Амазономахия: Легенды и мифы об амазонках

Вступление

Представьте себе золотой век древнегреческого искусства — середину V века до нашей эры.

В Эфесе завершается грандиозное строительство Артемисиона, огромного храма Артемиды, которое длилось около 120 лет.

Чтобы украсить святилище, община решает заказать бронзовую статую раненой воительницы-амазонки.

Выбор амазонки в качестве скульптуры был глубоко символичным. Согласно местным преданиям, записанным историком Тацитом, амазонки, спасаясь от преследования бога Диониса, нашли убежище в священных стенах эфесского храма Артемиды. Поэт Пиндар и вовсе утверждал, что именно эти девы-воительницы когда-то основали святилище во время своего похода против Афин и Тесея.

До этого греческое искусство изображало амазонок как яростных, динамичных, жестоких, сражающихся воительных дев.. Но памятник в Эфесе , по мнению заказчиков, должен быть совсем другим.

Раненная амазонка…

В этом и заключалась сложность задачи. Как показать поражение, не превратив героиню в жалкую жертву? Как изобразить боль, не разрушив красоту? Как сделать раненую амазонку величественной?

Это мог сделать только настоящий мастер, великий скульптор.

Но кого нанять для выполнения столь почетного заказа?

Тогда и родилась идея провести беспрецедентный творческий конкурс, в котором сошлись пять ярчайших звезд эпохи: Поликлет, Фидий, Кресилас, Кидон и Фрадмон. Рассказ об этом состязании, сохраненный римским писателем Плинием Старшим, до сих пор будоражит умы историков искусства и вдохновляет искателей древних тайн.

Самым интригующим элементом конкурса, согласно Плинию стала система судейства. Вместо того чтобы доверить выбор жрецам или гражданам Эфеса, право назвать победителя предоставили... самим участникам состязания.

Когда готовые бронзовые статуи были доставлены в храм, скульпторы должны были проголосовать за лучшую работу. Вполне предсказуемо, каждый мастер на первое место поставил свое собственное творение. Однако интрига разрешилась благодаря голосам за второе место: победителем признали того, кого большинство соперников единогласно назвали лучшим после себя.

Безусловное признание коллег завоевал Поликлет.

С тех пор прошли века. Бронзовые оригиналы эфесских статуй исчезли. До нас дошли лишь римские мраморные копии, по которым мы можем представить утраченные шедевры античности.

А вот истории пережили и бронзу, и мрамор.

Именно за ними мы сейчас и отправимся.

Не будем выяснять, существовали ли амазонки в действительности. Не станем собирать доказательства их существования или доказывать обратное. Не будем превращать книгу в спор археологов и историков.

Эта книга — о другом.

О том, что рассказывали об амазонках сами древние.

О царицах и воительницах, походах и сражениях, любви и предательстве. О встречах с богами и героями. О Трое и Афинах, Самосе и далёких землях, о Геракле, Тесее и Ахилле.

Мы будем идти по следам античных рассказчиков — Гомера, Геродота, Пиндара, Аполлодора, Плутарха, Павсания, Диодора Сицилийского и других авторов, которые оставили нам свои версии этих удивительных историй.

Нас интересует не вопрос «были ли они на самом деле?»

Нас интересует вопрос гораздо увлекательнее:«Какими их видели древние?»

Потому что иногда легенда живёт дольше истории.

Храм Артемиды исчез. Бронзовые амазонки исчезли. Имена некоторых скульпторов растворились в веках.

А амазонки остались.

В мифах.

В поэмах.

В рассказах о богах и героях.

И пока мы помним эти истории, они снова могут выйти из тени — натянуть лук, вскочить на коня и отправиться навстречу своей судьбе.

Итак, начнём.

Амазонки против Диониса: битва, о которой почти забыли

Одной из самых древних и прекрасных легенд в античном мире была легенда о женщинах-воительницах — амазонках. В греческой мифологии амазонки чаще всего появляются как непримиримые противницы героев. С ними сражаются Геракл и Тесей, Ахилл встречается на поле боя с царицей Пентесилеей, а афиняне ведут с воинственными женщинами настоящую войну.

Но существовала и гораздо менее известная история, в которой врагом амазонок становится не герой, а сам бог Дионис.

В общепринятом варианте Дионис - это древнегреческий бог виноделия, виноградарства, плодородия, растительности, вдохновения и религиозного экстаза.

В современном представлении этакий развеселый бог, который не прочь выпить, повеселиться да еще толпу красавиц-вакханок за собой водит.

Но в античной мифологии не все так просто и однозначно. Дионис - это одно из самых опасных, непредсказуемых и беспощадных божеств, чье явление сопровождалось безумием, насилием и кровавыми расправами.

Одним из примеров служит индийский поход Диониса, один из самых грандиозных мифических походах античности, в ходе которого бог виноделия покорил Индию.

Мозаика с изображением битвы Диониса с индийцами, первая половина IV века н.э. Вилла Руфинелла, Фраскати, Италия

Но я не об этом. А о том, как во время индийского похода Дионис встретился с амазонками и что из этого произошло.

Согласно классической версии мифа, Дионис и амазонки столкнулись в Малой Азии (территория современной Турции), в районе древнего города Эфес. Воительницы отказались принять его экстатический культ и вступили в бой.

История эта дошла до нас благодаря Плутарху — греческому писателю и философу, жившему в I–II веках нашей эры. Он записал её в сочинении «Греческие вопросы», причём не как знаменитый миф о богах и героях, а как объяснение местного названия на острове Самос.

«Греческие вопросы» — это историко-этнографический трактат древнегреческого писателя и философа Плутарха, входящий в его масштабный сборник «Моралии».

Это сборник из 59 коротких вопросов и ответов, посвященных странным, архаичным и малоизвестным обычаям, обрядам, мифам и именам различных греческих городов и областей.

Вопрос 56 как раз касается интересующей нас темы.

56. Отчего одно место на Самосе называется «Панема»? Возможно, название это вот откуда. Амазонки, спасаясь от Диониса, бежали из эфесской земли на Самос, а он, построив корабли, пересек пролив, завязал бой и очень многих предал смерти в том самом месте, которое очевидцы, дивясь обильным потокам крови, назвали «Панаэма». Некоторые сообщают, что избиение амазонок происходило у Флея, и показывают там их останки, а еще передают рассказы о том, как даже Флей расселся от громких и пронзительных стенаний.(Плутарх «Греческие вопросы». Пер. Брагинская Н.В.)

Итак, Плутарх сообщает, что амазонки, спасаясь от Диониса, бежали из области Эфеса и переправились на Самос.

Дионис снарядил корабли и отправился за ними. На острове он настиг беглянок и вступил с ними в сражение. Многие амазонки погибли, а место битвы, по преданию, получило название Панаэма — «кровавое место», связанное с огромным количеством пролитой крови.

Но почему Дионис преследовал амазонок? Плутарх этого не объясняет. Перед нами не развернутая эпическая история, а местное предание, призванное объяснить происхождение географического названия. Возможно, существовала более подробная версия, которая до нас не дошла.

Поэтому самосский эпизод лучше воспринимать не как часть единой биографии Диониса, а как одну из нескольких конкурирующих легенд о встрече бога и амазонок.

Тем ценнее свидетельство Плутарха. Благодаря короткому рассказу о происхождении одного географического названия до нас дошла память о странной погоне, в которой амазонки пытались скрыться на острове, но были настигнуты богом.

Панаэма — «кровавое место» — стало в этой легенде своеобразным памятником погибшим воительницам. Их история исчезла из памяти людей, но имя земли, согласно преданию, продолжало хранить след древней битвы.

С войной Диониса и амазонок связана информация, описанная Стефаном Византийским, грамматиком VI века нашей эры, в его географическом словаре «Этника».

Автор рассказывает, что ему, будучи на острове Самос, местные жители показывали путешественникам гробницу амазонки по имени Анаия.

Анаия была одной из участниц этого похода и, судя по всему, погибла на Самосе от рук сторонников Диониса либо самого бога во время этой бойни. По греческой традиции, павших в великих битвах врагов хоронили с почестями на месте их гибели. Гробница Анаии, которую веками показывали жителям и гостям Самоса, осталась как вечное материальное свидетельство победы Диониса над силами дикой, непокорной природы, которые олицетворяли амазонки.

Этой гробницы сейчас не существует, и археологам не удалось обнаружить её точные следы. Так что воспоминание о ней остались только в легендах.

С этой легендой связывают еще одну историю.

Плутарх упоминает в связи с этой историей и другое место — Флоион (или Флей). На острове Самос действительно часто находили крупные окаменелые кости доисторических животных (таких как миоценовые мастодонты и деинотерии). Древние греки, не имевшие современных научных представлений о палеонтологии, принимали эти огромные кости за останки боевых слонов Диониса, павших в великой битве с амазонками.

Существует легенда, что Дионис активно использовал слонов в своих походах. Он совершил военную кампанию в Индию и по возвращении стал первым в истории человеком, отпраздновавшим триумф, восседая на индийском слоне.

Самое удивительное в истории Диониса и амазонок — её почти полное забвение в последующем европейском искусстве. Ни один художник не создал произведение, посвященное этой теме.

Перед нами не один из общеизвестных мифов, многократно пересказанных поэтами и художниками, а почти забытая местная легенда, дошедшая до нас благодаря любопытству античного писателя.

Призрак Ахилла и кровавый поход на остров Левка

В Чёрном море есть небольшой остров, который древние греки называли Левкой — «Белым островом». Сегодня это остров Змеиный. Для современного человека — клочок суши среди моря. Для античного мира — место, окутанное тайной, где обитал бессмертный Ахилл.

Греки верили, что после смерти величайший герой Троянской войны не исчез. Его душа получила особую судьбу: Ахилл обрел бессмертие и поселился на Левке, где его окружали почести, богатые дары и мистическая слава.

Рассказ о том, что Фетида после смерти Ахилла забрала его тело или душу и перенесла на Левку, восходит к эпической поэме «Эфиопида» Арктина Милетского.

Арктин жил примерно в VII веке до н. э., а его «Эфиопида» входила в так называемый эпический цикл о Троянской войне. Сама поэма не сохранилась, но её содержание известно по позднейшим пересказам. В сохранившемся изложении говорится, что после гибели Ахилла Фетида вместе с музами и нереидами оплакивает сына, а затем похищает его из погребального огня и переносит на Белый остров — Левку.

Над Ахиллом, чтимом на острове Белом, Сына богини Фетиды, Пелееву отрасль, Ахилла, Остров сей Понта святой в лоне своем бережетЭто древнегреческая эпитафия Ахиллу из сборника «Пеплос». сочиненному Аристотелем

Иоганн Генрих Фюссли. Фетида оплакивает мёртвого Ахилла, 1780. Чикагский художественный институт

Именно здесь, согласно поздней античной традиции, произошла одна из самых необычных историй об амазонках — история, в которой воинственные женщины решили бросить вызов уже не живому Ахиллу, а его призраку.

Самый подробный рассказ об этом сохранил Флавий Филострат в «Героиках» — произведении, написанном в первой половине III века нашей эры. Это особенно интересно: перед нами не древнейший греческий миф, а поздняя версия легенды, в которой старые героические предания соединяются с местными причерноморскими рассказами.

История начинается с давней ненависти.

Во время Троянской войны Ахилл сразился с царицей амазонок Пентесилеей, пришедшей на помощь троянцам. В бою он убил её. Но легенда на этом не заканчивается. Существует знаменитый мотив, согласно которому, увидев погибшую Пентесилею, Ахилл был поражён её красотой и влюбился в неё уже после её смерти.

Для амазонок это убийство стало незабываемым оскорблением. И когда до них дошли слухи о том, что Ахилл после смерти продолжает жить на далёком острове, ненависть получила новую цель.

Левка считалась священной землёй. Здесь находилось богатое святилище Ахилла, куда моряки приносили многочисленные дары. Слава о сокровищах храма, вероятно, была не менее притягательной, чем желание отомстить.

О храме Ахилла на Левке известно довольно много — причём это редкий случай, когда мифологическая традиция подтверждается археологическими находками.

Археологические данные позволяют отнести начало почитания Ахилла на острове примерно ко второй четверти VI века до н. э., а строительство храма — к третьей четверти VI века до н. э.

Самое подробное античное описание храма оставил Флавий Арриан во II веке н. э. Он пишет, что на острове находился храм Ахилла с древней статуей героя.

Арриан описывает Левку как необитаемый остров: людей там не было, зато паслись козы, которых прибывающие моряки посвящали Ахиллу. В храме хранились многочисленные дары — чаши, кольца, драгоценные камни, а также надписи на греческом и латинском языках, прославлявшие Ахилла.

Так у амазонок возник замысел: отправиться на остров, уничтожить святилище Ахилла, убить его самого и захватить богатства.

Амазонки, по преданию, подготовили настоящую морскую экспедицию. В поздних пересказах говорится о пятидесяти кораблях. Это уже не небольшой отряд мстительниц, а целое войско.

Но был у них один серьёзный недостаток: они собирались воевать там, где действовали совсем другие законы.

Левка принадлежала Ахиллу. Уже не человеку, уже не тому герою, что сражался под стенами Трои. Бессмертному духу, почти божеству.

Когда амазонки высадились на острове, они не стали скрываться. Началось осквернение священного места. Воительницы приказали своим рабам рубить деревья в священной роще вокруг храма, а сами направились к святилищу.

Но тут появился Ахилл. Даже без оружия.

Ему достаточно взгляда.

Кони амазонок приходят в ярость и безумие. Животные, ещё недавно послушные своим всадницам, словно перестают узнавать людей. Они взвиваются на дыбы, сбрасывают хозяек, кусают друг друга, мечутся по острову.

Начинается страшная бойня. Амазонки гибнут не в поединке с бессмертным героем. Их уничтожает собственные кони.

Одни оказываются растоптаны копытами, другие падают на землю и погибают под обезумевшими животными. Боевой строй рушится за считаные мгновения. Вместо героической битвы получается хаос, в котором человеческая храбрость оказывается совершенно бесполезной.

Оставшиеся в живых бросаются к кораблям. Однако Ахилл не позволяет им уйти.

На море поднимается буря. Волны разбиваются о берега Левки, корабли терпят крушение, а пытавшиеся спастись амазонки гибнут в море.

Так заканчивается поход.

От огромной экспедиции амазонок не остаётся никого. Левка сохраняет святилище, а остров покрывается обломками кораблей и останками погибших.

Эта жуткая история описана в философско-мифологическом диалоге Флавия Филострата под названием «Героика», написанном в первой половине III века н. э. Данный миф является уникальным, и не находит аналогий в сочинениях других античных авторов.

Филострат предлагает удивительную хронологическую деталь. Согласно его тексту, это нападение произошло гораздо позже, в эллинистический период — примерно «во времена Олимпийских игр, на которых Леонид Родосский впервые победил в беге» (то есть в 164 году до н. э.).

По версии Филострата, это была отдельная, уцелевшая на окраинах ойкумены воинственная группа амазонок, решившая разграбить скопившиеся за века богатства храма.

По словам Филострата, после этой бойни остров Левка надолго покрылся человеческими костями и обломками кораблей, став наглядным предупреждением для всех, кто осмелится нарушить покой и осквернить святилище великого героя.

Кстати, судьба самого святилища довольно драматична.

В 1823 году русский морской офицер Н. Д. Крицкий обнаружил на Змеином остатки крупного квадратного сооружения, которое идентифицировали как храм Ахилла. Его размеры оценивались примерно в 30 × 30 метров. В первой половине XIX века ещё сохранялись стены из крупных известняковых блоков.

Но затем произошло уничтожение памятника: при строительстве маяка на острове Змеином следы храма были практически полностью уничтожены. Уже исследователи конца XIX века отмечали, что строительство маяка стерло остатки сооружения.

Поэтому сегодня мы не можем увидеть храм Ахилла таким, каким его видели античные моряки. И под стенами которого погибли амазонки, решившие отомстить за свою царицу Пентесилею.

Лисиппа и Танаис. Трагедия матери и сына

Дон — одна из величайших рек Восточной Европы. В античности греки называли его Танаисом и считали одной из важнейших рек Скифии. Но существовала легенда, согласно которой когда-то у него было совсем другое имя — Амазония. И причиной перемены названия стала трагическая история юноши по имени Танаис, его матери-амазонки Лисиппы и загадочного Беросса.

Эта история почти затерялась среди многочисленных мифов об амазонках. В отличие от Пентесилеи, Ипполиты или Мирины, Лисиппа не появляется в больших эпических поэмах и не участвует в знаменитых войнах. О ней сохранился всего один небольшой рассказ — в сочинении «О реках», традиционно приписываемом Плутарху, но сегодня обычно относимом к Псевдо-Плутарху.

Предположительно трактат был написан написан во II–III веках н.э. Сочинение состоит из 25 глав, каждая из которых посвящена отдельной известной реке древнего мира и находящейся поблизости горе.

Каждая глава построена по строгому шаблону: переименование (как река или гора назывались раньше и почему сменили имя), миф, по которому обычно герой или бог бросился в реку или погиб на горе, дав ей свое имя, удивительные камни и растения, которые встречаются в окрестностях.

Вот что пишется в трактате о реке Танаис:

Раньше она называлась Амазонией, потому что в ней купались амазонки. Переименована же она была по следующей причине. Танаис, сын Бероса и Лисиппы, одной из амазонок, был весьма целомудрен и ненавидел женский род; он почитал одного Ареса и презирал брак. Афродита же наслала на него вожделение к матери. Поначалу он боролся со страстью, но необоримая любовь одолевала его, и, желая остаться благочестивым, он бросился в реку Амазония, которая поэтому стала называться Танаисом.Самое интересное в трактате «О реках» то, что трактат буквально усыпан детальными ссылками на авторитеты, книги и тома. Но абсолютное большинство цитируемых историков, поэтов и ученых никогда не существовали, а их труды выдуманы автором от начала и до конца.

Почему автор так сделал, не известно (об этом до сих пор ведутся споры среди ученых). Но это не так важно для нас.

Важнее то, что благодаря Псевдо-Плутарху появился уникальный, нигде больше не встречающийся миф об амазонке Лисиппе и ее сыне Танаисе.

Рассмотрим его детальнее.

Псевдо-Плутарх начинает рассказ с самого Танаиса. Он называет его рекой Скифии и сообщает, что прежде она именовалась Амазонией, потому что в её водах купались амазонки. Затем автор объясняет, каким образом река получила своё новое имя.

Танаис был сыном Беросса и Лисиппы — «одной из амазонок». Уже это короткое определение необычно. Лисиппа названа не царицей, не основательницей государства и не предводительницей великого войска, а просто одной из амазонок.

О самом Бероссе, отце Танаиса, известно ещё меньше. Он просто назван мужем Лисиппы и отцом Танаиса. Это один из самых загадочных персонажей рассказа: неизвестно, кем он был, к какому-либо народу принадлежал. Позднейшие авторы иногда пытались придать ему более определённый облик, но античный текст таких сведений не даёт.

Сын Лисиппы оказался человеком необычным. Он ненавидел женщин, считал брак постыдным и недостойным и посвятил себя военному делу. Единственным богом, которого он особенно почитал, был Арес — бог войны.

Такое отношение к женщинам не могло остаться безнаказанным в мире греческих мифов. Богиня любви Афродита решила наказать Танаиса и внушила ему страсть к собственной матери.

Юноша оказался перед невозможным выбором. Поддаться желанию означало совершить чудовищное преступление и нарушить сыновний долг. Но сопротивляться божественной воле он тоже не мог. В конце концов Танаис решил сохранить честь ценой собственной жизни.

Он бросился в реку.

Так, согласно Псевдо-Плутарху, Амазония получила имя Танаис — по имени погибшего юноши.

Для древнего человека подобные истории были не просто красивыми сказаниями. Они объясняли окружающий мир. Почему река называется Танаис? Потому что когда-то в неё бросился юноша с таким именем. Почему прежде она называлась Амазонией? Потому что в ней купались амазонки.

Так география превращалась в миф.

Но Псевдо-Плутарх не заканчивает рассказ на смерти Танаиса. В окрестностях реки он помещает ещё несколько удивительных подробностей.

На её берегах, по его словам, росло растение.

Вот что пишет Псевдо-Плутарх в трактате:

В этой реке растет растение, называемое халинда, похожее на капусту; Жители, измельчая и смазывая свои тела соком этой реки, обнаруживают, что она лучше переносит сильный холод; и по этой причине на своем языке они называют ее маслом Беросса.Почему именно Беросса? Псевдо-Плутарх этого не объясняет.

Получается странная связь: Беросс, о котором практически ничего не известно, оказывается связан не только с Лисиппой и Танаисом, но и с местным средством от холода. Само выражение «масло Беросса» напоминает нам, что за мифологической историей могли стоять какие-то реальные местные названия или этнографические сведения, которые греческому автору уже были непонятны.

И здесь начинается ещё одна загадка.

В географии Клавдия Птолемея, жившего во II веке нашей эры, среди народов Сарматии упоминаются боруски. Птолемей помещает их в северной части Сарматии, рядом с Рипейскими горами. В его географической картине именно здесь находились истоки реки Танаис.

Это обстоятельство когда-то позволило филологам выдвинуть любопытную гипотезу: имя мифического Беросса могло возникнуть в результате какого-то искажения или переосмысления названия боруски.

Доказать это невозможно. Беросс и боруски — всё-таки разные слова, а между этнонимом и личным именем отсутствует необходимое промежуточное звено. Поэтому утверждать, что Беросс действительно был мифологизированным предводителем борусков, нельзя.

Но сама гипотеза заслуживает внимания.

Получается любопытное совпадение: Беросс — отец Танаиса появляется в рассказе о происхождении имени реки, а боруски находятся в птолемеевской географии в северной части Сарматии, в районе, связанном с истоками того же Танаиса.

Возможно, перед нами всего лишь случайное сходство. А возможно, в рассказе Псевдо-Плутарха действительно сохранился очень отдалённый след какой-то местной географической традиции.

Но вернемся к Лисиппе, которая более важна для данного рассказа.

Стоит обратить внимание на имя амазонки. Имя Лисиппа имеет древнегреческое происхождение. Как и большинство имён той эпохи, оно состоит из двух корней и переводится как «освобождающая коней» или «распрягающая лошадей».

Согласитесь, подходящее имя для амазонки, обозначающее свободу и мастерство в верховой езды.

Важно, что Лисиппа не является великой царицей амазонок. Псевдо-Плутарх называет ее просто «одной из амазонок», женой Беросса и матерью Танаиса.

Но современным исследователям мифов этого оказалось мало. Не могли они ограничиться этим «местечковым», незначительным мифом и пошли дальше.

Современные популярные пересказы иногда называют её первой царицей амазонок, основательницей Фемискиры и законодательницей амазонского общества.

Это позднейшая реконструкция, особенно известная благодаря Роберту Грейвсу, который в «Греческих мифах» соединила сведения из разных античных источников в единую биографию Лисиппы.

Сам город Фемискира действительно связана с амазонками в более ранней античной традиции. Например, Аполлоний Родосский рассказывает об амазонках у реки Термодонт. Ими правила Ипполита, царица амазонок, известная по мифам о Геракле.

В своей «Исторической библиотеке» (Книга II) Диодор Сицилийский подробно описывает возникновение Фемискиры и введение законов матриархата. Согласно его изложению, выдающаяся своей военной силой и государственным умом царица амазонок построила Фемискиру в устье реки Термодонт, украсив её великолепным дворцом. Она же установила законы, по которым воевали женщины, а мужчины находились в домашнем рабстве, и ввела практику прижигания правой груди у девочек и калечения конечностей у мальчиков.

Но в дошедшем тексте Диодора царица амазонок фигурирует без упоминания имени, а только как «первая царица» или просто «она».

Современная же мифологическая традиция прочно отождествляет эту основательницу Фемискиры и её законов именно с Лисиппой.

С уверенностью можно сказать, что отождествление безымянной царицы-основательницы из труда Диодора с Лисиппой из скифского мифа Псевдо-Плутарха — это результат позднейшей историографической консолидации античных историков и современных компиляторов.

Поэтому образ Лисиппы как могущественной царицы и основательницы Фемискиры следует отделять от древней легенды о Танаисе. Исторически подтвердить их идентичность нельзя.

Но если отказаться от позднейших наслоений, сама древняя история становится даже интереснее.

Перед нами не знаменитая царица, ведущая войска на чужие города, а женщина, чья судьба известна почти исключительно через судьбу её сына. Она — амазонка, мать Танаиса, женщина, имя которой оказалось на границе между мифом и географией.

Имя Танаиса оказалось навсегда связано с Доном. А Лисиппа осталась в тени — почти забытая амазонка, о которой мы знаем только потому, что её сын погиб в водах реки.

И, возможно, именно это делает её историю одной из самых загадочных легенд амазонского мира.

История Лисиппы и Танаиса сохранилась всего в нескольких строках. Но за ними словно проступает огромный мир северного Причерноморья — мир, который античные авторы знали лишь отчасти и который они пытались объяснить с помощью мифов.

Клета. Рабыня, ставшая царицей

Пентесилея, «дева в медном поясе», погибла под стенами Трои. Для неё всё было кончено: короткая жизнь, битва, смерть от руки Ахилла остались позади.

Но имя ее сохранилось в мифах и в памяти той, что все годы была рядом с отважной амазонкой. В памяти Клеты.

Клета — одна из тех амазонок, чья история почти затерялась среди знаменитых имён античной мифологии.

Самое раннее сохранившееся свидетельство о ней принадлежит Ликофрону, поэту III века до н. э., автору загадочной поэмы «Александра». Ликофрон редко называет своих персонажей прямо и предпочитает описывать их через сложные намёки. Поэтому Клета появляется у него сначала как «женщина-рабыня», связанная с Пентесилеей.

Возложат на себя ярмо рабыни той, —

Служанки быстрой девы в медном поясе

(Ликофрон «Александра», пер. И.Е. Суриков)

Далее Ликофрон рассказывает о дальнейшей ее судьбе, что она будет «Волнами занесенной в землю чуждую» и построит там город.

Тут уже поэт называет имя — Клета. И упоминает о ее смерти.

Но Ликофрон оставляет читателю лишь контуры истории. Подробности появляются в древних схолиях. Схолии — это сборник комментариев разных эпох, дошедший в рукописной традиции. Их обычно не приписывают одному конкретному античному автору. Исследователи считают, что значительная часть материала восходит к комментарию Теона Александрийского, сына Артемидора, грамматика эпохи Августа и Тиберия. При этом сами сохранившиеся схолии значительно сложнее и включают материал из разных источников.

И здесь образ Клеты неожиданно меняется.

Древний схолиаст поясняет:

Клета, служанка, была одной из амазонок, кормилицей Пентесилеи

Это короткое уточнение чрезвычайно важно. У Ликофрона Клета —рабыня, служанка. Схолиаст же называет её кормилицей, воспитательницей. Следовательно, перед нами могла быть женщина, которая знала Пентесилею с самого детства и принимала участие в её воспитании.

Так история Клеты становится не просто рассказом о служанке знаменитой царицы. В ней появляется личная привязанность.

Пентесилея отправилась к Трое, оставив прежний мир амазонок. Там её ждала смерть.

Но для Клеты история Пентесилеи на этом не закончилась.

После гибели царицы Клета отправилась её искать. Она не просто осталась оплакивать Пентесилею — она села на корабль и отправилась в неизвестность. Ликофрон говорит: «Волнами занесенной в землю чуждую».

Начинается новая история Клеты.

Клета оказывается далеко от родины амазонок — в Южной Италии, в области Бруттия. Здесь судьба делает её из спутницы погибшей царицы самостоятельной героиней. Она основывает город, который получает её имя, и становится его царицей.

Кротонцы город тот разрушат некогда,

Что создан Клетой, амазонкой храброю,

И назван в честь ее...

(Ликофрон «Александра», пер. И.Е. Суриков)

Это уже знакомый античному миру мотив: основатель или основательница города становится его эпонимом — имя человека превращается в название места.

Где же находился город Клеты?

Ликофрон пишет:

... мысы тилесские суровые

Получат, с ними — Лина холм приморского,

Где будет амазонки обиталище...

(Ликофрон «Александра», пер. И.Е. Суриков)

Вообще-то, точное местоположение города спорно. В контексте Ликофрона упоминаются Тилесские горы и мыс Линос. Античные комментаторы связывали территорию Клеты с районом Южной Италии.

Но в случае Клеты есть одна особенность. Позднейшая традиция сообщает, что имя Клеты продолжали носить и последующие царицы этого государства.

«От неё произошли все правящие Клеты, и город получил название Клета», — сообщает Иоанн Цец, византийский филолог XII века, в подробных схолиях к «Александре» Ликофрона.

Получается почти династическая легенда: первая Клета прибывает в Италию, основывает город и становится его правительницей, а затем её имя переходит к её преемницам.

Так имя женщины, которая когда-то была кормилицей Пентесилеи, превращается в имя целой царской линии.

Однако спокойной жизни новому амазонскому царству было не суждено. Клете пришлось столкнуться с жителями Кротона — греческой колонии в Южной Италии. Кротонцы выступили против города амазонок и в конце концов уничтожили его.

Судьба Клеты была столь же трагична, как судьба её воспитанницы. Она погибла, защищая своё царство.

... и умертвят саму.

Но прежде многие падут, сраженные

Рукой ее на землю...

(Ликофрон «Александра», пер. И.Е. Суриков)

Но Ликофрон не превращает её в беспомощную жертву. Напротив, из его рассказа следует, что прежде чем пасть, Клета сама нанесла врагам серьёзный урон. Женщина, начавшая путь как кормилица царицы, заканчивает его как воительница и правительница, погибающая в битве.

На этом история могла бы закончиться. Но в другом античном свидетельстве Клета получает ещё одно продолжение.

Позднеантичный комментатор Вергилия римский грамматик конца IV века Мавр Сервий Гонорат, объясняя слова поэта о городе Каулонии в Южной Италии, приводит предание о её сыне. Он пишет: «передают, что [город] был основан Каулом, сыном амазонки Клеты».

Здесь появляется Каул — сын Клеты, связанный с основанием Каулонии.

Таким образом, перед нами возникает вторая ветвь легенды. Если в рассказе Ликофрона Клета сама становится основательницей города, то в предании, сохранённом Сервием, её сын продолжает дело матери и становится основателем другого города.

Особенно интересно, что Сервий ссылается при этом на более раннего автора — Гигина, написавшего об италийских городах. Сам труд Гигина не сохранился, поэтому мы узнаём об этой версии только через позднего комментатора.

Получается удивительная география мифа. История Клеты начинается в мире амазонок и связана с Троянской войной, но заканчивается уже в греческой Италии. Пентесилея погибает под Троей, а её кормилица словно переносит память о ней через море и создаёт новый амазонский мир далеко на западе.

Именно поэтому Клету можно назвать связующим звеном между амазонским и южноиталийским мифологическими циклами.

Интересно в истории Клеты то, что другие античные авторы не упоминают о Клете. Павсаний, Диодор Сицилийский и другие писатели, рассказывавшие об амазонках и Пентесилее, Клету в сохранившихся текстах не называют. Основная цепочка свидетельств выглядит гораздо скромнее: Ликофрон, древние схолии к нему, позднейшая византийская комментаторская традиция и отдельное свидетельство Сервия, сохраняющее предание о сыне Клеты.

И именно эта фрагментарность делает историю особенно интригующей.

Перед нами женщина, которая вначале находится в тени великой царицы. Её имя почти теряется за именем Пентесилеи. Она не совершает знаменитого похода на Трою, не вступает в поединок с Ахиллом и не становится героиней эпической поэмы. Но когда Пентесилея погибает, именно Клета продолжает её историю.

Она отправляется на поиски погибшей царицы. Море уносит её в неизвестность. Она достигает Италии, становится царицей, основывает город и создаёт собственную традицию. Затем приходит война, и Клета погибает, защищая то, что создала.

В этом есть почти символический смысл. Пентесилея становится легендой благодаря своей смерти, а Клета — благодаря тому, что после этой смерти продолжает жить и создавать.

Одна амазонка заканчивает свой путь под стенами Трои. Другая уносит её память через море — в новую страну, где имя Пентесилеи уже не звучит напрямую, но появляется новая царица, новый город и новая амазонская легенда.

И, возможно, именно поэтому Клета заслуживает того, чтобы вспомнить её рядом с Пентесилеей. Не как второстепенную спутницу знаменитой царицы, а как женщину, которая после гибели Пентесилеи сама стала героиней — и основательницей нового мира амазонок.

Гиппо — амазонка, нарушившая ритуал

Гиппо — одна из самых загадочных амазонок. О ней почти не сохранилось сведений, нет подробной биографии, рассказа о её происхождении или смерти. И всё же именно Гиппо оказывается в центре одного из самых необычных мифов, связанных с амазонками: она появляется у истоков культа Артемиды в Эфесе, совершает священный обряд для богини, участвует в воинском танце, а затем сама нарушает этот священный ритуал — и её судьба оказывается трагической.

Имя Гиппо связано с греческим словом hippos, «лошадь», что особенно естественно для амазонки, поскольку конь был неотъемлемой частью греческого представления об этих легендарных воительницах.

Главный и практически единственный античный литературный источник, подробно рассказывающий именно о Гиппо, — III гимн Каллимаха к Артемиде, созданный в III веке до н. э. И именно здесь находится самая древняя сохранившаяся история о ней.

Каллимах рассказывает, что амазонки, «чьё сердце устремлено к войне», однажды пришли в Эфес, к морю. Здесь, под стволом дуба, они установили древний деревянный образ Артемиды — бретас. И именно Гиппо совершила для богини священный обряд.

Это очень важная деталь. Гиппо у Каллимаха не просто воительница. Она оказывается женщиной, которая обладает особым сакральным статусом и способна совершать обряд для самой богини. Вслед за этим амазонки устраивают вокруг священного изображения воинский танец.

Каллимах словно заставляет читателя услышать этот танец.

И для тебя амазонки, чье сердце устремлено к войне, установили в Эфесе у моря идола под дубовым стволом, и Гиппо совершила для тебя священный обряд, и они сами, о царица Упис, вокруг идола танцевали военный танец — сначала в щитах и доспехах, а затем в кругу, окружив себя просторным хором. И громкие свирели создавали пронзительный аккомпанемент, чтобы они могли танцевать вместе. И эхо достигло Сардиса и Берецинфского хребта. И они громко стучали ногами, и от этого звенели их колчаныАмазонки сначала двигаются в щитах и доспехах, затем образуют широкий круг — хор. Их сопровождают пронзительные звуки свирелей, ноги тяжело ударяют о землю, колчаны гремят за спинами. Эхо их танца, по словам поэта, доходит до Сард и Берецинфского хребта.

Это не обычное праздничное хороводное движение. В нём соединены две стихии, которые особенно характерны для образа амазонок: война и культ. Женщины не снимают оружия перед богиней — напротив, именно оружие становится частью обряда.

Каллимах не случайно подчёркивает щиты, доспехи, колчаны, топот ног и звон оружия. Воинский танец превращается в своеобразную демонстрацию силы. Амазонки словно показывают Артемиде: перед тобой не беспомощные смертные женщины, а воительницы, готовые сражаться и одновременно служить богине.

После этого вокруг древнего образа Артемиды, установленного амазонками, возникает огромное святилище. Каллимах прямо связывает установленный ими образ с последующим появлением великого Эфесского храма, который, по его словам, должен был превзойти даже святилище Аполлона в Дельфах.

Древнегреческий храм Артемиды Эфесской (Артемисион) считался одним из наиболее великолепных сооружений античного мира, который включали в число Семи чудес света. Он располагался в городе Эфес в Малой Азии, фрагментарные руины которого ныне можно увидеть недалеко от современного турецкого городка Сельчук.

Но надо понимать, что это остатки не того храма, что возвели амазонки (если он был, конечно). За тысячелетия в Эфесе было минимум три храма Артемиды. Последний был разрушен не позднее середины V века.

Но вернемся к храму Артемиды амазонок.

И здесь необходимо сделать важное уточнение.

Каллимах не говорит, что Гиппо одна основала храм. Он говорит, что амазонки установили образ богини, а Гиппо совершила священный обряд. Позднее вокруг этого образа возникло святилище. Поэтому точнее говорить, что Гиппо связана с мифическим основанием культа Эфесской Артемиды, а не утверждать, будто именно она была единоличной основательницей храма.

Эта версия существовала задолго до Каллимаха. Павсаний, писавший во II веке н. э., в Книге 7 труда «Описание Эллады» сообщает, что Пиндар (V век до н.э.) считал основательницами Эфесского святилища именно амазонок. По словам Павсания. Пиндар говорил, что амазонки основали его во время своего похода против Афин и Тесея. Сам фрагмент Пиндара не сохранился; Павсаний — наш свидетель об этом утверждении.

Но сам Павсаний с Пиндаром не согласен. Он подчёркивает, что женщины с Термодонта действительно издревле знали святилище, приносили здесь жертвы Артемиде и приходили сюда в разные моменты своей мифической истории. Некоторые спасались здесь от Геракла, а ещё раньше другие амазонки, согласно его рассказу, пришли сюда как просительницы, спасаясь от Диониса. Однако основателями святилища Павсаний называет не амазонок, а местных героев Кореса и Эфеса.

Получается парадоксальная картина: Павсаний отвергает амазонок как основателей храма, но одновременно признаёт чрезвычайно древнюю связь амазонок с этим святилищем. Более того, он сообщает, что возле храма жили женщины амазонского происхождения, охранявшие священное место.

Именно поэтому история Гиппо выглядит не случайной. За ней, вероятно, стояла древняя традиция, связывавшая Эфесскую Артемиду с амазонками.

Но самое загадочное в истории Гиппо происходит уже после основания культа. Гиппо однажды отказалась участвовать в нём — и её отказ не остался без слёз.

На этом рассказ неожиданно обрывается.

Каллимах не говорит, почему Гиппо отказалась танцевать. Не сообщает он и того, какое именно наказание последовало. В тексте нет рассказа о безумии, самоубийстве или о том, что Гиппо бросилась в море. Такие подробности встречаются в поздних пересказах, но приписывать их самому Каллимаху нельзя.

Однако контекст заставляет предположить, что речь идёт о наказании Артемиды. Непосредственно перед Гиппо Каллимах приводит несколько примеров смертных, которые проявили неуважение к богине и понесли за это страшную кару. Поэтому судьба Гиппо воспринимается как ещё один пример опасности нарушения священного порядка.

И здесь история приобретает почти трагическую форму.

Та, которая когда-то совершила первый священный обряд для Артемиды, впоследствии сама отказалась исполнить её ежегодный танец.

Возможно, именно поэтому судьба Гиппо сохранилась в памяти как предупреждение: даже та, кто однажды была особенно близка к богине, не может пренебрегать её ритуалом.

Особенно интересно, что ежегодные танцы в честь Артемиды действительно были частью древнегреческой религиозной культуры. Современный исследователь Кен Дауден, почетный профессор классической филологии Бирмингемского университета в Англии, в статье «Амазонки: развитие и функции», написанной в 1997 году, обращает внимание на то, что рассказ Каллимаха об амазонках в Эфесе может отражать реальные ритуальные танцы, существовавшие при культе Артемиды. Он связывает этот танец не просто с воинским обрядом амазонок, а с девичьими хороводами и обрядами перехода, связанными с культом Артемиды.

Гиппо в таком случае оказывается не просто героиней легенды, а мифическим воплощением древнего образа женщины, участвующей в сакральном хоре.

Дауден же предлагает ещё одну интересную гипотезу: имя Гиппо могло быть сокращённой формой имени Гипполита. Если это предположение верно, таинственная Гиппо могла оказаться одним из вариантов знаменитой царицы амазонок Гипполиты. Но прямого античного свидетельства, что Гиппо и Гипполита — один персонаж, нет, поэтому это остаётся гипотезой.

Позднее Гиппо стали иногда отождествлять с Отрерой — матерью Гипполиты и Пентесилеи и одной из амазонских цариц, которым приписывали связь с храмом Артемиды. Но и это отождествление не подтверждается античным текстом. Это скорее попытка позднейшей традиции свести несколько разных амазонских преданий в единую генеалогию.

Поэтому Гиппо лучше не превращать в «царицу-завоевательницу», для которой можно составить длинную биографию. Её образ гораздо интереснее именно своей неполнотой.

Она появляется на самом пороге великого святилища. У моря, под древним дубом, амазонки устанавливают деревянный образ Артемиды. Гиппо совершает священный обряд. Вооружённые женщины начинают танцевать вокруг богини. Гремят колчаны, щиты и оружие, ноги отбивают ритм, а звук свирелей разносится далеко по земле.

А затем проходит время — и та же Гиппо отказывается от ежегодного танца.

Что заставило её нарушить обряд? Мы не знаем.

Что именно сделала с ней Артемида? Мы тоже не знаем.

Погибла ли Гиппо? Возможно. Именно к такому выводу склоняется Дауден, считая, что слова Каллимаха о слезах намекают на трагический конец и, вероятно, смерть, хотя прямого сообщения об этом у поэта нет.

Именно эта недосказанность делает Гиппо одной из самых загадочных амазонок античной мифологии.

Она не просто воительница. Она — женщина, стоящая между войной и религией. В её образе оружие превращается в часть ритуала, танец становится священной обязанностью, а амазонская сила оказывается поставлена под власть богини.

И, возможно, главный смысл её истории заключается именно в этом: амазонка могла бросить вызов мужчинам, царям и целым народам, но перед Артемидой она должна была соблюдать ритуал.

Гиппо однажды этот танец исполнила. А потом — нарушила.

И именно поэтому её имя, почти исчезнувшее из античной мифологии, сохранилось до наших дней.

Жена Кадма или чудовище? Неизвестная история Сфинкс

Кто не знает о Сфинксе? Миф о Сфинксе, думаю, знают все. Хотя правильнее было бы сказать: Миф о Сфинкс. Ведь Сфинкс существо женского рода.

Крылатое чудовище с женским лицом сидит на горе Фикион, задаёт путникам загадку и губит тех, кто не может ответить. Наконец приходит Эдип, отгадывает загадку — и Сфинкс погибает.

Казалось бы, история закончена.

Но в античности существовали и другие Сфинкс. И среди них есть одна настолько необычная, что способна полностью изменить привычный сюжет.

Это Сфинкс не чудовище, а женщина. Более того — амазонка и первая жена Кадма.

Эту версию сохранил Палефат, живший в IV в. до н. э, в сочинении «О невероятном». И если прочитать его рассказ внимательно, перед нами возникает уже не сказочный монстр, а почти историческая драма о войне, власти, ревности и предательстве.

Кадм, будучи женат на амазонке по имени Сфинга, явился в Фивы и, убив дракона, получил во владение царство вместе с его сестрой по имени Гармония. Сфинга, узнав, что он женился на другой, убедила многих граждан отправиться вместе с ней, похитила множество царских сокровищ и захватила быстроногого пса, которого привел с собой Кадм. Вместе с верными ей людьми она удалилась на гору, называемую Фикион; отсюда она стала вести войну с Кадмом. Устраивая засаду, она время от времени истребляла тех, кого удавалось похитить. Засаду же кадмейцы называют загадкой. Итак, граждане говорили, негодуя: "Свирепая Сфинга похищает нас, укрепившись в загадке. И сидит она на горе. Разгадать же загадку никто не может, а сражаться с ней впрямую невозможно. Она не бегает, а летает, и одновременно и женщина, и собака". Тогда Кадм возвещает, что он даст много денег тому, кто убьет Сфингу. И вот Эдип — коринфянин, славный в военном деле, явился на быстром коне, составил отряды из кадмейцев и, выступив ночью и устроив в свою очередь засаду Сфинге, нашел загадку и убил Сфингу. Вот как было дело, а все остальное придумано.(Палефат «О невероятном», пер. В.Н. Ярхо)

Но откуда взялась такая Сфинкс?

Чтобы это понять, придётся вернуться к самому началу.

Одно из самых древних сохранившихся свидетельств о Сфинксе принадлежит Гесиоду. В «Теогонии» Сфинкс ещё совершенно далека от Эдипа и загадки. Она — одно из чудовищного потомства Ехидны и Ортра, брата и одновременно отца её детей. Рядом с ней в этой страшной семье оказываются Химера, Кербер, Лернейская гидра и Немейский лев.

Грозного Сфинкса еще родила она в гибель кадмейцам(Гесиод «Теогония», пер. В.В. Вересаев)

Но для Сфинкс Гесиод добавляет особенно важное определение: она — «погибель кадмейцев». То есть её история с самого начала связана не просто с каким-то героем, а именно с народом Кадма, с Фивами.

Это важная деталь.

Гесиод ещё ничего не говорит о первой жене Кадма. Он не связывает Сфинкс с Гармонией и не делает её женщиной из человеческого мира. Но он уже помещает чудовище в пространство кадмейского мифа.

Далее перейдем к Павсанию, жившему во II веке, автору своего рода античного путеводителя «Описание Эллады».

Он пишет:

будет гора, откуда, говорят, Сфинкс делала нападение и губила тех, кто попадал в ее руки и кому она задавала свою (смертоносную) загадку.(Павсаний «Описание Эллады», пер. С. П. Кондратьев)

Павсаний даже сообщает родословную Сфинкс:

Говорят также, что она является побочной дочерью Лая и что Лай из-за любви к ней сообщил ей тайну изречения дельфийского бога, данного Кадму.(Павсаний «Описание Эллады», пер. С. П. Кондратьев)

У Сфинкс появляется гора Фикион. Появляется знаменитая загадка. Появляется родословная. А потом появляется Эдип.

Но одновременно с этим возникает и другой путь развития образа — попытка объяснить чудовище рационально.

Что, если никакого фантастического существа вообще не было?

Что, если за Сфинкс скрывалась настоящая женщина?

И Павсаний говорит об этом:

Другие же говорят, что она блуждала по морям, как морская разбойница, с войском и флотом, что она достигла Анфедона и, захватив гору, занималась разбоем, пока ее не уничтожил Эдип, подавив многочисленностью войска, с которым он пришел из Коринфа(Павсаний «Описание Эллады», пер. С. П. Кондратьев)

Павсаний рассказывает о горе, с которой, согласно известной версии, Сфинкс бросалась на своих жертв, задавая загадку. Но затем сообщает совершенно другую историю. По ней Сфинкс была не чудовищем, а предводительницей морского отряда. Она прибыла к побережью у Анфедона, захватила гору и использовала её как базу для разбойничьих набегов. В конце концов Эдип победил её, имея больше воинов.

Это поразительная перемена.

Крылья исчезли. Чудовищное тело исчезло. Магическая загадка тоже начинает выглядеть иначе.

Перед нами оказывается женщина, которая командует людьми, занимает укреплённую позицию и воюет.

Именно здесь образ Сфинкс начинает неожиданно сближаться с образом амазонки.

Павсаний, правда, не называет её амазонкой. Это очень важно. Нельзя превращать его рассказ в доказательство того, что Сфинкс была амазонкой. Но он показывает, что для античного читателя вполне существовала версия, в которой за чудовищем стояла женщина-воительница.

А затем появляется Палефат.

Его метод прост и необычен одновременно. Он берёт невероятный миф и пытается найти за ним обычное событие, которое могло со временем превратиться в сказку.

Палефат думает: Сфинкс не может быть чудовищем с телом собаки, лицом девушки, крыльями птицы и человеческим голосом, рассуждает он. Нелепо и то, что целый народ не мог просто застрелить такое существо из луков. А рассказ о том, что Сфинкс пожирала людей, Палефат считает и вовсе следствием искажения настоящих событий.

После этого он произносит слова, которые делают его версию уникальной:

Кадм был женат на амазонке по имени Сфинкс.

Далее всё складывается почти как исторический роман.

Кадм приходит в Фивы, убивает Дракона и получает его царство. Затем он берёт в жёны сестру Дракона — Гармонию.

Сфинкс узнаёт, что её муж собирается жениться на другой женщине, убеждает многих граждан уйти вместе с ней, забирает царские сокровища и уводит с собой быстроногого пса Кадма. После этого она поселяется на горе Фикион и начинает войну против мужа.

Перед нами уже совсем другой миф.

Нет загадки. Нет чудовища. Нет крылатой женщины, которая пожирает путников.

Есть амазонка, отвергнутая жена, захват царских сокровищ и вооружённое восстание против Кадма.

Но самое интересное начинается именно здесь.

Была ли эта история придумана самим Палефатом?

Или он записал более древнее предание, которое до нас больше нигде не дошло?

Однозначного ответа нет.

Современные исследователи, разбирающие историю Сфинкс, действительно указывают на версию, согласно которой она была первой женой Кадма и стала ревновать его после брака с Гармонией. Именно эту версию обсуждал Джозеф Фонтенроуз в своей книге «Пифон: исследование дельфийского мифа и его истоков», опубликованной в 1959 году. Но важно понимать: Фонтенроуз не обнаружил какой-то неизвестный древний текст с полной биографией Сфинкс а анализировал прежде всего рассказ Палефата.

Мы не можем сказать: «Существовала древняя традиция, согласно которой Сфинкс была амазонкой, а Палефат её записал».

Но можем спросить иначе: мог ли Палефат собрать образ амазонки Сфинкс из уже существовавших элементов фиванского мифа?

И здесь ответ выглядит гораздо убедительнее.

Первый элемент — сама Сфинкс как враг кадмейцев.

Второй — её связь с Фивами и горой Фикион.

Третий — существование традиции, превращавшей чудовище в реальную женщину-воительницу. Павсаний предлагал именно такую версию.

Четвёртый — Кадм как завоеватель и основатель нового порядка.

Пятый — его брак с Гармонией.

И наконец, шестой — хорошо известный грекам образ амазонки как женщины, которая умеет воевать, командовать и противостоять мужчинам.

И тогда происходит то, чего от амазонки можно было ожидать: она не покорно исчезает из истории. Она собирает людей, уводит их за собой и начинает войну.

Так чудовищная Сфинкс получает человеческую мотивацию.

Почему она преследует Фивы? Не потому, что она родилась чудовищем. Потому что её вытеснили.

Почему она находится на Фикионе? Потому что это удобная военная позиция.

Почему она губит людей? Потому что ведёт войну.

Почему у неё появляется знаменитая «загадка»?

И вот тут Палефат предлагает особенно интересное рациональное объяснение: то, что позднее превратилось в загадочные вопросы Сфинкс, он связывает с военными хитростями и засадами.

Миф постепенно превращает военную хитрость в сверхъестественную загадку.

А женщину, которая командует людьми, — в чудовище.

И всё-таки остаётся главный вопрос: почему именно амазонка?

Палефат мог просто сказать: «Кадм был женат на женщине по имени Сфинкс». Но он добавляет — амазонке.

Возможно, это было естественным способом объяснить её воинственность. Для греков амазонка уже была узнаваемым типом женщины-воина. Если перед ними стояла героиня, которая способна собрать вооружённых людей, захватить царские сокровища и вести войну против царя, определение «амазонка» почти само просилось.

Но возможно и другое.

Не исключено, что за Палефатом действительно стояло какое-то утраченное местное предание о воинственной Сфинкс. Однако доказать это мы не можем. Другие основные сохранившиеся источники не дают нам этой истории.

У Гесиода Сфинкс — чудовище, погибель кадмейцев, а Кадм женится на Гармонии.

У Павсания существуют уже рационализированные версии: Сфинкс может оказаться дочерью Лая или военной предводительницей. Но амазонкой она не становится.

Именно поэтому Палефат занимает особое место.

Он словно делает последний шаг: Сфинкс амазонка и одновременно отвергнутая жена.

Так рождается совершенно новый персонаж.

Но возможно, что Палефат не столько создал новую Сфинкс, сколько снял с неё один слой за другим. Кадмейское чудовище превращается в персонажа семейной трагедии.

В этом смысле версия Палефата удивительно современна. Он словно спрашивает: что, если миф не врёт, а преувеличивает? Что, если за фантастическим образом действительно скрывалась реальная женщина, чьё имя и поступки со временем изменились до неузнаваемости?

Мы никогда не узнаем, существовала ли в действительности Сфинкс-амазонка.

Но сама возможность такого превращения многое говорит о механике греческого мифа.

И вот здесь история Сфинкс неожиданно пересекается с историей амазонок — не как ещё один рассказ о загадочном народе женщин-воительниц, а как свидетельство того, каким образом древняя память могла превращать реальную женщину в чудовище, а чудовище — спустя века снова возвращать к человеческому облику.

Возможно, именно поэтому история Сфинкс так интересна. Она оставляет нам не только загадку Эдипа.

Она оставляет другую, гораздо менее известную загадку:

кем была женщина, прежде чем стала чудовищем?

Лемнианки. Амазонки поневоле

Что произошло бы с островом, если однажды на нём не осталось мужчин?

Не после долгой войны. Не потому, что женщины решили создать собственное царство. И даже не потому, что они мечтали стать воительницами.

А потому, что однажды ночью женщины сами убили своих мужей. И такое произошло на острове Лемнос.

Античные авторы не называли лемнианок амазонками. Это важно оговорить сразу. Их история принадлежит к другой мифологической традиции. Но обстоятельства сложились так, что на какое-то время Лемнос действительно превратился в подобие «женской страны»: мужчины исчезли, власть перешла к женщинам, а прибывшие позднее аргонавты обнаружили остров, которым управляла царица Гипсипила.

Особенно интересно проследить, как этот сюжет менялся от автора к автору.

Самое раннее сохранившееся свидетельство принадлежит Пиндару, жившему в V веке до н.э. . В IV Пифийской оде, посвящённой победе Аркесилая Киренского, поэт рассказывает о путешествии аргонавтов. В этом рассказе он упоминает Лемнос. Всего лишь одной строчкой:

И в племя мужеубийственных лемносских жен(Пиндар. Пифийские оды, пер. М.Л. Гаспаров)

У Пиндара нет подробного объяснения случившегося.Для него история лемнианок — уже известный слушателям сюжет, который достаточно лишь обозначить.

И это само по себе очень интересно. Получается, что в начале V века до н. э. рассказ о массовом убийстве мужчин на Лемносе уже был настолько знаменит, что мог существовать буквально в нескольких словах.

Вскоре после Пиндара к этой истории обращается трагическая поэзия.

Эсхил написал трагедию «Гипсипила». Пьеса утрачена, сохранились только фрагменты и свидетельства позднейших авторов. Софокл также создал трагедию «Лемнианки». Позднее к истории Гипсипилы обратился Еврипид.

Все эти пьесы или не сохранились, или дошли до настоящего времени фрагментально.

Таким образом, в афинской драматургии V века до н. э. история лемнианок была не случайным эпизодом, а полноценным трагическим сюжетом.

Особое место занимает Геродот, древнегреческий историк и географ V века до н. э., по крылатому выражению Цицерона, «отец истории».

В VI книге «Истории», рассказывая о пеласгах, Геродот вспоминает события, произошедшие на Лемносе в прошлом. Он говорит о женщинах, которые убили своих собственных мужей.

за [другие], совершенные прежде женщинами, убившими своих мужей, спутников Фоанта, все такие ужасные злодеяния в Элладе называют лемносскими.(Геродот. История, пер. Г. А. Стратановского)

И опять никаких пояснений о том, что же произошло на самом деле на острове Лемнос. Но он сообщает чрезвычайно важную вещь: от этого преступления возникло выражение «лемнийское преступление». Так в Греции стали называть особенно жестокие поступки.

Для истории мифа это ценнейшее свидетельство.

То есть примерно в середине V века до н. э. «лемнийское преступление» стало своего рода мифологической поговоркой.

И только в первой половине III века до н. э. появляется подробный рассказ о страшной трагедии на острове Лемнос. Это сделал Аполлоний Родосский в поэме «Аргонавтика». Именно его версия во многом сформировала тот сюжет, который сегодня кажется нам классическим.

Поэма рассказывает о плавании аргонавтов за Золотым руном.

Аполлоний помещает посещение Лемноса в начало путешествия аргонавтов. Когда «Арго» подходит к острову, мужчины уже уничтожены. Поэт сообщает, что это произошло годом ранее. Причиной конфликта он называет отношения мужчин с рабынями.

За год до прибытья героев

Жен законных своих мужья их с презреньем отвергли —

Жаркой любовью открыто они воспылали к рабыням,

К тем, что сумели добыть, разорив лежащую против

Землю фракийцев»

В версии Аполлония важную роль играет Афродита.

«Страшная ярость богини Киприды

Их посетила за то, что ей в дарах отказали

(Аполлоний Родосский "Аргонавтика, пер. Н.А. Чистяковой)

Лемнианки пренебрегали почитанием богини, и Афродита разгневалась. Между тем мужья лемнианок перестали проявлять интерес к своим жёнам и стали искать близости с фракийскими пленницами. Женщины, охваченные ревностью и гневом, решили отомстить.

Жены несчастные, неукротимые в ревности злобной:

Ибо не только они мужей и наложниц убили —

Всех мужчин истребили, чтоб в будущем кары избегнуть

(Аполлоний Родосский "Аргонавтика, пер. Н.А. Чистяковой)

Именно здесь возникает образ острова, лишённого мужского населения. Единственным мужчиной царского рода, которому удалось спастись, оказался старый царь Тоант. Его дочь Гипсипила не смогла убить собственного отца и помогла ему бежать.

Лишь одна изо всех дорогого отца пощадила Гипсипила —

Фоанта, народом он Лемноса правил.

В полом ларце она его в море спустила носиться,

На спасенье надеясь

(Аполлоний Родосский "Аргонавтика, пер. Н.А. Чистяковой)

На острове Лемнос остались только женщины. И им предстояло с этим жить.Теперь Лемносом управляют женщины. Во главе острова оказывается Гипсипила.

Но не все оказалось таким уж простым.

Женам на Лемносе легче казалось править стадами,

Хлебоносные пашни пахать и доспехи и бронзу

На себя надевать, чем трудами Афины заняться, —

Раньше всегда их работа была такова. Зачастую

Ныне, однако, взирали они на широкое море

В ужасе смутном, страшась набегов жестоких фракийцев

(Аполлоний Родосский "Аргонавтика, пер. Н.А. Чистяковой)

Если хозяйственные работы для женщин Лемноса были привычны, то мысль о набегах врагов для них была невыносима. Ведь они не были воительница, они ничего не знали о ратном деле. Они были все лишь женщинами, женами.

Поэтому со страхом они ожидали прибытия «Арго», показавшегося на горизонте.

Вот почему и теперь, увидав, как на веслах подходит

К острову быстро Арго, поспешно они за ворота

Вышли на берег Мирины, надев боевые доспехи,

На кровожадных вакханок похожи. Все говорили,

Будто фракийцы идут. А с ними сама Гипсипила,

Дочь Фоанта, доспехи отцовы скорее надела.

Всех охватило отчаянье, молча в страхе метались»

Но аргонавты успокоили женщин, что они пришли не для покорения их, а лишь для отдыха.

«Просьбой сумел он тогда Гипсипилу смягчить, убедивши

Дать пришельцам на ночь приют. Уже ведь с рассвета

Не опускали причалов они под дыханьем Борея.

В город обратно пошли лемносские женщины быстро —

Так повелела им Гипсипила, владычица града

(Аполлоний Родосский "Аргонавтика, пер. Н.А. Чистяковой)

Когда туда прибывает «Арго», аргонавты ещё не знают, что произошло. Гипсипила рассказывает Ясону свою версию событий и утверждает, что мужчины сами покинули остров. Они скрыли совершенное ими преступление.

Аргонавты остаются на острове. Между ними и лемнианками устанавливаются отношения, а Гипсипила становится возлюбленной Ясона и рождает ему сыновей.

И хотя аргонавты оставляют женщин, продолжив свой путь за Золотым руном, Лемнос начинает возвращаться к нормальной жизни. Ведь у них остались сыновья, которых подарили им аргонавты.

У Псевдо-Аполлодора история становится ещё более сжатой и одновременно более определённой.

Лемнианки не почитали Афродиту; она же наслала на них дурной запах, и поэтому их мужья, захватив пленниц из соседней Фракии, стали возлежать с ними. Оскорблённые этим, лемнианки убивают и своих отцов, и своих мужей; одна лишь Гипсипила спасла своего собственного отца, спрятав Тоанта

В «Мифологической библиотеке» говорится, что женщины Лемноса не почитали Афродиту, и богиня наказала их, наслав на них дурной запах. Поэтому мужья не хотели их, а стали брать женщин из соседней Фракии. Тогда оскорблённые лемнианки убили своих отцов и мужей. Единственным исключением стала Гипсипила: она спрятала своего отца Тоанта и спасла ему жизнь. Когда затем аргонавты прибыли на Лемнос, остров уже находился под властью женщин.

Причём существовали и другие версии.

В античной традиции историю Лемноса разрабатывали не только Аполлоний и Аполлодор. Она была известна в трагедиях Эсхила и Софокла, существовали обработки сюжета у Еврипида, а позднейшие источники сохраняли дополнительные подробности. В схолиях к Аполлонию Родосскому также обсуждались обстоятельства убийства мужчин Лемноса. Античные справочные источники, собранные вместе с текстом Псевдо-Аполлодора, прямо отсылают к Геродоту, Зенобию, Апостолию и схолиасту Аполлония при рассказе о лемнийской резне.

Таким образом, перед нами не один миф, созданный одним автором, а долгая литературная традиция, существовавшая как минимум с архаической и раннеклассической эпохи.

И здесь возникает любопытный вопрос: почему эта история так напоминала грекам рассказы об амазонках?

Конечно, лемнианки не были амазонками в традиционном смысле. Они не представляли отдельного народа воительниц и не создали особого общества, в котором женщины изначально занимали место мужчин. Их положение возникло в результате катастрофы.

Но результат оказался похожим.

На некоторое время Лемнос стал островом без мужчин.

Женщины получили власть.

Они самостоятельно распоряжались судьбой общины.

В этом смысле лемнианки действительно оказываются своеобразными «амазонками поневоле».

Амазонский мир в греческом мифе существует благодаря устойчивому порядку: женщины сами выбирают воинскую жизнь и создают общество, отличное от греческого мужского мира.

Лемнос, напротив, демонстрирует, что произойдёт, если этот мир исчезнет внезапно.

Именно поэтому история лемнианок так важна для понимания греческих представлений о женщинах и власти. Она показывает не идеализированное женское царство, а его мифологическую противоположность — общество, возникшее после массового убийства.

Недаром «Лемнийское преступление» (по Геродоту) стало мерой жестокости. Само название острова оказалось связано с убийством настолько прочно, что его имя превратилось в нарицательное обозначение страшного деяния.

А позднейшие поэты сделали из этой мрачной памяти сложную историю Гипсипилы, Ясона, аргонавтов и женщин, которые после убийства собственных мужей вдруг оказались перед необходимостью заново строить свою жизнь.

Так постепенно из короткого упоминания о «женщинах, убивших своих мужей» вырос один из самых необычных сюжетов греческой мифологии.

Это история не об амазонках.

Если амазонки были женщинами, которые выбрали жизнь отдельно от мужчин сознательно, то лемнианки оказались в таком мире поневоле.

Марпезия и Лампедо. Две царицы, две судьбы

У амазонок было немало цариц. Одни вошли в миф как великие завоевательницы, другие — как участницы знаменитых сражений, третьи оставили после себя лишь имя. Но Марпезия и Лампедо запомнились иначе. Их история начинается с необычного союза двух женщин, которые разделили между собой власть, войско и саму судьбу амазонского царства. А закончилась — гибелью одной и исчезновением другой из рассказа.

Главным источником, рассказывающим о Марпезии и Лампедо, считается эпитомы Юстина сочинений Помпея Трога.

Произведение Помпея Трога «Филиппова история» созданное в правление знаменитого римского императора Августа, примерно около 7 г. н. э., несомненно, принадлежало к ряду наиболее замечательных исторических сочинений античной эпохи. Этот труд представлял собой попытку описания исторических судеб человечества, начиная с легендарных времен и до современных автору дней.

К сожалению, сочинение Помпея Трога не дошло до нас в полном объеме и сохранилось лишь в виде эпитомы – сокращения, правда, довольно обширного, сделанного во II или III в. н.э. неким Марком Юнианом Юстином.

В Главе 4 рассказывается о Марпезии и Лампедо.

Все начинается с описания трагических событий.

У скифов между тем двое юношей царского рода Плин и Сколопит, изгнанные из отечества вследствие происков вельмож, увлекли за собой множество молодых людей и поселились на берегу Каппадокии Понтийской около реки Термодонта, заняв покоренную ими Темискирскую равнину. Отсюда они в течение многих лет совершали грабительские набеги на соседние племена, которые, договорившись между собой, заманили их в засаду и перебили.Никаких других сведений о Плине и Сколопите у античных авторов не встречается. Но отсюда начинается рассказ об их женах.

Когда их жены увидели, что к изгнанию прибавилось еще и вдовство, они взялись за оружие и стали защищать свои владения; сначала они только оборонялись, а потом и сами стали нападать на соседей.И было у них две царицы – Марпезия и Лампето. Они не правили по очереди и не делили царство между собой. Их власть была устроена гораздо интереснее. Амазонки разделили своё войско на две части, и каждая царица получила собственную армию. Пока одна отправлялась в поход, другая оставалась охранять страну. Затем они менялись местами.

Далее Юстин рассказывает как была устроена жизнь «царства женщин».

От браков с соседями они отказались, говоря, что это будет не брак, а рабство. Осмелившись на то, чему не было примера в веках, они без мужчин, вернее даже презрев мужчин, стали защищать свое государство. Чтобы одни из них не казались счастливее других, они убили и тех мужчин, которые оставались дома. За гибель своих мужей они мстили избиением соседей.Но понятно, что ни одно государство не может долго существовать без воспроизведения потомства. И женщины нашли выход.

Когда же они оружием добились мира, они стали вступать в кратковременные связи с соседями, чтобы род их не прекращался. Когда у них рождались мальчики, они их убивали.А вот с рожденными девочками они поступали по-другому. И Юстин об этом рассказывает:

Девочек они воспитывали по своему примеру, не приучали их ни к безделью, ни к прядению шерсти, а к оружию, к коням, к охоте, еще в младенчестве выжигая им правую грудь, чтобы она не мешала стрелять из лука. Отсюда и произошло название амазонок.Юстин использует один из вариантов объяснения слова «амазонка». Объяснение слова «амазонка» как «безгрудая» восходит к древнегреческой народной этимологии, которая появилась еще в античности.

Древние греки разделяли слово «amazon» на отрицательную приставку a- (без-) и существительное «mazos» (грудь).

Но откуда же появилась мысль, что это «женское царство» было царством амазонок? Они сами себя так назвали.

... чтобы своим успехам придать больше значительности, они говорили, что отец их Марс.Получается прямая связь. Ведь по древнегреческой традиции, амазонки считались дочерьми бога войны Ареса (Марс — древнеримский вариант этого бога).

Амазонки Марпезии и Лампедо воевали не только с соседними племенами.

Покорив большую часть Европы, они завладели также некоторыми азиатскими государствами. Основав там Эфес и многие другие города, они отослали на родину часть своего войска с громадной добычейИтак, войско разделилось на две части. Одна часть во главе с Лампедо с добычей отправилась домой, а вторая, во главе с Марпезией, продолжила войну. Но была перебита объединившимися варварами.

Так заканчивается история одной из двух цариц.

Но Лампедо не погибает вместе с ней. Античный рассказ о ней после этого становится удивительно кратким. Юстин продолжает повествование о дальнейшей судьбе амазонок, но сама Лампедо постепенно исчезает из текста. Её имя остаётся в рассказе как имя второй правительницы, разделившей с Марпезией власть и военные походы.

И именно здесь возникает странный контраст. Марпезия получает в истории яркую и трагическую смерть. Лампедо — почти противоположную судьбу: она переживает свою соправительницу, но сама словно растворяется в легенде.

Позже, уже в V веке, римский историк и христианский теолог Павел Орозий в своем труде «История против язычников» повторяет сюжет Юстина почти дословно.

Главное отличие между авторами лежит не в фактах, а в целях написания, эмоциональной окраске и идеологической интерпретации. Орозий трактует само существование государства амазонок как пример «неестественного порядка», рожденного из горя, безысходности и жестокости (убийства мужей, отрезания груди, умерщвления младенцев-мальчиков).

Интересно, что позднейшая традиция не всегда оставалась верна первоначальному рассказу. В VI веке Иордан, римский историк, написал труд «Гетика» (или «О происхождении и деяниях гетов»).

В нем он пересматривает историю Марпезии и Лампедо и связывает их историю с историей готов. Амазонки в его труде предстают как готские женщины (а Марпезия — как супруга готского царя Танаузиса), сплотившиеся для защиты от врагов.

Старый образ амазонских цариц получает новую жизнь и постепенно начинает существовать уже независимо от первоначального повествования.

Например, именно Иордан в своем трактате прямо называет Лампедо сестрой Марпезии, описывая, как по жребию Лампедо осталась охранять границы родины, а Марпезия повела войско в завоевательный поход в Азию.

Но у Юстина, главном источнике, ничего говорится о родственной связи между царицами.

Сейчас в современной популярной литературе Марпезию и Лампедо часто называют сёстрами.

История Марпезии и Лампедо — это не просто очередной миф о воинственных девах, а фундаментальное повествование о вынужденном лидерстве и разделенном триумфе. Перед нами редкий случай, когда античные источники рисуют детальную картину государственного строительства, выросшего из акта отчаянной самообороны.

Лишенные защиты, женщины взяли в руки оружие и не только отразили врага, но и превратили свою оборону в беспрецедентную экспансию под началом двух цариц - соправительниц.

Амазонки Гомера: женщины, равные мужам

"Илиада" Гомера — древнейшее сохранившееся крупное произведение древнегреческой литературы и один из древнейших великих эпосов мировой литературы.

Считается, что в основу поэмы легли гораздо более древние фольклорные сказания о подвигах героев, которые веками передавались из уст в уста. Гомер унаследовал этот огромный мир преданий и создал из него свою эпическую поэму.

Поэтому в «Илиаде» то и дело возникают герои и события далёкого прошлого. Среди них — и амазонки. Гомер не рассказывает их историю и не называет их цариц: он словно уверен, что слушателям уже хорошо известно, кто эти загадочные женщины-воины.

Что же именно говорит об амазонках сам Гомер — и какими они предстают в самом древнем дошедшем до нас литературном свидетельстве?

В «Илиаде» нет подробного рассказа о самих амазонках. Есть только несколько коротких упоминаний.

Первый раз амазонки появляются в «Илиаде» во второй песни. Гомер рассказывает о Трое и о войсках, собравшихся вокруг города. Перед троянцами возвышается холм, который люди называют Батиеей, а боги — могилой проворной Мирины. Здесь троянцы и их союзники разделяют свои военные отряды.

Есть перед городом Троей вдали на широкой равнине

Некий высокий курган, отовсюду легко обходимый.

Смертные люди курган тот высокий зовут Батиеей,

Вечноживущие боги — могилой проворной Мирины

(Гомер "Илиада", пер. В.В. Вересаева)

Гомер просто называет Мирину и её могилу, не объясняя, кем она была. И это очень важная деталь: сам Гомер нигде в этом месте не говорит, что Мирина была амазонкой. Связь её имени с амазонками возникнет в более поздней традиции. В самой «Илиаде» перед нами лишь загадочная древняя могила, существующая в пейзаже Троады.

На связь с амазонками указывает само имя — Мирина. По трактату Диодора Сицилийского, написанному значительно позже «Илиады», известно, что Мирина была царицей ливийских амазонок.

Вероятно, и Гомер, и первые слушатели его поэмы прекрасно знали, кем была Мирина. Так прекрасно, что поэт даже не посчитал нужным подробно рассказывать о ней в поэме. Тем более, что она не играла никакой роли в Троянской войне. И нужна была только для описания пейзажа.

А вот в третьей песни амазонки впервые действительно входят в повествование. Но не сами амазонки, а лишь упоминание о них.

Троянский царь Приам, стоя на стенах города с Прекрасной Еленой, вспоминает свои молодые годы.

Некогда быть мне пришлось во Фригии, богатой лозами,

Видел я там превеликую рать быстроконных фригийцев,

Видел народы Отрея и равного богу Мигдона.

У берегов сангарийских тогда они станом стояли.

Был я союзником их и средь воинства их находился

В день, как отбили они амазонок, мужчинам подобных.

Всего лишь упоминание, и четкая характеристика «мужчинам подобных».

(Гомер "Илиада", пер. В.В. Вересаева)

Гомер не описывает их одежду. Не рассказывает, как они выглядели.

Он сразу говорит о главном: они способны противостоять мужчинам на войне.

И больше об этой битве Гомер ничего не сообщает.

Кто был предводительницей амазонок? Неизвестно. Сколько их было? Неизвестно. Откуда именно они пришли? Гомер не говорит. Почему они воевали с фригийцами? Тоже неизвестно.

Остаётся только память старого царя о страшном женском войске, с которым ему довелось столкнуться в юности.

В шестой песни «Илиады» амазонки появляются снова — но теперь уже в совершенно другой истории.

Диомед и Главк встречаются на поле боя. Перед поединком герои, как это принято у Гомера, рассказывают друг другу о своём происхождении. Главк перечисляет великих предков своего рода и доходит до Беллерофонта.

И здесь начинается рассказ о его подвигах. Третьим подвигом Беллерофонта стала война с амазонками.

В-третьих, в бою перебил амазонок он мужеподобных.

(Гомер "Илиада", пер. В.В. Вересаева)

Гомер говорит, что герой победил их, называя их опять-таки «женщинами, равными мужам», «мужеподобными».

Амазонки оказываются частью очень древнего героического мира о Беллерофонте, в котором человек должен доказать своё превосходство, сражаясь с противниками, достойными его самого.

Во все времена война было делом мужчин. А в «Илиаде» Гомер упоминает женщин. Да, не просто женщин, не матерей, жен, дочерей. А женщин — воительниц. Женщин, сражающихся наравне с мужчинами.

В «Илиаде» есть одна деталь, которую особенно легко пропустить.

Гомер нигде в «Илиаде» не называет по имени ни одной амазонки.

Мирина упомянута, но не названа амазонкой. Амазонки Приама безымянны. Амазонки Беллерофонта тоже безымянны.

Перед нами — амазонки как народ.

И, возможно, именно поэтому эти несколько строк так важны. Они показывают нам не поздний, уже разработанный миф об амазонках, а один из его древнейших слоёв.

У Гомера амазонка прежде всего — женщина-воин, «равная мужам». Она появляется из далёкого прошлого, приходит с войском, сражается и становится достойным противником героя.

Всего несколько строк — и никакой подробной истории.

И тут может возникнуть вопрос: а как же Пентесилея, амазонка многим известная тем, что пришла со своим отрядом на помощь Трои, сражалась с Ахиллом и погибла от его руки?

Нет ее, в самой «Илиаде» Пентесилея отсутствует. Она появляется в другой эпической поэме — «Эфиопиде» Арктина Милетского, которая продолжала сюжет «Илиады» после смерти Гектора.

Пентесилея — не «амазонка из “Илиады”». Она — амазонка из следующего слоя троянской традиции, созданного после Гомера. А знаменитая связь амазонок с Троей, которую сегодня воспринимают как нечто само собой разумеющееся, на самом деле сформировалась позже и постепенно.

Синопа, Санапе и Синопа. Загадка одного имени

История амазонок настолько загадочна, настолько фрагментарна, что порой трудно составить четкую и полную картину. Причина этого проста. Ведь истории о них писали мужчины и истории эти были предназначены, в большей степени, для мужчин. Главное в них — рассказать о их подвигах и достижениях. А амазонки? Амазонки всего лишь женщины. Пусть и воинственные.

Поэтому в биографиях амазонок, от некоторых из которых даже не сохранилось имен, все так перепутано.

Сейчас рассказ о двух амазонках, наоборот, имеющих одно имя — Синопа. Были ли они одной женщиной? Или перед нами два совершенно разных мифа, которые со временем переплелись вокруг одного города.

Синоп — город в северной Турции на южном берегу Черного моря. В древности - одна из главных греческих колоний. Интересен тем, что был одним из семи городов, каждый из которых претендует на право называться родиной Гомера.

Но разговор у нас об амазонках.

Юстин Марк в труде «Эпитома сочинения Помпея Трога «История Филиппа», рассказывая о двух амазонских царицах Марпезии и Лампето, свое повествование об одной из них заканчивает такими словами:

вместе с царицей Марпезией была перебита объединившимися варварами. Вместо Марпезии вступила на царство дочь ее Синопа. Кроме исключительного знания военного дела, она вызывала всеобщее изумление тем, что в течение всей своей жизни сохранила девство. Благодаря доблести этой правительницы амазонки прославились настолько, что тот царь, для которого Геркулес должен был совершить двенадцать своих подвигов, потребовал у него как невозможного, чтобы он принес оружие амазонской царицы

(Юстин Марк. Эпитома сочинения Помпея Трога «История Филиппа»)

Именно здесь говорится о Синопе, дочери Марпезии, амазонке настолько доблестной, что слава о ней дошла даже до Геракла.

Правда, слухи в Древней Греции распространялись медленно или сам Геракл да царства амазонок добирался долго. Но когда он туда пришел

У амазонок в это время царствовали две сестры, Антиопа и Орития(Юстин Марк. Эпитома сочинения Помпея Трога «История Филиппа»)

И с ними ему пришлось сражаться за пояс Ипполиты (?). Но это уже другая история, о которой надо рассказывать отдельно.

Нас же сейчас интересует Синопа, о которой у Юстина больше ничего не говорится.

Но зато в в схолиях к «Аргонавтике» Аполлония Родосского появляется еще одна амазонка со схожим именем. В схолиях цитируется Андрон Теосский, автор IV века до н. э. Его сочинение не сохранилось, и мы знаем этот рассказ только через позднейшую передачу.

Андрон предлагает собственное объяснение происхождения названия Синопы.

По его словам, одна из амазонок бежала в Понт и вышла замуж за местного царя. Но у этой воительницы была необычная страсть: она очень любила вино. За эту особенность её и назвали Санапе. Андрон связывает это имя с фракийским словом sanapai, которым, по его объяснению, называли женщин, много пьющих. Он также считал, что амазонки говорили на фракийском языке или на близком к нему наречии.

Так появляется совершенно иной образ амазонки.

Перед нами уже не непобедимая царица, сохранившая девственность, а женщина, которая покинула землю амазонок, пришла в Понт, стала женой местного царя и прославилась своей любовью к вину.

Андрон использует эту историю для объяснения названия города.

Сначала город якобы назывался Санапе — по имени амазонки. Затем, вследствие изменения произношения, имя превратилось в Синопу.

Но на этом история Санапе не заканчивается.

Схолиаст сообщает ещё одну подробность, ссылаясь уже на Гекатея Милетского, древнегреческого историка и географа VI века до н.э.

После пребывания в городе эта «много пьющая амазонка» отправилась дальше — к Литидасу.

Схолиаст пишет:

А пьяная амазонка из города отправилась к Литидасу, как говорит ГекатейК сожалению, этот фрагмент слишком краток, чтобы восстановить дальнейшую судьбу героини.

Да и с информацией о Гекатее надо быть осторожным. Во всяком случае, никаких работ Гекатея с этой информацией до наших дней не дошло.

Причем, в этой коротенькой фразе есть еще одна загадка: кто такой Литидас — человек (возможно, муж Санапе) или название места? Во всяком случае, имя Литидаса больше нигде и никогда не встречается.

Но раз мы упомянули «Аргонавтику» Аполлония Родосского, уместно рассказать еще один миф еще об одной Синопе, неразрывно связанной с турецким городом Синоп.

И на этот раз Синопа — нимфа.

Утром на берег земли Ассирийской спустились герои,

Где Синопу, Асопову дочь, поселил, даровав ей

Девство свое сохранить, сам Зевс, себя обманувший.

Зевс возжелал сочетаться в любви с ней и дал обещанье

То сохранить, что она в душе для себя пожелает.

А она у него попросила ей девство оставить.

Так же она, прельстив Аполлона, желавшего с нею

Ложе ее разделить, обманула и реку, чье имя

Галис, и смертные мужи ее не имели в объятиях

(Аполлоний Родосский "Аргонавтика")

У Аполлония Родосского эта Синопа — прекрасная нимфа, которую желает Зевс. Бог обещает исполнить её желание, и девушка просит оставить её девственницей. Зевс оказывается связан собственной клятвой. Позднее Синопа подобным образом избегает Аполлона

В общем, ни один мужчина не смог покорить Синопу любовью. Таким образом, её девственность становится не случайной чертой, а главным элементом образа.

И здесь появляется очень интересная параллель с Синопой, дочерью Марпезии, которая характеризуется как женщина, которая «в течение всей своей жизни сохранила девство». То есть у двух совершенно разных Синоп оказываются одинаковый ключевой признак: девственность.

Синопа в греческих мифах распадается на несколько образов — нимфу, эпоним города, «пьющую» амазонку и дочь Марпезии.

И это является прекрасным доказательством того, что античная мифология не была единой системой с установленными биографиями героинь. Один и тот же персонаж мог получить новую родословную, чужое имя и совершенно новую судьбу — особенно тогда, когда несколько мифов сходились вокруг одного города.

Когда герои встречали амазонок

Когда древние греки говорили о героях, они имели в виду совсем не то, что мы сегодня называем героем. Герой в современном понимании — человек, совершивший мужественный поступок. Для греков же герой был особой фигурой на границе двух миров — человеческого и божественного.

Героями становились сыновья богов и смертных, знаменитые воины, основатели городов, победители чудовищ и те, чьи подвиги пережили их самих. Некоторые из них после смерти получали особый статус и становились объектами культа. Герой мог быть жестоким, вспыльчивым, совершать ошибки и даже преступления — безупречность вовсе не была обязательным условием героизма. Главное — необыкновенная сила, происхождение, судьба и способность совершить то, на что не способен обычный человек.

Греческая мифология создала целую вселенную таких персонажей: Персей сражался с Медузой, Беллерофонт победил Химеру, Тесей стал одним из главных героев Аттики, Ясон отправился за золотым руном, а Геракл совершил свои знаменитые двенадцать подвигов. Ахилл прославился в Троянской войне, Одиссей — хитростью и выдержкой, Кадм — основанием Фив.

И среди этого мира героев появляется народ женщин-воительниц — амазонки.

Их история удивительным образом переплетается с историями самых знаменитых героев Эллады. Иногда амазонка становится противницей героя, иногда — его союзницей, иногда между ними возникает любовь, а иногда встреча заканчивается гибелью одного из них. Поэтому рассказы об амазонках можно читать и как своеобразную летопись героического века.

Одним из самых ранних и важных пересечений становится история Геракла.

Для Геракла амазонки появляются в рамках девятого подвига — ему поручено добыть пояс царицы Ипполиты. В разных версиях мифа обстоятельства меняются, но сама встреча героя с амазонками остаётся одной из наиболее известных. Изначально поход мог быть не просто военным нападением: Ипполита готова была отдать пояс Гераклу, однако вмешательство богов и подозрения приводят к сражению. Амазонки гибнут, а пояс оказывается у героя.

Этот сюжет особенно важен для истории амазонок: здесь они впервые предстают не как случайные варварские женщины, а как самостоятельная военная сила, имеющая собственную царицу, армию и политическое устройство.

Но если Геракл приходит к амазонкам за их сокровищем, то Тесей связывает свою судьбу с ними гораздо теснее.

По одной из наиболее известных версий, после похода Геракла Тесей увозит с собой амазонку Антиопу — в некоторых традициях её называют Ипполитой или Главкой. В Афинах она становится его женой. Но мир между афинянами и амазонками оказывается невозможен.

Амазонки идут на Аттику, чтобы вернуть свою царицу. Так возникает знаменитая война афинян с амазонками — амазономахия. Сражение становится частью мифической истории самих Афин. Амазонки осаждают город, происходят кровопролитные битвы, а в итоге афиняне одерживают победу.

Но здесь возникает одна из самых драматичных тем всей амазонской мифологии: любовь и война оказываются неразделимы.

История Тесея и амазонки имеет несколько вариантов, и в одном из них трагедия особенно сильна. Амазонка становится женой великого героя, рожает ему сына, но затем оказывается втянутой в войну между собственным народом и мужем.

Так амазонка перестаёт быть просто противницей героя. Она становится частью его семьи — и именно это делает конфликт особенно трагичным.

С Ахиллом связь ещё сложнее.

В Троянской войне против греков выступает Пентесилея — царица амазонок. Она приходит к троянцам на помощь и вступает в битву с ахейцами. Перед ней — один из величайших воинов греческой мифологии.

В сражении встречаются два мира: Ахилл, идеальный герой греческого эпоса, и Пентесилея, идеальная амазонская воительница.

Ахилл убивает её. Но в некоторых позднейших версиях именно в момент смерти он узнаёт, кого победил, и поражается её красоте. Возникает один из самых трагических мотивов античной литературы — любовь или восхищение, пришедшие слишком поздно.

Пентесилея становится для Ахилла не просто поверженным врагом. Её смерть приобретает особое значение: герой оказывается способен увидеть равного себе противника именно тогда, когда уже невозможно изменить исход битвы.

Не случайно встреча Ахилла и Пентесилеи пережила античность и стала одним из любимых сюжетов европейского искусства.

Ещё одна важная фигура — Беллерофонт.

О битве Беллерофонта известно немного. В историю мифов он вошел как победитель Химеры. С амазонками ему пришлось позже.

Царь Ликии Иобат поручил герою расправится с племенем амазонок. И он это успешно сделал.

Но, пожалуй, самая неожиданная связь возникает с Кадмом, основателем Фив.

Кадм принадлежит к поколению древнейших героев. Он убивает дракона, основывает Фивы и становится родоначальником знаменитого фиванского царского рода. С его именем связаны Европа, Гармония, Эдип и целая цепь последующих мифов.

Именно здесь амазонская традиция начинает переплетаться с другими древними преданиями. В некоторых поздних интерпретациях появляются попытки связать с Кадмом загадочную Сфинкс и женские воинственные образы. Это уже не столь устойчивый сюжет, как истории Геракла или Ахилла, но он показывает, насколько свободно античная мифография соединяла различные традиции.

Есть и ещё одна важная особенность.

Герои и амазонки почти никогда не встречаются случайно. Если внимательно посмотреть на эти мифы, можно заметить повторяющуюся схему: герой отправляется за пределы привычного греческого мира — и там сталкивается с амазонками.

Геракл приходит за поясом Ипполиты. Тесей оказывается связан с амазонками через брак и войну. Ахилл встречает Пентесилею на поле Троянской войны. Беллерофонт отправляется на бой с амазонками по приказу. Предания помещают амазонок в Малую Азию, Причерноморье, Фракию, Ливию и другие края далекие от основных мест жизни героев.

Амазонки появляются именно там, где заканчивается привычная Греция и начинается пространство приключения — далёкое, опасное и загадочное. Они словно стоят на границе между известным и неизвестным.

И поэтому истории амазонок невозможно отделить от истории героев.

Они не просто противницы Геракла, Тесея или Ахилла. Они участницы того же героического мира, в котором действуют эти персонажи. У них есть собственные царицы, войны, походы, союзы, любовные истории, семейные трагедии и даже собственные героини.

И чем дальше мы будем прослеживать эти связи, тем яснее становятся удивительнее.

Чтобы рассказать их историю, недостаточно перечислить имена цариц и места сражений. Нужно пройти вслед за героями по дорогам, которые снова и снова приводят их к амазонкам: от Геракла и Ипполиты — к Тесею и Антиопе, от Ахилла и Пентесилеи — к Трое, а затем — к тем многочисленным преданиям, в которых амазонки встречаются с богами, героями и царями.

И тогда перед нами постепенно возникает не один миф об амазонках, а целая история — история женщин, которых древние греки поместили рядом со своими величайшими героями.

Амазонки и боги. Союзницы, дочери и враги Олимпа

Амазонки появляются в греческих мифах как народ воительниц, живущий по собственным законам. Они сражаются с героями, захватывают города, основывают поселения, участвуют в походах и гибнут в битвах. Но за их историями почти всегда чувствуется присутствие богов.

Кто-то из богов оказывается их отцом, кто-то — покровителем, кто-то становится союзником, а кто-то, напротив, вмешивается в их судьбу и губит их. Иногда связь с богом оказывается частью древнейшего мифа, а иногда возникает только в позднейшей версии.

Если собрать античные свидетельства вместе, амазонский мир оказывается теснее всего связан с Аресом, Артемидой и Афиной. Особое место занимают также Дионис и Гера. А Зевс и Посейдон появляются в амазонских преданиях главным образом через связанных с ними героев и олимпийскую родословную.

Самым очевидным богом амазонок является Арес.

Бог войны оказывается их отцом, предком и покровителем. У Аполлония Родосского в «Аргонавтике» амазонки названы дочерьми Ареса и нимфы Гармонии. Их воинская природа здесь получает почти буквальное объяснение: они происходят от самого бога войны.

С Аресом связана и Отрера — одна из древних цариц амазонок. В мифографической традиции она становится матерью знаменитых амазонок и одновременно супругой Ареса. Ей приписывали основание святилища Артемиды в Эфесе.

Особенно важен рассказ Псевдо-Аполлодора о Гипполите. Её знаменитый пояс оказывается не просто царской драгоценностью: это пояс Ареса, полученный царицей как знак её превосходства над другими амазонками. Именно за ним Геракл отправляется в свой девятый подвиг.

Так возникает почти идеальная формула амазонского мира: царица — дочь бога войны, её власть подтверждена оружием или даром Ареса, а сама она управляет народом, для которого война стала образом жизни.

Арес присутствует и в других генеалогиях амазонок. Пентесилея, знаменитая участница Троянской войны, в поздней античной традиции является дочерью Ареса и Отреры. Поэтому когда она появляется под стенами Трои, перед Ахиллом оказывается не просто очередная воительница, а дочь самого бога войны.

Но для амазонок был значим и другой, совершенно иной божественный образ — Артемида.

Если Арес воплощает их воинскую силу, то Артемида словно отражает их независимость. Она — девственная богиня, охотница, вооружённая женщина, живущая вне обычного женского мира брака и домашнего хозяйства. Поэтому неудивительно, что именно с Артемидой античная традиция связывает амазонок особенно тесно.

Главный центр этой связи — Эфес.

Павсаний, посетивший Малую Азию и Грецию уже во II веке н. э., сообщает замечательную вещь: именно слава об амазонках, по его мнению, была одной из причин огромной известности Артемиды Эфесской. Он пишет, что амазонки традиционно посвятили образ богини, а древность святилища усиливала его почитание.

Это очень важное свидетельство. Здесь амазонки выступают уже не врагами греков, а древними почитательницами богини и участницами истории её святилища.

Существует и другая традиция, согласно которой Отрера, царица амазонок, была связана с основанием эфесского храма. В более поздних источниках амазонки вообще становятся своеобразными героическими предшественницами культа Артемиды в Эфесе.

Ещё интереснее рассказ Павсания о Лаконии.

В городе Пиррихе существовало святилище Артемиды Астратеии — «Артемиды, остановившей войско». Название связывали с преданием, согласно которому именно здесь амазонки остановили своё продвижение. Рядом находилось святилище Аполлона Амазония. Павсаний сообщает, что деревянные изображения обоих богов, по местному преданию, были посвящены самими женщинами, пришедшими с Фермодонта.

Это один из самых необычных фрагментов амазонской традиции.

Амазонки здесь уже не просто героини рассказа. Они сами выступают как основательницы культа: приходят в чужую землю, останавливаются здесь и устанавливают изображения богов.

Причём название Артемиды — Астратеия, «прекратившая поход», — словно превращает саму богиню в участницу амазонской истории.

Но у Артемиды были и другие связи с амазонками. Позднейшие античные авторы связывали их с её святилищами и обрядами, а амазонки воспринимались как женщины, особенно близкие богине охоты и девственности.

Если Артемида оказывается естественной богиней амазонского мира, то Афина представляет другой аспект — воинскую мудрость.

Здесь у нас есть особенно интересное свидетельство Диодора Сицилийского.

Рассказывая о войне Диониса с титанами, Диодор сообщает, что Дионис собрал войско, в которое вошли и амазонки. Более того, именно Афина побудила амазонок вступить в этот союз, поскольку их образ жизни был близок её собственному: они отличались мужеством и сохраняли девственность. Войско разделилось: мужчинами командовал Дионис, а женщинами — Афина. Затем они вместе выступили против титанов.

Это очень необычный сюжет.

Афина здесь не просто покровительствует амазонкам. Она становится их непосредственной военачальницей.

Причина союза тоже названа совершенно прямо: амазонки похожи на саму Афину. И в этом рассказе древний автор фактически признаёт за ними качества, традиционно принадлежащие богине — воинскую доблесть, независимость и девственность.

Получается любопытный треугольник: Арес объясняет их воинскую природу через происхождение, Артемида — через образ жизни, а Афина — через идеал воинской доблести.

С Дионисом отношения амазонок оказываются гораздо сложнее.

В одном предании они его враги.

Плутарх рассказывает, что Дионис во время своего похода столкнулся с амазонками и вытеснил их из Эфеса на Самос. Там произошло сражение, в котором многие из них погибли. Само место битвы, по словам Плутарха, получило название Панаэма — «вся в крови».

Но у Диодора мы видим совершенно другую картину: амазонки становятся союзницами Диониса в войне против титанов. Более того, они выступают под командованием Афины и сражаются на стороне Диониса.

На первый взгляд эти рассказы невозможно совместить.

Но именно так и работала древнегреческая мифология. Не существовало единого канонического рассказа об амазонках. Одни традиции делали их врагами Диониса, другие — его союзницами.

Это особенно интересно потому, что оба сюжета связаны с Эфесом. В одном случае амазонки оказываются изгнанными оттуда Дионисом, в другом они оказываются частью героического прошлого, связанного с богами.

Таким образом, Дионис занимает в амазонской традиции двойственное положение: он может быть и противником, и союзником.

Совсем иначе выглядит Гера.

Самый яркий рассказ о ней связан с девятым подвигом Геракла.

Псевдо-Аполлодор рассказывает, что Геракл прибыл в страну амазонок, чтобы получить пояс Гипполиты. Царица была готова отдать пояс добровольно. Но Гера не захотела допустить этого.

Богиня приняла облик амазонки и стала ходить среди воительниц, распространяя слух, что чужеземцы собираются похитить их царицу. Амазонки вооружились и бросились к кораблю Геракла. Тот решил, что Гипполита предала его, убил её и снял с неё пояс.

Это один из самых драматичных эпизодов всей амазонской мифологии.

Гера здесь буквально проникает внутрь амазонского общества, надевает их облик и использует их собственные подозрения против них.

Причём богиня становится причиной гибели Гипполиты не непосредственно: она создаёт ситуацию, в которой Геракл и амазонки начинают видеть друг в друге врагов.

Именно поэтому в амазонском цикле Гера выступает не просто как богиня, связанная с Гераклом. Она оказывается активной противницей амазонской царицы.

При этом не следует переносить этот сюжет на всю античную традицию. В разных версиях история похода Геракла за поясом выглядит по-разному. Сам миф существовал в нескольких вариантах.

С Зевсом всё гораздо спокойнее.

Надёжного античного рассказа о том, что Зевс был каким-то особым богом амазонок, нет.

Он появляется в амазонском мире прежде всего через свою огромную олимпийскую родословную.

Зевс — отец Геракла, главного героя амазонского цикла. Он отец Афины, которая в рассказе Диодора становится союзницей амазонок. Он супруг Геры, вмешивающейся в историю Гипполиты. И, наконец, он отец многих богов, связанных с амазонской традицией.

Зевс связан с амазонскими мифами. Но амазонки не становятся «народом Зевса».

С Посейдоном ситуация похожая, но здесь появляется ещё одна важная фигура — Тесей.

В одной из традиций Тесей считается сыном Посейдона. Именно Тесей становится главным героем афинской войны с амазонками.

Псевдо-Аполлодор рассказывает, что Тесей отправился вместе с Гераклом в поход против амазонок, захватил Антиопу, а затем амазонки пришли в Аттику и сражались с афинянами.

Плутарх, однако, подчёркивает, что древние авторы расходились даже в этом вопросе. Филохор и некоторые другие писатели считали, что Тесей участвовал в походе Геракла. Но Ферекид, Гелланик и Геродор утверждали, что Тесей отправился к амазонкам самостоятельно уже после Геракла. Плутарх считал второй вариант более вероятным.

А сам Плутарх подробно рассказывает о войне амазонок с Афинами: они разбили лагерь практически в центре города, а перед решающей битвой Тесей, следуя пророчеству, принёс жертву богине или божеству Страху.

Посейдон при этом остаётся за пределами собственно амазонского конфликта.

Он важен потому, что Тесей в некоторых генеалогиях — его сын, а сын Тесея от амазонки становится Гипполитом.

И здесь возникает удивительное продолжение амазонской истории.

Гипполит оказывается в центре конфликта с Федрой, а затем Тесей обращается к Посейдону с просьбой погубить сына. Посейдон посылает из моря чудовищного быка, испугавшего коней Гипполита, и тот погибает. Псевдо-Аполлодор помещает этот рассказ непосредственно после истории Тесея и амазонок.

То есть Посейдон связан с амазонской историей не как бог амазонок, а через сына амазонки и Тесея.

Это очень характерный пример того, как в греческом мифе одна история цепляется за другую.

С Деметрой и Аидом ситуация ещё более показательна.

Прямого самостоятельного мифа об амазонках и Деметре античные авторы практически не дают. Нет известной традиции, в которой амазонки были бы её особыми служительницами, дочерьми или противницами.

С Аидом тоже нет особой амазонской истории.

Поэтому Деметру и Аида лучше оставить за пределами основного «божественного круга» амазонок. Их можно упомянуть лишь для того, чтобы показать границу источников: античная традиция далеко не каждого олимпийца связывает с амазонками напрямую.

И здесь становится особенно заметно, что у амазонок складывается своеобразная иерархия божественных связей.

На первом месте — Арес. Он объясняет их происхождение и воинскую природу. Его имя связано с Отрерой, Пентесилеей, Гипполитой и другими амазонскими преданиями. Его пояс оказывается знаком власти царицы.

Рядом с ним — Артемида. Она не обязательно является матерью или предком амазонок, но оказывается богиней, чей образ удивительно близок их собственному. Особенно сильной становится связь в Эфесе, где амазонкам приписывают участие в истории святилища. Павсаний прямо связывает известность Артемиды Эфесской с древним преданием об амазонках.

Третья фигура — Афина. У Диодора она не просто благосклонна к амазонкам, а становится их командиром в войне с титанами. Причина союза названа совершенно определённо: амазонки похожи на неё своей воинственностью и девственностью.

Дионис занимает двойственное положение. Он может воевать с амазонками, но может и принимать их в своё войско.

Гера оказывается их противницей в одном из важнейших вариантов мифа о Геракле и Гипполите.

А Зевс, Деметра и Посейдон находятся уже на втором плане. Они входят в амазонский мир через своих детей — Геракла, Афину и Тесея, а не как самостоятельные божества амазонской традиции.

Если взглянуть на эти мифы вместе, получается интересная картина.

Амазонки словно находятся между двумя божественными началами.

С одной стороны — Арес, мужской бог войны. С другой — Артемида и Афина, богини, которые позволяют увидеть в амазонках не просто женщин, взявших в руки оружие, а особый женский образ силы.

Дионис показывает их способность становиться союзницами даже бога, который на первый взгляд совершенно чужд их миру. Гера показывает, насколько опасным может быть столкновение с олимпийским порядком. Зевс и Посейдон напоминают, что амазонские истории никогда не существуют изолированно: они переплетаются с большими генеалогиями греческих богов и героев.

И, пожалуй, самое интересное здесь — отсутствие единого ответа на вопрос, кому принадлежат амазонки.

Они не являются «народом одного бога».

У них нет единственного олимпийского покровителя, который объяснил бы всё сразу.

В одном мифе они — дочери Ареса. В другом — почитательницы Артемиды. В третьем — союзницы Афины и Диониса. В четвёртом становятся жертвами интриги Геры. В истории Тесея оказываются связаны с Посейдоном через своего сына Гипполита.

Именно поэтому амазонки так органично вписываются в греческую мифологию.

Они существуют на границе миров: между женщиной и воином, между смертными и богами, между героическим преданием и культом.

Возможно, поэтому древние греки снова и снова помещали их рядом с богами — в битвах, генеалогиях, храмах и священных историях.

А иногда давали им возможность самим войти в пространство богов: построить святилище, посвятить изображение богини или встать рядом с Афиной в боевом строю.

Так амазонки постепенно перестают быть просто «варварскими женщинами с луками и конями». В греческом мифе они становятся частью гораздо более сложной картины — мира, где боги воюют, герои гибнут, а память о загадочных женщинах сохраняется даже в названиях храмов и святилищ.

Камилла — амазонка, которой не было среди амазонок

В истории амазонок есть один удивительный случай, который на первый взгляд кажется ошибкой. Среди многочисленных амазонский цариц и воительниц вдруг появляется женщина, которая к амазонкам никакого отношения не имеет. Она родилась в Италии, была дочерью царя вольсков и никогда не жила ни на берегах Фермодонта, ни среди амазонок.

Это Камилла, и о ней рассказывает римский поэт Вергилий в «Энеиде», эпическом произведении, написанном между 29 и 19 г. до н. э. и посвященном истории Энея, легендарного троянского героя, после падения Трои переселившегося в Италию с остатками своего народа.

О ней Вергилий говорит:

"Там, где сеча кипит, амазонка ликует Камилла".

Поэт совершенно прямо называет "амазонкой".

Это один из самых интересных моментов в истории амазонского образа. Камилла — особый случай именно потому, что она оказывается амазонкой, не будучи ею по происхождению.

Её история показывает, как античная литература постепенно расширяла само понятие «амазонки»: оно переставало обозначать только легендарный народ женщин-воительниц и превращалось в характеристику определённого типа героини — девы, охотницы и воительницы, которая отказывается от обычной женской судьбы и способна сражаться с мужчинами на равных. В этом отношении Камилла занимает пограничное, но чрезвычайно важное место: она не принадлежит к народу амазонок, однако Вергилий помещает её внутрь амазонского образа.

История Камиллы рассказана в VII и XI книгах «Энеиды», причём Вергилий выстраивает её не как внезапное появление женщины-воина, а как постепенное становление героини. В VII книге перед нами возникает Камилла, воительница из народа вольсков, ведущая конницу. Но лишь в XI книге автор посвящает большой отрывок истории жизни Камиллы, где поэт раскрывает, откуда взялась эта необычная женщина и почему её образ настолько отличается от привычного образа женщины того времени.

Свой рассказ Вергилий начинает с упоминания отца Камиллы Метаба. Метаб был правителем вольсков, древнего народа Средней Италии, и жестоким царем города Приверн. Но

озлобивший всех произволом надменным

Свергнут с престола Метаб

Спасаясь от своих подданных, желающих его убить, , он взял из города лишь свою дочь малютку по имени Камилла и бежал из города.

А преследователи все ближе и ближе. И вдруг на пути беглецов предстала бурная река. Хотел Метаб броситься в воды, чтобы спастись, переплыв на другой берег.

Но на руках у него дочь. Понимает Метаб, что с девочкой ему не выплыть. И в воде погибнет, и догнавшие её не пощадят.

Заколебался Метаб, но лишь на короткое время. Придумал он способ, как спасти Камиллу.

Привязал её к огромной пике из дуба. Взял пику в руки, поднял её над головой и обратился с молитвой к богине войны Диане:

Дева, владычица рощ, Латоны дочь всеблагая,

В рабство тебе посвящаю дитя! Убегая от смерти,

Ныне впервые она твоего коснулась оружья.

Дочь, о богиня, прими,- ее неверному ветру Я поручаю!

И, размахнувшись, бросил пику с привязанным к ней младенцем, через рокочущие волны реки Амазен.

Сам способ спасения здесь оказывается символичным: первая связь Камиллы с оружием возникает ещё до того, как она становится воительницей. Пика, которое должно было быть оружием отца, становится средством перенесения ребёнка в новую жизнь. Метаб посвящает дочь Диане, и тем самым её дальнейшая судьба как бы заранее определяется богиней охоты, лесов и девственности.

И тут можно поразмышлять еще над одним вопросом. Река Амазен, упомянута Вергилием, это реально Амазена - реальная небольшая река в центральной Италии, протекающая по территории региона Лацио, где и происходят описываемые события.

Звучание названия реки Амазено очень созвучно слову "амазонка". Бросок через бурлящую реку Амазено стал для Камиллы «инициацией». Река отделила её от мира обычных людей и цивилизации, превратив в дикую, независимую воительницу, тождественную легендарным амазонкам.

Метаб сам переплывает реку и забирает ребёнка. Затем отец с дочерью скрывается в лесах, и здесь Камилла начинает расти совсем не так, как подобало бы царской дочери. Её жизнь оказывается связана уже не с дворцом, городом или домашним миром, а с природой и охотой.

Вскармливал дочь молоком кобылицы, не знавшей упряжки,

Сам выдаивал он сосцы над губами младенца.

Только лишь первый свой след на земле отпечатала дочка,

Дротик наточенный дал ей родитель в нежные руки,

Стрелы в колчане и лук за плечо повесил малютке.

Метаб воспитывает дочь не как обыкновенную девочку, а как будущую воительницу. Обычное детство здесь заменено воинской подготовкой. Лук, копьё и охота становятся частью жизни девочки раньше, чем она успевает узнать обычный женский мир. Вместо золотых украшений и богатой одежды на ней шкура дикого зверя. Вместо прялки и ткацкого станка — оружие.

Вместо длинных одежд, вместо сетки в кудрях золоченой

Шкура тигрицы у ней с головы по спине ниспадала.

Так постепенно формируется та Камилла, которую позднее увидит италийское войско. Она ещё не названа амазонкой, но основные черты будущего образа уже заложены: связь с природой, охотой, оружием и независимостью от привычных женских норм.

Знает Камилла любовь лишь к оружью и к девственной жизни,

Свято блюдя чистоту.

Связь с амазонским образом становится заметной. Для античного читателя женщина, которая отказывается от брака, сохраняет девственность, занимается охотой и владеет оружием, уже находится за пределами привычной модели женского поведения. Именно поэтому образ Камиллы начинает пересекаться сразу с двумя традициями — с образом девственной охотницы Дианы и с образом амазонки-воительницы.

Однако Камилла не становится копией амазонки. В её образе есть принципиальная особенность: она не чужая, а своя. Она не приходит из далёкой страны, чтобы вторгнуться в чужой мир Италии. Она сама принадлежит Италии. Её отец — Метаб, её народ — вольски, её земля — италийская.

Но Вергилий, описывая битву, уже четко говорит:

Там, где сеча кипит, амазонка ликует Камилла

Поэт называет Камиллу амазонкой. И сравнивает ее с легендарными настоящими амазонками:

Так во фракийском краю по застывшим волнам Термодонта

Гонят со звоном коней амазонки в пестрых доспехах,

Мчат с Ипполитою в бой или вслед любимице Марса,

Пентесилее, летят за ее колесницей, и громкий

Женский разносится клич, и щиты луновидные блещут.

Пентесилея и Ипполита является своего рода эталоном амазонки: воительницы, предводительницы женщин и девы, осмеливающаяся сражаться с мужчинами. История Камиллы получает дополнительный смысл. Черты легендарных амазонок можно в италийской героине.

Левая грудь открыта у ней, колчан за плечами,

То посылает она все чаще гибкие дроты,

То боевой свой топор рукой неслабеющей держит;

Лук золотой за спиной звенит - оружье Дианы.

Даже когда отступить заставляет Камиллу противник,

Стрелы она посылает назад, на бегу обернувшись.

Но междуними существует и разница. Пентесилея и Ипполита - царицы амазонского мира. Камилла, напротив, рождается внутри италийского мира. Амазонка в ней возникает не благодаря происхождению, а благодаря тому, как она живёт и как её изображает поэт. Вергилий сохраняет дистанцию между Камиллой и настоящими амазонками.

Её нельзя поместить в генеалогию амазонских цариц, нельзя назвать уроженкой Фермодонта и нельзя представить участницей традиционного амазонского царства. Она не «затерявшаяся» амазонка и не женщина, случайно оказавшаяся вдали от своего народа.

Камилла— новая форма амазонки.

Но Камилла, как и Пентесилея, с которой Вергилий ее сравнивает, погибает в бою, сраженная исподтишка копьем Аррунта, который боится встретиться с Камиллой в открытом бою.Обе героини становятся жертвами войны, которую они сами выбрали. Обе героини погибают не как пассивные женщины, оказавшиеся в водовороте событий, а как воительницы, вышедшие на поле боя.

Судьба Камиллы имеет ещё один смысл. С её смертью рушится сопротивление вольсков. Её гибель становится не просто гибелью отдельной героини, а переломным моментом всей войны. Та женщина, которую Вергилий назвал "амазонка", оказывается одной из последних великих фигур старого мира, который должен уступить место новому порядку.

В этом смысле Камилла — одна из важнейших фигур для понимания позднейшей судьбы амазонского образа. Она свидетельствует о том моменте, когда «амазонка» перестаёт быть только женщиной из далёкой страны у Фермодонта и становится именем определённого типа героини — свободной, девственной, вооружённой, независимой и способной противостоять мужчинам.

Но время отважных воительниц уходит. На смену им приходит мир мужчин.

Загадочная Грина. Амазонка и святилище Аполлона

Среди амазонок древних мифов есть имена, за которыми стоят длинные истории: Мирина покоряет города и страны, Пентесилея отправляется под Трою, Ипполита встречается с Гераклом. А есть Грина — амазонка, о которой античная традиция оставила всего несколько слов. Но именно эти несколько слов связывают её сразу с древним святилищем, Аполлоном и одним из знаменитых культовых мест Эолиды.

История Грины начинается, как ни странно, не с амазонки.

Сначала была Гринея — древний город в Эолиде на побережье Малой Азии. Именно здесь находилось знаменитое святилище Аполлона Гринийского с храмом, священной рощей и древним оракулом.

Гринея была известна задолго до того, как в письменной традиции появляется Грина. Геродот называет её среди эолийских городов, а Страбон позднее рассказывает о Гринеоне как о небольшом поселении, принадлежавшем миринянам. Он особенно выделяет находившееся здесь святилище Аполлона с древним оракулом и великолепным мраморным храмом. Павсаний также знал Гринею и её священную рощу.

Само место было настолько тесно связано с богом, что Аполлон получил здесь особый эпитет — Гринийский. Вергилий в «Энеиде» называет его именно так. Дидона напоминает Энею, что Гринийский Аполлон повелел ему отправиться в Италию. В шестой эклоге Вергилия упоминается и знаменитая Гринийская роща.

Но откуда взялось название Гринеи?

В античности существовало несколько объяснений. Одно из них связывало город с героем по имени Грин — сыном Еврипила. По рассказу, который сохранил Сервий в комментарии к Вергилию, после гибели отца Грин призвал на помощь Пергама, сына Неоптолема и Андромахи. После победы Грин основал города Пергам и Гринион.

Однако существовала и другая история — гораздо более загадочная.

Начнем с Виргилия. В самой поэме Вергилия "Энеида" главный герой Эней произносит фразу: «Ныне в Италию мне повелел Аполлон Гринейский плыть...».

Римский грамматик IV века н.э. Мавр Сервий Гонорат, детально разбиравший каждую строчку Вергилия, написал к этому словосочетанию пояснение. Именно в этих комментариях Сервий и пересказывает предание об амазонке Грине, объясняя читателям, откуда у Аполлона взялось такое прозвище.

В комментарии к «Энеиде» IV.345 Сервий рассказывает о Гринийской роще и сообщает, что именно здесь Аполлон овладел Гриной, которую он прямо называет амазонкой.

Эти несколько слов — практически всё, что древняя традиция сохранила о ней.

Мы не знаем, откуда пришла Грина. Не знаем её родителей, её положения среди амазонок, имени её царицы или хотя бы причины, по которой она оказалась в священной роще Аполлона. Не знаем и продолжения истории. Древний автор не рассказывает о её дальнейшей судьбе.

Особенно важно не превращать этот короткий эпизод в романтическую историю любви. Латинское слово, которым Сервий описывает поступок Аполлона, означает не просто «полюбил» или «возлюбил». Речь идёт о сексуальном овладении женщиной. Поэтому знаменитая встреча Аполлона и Грины в источнике выглядит гораздо мрачнее, чем в некоторых современных пересказах.

И всё же остаётся вопрос: почему именно Грина стала амазонкой?

В ранних свидетельствах о Гринее мы не встречаем амазонки Грины. Гринея существует как древний эолийский город и религиозный центр Аполлона, а её название объясняется другими способами. Прямое свидетельство о Грине как об амазонке появляется только в позднеантичном комментарии Сервия.

Это заставляет предположить, что перед нами мог быть один из тех случаев, когда древний топоним постепенно обрастал человеческой историей.

Малая Азия вообще была особенно богата подобными преданиями. Здесь существовали города, названия которых связывали с легендарными основательницами. А образ амазонки прекрасно подходил для подобных историй: древние греки представляли амазонок как могущественный народ, когда-то обитавший именно в причерноморском и малоазийском мире.

Гринея находилась недалеко от Мирины — города, который со временем оказался тесно связан с легендарной царицей амазонок Мириной. Страбон уже называет Гринеон небольшим поселением миринян. Позднее, во II веке до н. э., на монетах Мирины появляется Гринийский Аполлон.

Эти обстоятельства особенно интересны для истории Грины. Они показывают, насколько тесно в местной традиции могли переплетаться география, культ и амазонские легенды.

Но здесь важно провести границу между источником и гипотезой.

Иногда Грину называют спутницей Мирины или помещают её в число амазонок, сопровождавших знаменитую царицу. Об этом говорится, например, в докторской диссертации британского исследователя Стефаноса Апостолу, защищенной в Ноттингемском университете в 2018 году.

В его работе древние полисы Мирина и Гриней рассматриваются как важнейшие элементы структуры Южной Эолиды, формировавшие общее культурное и политическое пространство региона.

Апостолу отмечает, что согласно античной традиции (переданной Страбоном и Эфором), Мирина получила свое название в честь предводительницы амазонок — Мирины, которая основала город еще до прихода греков.

То же он говорит и Гринее, тем самым связывая имена амазонок Мирины и Грины. Главным аргументом для него было близость их географического положения.

Однако античного текста, который прямо сообщал бы об этом, у нас нет. Сервий просто называет Грину амазонкой. Связь её с Мириной — это современная реконструкция, основанная прежде всего на близости двух городов, их исторической взаимосвязи и развитии эолийских амазонских преданий.

И именно поэтому Грина особенно интересна.

Если Мирина, Пентесилея или Ипполита — героини больших мифологических сюжетов, то Грина словно появилась из самого пейзажа. Сначала существовали город Гринея, священная роща и храм Аполлона. Затем возникла история, которая связала это место с женщиной. А уже в сохранившейся поздней традиции эта женщина получила статус амазонки.

Возможно, когда-то существовал более подробный рассказ о Грине, который до нас не дошёл. Возможно, её имя было известно в местной поэзии или предании. А возможно, перед нами действительно позднее мифологическое объяснение древнего названия.

Мы этого не знаем.

Зато знаем другое: имя Грины оказалось навсегда связано с Гринийской рощей и Аполлоном. И в этом её судьба удивительно похожа на судьбу многих малоазийских амазонок: они могли рождаться не только в больших эпических историях, но и из местной памяти — из названия города, древнего святилища или легенды о происхождении какого-нибудь места.

Грина поэтому остаётся одной из самых загадочных амазонок античной традиции. У неё нет собственного похода, нет знаменитого противника, нет описания битвы. Есть только священная роща, бог и несколько слов древнего комментатора.

Но иногда несколько слов способны сохранить целый миф — даже если большая часть его уже исчезла.

Эврипила. Амазонка, завоевавшая Вавилон — или только легенда?

История Эврипилы занимает особое место среди преданий об амазонках. Большинство знаменитых амазонских походов, о которых рассказывают античные авторы, связаны с западным миром — с Грецией, Фракией, Афинами, Троей. Эврипила же ведёт своих воительниц в совершенно другом направлении — на восток, к Евфрату, Нину и Вавилону.

Уже одно это делает её историю необычной. Перед нами не амазонки, пришедшие в мир греческих героев, а воинское царство, которое, согласно древнему свидетельству, выступает против ассирийцев в самом сердце Передней Азии.

О существовании Эврипилы мы узнаём из фрагмента древнегреческого историка II века Арриана. Само произведение, где находилось это сообщение, не сохранилось, но его цитирует в XII веке византийский учёный Евстафий Фессалоникийский в комментарии к поэме Дионисия Периэгета. Арриан писал об ассирийцах, живших в Месопотамии, у Евфрата, и добавлял, что именно против этих народов, «вплоть до Нина и Вавилона», выступили амазонки. Во главе их стояла Эврипила.

Вот что пишет Евстафий Фессалоникийский:

Арриан говорит, что живущие в Месопотамии — ассирийцы; среди них он называет ассирийцев, обитающих у реки Евфрат, вплоть до Нина и Вавилона; против них выступили в поход амазонки, предводительствуемые Эврипилой

Ключевые слова греческого текста звучат почти как краткая запись из летописи. Здесь нет ни рассказа о её происхождении, ни имени отца, ни описания внешности, ни сведений о её смерти. Арриан сообщает только самое главное: Эврипила была предводительницей амазонок, совершивших поход против ассирийцев.

И всё же в этих нескольких словах скрывается немало. Амазонки оказываются уже не просто воительницами из района Фемискиры у Чёрного моря. Их поход простирается далеко на восток — к землям Месопотамии.

Важно и другое. Арриан не называет Эврипилу царицей. Он использует выражение «предводительствующая ими», «ведущая их». Поэтому привычный титул «царица амазонок» — уже результат позднейшего осмысления её роли.

В античной традиции Эврипиле, похоже, так и не суждено было получить полноценную биографию. В отличие от Мирины или Марпезии, вокруг неё не сложился самостоятельный цикл преданий. Позднейшие авторы не рассказывают о её детстве, царствовании или гибели. Даже Фридрих Август Укерт, посвятивший в XIX веке специальное исследование амазонкам, ограничивается сообщением о походах к Евфрату, Нину и Вавилону «под предводительством Эврипилы.

Хотели иметь сведения об их походах к Евфрату, к Нину и Вавилону, под предводительством Эврипилы

Но именно в XIX–XX веках короткая античная заметка начинает превращаться в нечто гораздо большее.

Особенно заметную роль сыграла Берта Экштейн-Динер, автор книги «Матери и амазонки», написанной в 1930-х годах. Рассуждая об азиатских походах амазонок, она пишет, что поход царицы амазонок Эврипилы против Вавилона и её завоевание столицы Аморейского государства в 1760 году до н. э. были «выведены из легендарного в историческое».

Из азиатских походов [амазонок] поход царицы амазонок Эврипилы против Вавилона и то, что она в 1760 г. до н. э. завоевала столицу Аморейского государства, теперь из области “легендарного” переведено в область исторического

Вот здесь происходит важная перемена. У Арриана было лишь: амазонки пошли войной против ассирийцев до Нина и Вавилона, во главе с Эврипилой. У Экштейн-Динер появляется уже конкретное событие: Эврипила завоевала Вавилон. А затем появляется и дата — 1760 год до н. э.

Почему именно эта дата? Она связана уже не с античной мифологической хронологией, а с попыткой привязать легендарный рассказ к истории древнего Вавилона и эпохе амореев. Иными словами, перед нами не древнее датирование, а современная реконструкция. Сам Арриан никакого 1760 года до н. э. не называет.

Позднейшие популярные источники пошли ещё дальше. В некоторых современных энциклопедических статьях Эврипила уже прямо называется царицей амазонок, совершившей поход против Ниневии и Вавилона около 1760 года до н. э.

А затем вокруг неё возникла ещё более эффектная история. Согласно современному пересказу, Эврипила не просто захватила Вавилон — она была поражена его красотой и хотела сохранить город таким, каким его увидела. Перемены, которые связывали с легендарной Семирамидой, будто бы вызвали её ярость. Так Эврипила превращалась из безымянной почти военной фигуры в самостоятельную героиню: завоевательницу, защитницу Вавилона и соперницу Семирамиды.

Но здесь проходит граница между древним свидетельством и современной легендой.

В сохранившемся фрагменте Арриана нет ни слова о красоте Вавилона, ни о Семирамиде, ни о том, что Эврипила захватила город ради его защиты. Евстафий, цитирующий Арриана, сообщает только о походе амазонок против ассирийцев до Нина и Вавилона. Поэтому приписывать историю о Семирамиде непосредственно Арриану или Евстафию нельзя.

Интересно, однако, что сама встреча в одном повествовательном пространстве Семирамиды и амазонок не случайна. В древней и позднеантичной традиции обе фигуры могли выступать как великие женщины-завоевательницы Азии. Укерт, например, приводит свидетельство о том, что Цезарь ссылался в сенате на Семирамиду и амазонок как на покорительниц значительной части Азии. В его собственной реконструкции Эврипила остаётся именно предводительницей амазонского похода к Евфрату, Нину и Вавилону — без романтической истории о соперничестве с Семирамидой.

Так постепенно возникает любопытная цепочка.

Сначала была одна строка древнего историка: Эврипила ведёт амазонок против ассирийцев до Нина и Вавилона.

Затем появился исследователь, увидевший в этом рассказе отражение реальных событий древней Месопотамии.

Потом возникла точная дата — 1760 год до н. э.

Затем поход превратился в завоевание Вавилона.

А уже современная популярная мифография добавила к Эврипиле характер, мотив и драматический конфликт — любовь к прекрасному городу, возмущение его перестройкой и противостояние Семирамиде.

Так безымянная почти предводительница из одной строки превратилась в полноценную героиню.

И именно здесь Эврипила особенно интересна для истории амазонского мифа. Её пример показывает, как устроена сама жизнь легенды. Иногда у нас есть древний рассказ, подробно разработанный несколькими авторами. А иногда — всего несколько слов. Но позднейшим поколениям оказывается достаточно и этого. Они начинают задавать вопросы: кем была эта женщина? Откуда она пришла? Зачем отправилась к Вавилону? Что произошло после победы? И там, где древний автор оставил пробел, постепенно возникает новая история.

Поэтому Эврипила — не просто ещё одна малоизвестная царица амазонок. Она — прекрасный пример того, как современность сама продолжает создавать миф об амазонках.

Древний Арриан оставил нам Эврипилу как предводительницу военного похода. Всё остальное — от «царицы» до завоевательницы Вавилона в 1760 году до н. э. и соперницы Семирамиды — появилось значительно позже. И, пожалуй, именно поэтому у Эврипилы есть своя особая история: история не столько о том, что древние греки знали о ней, сколько о том, что последующие поколения захотели в ней увидеть.

Лика: амазонка, исчезнувшая из большой истории

История амазонок складывается не только из знаменитых имён. В ней есть царицы, которые вели армии, воительницы, сражавшиеся с героями, и женщины, чьи судьбы стали частью больших мифов. Но иногда от героини остаётся всего несколько строк — имя, имя противника и оружие, которым она нанесла смертельный удар.

Так произошло с Ликой. Она не принадлежит к числу самых известных амазонок, её имя не связано с отдельным мифом, а о её жизни мы почти ничего не знаем. И всё же два латинских произведения позволяют увидеть её в разных обстоятельствах: сначала среди воительниц, сражающихся с аргонавтами, а затем — в роли победительницы, поразившей дротиком героя из Мёзии.

Правда, между этими эпизодами нельзя уверенно провести прямую связь. Возможно, перед нами одна и та же легендарная героиня, а возможно, просто совпадение имён. Но даже эти разрозненные свидетельства позволяют ненадолго вернуть Лику из забвения.

Первое известное литературное свидетельство о Лике связано с именем римского поэта Гая Валерия Флакка, жившего в I веке н. э. Его незавершённая поэма «Аргонавтика» рассказывает о походе аргонавтов в Колхиду за золотым руном. Автор опирался на более раннюю греческую эпическую традицию, но создавал собственное произведение для римской аудитории.

В шестой книге поэмы изображена война между аргонавтами и колхами. На стороне колхов сражаются не только местные воины, но и амазонки. Флакк перечисляет нескольких из них: Эвриала, Гарпа, Лика, Менниппа и Фоэ.

В этом перечне Лика не выделена особо. Поэт не сообщает о её происхождении, родословной или подвигах. Она появляется как одна из участниц воинского отряда, оказавшегося в гуще сражения.

Но вскоре её имя возникает в коротком, стремительном эпизоде.

Римский бог войны Марс вмешивается в битву. Его ярость обрушивается на противников, и он начинает поражать амазонок. Вот как передается этот момент:

«Затем он поражает Лику у груди, затем Фоэ — там, где щит оставляет открытое место…»

После этого Марс бросается на Гарпу и Менниппу, но амазонки не остаются беззащитными. Одна из них наносит ему удар боевым топором, а другие осыпают бога оружием.

Сцена у Валерия Флакка очень характерна для эпической поэзии: даже когда перед читателем появляются женщины-воительницы, они не превращаются в декоративных персонажей. У них есть оружие, строй, собственная воинская роль. Лика оказывается среди тех, кто принимает участие в опасном сражении.

Однако её судьба в этой сцене остаётся неизвестной. Поэт сообщает о ранении, но не говорит, погибла ли она, продолжила ли бой или пережила столкновение с богом.

Для нас важно и другое: у Валерия Флакка Лика — именно амазонка, а не просто женщина, случайно оказавшаяся на поле битвы. Её имя включено в перечень воительниц, участвующих в колхидской войне.

Второе свидетельство сохранилось в латинской антологии — собрании стихотворений, известном под названием "Anthologia Latina". Оно дошло до нас в средневековой рукописной традиции, а само стихотворение, вероятно, относится к римской императорской эпохе.

В старой нумерации Александра Ризе оно имеет номер 392, в издании Дэвида Шеклтона Бейли — 388. В рукописях его связывают с именем императора Адриана, однако авторство не считается бесспорным.

Это небольшое произведение посвящено битве, в которой три амазонки убивают трёх мужчин. Поэт строит сцену необычайно симметрично:

«Когда прозвучали трубы войны, яростная Гипполита убила Тевфранта, Лика — Клона, Алка — Эбала; Эбала — мечом, Клона — дротиком, Тевфранта — стрелой».

Перед нами три коротких поединка, словно три вспышки на поле боя.

Гипполита поражает Тевфранта стрелой. Алка убивает Эбала мечом. А Лика бросает дротик в Клона.

Именно здесь имя Лики связывается с её наиболее известным подвигом.

В отличие от эпизода у Валерия Флакка, где она оказывается среди тех, кого атакует противник, здесь Лика сама выступает победительницей. Поэт не описывает её чувства, не рассказывает о происхождении и не объясняет, почему началась война. Но он сохраняет главное: Лика убила Клона дротиком.

Кем же был противник Лики? Клон — такой же малоизвестный персонаж, как и сама Лика. В стихотворении он назван сыном Дорикла:

Далее поэт сообщает о его происхождении. Он сообщает, что Клон — мёзиец.

Мёзия была областью на Балканах, к югу от Дуная, занимавшей примерно территории современной Сербии и части Болгарии. Для римского читателя это было вполне узнаваемое географическое обозначение.

Но о самом Клоне больше почти ничего не известно. Он не связан с каким-либо широко известным мифом, его подвиги не описаны, а имя отца — Дорикла — встречается здесь фактически только в связи с ним.

Тем не менее поэт не оставляет Клона без индивидуальных черт. В следующих строках он сравнивает трёх погибших воинов.

Тевфрант, по его словам, сражался пешим, Эбал ехал верхом, а Клон вступил в бой на колеснице. Каждый из них имеет собственный облик и способ ведения войны.

Затем следуют подробности смертельных ударов:

«Клон поражён в лицо, Эбал — в бок, Тевфрант — в бедро».

Эта деталь особенно примечательна. Перед нами не просто список имён, а тщательно выстроенная поэтическая композиция. Автор сопоставляет трёх мужчин, их происхождение, возраст, положение на поле боя и обстоятельства гибели.

Клон оказывается среди них не случайной фигурой: он — мёзиец, сын Дорикла, герой на колеснице, погибший от дротика Лики.

Что это была за война? Именно здесь возникает главная загадка.

В некоторых современных справочных текстах можно встретить утверждение, что Лика убила Клона во время Парфянской войны. Однако в самом латинском стихотворении такого указания нет.

Оно начинается словами: «Когда прозвучали трубы войны…»

Поэт говорит о войне вообще. Он не называет ни Парфию, ни парфян, ни конкретного исторического конфликта.

Более того, в стихотворении действуют персонажи мифологического мира: амазонки, аргивяне, аркадяне и мёзиец Клон. Их присутствие не позволяет автоматически превращать описанную битву в эпизод реальной римской войны.

В рукописной традиции стихотворение связывали с заглавием, которое можно перевести как «Эпиграмма императора Адриана о битве амазонок». Но даже это название не указывает на Парфянскую войну. Оно говорит лишь о сражении амазонок.

Поэтому утверждение о Парфянской войне следует считать неподтверждённым. Возможно, оно возникло в позднем справочном пересказе, где разные сведения об амазонках были объединены в одну историю. Возможно и смешение с другими текстами или историческими событиями римской эпохи.

Но в античном стихотворении нет основания утверждать, что Лика сражалась именно с парфянами или что Клон погиб в ходе реальной войны Рима с Парфией.

Теперь перед нами два свидетельства. И возникает закономерный вопрос: была одна Лика или две?

У Валерия Флакка Лика — амазонка, участвующая в войне аргонавтов с колхами. Она оказывается среди воительниц, которых атакует Марс. Её имя включено в перечень амазонок, прибывших на поле боя.

В "Anthologia Latina" Лика — уже победительница. Она убивает Клона, сына Дорикла, мёзийского героя, метнув в него дротик.

Можем ли мы утверждать, что речь идёт об одной и той же женщине?

Безусловно — нет.

Имя Лики совпадает, а оба текста относятся к латинской литературной традиции. Но между ними нет прямой связи. Ни Валерий Флакк не рассказывает о её дальнейшем подвиге, ни автор антологического стихотворения не сообщает, что его Лика участвовала в походе аргонавтов.

Более того, в одном тексте Лика оказывается среди амазонок, сражающихся с аргонавтами, а в другом — участвует в неизвестной войне, где погибают три героя разного происхождения.

Поэтому правильнее говорить о двух свидетельствах об амазонке по имени Лика, не превращая их в единую биографию.

Возможно, перед нами одна легендарная воительница, чьё имя переходило из одного литературного контекста в другой. Но не исключено и то, что разные авторы использовали одно и то же имя для разных персонажей.

Но амазонка Лика несомненно заслуживает внимания. В истории амазонок встречаются героини, о которых сохранились целые мифы. Мы знаем их родителей, союзников, врагов, походы и гибель. Но рядом с ними существуют и такие фигуры, как Лика, чья судьба почти полностью исчезла.

От неё остались несколько строк.

В одном произведении она появляется среди амазонок, участвующих в войне аргонавтов. В другом — сама наносит смертельный удар мёзийскому герою. Её оружие названо точно: дротик. Имя противника сохранено: Клон. Его происхождение тоже известно: сын Дорикла, мёзиец.

Этого недостаточно для полноценной биографии. Мы не знаем, откуда Лика происходила, кто были её родители, кому она служила и чем закончилась её жизнь. Не знаем, существовал ли какой-либо общий сюжет, связывавший два эпизода.

Но именно такие фрагменты и делают историю амазонок особенно интересной. За знаменитыми именами и большими мифами скрывается множество почти забытых воительниц. Их образы не всегда дошли до нас в виде законченных рассказов. Иногда они сохраняются лишь в строке поэмы или в короткой эпиграмме.

Лика — одна из них. Амазонка, о которой сохранилось всего несколько строк, но этих строк достаточно, чтобы увидеть её на поле боя: сначала среди воительниц, а затем — с дротиком в руке, занесённым над мёзийским героем Клоном.

И, возможно, именно поэтому её имя стоит помнить.