской партией, который поможет выправиться товарищу, понявшему, что свернул на ложный путь. Второго, впрочем, Аверченко, вероятнее всего не то что не понимает, а попросту не знает, но и первое для него – объяснение неприемлемое, а всё же взял и случайно сказал здесь правду.

Следующая фраза: «Я им, сволочам, покажу ихний коммунизм! До чего довели, а?» Само собой, для белогвардейца вполне естественно объяснять голод коммунизмом, а не спекуляцией и не блокадой – здесь речь идёт не о блокаде Ленинграда во время Великой Отечественной войны, а о блокаде, в которой во время Гражданской находилась вся Советская Россия. Причём некоторые из них, даже такие, кого не назвать совершенно неразвитыми, делают это вполне искренне, и сражаются против коммунизма со всей возможной свирепостью. Ну а другие – те, чьи интересы состоят в том, чтобы первые вот именно так и сражались – конечно, приложат все усилия, чтобы убедить их: если при советской власти случается голод, или недостаток жилья, или ещё какая неурядица, то это всегда из-за коммунизма, а не оттого, что кто-то по-человечески напортачил и наошибался, не от, скажем, стихийных бедствий, и уж точно не оттого, что вредят те, для кого этот самый коммунизм означает, что нельзя больше будет наживаться на спекуляции; словом, не из-за коммунизма, а из-за недостатка коммунизма. Матросы из рассказа относятся ко вторым, а ведут себя, словно первые. Хорошо, бывает иной раз и такое, возражать не станем, тем более, что это они могли и просто на публику так высказаться.

Финальный шаг перед концом. «Оба голые до пояса. Это уж такой обычай матросский: при такой драке, которая должна быть последней, и голландку и тельник сбрасывают». Что можно сказать? Повезло Аркадию Тимофеевичу не только в том, что с Губчека он не познакомился, но и в том, что не узнал, каков в действительности матросский обычай на описанный им случай. Если кому-то неизвестно, можно прочесть, например, у Соболева в «Батальоне четверых» и ещё много где. Только вот у тех, кто ранней весной 1921 года разбегался из Кронштадта по балтийскому льду, следования такому обычаю не замечено – ни у тех, кто сумел достичь финского в то время берега, ни у тех, кто остался, подобно двум героям рассказа «лежать на бескрайном ледяном поле».

Что в итоге можно сказать о позднем творчестве Аркадия Тимофеевича? Что там, где он не врёт сознательно, диагноз, поставленный Лениным, исключительно точен: врёт по незнанию и непониманию, с одной лишь злобы «до умопомрачения». Небезынтересно было бы, возможно, прочесть его произведения, написанные на том материале, который Аверченко знал – на врангелевско-крымском. Врёт ли он там? Бичует ли тамошние порядки, как бичевал дореволюционные? И если да, то насколько правдиво и насколько сильно? Небезынтересно…Но после вот этих рассказов уже жалко времени на выяснение. Наверное, белогвардейский пропагандист не стремился к такому эффекту, что его книги уже не хочется читать – а достиг. Прежде был хорош, но, как начал врать… А как ему было не врать, если встал на белую сторону? Есть, много за что есть не просто критиковать советский строй, но и жестоко критиковать его, вплоть до того, что прямо высмеивать – в полном соответствии с литературным направлением Аркадия Тимофеевича. А за что? Не за коммунизм, а за то, что мало коммунизма; не за то, что он советский, а за то, что недостаточно советский. Аверченко себе такого позволить, конечно, не мог – так что пришлось врать, и стать из талантливого и занимательного… таким, какой есть; что и наблюдать дальше сделалось уже неинтересно.

И ещё: Аркадий Тимофеевич, то, что Ленин взялся вам отвечать, вам – единственному из всей вашей компании белогвардейских авторов, пишущих о советской стране, я расцениваю как признание того, что вы – наиболее талантливый из неё. То есть остальные, значит – ещё менее.