Африкономика. История западного невежества и африканской экономики

Глава 1

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом"Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Введение

Меня подвозили обратно в международный аэропорт Робертс в Либерии. Это было в конце 2008 года, и я только что закончил семестр, проведенный за изучением архивов. Я искал материалы для своей докторской диссертации, которую писал по истории Либерии и ее соседа в Западной Африке, Сьерра-Леоне. Меня подвозил мой либерийский друг. Сам недавно вернувшись из США, он услышал мой акцент и помог мне, когда я только приехал, позволив мне ходить с ним на вечеринки. Он познакомил меня со своими влиятельными друзьями, у которых были семейные архивы, уходящие корнями в XIX век, и с другими людьми, которые могли знать, где искать документы в национальных архивах. Во время разговора, когда мы выезжали из Монровии и перед нами открывалась равнинная зеленая местность, он спросил, что я думаю о двух местах, которые я исследовал. «Итак, какие основные различия вы заметили между Сьерра-Леоне и Либерией?»

Мое исследование было сосредоточено на начале XIX века — основании колоний для бывших рабов, борющихся против рабства, и ранних движениях «Назад в Африку». Но я путешествовал по обеим странам, беседуя с людьми , и был поражен некоторыми различиями. Например, футбол был видом спорта, которым я видел, что занимаются повсюду в столице Сьерра-Леоне, Фритауне, на улицах, на пляже и на национальном стадионе, в то время как в столице Либерии, Монровии, было большое количество оживленных бетонных баскетбольных площадок — разница, которую можно объяснить британским и американским происхождением двух бывших колоний. Более серьезным различием был масштаб присутствия международных гуманитарных работников и консультантов в двух странах. Конечно, во Фритауне их было много, но в Монровии их количество было на другом уровне.

Десятилетняя гражданская война в Сьерра-Леоне закончилась шесть лет назад, в 2002 году; гражданские войны в Либерии, начавшиеся в 1980 году, закончились в 2003 году, а первые постконфликтные выборы состоялись в 2005 году. Восстановление в этих двух странах происходило по-разному в зависимости от характера войн, их воздействия на столицы и их влияния на население в целом. Это было трудно не заметить даже для книжного историка XIX века, который приехал туда только для того, чтобы читать в архивах и библиотеках.

Но когда я гулял по центру Фритауна, мимо меня проносились белые Land Cruiser, мчавшиеся с городских встреч в Paddy's на вечерние коктейли и прощальные вечеринки, где люди, которые днем занимались образованием или торговой политикой, помогая правительству в достижении экономического роста, развлекали новичков рассказами о своем пребывании в Афганистане или Сомали. А в поисках интернет-соединения в Монровии я пользовался рестораном-лаунджем отеля Royal Grand Hotel вместе с десятками других экспатов, которые собирались там, чтобы обсудить вопросы наращивания потенциала, Цели развития тысячелетия и результаты работы за суши стоимостью более 20 фунтов стерлингов. Но больше всего меня поразило не различие между этими двумя странами, а сходство международного сообщества, которое я видел в обоих местах, как за пределами архивов, так и внутри них.

На протяжении веков Африка привлекала внимание западных людей, полных благих намерений, людей, которые хотят приехать и помочь, и особенно людей, обеспокоенных бедностью Африки, отсутствием экономического развития и неравномерной интеграцией в мировую экономику.

Международные экономисты, сотрудники гуманитарных организаций и эксперты по вопросам развития, которые в 2008 году были повсюду в Фритауне, имели своих предшественников в лице реформаторов Вашингтонского консенсуса 1980-х годов, которые стремились эффективно увеличить экономический рост Африки за счет расширения частного сектора и бизнеса, а не государства. Их предшественниками были технические эксперты 1950-х годов, направленные европейскими империями и Соединенными Штатами для ускорения экономического развития в условиях растущей угрозы коммунизма. Их предшественниками были участники кампании 1900-х годов под руководством Э. Д. Мореля за государственное регулирование торговли и трудовых отношений в Свободном государстве Конго. Их предшественниками были люди, которые в 1841 году, когда Томас Фауэлл Бакстон отправил небольшую флотилию из Великобритании в современную Нигерию, чтобы научить людей вести сельское хозяйство. Их предшественниками были люди, которые в 1791 году, когда первые чиновники Компании Сьерра-Леоне прибыли из Великобритании со своим планом использовать торговлю для прекращения работорговли.

Эти поколения людей, которые пытались помочь экономическому развитию Африки, в основном были движимы желанием делать добро, улучшать мир. Но все они исходили из одной и той же предпосылки: африканские экономики нуждались в их помощи. Не зная африканской политической экономии, они верили, что существует набор универсальных экономических законов, которые можно применять где угодно, и что африканские лидеры просто не знают этих законов, или что африканские культуры нуждаются в изменении — «улучшении» — чтобы эти законы можно было применять.

В то же время эти благодетели часто игнорировали то, что, вероятно, было универсальным экономическим наблюдением — что люди реагируют на стимулы. То, как они это делают, культурная рамка стимулов и их непреднамеренные последствия различаются не только в Африке, но и во всех исторических и региональных контекстах. Но многие из этих вмешательств проистекали из идеи, что из-за искаженных стимулов рабства, которые породили ужасные экономические поведения и отношения, европейцы должны были бы ввести надлежащие стимулы и создать новые культуры. Перефразируя лауреата Нобелевской премии по экономике Дугласа Норта, они должны были бы исправить экономику Африки, дав ей новую историю.

Есть экономический термин, о котором я часто думаю: ceteris paribus. Он означает «при прочих равных условиях». Он используется в экономике, чтобы показать, как экономические теории могут быть применены универсально. Например, ceteris paribus применяется к закону спроса, предполагая, что уровень спроса на товар будет зависеть от его цены. При прочих равных условиях, чем выше цена, тем ниже спрос. Другие условия не всегда равны: может не быть более дешевых альтернатив, люди могут учитывать модные тенденции при принятии решений о покупках, и не все имеют доступ к одинаковой информации. Но если мы отбросим эти факторы, закон спроса будет верным ceteris paribus. Я много думаю о ceteris paribus, потому что он отражает фундаментальный принцип « » (при условии, что все остается неизменным), лежащий в основе экономических теорий: степень, в которой эта дисциплина опирается на допущения. (В детстве я был ужасен в правописании и помню,

Но на чем основано это предположение о равенстве?

В случае экономических интервенций в Африке неоднократно предполагается, что все государства имеют равную экономическую мощь в мире. Предполагается, что у них одинаковые стимулы для регулирования торговли и одинаковая власть для реализации этих правил. Предполагается, что у предприятий одинаковые стимулы для управления спросом и предложением и одинаковая власть для реагирования на эти меняющиеся силы. Предполагается, что у людей есть потребности и желания как у потребителей и одинаковая власть для покупки или бойкота. Если эти предположения верны, то применяемый экономический принцип будет успешным. А что не принимается во внимание, так это роль политики, культуры и власти в формировании африканских экономик.

Эти западные предположения — и их последствия для Африки — являются темой этой книги.

За последние 200 с лишним лет, несмотря на свои благие намерения, люди, которые вмешивались в дела Африки, вводя политику по борьбе с рабством, бедностью и отсталостью, неоднократно сталкивались с препятствиями из-за своего фундаментального непонимания того, откуда взялось богатство Африки, как рабство было связано с развитием ( ) и как сбалансировать создание богатства и экономический рост с развитием для всех.

К концу XVIII века рабство было системой, которая пронизывала многие различные аспекты атлантической экономики. Вмешательство в работорговлю было не простым делом, даже если оно было оправдано с моральной точки зрения.

Если, например, мы хотим отказаться от использования ископаемого топлива, существует множество идей о том, как это можно сделать. Мы могли бы обложить корпорации, занимающиеся ископаемым топливом, налогами, которые привели бы к их исчезновению, или стимулировать людей переходить с бензиновых и дизельных автомобилей на другие виды транспорта. Построить атомные электростанции. Сократить индивидуальное потребление ископаемого топлива. Запретить разведку нефти и газа. Список можно продолжать. И каждый из этих подходов решал бы проблему с другой точки зрения: что с большей вероятностью приведет к изменениям — индивидуальное поведение, действия корпораций или национальные или международные законы?

Учитывая, насколько ископаемое топливо прочно вошло в механизмы современной глобальной экономики, становится очевидным, что «запрет ископаемого топлива» гораздо сложнее, чем предполагает простая посылка. Инфраструктура ископаемого топлива окружает нас повсюду — в автомобилях, пластмассах, самолетах, отоплении наших домов. Компании, работающие с ископаемым топливом, также обеспечивают работой миллионы людей по всему миру, которые зависят от этих компаний в плане своего существования. А сами корпорации, работающие с ископаемым топливом, вложили огромный капитал — зачастую деньги пенсионных фондов или благотворительных фондов — в свое будущее развитие. Таким образом, юридическая отмена ископаемого топлива привела бы к концу глобальной системы в том виде, в каком мы ее знаем.

Это не обязательно является проблемой. Некоторые люди действительно хотят положить конец глобальной системе, какой мы ее знаем. Но поскольку они не составляют большинства, эффективное исключение ископаемого топлива из экономики при сохранении ее текущего темпа является целью большинства политиков, которые пытаются что-то сделать с изменением климата. Могут ли они сделать переход на альтернативные источники энергии выгодным для потребителей? Как быстро и с каким уровнем стимулирования? Могут ли они найти другим работникам, занятым в сфере ископаемого топлива, другую работу? И могут ли они поддерживать рост активов за счет новых инвестиций в альтернативные источники энергии?

Когда речь шла об отмене работорговли и рабского труда, должны были быть заданы аналогичные вопросы. Но они не были заданы. И одна из главных причин, по которой они не были заданы, заключается в том, что многие противники рабства (например, в Великобритании) ассоциировали рабство с далекими плантациями Вест-Индии или юга США: они не осознавали вклад рабства в свою собственную экономику. Аболиционисты, которые проводили кампанию против потребления сахара, произведенного рабским трудом, видели конкретную связь между товаром, который они потребляли, и рабством, которое его производило, но не видели, как рабство коренным образом изменило мировую экономику.

Вместо этого политики, гуманитарии и бизнесмены пытались исправить несправедливость рабства, не затрагивая вопрос о том, как оно стало неотъемлемой частью всех аспектов внешних и внутренних систем Атлантической Африки. Хотя Великобритания и Франция выплатили компенсацию своим рабовладельцам (частично признав значение рабства для своей экономики), рабовладельцы в Африке компенсации не получили, поскольку считалось, что работорговля принесла Африке смерть, разрушение и коррупцию и нанесла континенту неизлечимые раны, которые могли быть исправлены только вмешательством виновных, но раскаявшихся белых людей ( ). И, что особенно важно, сами порабощенные люди никогда не получали компенсации ни в Америке, ни в Африке.

Когда в начале XIX века атлантическая работорговля была официально отменена, европейские политические экономисты обратили свое внимание на изучение взаимосвязи между рабством и отсталостью Африки. Некоторые выдвигали предположение, что работорговля породила в Африке хищническую элиту, которая вела войны и нападала на соседей в поисках пленников, которых можно было продать для получения дохода и «подарков», раздаваемых работорговцами. Другая теория гласила, что африканцы стали настолько зависимыми от «бесполезных» вещей, которые продавали им работорговцы, что у них не было другого выбора, кроме как продолжать. Большинство согласилось с тем, что экономические стимулы, предлагаемые работорговлей, исказили экономику, отвлекши ее от «производительного» труда, такого как сельское хозяйство и производство.

Идеалистические экономисты и гуманисты приезжали в Африку, вооруженные своими идеями. Идеи о росте, о долгах, о безработице, о расширении экономических прав и возможностей женщин, об инфляции, об индустриализации, о торговле, о неравенстве, о самодостаточности и об экономическом управлении. Но их представления об экономике Африки основывались на предположении, что при прочих равных условиях африканские экономики будут функционировать так же, как европейские. (Неважно, что во многих случаях европейские экономики не функционировали. И уж точно не одинаково хорошо для всех).

То, что произошло дальше, было частью очень медленного процесса, в ходе которого постепенно, в течение чуть более века, и особенно между 1885 и 1960 годами, европейцы получили политический и экономический контроль почти над всем африканским континентом. Как это произошло, было предметом огромного количества исследований и дебатов среди историков. Большинство людей, вероятно, имеют смутное представление о том, что работорговля и империализм в Африке были каким-то образом связаны. И в определенном смысле это верно. И работорговля, и империализм были эксплуататорскими экономическими отношениями, которые не приносили пользы большинству африканцев и помогали создавать богатство для значительного меньшинства европейцев.

В общественной жизни за пределами Африки существовала устойчивая линия мышления, согласно которой конкретные экономические меры — часто основанные на неправильном понимании универсальности западного экономического развития, а также на неправильном понимании роли рабства в коммерческой, финансовой и промышленной революциях — были панацеей, которая улучшила бы торговлю Африки, ее трудовые ресурсы, ее фискальное управление, ее подход к долгам, ее способность достичь развития и роста. Эти меры были основаны на убеждении, что Африка бедна, отстала и коррумпирована, в чем люди по-разному винили деспотичных работорговцев, лень, отсутствие товаров для торговли и плохое понимание денег и финансов.

На протяжении более двух столетий люди с благими намерениями пытались исправить ужасные ошибки работорговли, создав наследие вмешательств в Африке, направленных на исправление ошибок предыдущих поколений. Но они оказали реальное — и часто вредное — влияние на сами африканские экономики. Проблема заключалась в том, что Запад считал свое понимание того, как работает «экономика», универсальным, а не сформированным под влиянием культуры.

Например, в 1820-х годах никто в Великобритании не выступал за то, чтобы включить женщин в рабочую силу в качестве важнейшей цели современного экономического развития; на самом деле, многие утверждали, что роль женщин в сельском хозяйстве в различных африканских экономиках свидетельствовала об отсталости этих стран. В африканских аграрных экономиках, где женщины выполняли большую часть работ по посадке и сбору урожая, европейские наблюдатели отмечали, что это свидетельствует о плохом обращении с женщинами, о том, что африканские мужчины пользуются ими, и что вытеснение женщин из рабочей силы и перемещение их в домашнюю сферу и семью является правильным (европейским) путем к современности. Это предположение — что европейские представления об экономике являются универсальными, научными и вневременными — привело к чувству превосходства западных решений.

То, что я увидел как разницу между Сьерра-Леоне и Либерией в 2008 году, было различием в контроле над политикой. Это была небольшая разница — обе страны были полны экспертов по развитию и сотрудников гуманитарных организаций, и обе находились внизу глобальных рейтингов по показателям развития — но она намекала на роль власти в подрыве любой ценности предположения ceteris paribus.

Гражданская война в Либерии на самом деле состояла из нескольких конфликтов, которые длились более двух десятилетий и привели к разрушению экономики и уничтожению населения как в столице ( ), так и в сельских районах, а затем перекинулись на соседнюю Сьерра-Леоне. В основе либерийского конфликта лежали давно назревавшие недовольства, отчасти связанные с экономическим неравенством между потомками чернокожих американских поселенцев, которые непрерывно удерживали политическую власть с момента основания колонии в 1820-х годах до переворота 1980 года, и остальным коренным населением страны. Многие американо-либерийцы бежали во время войн. Но хотя экономика и общество Либерии сильно пострадали во время войн, ее харизматичный диктатор Чарльз Тейлор пользовался популярностью у бизнесменов и имел поддержку антикоммунистических лидеров на Западе. Одним из последствий этого стало то, что в 2008 году Либерия была в выгодном положении, чтобы стать любимицей экономистов-разработчиков. Ее новая администрация, возглавляемая бывшим сотрудником Всемирного банка Эллен Джонсон-Серлиф, прошла обучение за рубежом. Сама Серлиф обратилась с призывом к диаспоре вернуться на родину, что привело к возвращению моего друга в Либерию (и возможности подвезти меня в аэропорт) после многих лет, проведенных в США во время войны. Диаспора прибыла с идеями о том, как должна работать эффективная и современная экономика, сформированными за время пребывания в США и в американских учебных заведениях.

Между тем, гражданская война в Сьерра-Леоне была частично спровоцирована режимом Чарльза Тейлора в соседней Либерии. Это была более короткая война, начатая, как полагали многие жители Сьерра-Леоне, внешними силами, а не вызванная резким экономическим разрывом. Это заложило основу для совершенно иной постконфликтной реконструкции в Сьерра-Леоне.

Разница, которая поразила меня больше всего, когда я неуклюже пытался сформулировать ответ своему другу по дороге в аэропорт, заключалась в том, как две страны отреагировали на свое неравное положение в глобальной экономической силе ( ). Реакция Либерии продемонстрировала понимание руководством страны того, что в восприятии как покорной и бессильной экономики, где можно пробовать любые экономические эксперименты, если они полностью финансируются, заключается сила. Сьерра-Леоне отреагировала иначе, ища собственные коммерческие отношения с горнодобывающими компаниями, китайскими инвесторами и организациями по оказанию помощи в условиях, которые больше напоминали хаотично регулируемый свободный рынок идей развития, но где выбор делали политики Сьерра-Леоне, которые создали ситуацию, в которой они обладали (некоторой) политической властью благодаря своему праву вето.

Это было очень схематичное наблюдение, и я не могу сказать, какой подход был лучше: кризис Эбола 2013–2016 годов, который поразил обе страны, затрудняет долгосрочную оценку того, какой из методов работал лучше. Что еще более важно, в этой книге утверждается, что нет способа «объективно» измерить эти вещи. Культура, власть и история не могут быть сглажены с помощью ceteris paribus.

Но что было интересно в этих двух разных подходах к постконфликтному восстановлению, так это ощущение бессилия, которое испытывали лидеры обеих стран, и стратегии, которые они использовали для борьбы с ним. Было очевидно, что внутренняя политика, власть, культурные представления и идеи о неравенстве, национальном богатстве и развитии были не менее важны, чем внешние факторы, в формировании реакции людей на изменения и их создании. В то время как руководство Сьерра-Леоне начало чувствовать себя хорошо поддержанным сильными политическими партиями, лидеры Либерии обратились к диаспоре и агентствам по оказанию помощи. Как справедливо стало лозунгом, Африка — это не страна. Но и ни одна африканская страна не является единым целым. Внутренние классовые политика, культурные переговоры и динамика власти, которые определяют политику, постоянно перестраиваются под влиянием исторических событий — событий, которые часто игнорируются благонамеренными интервентами, считающими континент чистым листом.

Хорошо говорить, что страны должны повышать процентные ставки для борьбы с инфляцией. Или что слишком большой государственный долг — это плохо. Или что определенный торговый баланс является идеальным. Или что слишком много или слишком мало регулирования сдерживает рост бизнеса. Но важнее, чем говорить об этом, — кто это говорит, насколько хорошо они понимают ситуацию, о которой говорят, и какую власть они имеют, чтобы что-то с этим сделать. На протяжении более 200 лет люди, имевшие возможность вмешиваться в дела Африки, в основном находились за ее пределами, в самых богатых странах мира. И вместе с заявлениями о своих благих

Эта книга — история западных взглядов, и многие из исторических источников, на которые она опирается, не указывают колонии или страны Африки, о которых они пишут, либо сами источники выдвигают аргументы в отношении континента в целом, аргументы, которые часто упускают из виду особенности экономики, которой они хотели помочь, и особенности своей собственной экономики. Например, ошибочные представления о «естественном изобилии» Африки привели европейцев XIX века к выводу, что континент должен был бы переполняться сельскохозяйственным излишком, если бы только африканцы были должным образом обучены современным сельскохозяйственным технологиям, а не поощрялись к набегам с целью поимки рабов. В Сьерра-Леоне ресурсы и энергия вкладывались в сельскохозяйственное образование, создание образцовых ферм, внедрение (и преждевременную гибель от болезней) волов и лошадей породы « ». Споры между европейскими чиновниками о том, что является конечной целью всех этих мер — производство товарных культур или сельскохозяйственная самодостаточность, — привели к постоянным изменениям в политике. Африканские лидеры, которые надеялись остаться независимыми от европейского контроля, продемонстрировав свою способность управлять экономикой в соответствии с европейскими стандартами, не знали, как удовлетворить это требование: выращивать сахарный тростник на экспорт или рис для пропитания населения.

А как быть с коррупцией? Неудобство и раздражение по поводу роли платежей чиновникам, ответственным за работорговлю в Дагомее, привели к тому, что начинающие европейские купцы и бизнесмены XIX века стали утверждать, что им приходится подкупать африканских лидеров, чтобы вести свою торговлю. Вместо того чтобы рассматривать эти платежи как тарифы или торговые налоги, которые перераспределялись через политические сети, поддерживавшие африканские политические системы, они классифицировали их как форму коррупции и стремились их запретить. Однако вместо улучшения экономики это ослабило политическую власть их торговых партнеров и дестабилизировало их режимы, что привело к эндемическим войнам, которые европейские державы осуждали как подрывающие экономический прогресс, создавая нестабильность и небезопасность.

Частные предприятия, пытавшиеся вести деятельность в Африке, сталкивались с аналогичными проблемами. Неясность условий трудовых договоров и непонимание особенностей трудовой жизни в Южной Африке привели к разочарованию европейских работодателей в колониальных городах и горнодобывающих поселках, которые были настроены на то, что рабство сделало их рабочих ленивыми и недисциплинированными. Они не понимали, что их рабочие были нужны для сбора урожая на родине или что они подписали договоры, основанные на лунном, а не солнечном календаре. Это привело к тому, что компания « » ввела драконовские меры, в том числе пропуска для перемещения этих рабочих по стране.

И снова и снова эксплуатации Африки способствовало хитрое использование языка гуманизма людьми с неблаговидными мотивами. Борьба за Африку, самый известный пример хищнической европейской экспансии в африканской истории, оправдывалась аргументом о том, что европейское вмешательство было необходимо, чтобы наконец положить конец работорговле и использованию рабского труда на континенте.

Для меня, как историка, работавшего в Фритауне и Монровии в 2008 году, проблемная роль предположений иностранных работников казалась очевидной: диагностика проблем, с которыми сталкивались Сьерра-Леоне и Либерия, часто сводилась к приоритетам правительств и институтов, которые представляли эксперты по развитию и сотрудники гуманитарных организаций. Управление инфляцией и безработицей, обеспечение сбора налогов, предоставление стимулов для привлечения промышленности в страну, занятость женщин и обеспечение образования — все это, вероятно, кажется универсально хорошими идеями. Может быть, это и есть универсально хорошие идеи. Но это определенно исторически специфические представления о том, какова роль правительства в экономике, кто считается частью экономики и как экономика соотносится с целями общества.

Я не сказал всего этого своему другу в тот день — поездка была не особенно длинной. Но его вопрос заставил меня задуматься. С 2008 года я написал книги и статьи об экономических и политических последствиях отмены работорговли и преподавал африканскую историю студентам в нескольких университетах Великобритании. В то время я был постоянно удивлен тем, как мало известно за пределами академических кругов о богатых исследованиях, проведенных экономическими антропологами и историками экономической мысли. Год за годом я встречаю хорошо образованных студентов, которые, возможно, имеют смутное представление о работорговле и империализме в Африке, но, вероятно, гораздо более четкое представление о том, что Африка сегодня является бедным континентом. Несмотря на многие десятилетия отличной научной работы по проблематичным предположениям экономики развития или концепциям богатства и бедности в конкретных африканских обществах, эта информация не всегда выходит за пределы «башни из слоновой кости».

Одним из последствий этого стало сохранение тех же представлений о том, что Африка бедна, потому что она «традиционна» и «неизменна». Другим последствием стала тенденция считать, что только определенные виды имперской экономической эксплуатации были плохими, и быть бдительными и осторожными в отношении эксплуатации Африки, игнорируя при этом другие аспекты благонамеренных экономических экспериментов и вмешательств, которые в равной степени были частью опыта африканских стран в условиях империи и неоколониализма.

Когда я обсуждаю эти идеи — со студентами, представителями общественности, друзьями и коллегами — они часто отмечают, что Запад имел благие намерения. Неужели благие намерения не имеют никакого значения в истории вмешательств в Африке? Разве не было очевидно, что, в целом, империи в основном пытались делать добро — положить конец работорговле, принести образование, принести торговлю, принести железные дороги и правовые системы, построить больницы?

Эта книга предлагает один ответ: дорога в ад вымощена благими намерениями.

OceanofPDF.com

Король с дырками в чулках, или измерение богатства

С

яся за столом рядом с Наимбаной, королем племени темне, двадцатиоднолетняя Анна Мария Фальконбридж наблюдала за окружающими. Вот она оказалась в Сьерра-Леоне, Западная Африка, после восемнадцатидневного путешествия на корабле из Англии. Она, ее английские спутники-мужчины и король были единственными сидящими за столом; другие женщины стояли вокруг стола, хотя, по словам Фальконбридж, они были королевами. Стол был накрыт серебряными приборами. Король был одет в алую мантию, расшитую золотом. Это был его третий наряд за день: ранее он носил черный бархатный костюм, а до этого — пурпурное расшитое пальто, белый атласный жилет, бриджи и расшитые чулки; при первой встрече он был одет в просторное белое платье и брюки. Эта одежда привлекла внимание Анны Марии, потому что в 1790-х годах, когда она писала, одежда была не только признаком статуса и богатства, но и значительной инвестицией. Одна только пара бархатных бриджей стоила бы больше, чем десятинедельная арендная плата для лондонского торговца. 1

Но Анна Мария отмечала эту роскошную моду с иронией. Она описывала обстановку для своего друга, которому писала, пытаясь объяснить свои

Анна Мария Фальконбридж не была обычным туристом. Хотя путевые заметки европейских работорговцев в Африке публиковались с XVI века, записи Анны Марии были чем-то новым. В 1791 году она участвовала в миссии в Сьерра-Леоне по созданию торговой компании, целью которой было отмена работорговли. Компания «Сьерра-Леоне» вела торговлю с африканскими купцами, но не принимала в качестве оплаты рабов, чтобы стимулировать диверсификацию и уменьшить зависимость от работорговли. Работорговля, которую муж Фальконбридж приехал прекратить в Западную Африку, была как моральной, так и коммерческой проблемой. Экономика Африки вызывала подозрения с самого начала этой первой благонамеренной интервенции.

Компания «Сьерра-Леоне» выбрала Александра Фальконбриджа для восстановления связи с племенем темне после того, как предыдущий план по поселению чернокожих британских колонистов в регионе Сьерра-Леоне ( ) провалился. Анна Мария вышла замуж за Александра в девятнадцать лет и отплыла с ним в Западную Африку.

Довольно примечательно, что Анна Мария отправилась с Александром в эту миссию, поскольку их брак, по-видимому, уже был на грани развала к моменту отправления из Портсмута — из ее писем ясно, что его пьянство было проблемой. Но, возможно, она увидела возможность написать бестселлер. Ее наблюдения о Сьерра-Леоне были написаны в стиле путевых заметок, который был очень популярен в то время, в виде писем другу в Великобританию, которые впоследствии были опубликованы в виде книги.

Читая ее письма, мы видим, как богатство и его следствие, бедность, выражаются в разных терминах: материальные блага, чистота, статус и неравенство, а также природное изобилие.

Природные ресурсы занимали видное место в произведениях Анны Марии. Приближаясь к Сьерра-Леоне на лодке, она видела «богато покрытые лесом и красиво украшенные» горы, возвышающиеся над морем. Пальма «является ценным деревом» из-за масла и вина, которые из нее производят. Остров Тассо на реке Сьерра-Леоне был «хорошо покрыт лесом» и «если бы его возделывали, он был бы плодородным». Ананасы и липы были «самостоятельным продуктом страны».

Эти взгляды на богатые природные ресурсы Африки, которые просто ждут своего часа, чтобы быть использованными, были частью давней традиции писать об Африке и намекали на новый аргумент относительно богатства континента и того, как его можно развить.

Всего за пятнадцать лет до путешествия Анны Марии, в 1776 году, политический экономист и «основатель» современной экономической мысли Адам Смит опубликовал книгу «Богатство народов» ( ), которая произвела фурор в англоязычном мире. В ней он подверг сомнению логику создания новых колоний, уделив особое внимание испанскому и португальскому завоеванию Америки в поисках золота и серебра: «Однако из всех этих дорогостоящих и неопределенных проектов, которые приводят к банкротству большую часть людей, занимающихся ими, нет, пожалуй, более разрушительного, чем поиск новых серебряных и золотых рудников». 2 Напротив, он считал процветающими колонии, занимающиеся сельскохозяйственным производством. Одно только добывание полезных ископаемых не было настоящим процветанием. Но почему?

Если поиски природных богатств — особенно золота — воодушевляли воображение средневековых и ранних современных писателей, интересовавшихся Африкой, то к концу XVIII века такие мыслители, как Адам Смит и французские экономисты, связанные с Просвещением, переосмыслили богатство как нечто, создаваемое трудом, и в частности, трудом, примененным к плодородной земле.

Эти писатели были особенно заинтересованы в том, чтобы противопоставить успех определенного типа британских и французских поселенцев упадку Испанской империи и ее якобы монопольному контролю над торговлей и производством. Со второй четверти XVIII века и французы, и британцы открыли большую часть своей атлантической торговли, сократив свои монополии и государственные компании в пользу индивидуальных купцов и плантаторов.

На протяжении веков глобальный рынок рассматривался как игра с нулевой суммой: если я произвожу больше, чем потребляю, я выигрываю; но если я потребляю больше, чем произвожу, я проигрываю. Это привело к появлению таких политик, как меркантилизм, основной посылкой которого было то, что национальное богатство достигается за счет торгового баланса , ориентированного на экспорт с ограничениями на импорт. Другими словами, это была форма протекционизма.

Однако, по мнению Смита и его последователей, меркантилизм был врагом современной экономики. Несмотря на то, что эта система помогла многим империям — и людям, которые ими управляли — стать невероятно богатыми, монопольный экономический рост меркантилизма происходил за счет потребителей.

В ранней Британской империи меркантилизм и протекционистская политика в основном достигались за счет захвата новых территорий, которые имели потенциал для производства ресурсов и продовольствия, необходимых для сохранения «самодостаточности», одновременно конкурируя с другими европейскими империями за определенные рынки реэкспорта. Если британец, тратящий деньги на сахар французского производства, приносил чистый убыток британскому национальному богатству, то Великобритания должна была обеспечить возможность выращивать свой собственный сахар. Но если и Великобритания, и Франция производили сахар, то они могли бы стать богаче только в том случае, если бы смогли найти другой рынок для его сбыта — возможно, новые Соединенные Штаты? — или если бы смогли найти другую культуру, которую могли бы выращивать в своих колониях, а другая страна — нет, например, хлопок.

В основе меркантилизма лежала идея, что национальное богатство складывается из совокупного богатства всех людей в стране, за вычетом того, что они тратят за пределами страны (включая империю).

Смит и его последователи утверждали, что меркантилистская политика сделала некоторых людей богатыми, но только за счет государственных субсидий и монополий. Например, Королевская африканская компания принесла выгоду герцогу Чандосу и брату короля Карла II, герцогу Йоркскому (который стал Джеймсом II ). Она сделала некоторых акционеров очень богатыми. Но как коммерческое предприятие она провалилась. Благодаря упразднению монополии и открытию свободной торговли гораздо больше людей смогли заняться работорговлей — инвестируя в разовые торговые рейсы или

Смит утверждал, что существовало несколько «факторов производства», которые привели к невероятному богатству в Британской Карибской зоне: земля, труд и капитал. Позднее экономисты утверждали, что капитализм существует только там, где все эти факторы находятся в условиях свободного рынка. Определение Смита связывает эти экономические идеи с прогрессом, современностью и превосходством. Но свободный рынок труда, который сделал плантационное производство настолько успешным, на самом деле был свободным рынком товара — рабского труда — а не конкуренцией за заработную плату между рабочими. И, конечно же, земля, которая приносила такую прибыль, была украдена европейскими поселенцами у коренного населения, а не куплена по справедливой рыночной цене.

Однако обоснование кражи этой земли было связано с тем, как Смит определял производительные силы. Земля, которая не использовалась продуктивно – согласно британским представлениям о производительности – была нереализованным потенциалом. По мере того как люди все больше осознавали этот потенциал, они действительно не могли видеть в этой земле ничего, кроме ландшафта с гигантскими знаками фунта стерлингов.

Именно так Анна Мария Фальконбридж прибыла в Сьерра-Леоне с мировоззрением, которое к концу XVIII века уже стало широко распространенным в атлантическом мире: земля, труд и капитал были в первую очередь факторами производства , а не имели какое-либо культурное, социальное или религиозное значение.

Исторически сложилось так, что представления племени темне о земле значительно отличались от представлений Смита и его британских современников. Земля не принадлежала отдельным лицам, а была общинной собственностью. Чужаки и посторонние могли фактически «арендовать» землю для использования, но ее нельзя было покупать и продавать как частную собственность, использовать в качестве залога по долгам или передавать по наследству.

Это недопонимание в отношении земли лежало в основе британской миссии, которую сопровождала Анна Мария: первые британские поселенцы, прибывшие на территорию темне, полагали, что они приобрели землю для своей колонии навечно. Темне, с другой стороны, считали, что они предоставили землю в пользование конкретным лицам. Наимбана указал, что «он не имеет права продавать» землю, на которой поселенцы построили свои дома, и объяснил, что «это великая страна, и она принадлежит многим людям». Он продолжил: «Я могу жить, где хочу; более того, я могу использовать любую незаселенную землю в пределах моих владений по своему усмотрению», но это право не распространялось на продажу земли посторонним лицам навечно, что требовало «согласия моего народа, или, вернее, главы каждого города».

Хотя землю нельзя было считать частным богатством, для короля Наймбаны и его жен существовали другие способы измерения богатства, которые действовали вне поля зрения Falconbridge. Она прокомментировала количество жен Наймбаны и объяснила, что его город из двадцати домов состоял исключительно из жен короля и тех, кого она описала как слуг ( ). Она наблюдала, но не обязательно замечала, как второй фактор производства Смита (труд) действовал в некоторых частях западноафриканской экономики, представляя собой форму богатства, основанную на накоплении зависимых людей.

Обильные и, с точки зрения Фальконбридж, недоиспользованные земли, доступные для темне и других групп, с которыми она столкнулась во время своего путешествия, контрастировали с довольно редким населением. Путешествуя по рекам вокруг Сьерра-Леоне, она иногда встречали небольшие поселения от двадцати до нескольких сотен человек. Это соотношение земли и населения резко контрастировало с Англией, где население было гораздо более плотным, а земля, особенно после принятия в XVII веке законов об огораживании, была относительно дефицитной. Огораживание бывших общинных земель в качестве частной собственности привело к дефициту земель, пригодных для застройки, ведения сельского хозяйства и выпаса скота. И именно этот дефицит был основной причиной высокой стоимости земли в Англии. Но в Западной Африке и других местах, где соотношение земли и рабочей силы было высоким, дефицитом страдали люди, и их труд ценился соответственно.

В своих наблюдениях Фальконбридж и ее соотечественники не учли то, что ученые XX века назвали «богатством в людях», или, другими словами, ценность, которую рабство приносило помимо труда. 3 Да, вероятно, с экономической точки зрения было более эффективно платить рабочему единовременную заработную плату за работу, чем кормить и одевать раба вне сезона сбора урожая. Но в американских колониях предполагаемые владельцы рабов могли сдавать их в аренду, использовать для небольших капитальных улучшений (ремонт оборудования, ремонт заборов), брать деньги в долг на основе их стоимости и, как деньги, приносящие проценты, увеличивать численность своей рабочей силы за счет рождения детей-рабов. Превращая людей в собственность, рабовладельцы могли делать со своей собственностью все, что мы делаем с нашей.

В контексте двора короля Наймбаны «богатство в людях» включало зависимых родственников, людей, у которых он был в долгу, и клиентов. В некотором смысле легко представить себе это как вид власти, который можно встретить на современном рабочем месте: если человек находится на вершине корпоративной лестницы в компании, у него есть много подчиненных, и степень его продвижения по этой лестнице частично отражается в количестве людей, находящихся под его руководством. Часть их навыков в продвижении по карьерной лестнице заключается в оказании услуг, доказывая свою эффективность в достижении результатов как для людей выше, так и ниже них. В конечном итоге они подчиняются генеральному директору или совету директоров. Член совета директоров может фактически входить в состав нескольких советов, что дает ему гораздо больше такой власти или контроля над людьми.

Однако смысл всего этого накопления власти в современном офисе в конечном итоге заключается в том, чтобы получить вознаграждение в виде более высокой зарплаты. Экономические антропологи Джейн Гайер и Сэмюэл Эно Белинга говорят об этом в африканском контексте как о проблеме конвертируемости: обмене богатства в людях на богатство в вещах. 4

То, что Falconbridge, а позднее путешественники, колониальные губернаторы и купцы, возможно, не осознавали, заключалось в том, что во многих западноафриканских обществах богатство в виде вещей не всегда следовало за богатством в виде людей. Короли могли использовать дорогие вещи, чтобы купить последователей, жен и рабов. Часть богатства Наймбаны измерялась его способностью распределять вещи среди своих последователей. Получение материальных благ в обмен на торговые права, например, или на аренду участка земли европейцу, было важно, потому что он мог дарить их своим последователям, которые затем могли передавать их своим последователям. Возвращаясь к современному корпоративному рабочему месту, это было бы похоже на то, как если бы глава отдела акций в Далласе дал управляющему директору кучу денег на бонусы, чтобы она распределила их по своему усмотрению среди своей команды.

Анна Мария Фальконбридж не обязательно полностью понимала эту картину, путешествуя по Сьерра-Леоне. Она понимала, что большее количество жен и «слуг» означало более высокий статус в деревнях, которые она встречала. Но она ожидала, что власть течет в одном направлении: обмен командованием людьми на накопление вещей. Богатство в вещах больше занимало ее, или, скорее, попытка понять, как дорогие вещи вписывались в ситуацию, которую она обычно отвергала как бедность.

И в определенной степени была демонстрация этой более привычной формы богатства. Дорогая одежда была одним из основных предметов потребительских расходов в XVIII веке, и тот факт, что король и его жены носили ее много, показал Фальконбридж, что они определенно были богаче других жителей города. Даже Адам Смит признавал — в некотором роде — что между вещами и людьми существует некая связь, хотя он считал ее извращенной: «жилище трудолюбивого и бережливого» европейского крестьянина «превосходит жилище многих африканских королей, абсолютных хозяев жизни и свободы» своих подданных. Для Наймбаны дорогая одежда действительно служила средством для обретения власти и уважения среди европейцев, с которыми он встречался — которые признавали и ценили эту форму богатства, — в то время как его «настоящее» богатство заключалось в его последователях и в его превосходстве над равными ему вождями соседних деревень. Наймбана обладал богатством в виде людей.

Конечно, в атлантической торговле, которая сделала возможным накопление богатства, были альтернативные издержки, поскольку африканские торговцы продавали людей, которые, если бы у торговца были средства для их покупки, могли бы стать его подданными. И по мере роста атлантической работорговли это оказало разрушительное влияние на способность таких людей, как Наимбана, создавать богатство в людях. Неудивительно, что Наимбана был готов сесть за стол переговоров с мужем Анны Марии и колонистами и пересмотреть условия этой новой формы богатства: права собственности на землю.

Муж Фальконбридж хотел, чтобы Наимбана подписал отказ от прав на участок земли в обмен на денежное вознаграждение. Но если бы он сделал это без одобрения других вождей и путем выплаты подарков, то рисковал бы потерять их доверие и, в конечном итоге, социальное представление о богатстве, которое было для него важно.

В отрывке из книги «Богатство народов», где Смит описывает причины успеха Великобритании в создании богатства из Америки, он уделяет основное внимание рынку наемной рабочей силы, а не рабскому труду. Смит и другие ранние политические экономисты не обращали внимания на работу, выполняемую рабами. Смит считал, что рабство было отсталым социальным институтом, а не чем-то, что можно объяснить с помощью экономики. Фактически, только в 1940-х годах благодаря работе Эрика Уильямса, ученого из Тринидада, экономическая ценность рабского труда для раннего развития промышленной экономики была действительно поднята в систематическом ключе. 5 Люди, выступавшие против работорговли и использования рабского труда на плантациях в Соединенных Штатах, Карибском бассейне и Южной Америке, на самом деле утверждали, что использовать рабский труд дороже, чем наемный, потому что они считали его частью более старой, феодальной версии общества. Важной частью этой аргументации было указание на существование рабства в древних обществах Египта, Греции и Рима, а также на его существование в «отсталых» обществах, которые не продвинулись дальше: в Османской империи и Африке. По сути, они говорили, что рабство не может быть частью современной экономики, потому что в Африке есть рабство, а Африка не является современной. Но на самом деле тот тип работорговли, которым занимались Африка, Европа и Америка, был инновационным и современным и основывался на неправильном понимании роли рабства в африканской политической экономике.

И это недопонимание оказалось смертельным.

Атлантическая работорговля была основана на коммерческой сделке, которая приносила выгоду людям, готовым участвовать в дегуманизирующей торговле. Как и в случае со многими морально сомнительными видами человеческой деятельности, на протяжении веков в Африке и Европе сформировался набор культурных норм, регулирующих эту деятельность. В Древнем Риме, который сформировал основу для многих новых идей европейского Возрождения, порабощение было результатом войн. Порабощенные люди продавались по всей Римской империи, но также могли выкупить свою свободу, получить ее в дар или подняться по военной иерархии.

Подобная форма рабства существовала на большей части территории Западной Африки. Распад нескольких крупных западноафриканских государств в XIV и XV веках ускорил процесс порабощения, поскольку воюющие государства-преемники делали своих врагов рабами и использовали новый готовый рынок в Атлантике, готовый хорошо платить за растущее число пленников.

Португальцы и голландцы сначала наблюдали за работорговлей в Африке и думали, что наконец-то нашли торговлю, в которую могли бы вовлечься. Они долгое время пытались найти нишу для своих товаров в Африке. Африканские потребители не проявляли особого интереса к тому, что продавали португальцы. Португальцы хотели покупать африканское золото, но им нужно было что-то для обмена. Они начали покупать рабов и продавать их в других местах вдоль побережья в обмен на золото. Вскоре они начали отправлять их в Америку в качестве рабочей силы.

Португальцы полагали, что африканские торговцы продавали «своих соотечественников» просто потому, что у них был одинаковый цвет кожи. И что, раз некоторые люди так поступали, это должно быть законно. А раз это было законно, но при этом так очевидно отвратительно, то европейцы не должны были слишком переживать из-за того, что зарабатывали деньги на продаже людей с явно отсталыми представлениями о морали.

Именно это недоразумение стало началом всего. В XVI и XVII веках некоторые африканские государства предпринимали многочисленные попытки прекратить свое участие в работорговле. Рабство было законным в большинстве африканских обществ, как и во всем мире. Но европейские торговцы понимали законность порабощения в определенных обстоятельствах — пленение в войне, занятие колдовством — как означающую, что все формы порабощения были законными. Европейские торговцы интерпретировали существование рабов — некоторые из которых

Те африканские политические лидеры, которые пытались объяснить эти обстоятельства, были проигнорированы. Например, в XVII веке в регионе современной Анголы была подана петиция, в которой пытались использовать католическую доктрину для прекращения работорговли. 6 Но существовали опасения, что такие местные попытки полностью блокировать работорговлю могут привести к войне с европейскими монопольными компаниями. Лидеры, которые выступали против работорговли, были заменены в результате поддерживаемых европейцами переворотов, в результате которых к власти пришли режимы, дружественные работорговле. Так произошло в XVIII веке в Уиде (на территории современного Бенина), где реформаторский король был свергнут элитой работорговцев и их европейскими союзниками. Решающую роль в этом процессе сыграло повторяющееся утверждение, что, поскольку рабство было разрешено в «Африке», европейцы не делали ничего плохого, пользуясь этой институцией.

В течение следующих 200 лет, несмотря на протесты некоторых африканских государств, создание новых укреплений для защиты от работорговцев ( ) и неоднократные попытки сопротивления со стороны самих рабов, европейские торговцы придерживались позиции, что работорговля, которая становилась все более важной для расширения коммерческого сельского хозяйства на плантациях Америки, была допустима, поскольку была законной в Африке. Католическая церковь была первой, но не последней, кто поддержал мнение, что порабощение на самом деле было благом для рабов, поскольку они были вырваны из якобы варварских условий Африки и приобщены к христианству.

То, что в начале 1500-х годов начиналось как торговля примерно 500 людьми в год, к концу 1700-х годов выросло до 80 000 человек в год. Атлантические работорговцы не просто воспользовались существующей торговлей, чтобы экспортировать рабочую силу на плантации в Карибском бассейне, Северной и Южной Америке; они превратили ее в новую золотую лихорадку. Конкуренция между европейскими империями за доступ к богатствам Америки стимулировала спрос на рабский труд и поиск способов сделать каждый этап новой глобальной торговли прибыльным для различных участвующих в ней купцов. Города росли, чтобы вести и направлять торговлю. Новые династии возникали благодаря контролю над богатством, которое оплачивало пленников. Появились новые учреждения и смежные отрасли, которые помогали в финансировании, страховании и снабжении судов, участвовавших в «треугольной торговле» между Европой, Африкой и Америкой.

В Африке новые центры возникли в Сен-Луи и Горе, на островах у берегов современной Гвинеи и вдоль побережья Сьерра-Леоне, вокруг фортов в Эльмине и на Золотом берегу. Торговля способствовала появлению Бонни и Старого Калабара, а также сохранению роли Королевства Конго через Луанду и Кабинду. Бристоль, Лондон, Ливерпуль, Нант, Бордо, Кадис ( ), Лиссабон, Барселона и Амстердам обязаны своим ростом расширению атлантической торговой системы. Рабский торговля буквально создавала богатство современного мира. Как европейские работорговцы, так и их африканские коллеги стремились максимизировать прибыль и увеличить свою долю. И во второй половине XVIII века они наткнулись на золотую жилу.

Это был 1780 год. В британских колониях в Северной Америке бушевала война. Это нанесло ущерб атлантической торговле, но Великобритания все же сумела экспортировать товары на сумму более 10 000 фунтов стерлингов в неуказанный пункт назначения «Африка».

Большая часть этих товаров — в том числе пшеничная мука, пиво, сыр, шерстяные изделия и печенье — предназначалась для снабжения фортов, которые возникли вдоль побережья Западной Африки для размещения британских торговцев. Эти маленькие дома вдали от родины были отдельными, самодостаточными сообществами экспатриантов.

По крайней мере, так было задумано.

В форте Кейп-Кост-Касл английский торговец Джеймс Морг записал, что в 1779 году он потратил на местные покупки и услуги товаров на сумму 324 унции золота. 7 В Золотом Берегу (современная Гана) бурный рост работорговли в XVIII веке привел к процветанию местной экономики.

Торговля с Европой в этой части Африки велась с тех пор, как Генрих VIII взошел на престол Англии. К 1653 году Кейп-Кост-Касл был построен Голландской Вест-Индской компанией и ее африканской рабочей силой. Англичане захватили форт в 1664 году. Со временем торговля золотом была заменена торговлей рабами, а после 1712 года торговля рабами была дерегулирована британским правительством. Эта дерегуляция означала, что работорговля стала доступна для любого британского торговца, имеющего капитал для участия в ней. Замок, который начинался как национальный корпоративный объект на побережье, превратился в оживленный городской центр, в центре которого велась мрачная и бесчеловечная торговля. Но, как и в случае со многими мрачными и бесчеловечными видами торговли, многие из тех, кто извлекал из нее выгоду, видели только ее отдельные стороны: если бы они увидели полную картину, это вызвало бы — и действительно вызвало — протесты.

Отворачиваться от проблемы было выгодно, и эта выгода способствовала созданию новой мощной экономики. Уже в 1750 году в замке работало большое количество местных жителей. Здесь были кабосеры, или «старосты», лингвисты, посыльные, кладовщики, солдаты, повара, а также местные купцы, поставлявшие мясо, рис, масло и воду, которые обеспечивали замок продовольствием и здоровьем (в меру) в перерывах между поставками из Англии. Английские купцы женились на местных женщинах из этнических групп фанте и асанте. Их жены обеспечивали важные коммерческие связи с торговыми сетями, простиравшимися вглубь страны, а также важные связи с политической элитой, базировавшейся вдали от этих прибрежных аванпостов. Наследство от мужей могло быть разделено между детьми, племянниками, тетями и братьями, которые инвестировали его в новые коммерческие предприятия.

Каков был масштаб денежных средств, созданных в этих экономиках? Историк Тай М. Риз говорит, что в 1750 году лингвист замка получал 70 фунтов стерлингов в год, кладовщик — 27 фунтов, а солдат — 18 фунтов. Для сравнения: лондонский рабочий в том же десятилетии мог получать около 15 фунтов в год, если работал непрерывно. 8

«Пенйины» Кейп-Коста — описанные Риз как «избранные главы, представлявшие семью в местных и региональных делах» — каждый получали флягу рома в качестве еженедельной платы за то, что позволяли английским торговцам занимать форт и вести торговлю. 9

Эти подарки и выплаты оказали влияние на местную экономику. Лидеры могли создать политическую базу, распределяя богатство. Большее количество людей, привлеченных на побережье возможностями торговли, означало больше власти.

В этот период африканские государства имели все более выгодные условия торговли, то есть они могли получать все больше английских товаров в обмен на то, что они экспортировали. В период 1761–1770 годов Англия получила больше богатств, чем потратила на мировую торговлю. Но в тот же период она потратила в Африке больше, чем получила. Богатство накапливалось в этих прибрежных местах, даже когда оно извлекалось из других мест. Таков

Во второй половине XVIII века открытие западноафриканской торговли рабами для конкуренции имело несколько последствий: оно привело к повышению цен на рабов на побережье, поскольку европейские торговцы конкурировали друг с другом за ограниченные поставки, и снизило стоимость покупки рабов в британских и французских колониях в Америке (торговцы по-прежнему были ограничены колониями своей страны). С снижением стоимости рабочей силы упали и цены на сахар, что сделало его покупку на внутренних рынках Великобритании и Франции дешевле и проще, и привело таких теоретиков, как Смит и его французский коллега Николя де Кондорсе, к выводу, что свободная торговля ( ) лучше способствует росту богатства наций, чем монополии, которые приносят выгоду только элите.

Свободная торговля, по сути, была предпочтительна для продавцов рабов в Африке. В таких портах, как Уида в Королевстве Дагомея (современный Бенин), трон обладал монополией — они были единственными продавцами рабов. Благодаря этой власти они отказывались подписывать эксклюзивные торговые соглашения с европейскими покупателями, предпочитая использовать конкуренцию для повышения цены, которую европейские торговцы платили за рабов на побережье.

Спрос на рабов рос. Цены на побережье взлетели до небес из-за конкуренции между покупателями. А все эти доходы означали больше общественных работ, больше развития и больше богатства для людей. В Дагомее

Когда необходимо выполнить какие-либо общественные работы, такие как строительство или ремонт королевских зданий, король созывает своих кобоцеров и распределяет между ними работу, оплачивая их труд. Таким образом, работа выполняется с большой оперативностью. Помимо таких необходимых расходов, король ежегодно выплачивает значительную дань в виде каури и товаров своему грозному соседу, королю Эйо [Ойо]: часть этой дани покрывается за счет взносов, взимаемых с государств, которые являются вассалами Дагомеи. Остаток королевской казны в различных случаях щедро распределяется между дагомейскими вельможами и даже между подданными из внутренних районов, так что поступления и расходы почти равны; и деньги, поступающие в королевскую казну от подданных и вассалов короля ( ), таким образом, снова циркулируют среди народа. 10

Рабы обеспечивали рабочую силу для строительства этих общественных сооружений. Они также были экспортным товаром, который позволял правительствам африканских стран в обмен импортировать капитал.

С ростом цен на рабов на побережье работорговцы поощряли покупателей рабов в Карибском бассейне, Северной и Южной Америке платить в кредит. Нет денег, чтобы купить все более дорогих людей, которые будут производить сахар? Нет проблем. Просто заплатите урожаем следующего сезона, который произведут те же самые рабы. А почему бы не вести текущий счет в торговом доме в Лондоне, Бристоле, Ливерпуле или Глазго? Тогда можно было бы покупать и другие товары в кредит. С ростом спроса на сахар цены постоянно росли. Кредиты было легко погашать, и можно было брать ссуды на более крупные суммы. А с появлением этих новых кредитных механизмов инвестиции и спекуляции стали обычным явлением. Началась революция в коммерческом финансировании. 11

Таким образом, условия в замке Кейп-Кост были динамичным ответом на рыночные условия на побережье. Казалось очевидным, что на растущем спросе на рабов можно было заработать деньги как на их продаже, так и в смежных отраслях, которые развивались вокруг рабства. Другими словами, рынок работал вполне нормально.

Когда Анна Мария Фальконбридж прибыла в Африку в разгар этого периода бума в качестве авангарда аболиционистского гуманитарного движения « », она и ее товарищи по кораблю были проникнуты идеями Адама Смита о взаимосвязи между экономикой и правительством. И Африка, казалось, предоставила им идеальный пример того, как именно коммерция пошла не так: короли, собирающие взятки, бартер вместо денег и зависимость от рабства. Очевидно, думали они, у Африки была проблема с торговлей. И поэтому они приступили к попыткам объяснить, как именно эта проблема сделала Африку бедной и отсталой.

В центре внимания этих первых кампаний против африканской работорговли была торговля. Компания «Сьерра-Леоне» надеялась, что предоставление новых возможностей для торговли отвлечет африканских торговцев от работорговли и привлечет их к другим видам торговли, чтобы они могли получить доступ к материальным благам, к которым они привыкли. Идея заключалась в том, что они могли бы найти другие товары для торговли. В конце концов, торговля из Африки начиналась с таких товаров, как золото и слоновая кость. Почему бы не вернуться к этому?

Проблема заключалась в самой компании «Сьерра-Леоне», по мнению Анны Марии Фальконбридж. Несмотря на их филантропические заслуги, она жаловалась, что они, по-видимому, посылали некачественные товары или вещи, которые были бесполезны. И они действительно не хотели посылать то, что было наиболее востребовано — оружие и алкоголь — потому что у них были моральные сомнения по поводу этого. Аболиционисты опасались, что торговля оружием и алкоголем будет способствовать росту числа грабительских государств, которые затем перейдут к работорговле. Они не доверяли африканским торговцам и лидерам, с которыми вели переговоры. Они не могли поверить, что те не будут злоупотреблять своей властью.

Аболиционисты считали, что небольшой кнут в дополнение к прянику в виде новой торговли подтолкнет дела в нужном направлении. В разгар наполеоновских войн британское колониальное правительство было более чем готово использовать свое военное превосходство. Итак, британское колониальное правительство в Сьерра-Леоне приступило к подписанию договоров с как можно большим количеством африканских лидеров. Идея договоров заключалась в том, что существовал некий механизм принуждения: если подписавшая договор сторона не защищала свой народ, запретив работорговлю, то британцы могли вмешаться.

Однако, как обнаружили США в ходе войны с наркотиками в Латинской Америке в 1990-х годах, такой подход не особенно эффективен, особенно если нет большого рынка для других товаров, которые можно было бы продавать вместо них. Запрет работорговли лишил рабов их ценности как товара, по крайней мере в Атлантическом океане, где торговля была легальной. А поскольку растущий спрос на сахар в Европе сделал спрос на рабский труд настолько высоким, цены на рабов, которых африканцы продавали в конце XVIII века, достигли пика: ни один другой товар не имел такой покупательной способности.

Тогда аболиционисты также предложили купить землю, чтобы создать новые образцовые фермы и показать африканцам, как выращивать товары, которые были востребованы в то время, особенно сахар. И здесь они снова столкнулись с проблемой земли и рабочей силы. Да, земля казалась довольно дешевой (хотя и сопровождалась неожиданными сложностями, которые пытался устранить Александр Фальконбридж), но рабочая сила — нет. Рабочая сила, необходимая для производства товаров, востребованных на мировом рынке, просто перенаправлялась из работорговли. И вскоре внутренние цены на

Книги, подобные книге Анны Марии Фальконбридж, становились все более популярными, поскольку жители Великобритании все больше интересовались Африкой как континентом, нуждающимся в их помощи. Работорговля была плохой — как с моральной точки зрения, так и, по мнению Смита и его последователей, с экономической — и читатели считали, что это привело к моральной и экономической отсталости, отсутствию экономического роста, низкому уровню инвестиций и нестабильному существованию многих людей. Другими словами, к бедности. Но, как и понятие богатства, бедность на самом деле не является однозначным понятием.

Несмотря на свои проницательные наблюдения, Фальконбридж попала в классическую туристическую ловушку, не сумев осмысленно отразить свое собственное общество. Да, материальное богатство было основой, на которой она рассчитывала оценить общество темне. Но, как может сказать любой поклонник Джейн Остин, богатство в Британии того времени было связано скорее с богатством людей, чем признавала Анна Мария.

Например, брачный рынок был распространенным экономическим институтом в Англии конца XVIII века. Легко понять, как выгодный брак способствовал накоплению «богатства» — в основном в виде земли и доходов от нее. Также можно понять, как это богатство использовалось для накопления людей. Примечательно, что, например, в романах Джейн Остин часть расчета богатства заключалась в том, сколько слуг может иметь семья при определенном годовом доходе. В романе «Разум и чувства» Марианна Дэшвуд говорит, что ей нужно выйти замуж за человека с годовым доходом в 2000 фунтов, чтобы содержать домашнее хозяйство и обеспечить «надлежащее обслуживание слугами». Другими словами, деньги предназначались для накопления людей, и не только в британской работорговой экономике Карибского бассейна.

Как записала Фалконбридж в одном из писем своей подруге, сами темне понимали, как работает британская экономика, основанная на богатстве в виде людей. Советник Па Банки из племени темне предупредил его, что внезапная щедрость британцев во Фритауне объясняется тем, что «они считают, что ваши услуги скоро будут им необходимы». Имея двенадцатимесячный опыт проживания в поселении, советник из племени темне заметил: «Достаточно ли хорошо вы знаете белых людей, чтобы быть уверенным, что они никогда не раздают свои деньги, не ожидая многократной отдачи?». Но Па Банки ответил, что он знает все об экономике подарков: «Я знаю, что они чего-то хотят», но он все равно примет подарок. «Я ни в коем случае не буду считать этот подарок обязательным для себя». Всего пятнадцать дней назад король Наймбана послал колонистам в подарок «замечательного прекрасного быка». Богатство в виде вещей и денег можно было использовать для покупки лояльности людей и их благосклонности — денежной или иной.

Адам Смит, возможно, отвергал покровительство как устаревшую и иррациональную систему межличностных отношений, но в реальности люди по-прежнему были источником власти, семейные связи имели значение, а личные долги и экономика подарков были решающими факторами для экономического развития его собственной страны.

Возьмем, к примеру, связи с империей поселенцев. Историки Эндрю Томпсон и Гэри Маги изучили тысячи записей о денежных переводах почтового отделения — деньгах, отправленных семьям в Великобританию, как сегодня Western Union или (Transfer) Wise. Они обнаружили, что семейные связи обеспечивали деньгами тех, кто остался дома, и рекламировали инвестиционные возможности в колониях. 12

И достаточно всего нескольких минут, чтобы пролистать документы из архивов купцов конца XVIII века и понять, что наличие родственников на высоких постах — в Колониальном министерстве, парламенте или двоюродных братьев по браку, которые были лордами — считалось спасательным кругом в периоды экономических трудностей. Сама Джейн Остин принадлежала к «псевдодворянству», которое было связано с землевладельческой аристократией, но вынуждено было работать, чтобы заработать на жизнь. Ее вымышленные персонажи более чем осознавали важность брака для обеспечения — или разрушения — благополучия всей семьи.

Фактически, это стало важным уроком для Анны Марии Фальконбридж. Хотя она проигнорировала советы своих родственников и вышла замуж за Александра, для него этот брак был, безусловно, выгодным союзом. Оба супруга были родом из Бристоля, и в то время как Александр публично выступил против процветающей в городе работорговли, семья Анны Марии, Хорвуды, по-прежнему была вовлечена в этот бизнес и извлекала из него прибыль. Если отношения Александра с аболиционистом Томасом Кларксоном помогли ему сделать карьеру, то отношения Александра с семьей Хорвудов, занимавшейся работорговлей, принесли ему деньги.

В декабре 1793 года, во время своего второго путешествия, Анна Мария написала подруге, что Александр умер. Но вместо того, чтобы остаться незамужней вдовой, она через две недели вышла замуж за другого чиновника Компании Сьерра-Леоне. Вместе они обратились в Компанию Сьерра-Леоне с просьбой выплатить деньги, которые были должны Александру за его службу. Однако Анна Мария высказывала язвительные замечания о некомпетентности компании, и из-за ее связей с продолжавшейся работорговлей их кампания была обречена на провал. Они так и не увидели ни пенни.

Анна Мария Фальконбридж не собиралась писать экономический трактат о Сьерра-Леоне. Но в своих наблюдениях она сделала классические предположения и недоразумения, которые все больше подпитывали веру в отсталую и принципиально иную африканскую экономику. Вместо того, чтобы признать сходство в сложных способах, которыми общества темне и англичан обменивались богатством в виде людей, денег, услуг, вещей и земли, она предположила, что король с дырявыми чулками жил в бедности.

OceanofPDF.com

ГЛАВА 2

Учимся быть фермерами

Т

Томас Фауэлл Бакстон никогда не был в Африке. В 1839 году, в возрасте пятидесяти трех лет, он понимал, что вряд ли туда поедет, хотя в письме, написанном несколькими годами позже, он выразил желание посетить реку Нигер. Его карьера — в качестве члена парламента, ответственного за принятие Закона об отмене рабства в 1833 году — вступала в новую фазу.

Сев в своем кабинете в Норфолке, чтобы приступить к работе над книгой «Африканская работорговля и способы ее преодоления», Бакстон был уверен, что знает, в чем заключалась основная проблема Африки. В частности, работорговля «подавила всю остальную торговлю» и «непосредственно препятствовала развитию сельского хозяйства». По его мнению, сельское хозяйство было ключом к решению проблем Африки. 1

Букстон видел доказательства этой необходимости повсюду, когда читал об Африке. А он читал много. Как только он посвящал себя какому-то делу, он вкладывался в него с головой, не спал до поздней ночи, работая и планируя. Именно эта преданность делу привела его к победе в борьбе за отмену рабского труда в Вест-Индии в 1833 году,

Несмотря на отмену работорговли в 1808 году и отмену рабского труда в британских колониях в 1833 году (которая вступила в силу за год до того, как он сел за написание книги), для него было очевидно, что рабство по-прежнему оставалось проблемой для Африки. И поскольку он считал, что это уже не была вина Великобритании, он обратился к поиску других возможных причин.

Он нашел описания из рассказов путешественников о «жестокости негров» и «варварских» вождях, торгующих рабами, которые пренебрегали своим народом и накапливали богатства. Страница за страницей его книги была заполнена рассказами из вторых и третьих рук о жестоких пытках и бесчеловечном обращении с рабами со стороны жестоких лидеров. Но больше всего его поразили в этих рассказах описания состояния сельского хозяйства.

Он рассуждал, что возделывание земли возможно только при обеспечении безопасности собственности, а набеги на рабов, поощряемые вождями, которые обогащались на незаконной работорговле, делали всех менее защищенными.

Однако он отметил, что в районе, защищаемом англичанами, люди чувствовали себя в большей безопасности и «занимались возделыванием земли, и каждый доступный участок земли был под пашней». Опираясь на работы путешественников, миссионеров и купцов, он нарисовал картину плодородной Африки, места, которое было одновременно удивительно продуктивным и глубоко небезопасным и запущенным. Где-то, по его мнению, это могло бы принести пользу небольшому сельскохозяйственному образованию.

Томас Фауэлл Бакстон был неожиданным персонажем для продвижения преимуществ сельского хозяйства. «Слоноподобный» Бакстон, возможно, и был ростом шесть футов четыре дюйма, но по всем свидетельствам он был мягким и ученым человеком, более привычным к парламентским дебатам, чем к работе в поле. Родившись в Эссексе в семье с неясными аристократическими связями, он переехал в Ирландию в надежде унаследовать землю. Когда этого не произошло, он остался в Дублине, чтобы поступить в университет. Эта надежда на наследство в виде земель была самым близким, что он когда-либо имел к сельскому хозяйству в своей жизни, прежде чем взялся за перо, чтобы изложить свой план для Африки.

Вместо того, чтобы заниматься сельским хозяйством, он занялся бизнесом в Лондоне, в пивоварне, где его дядя был партнером. Он жил в Лондоне со своей женой, известной квакеркой Ханной Гурни. Они были друзьями с детства, и их брак, заключенный, когда ему было всего двадцать один год, обеспечил ему место в элите после того, как его ирландские перспективы не оправдались. В Лондоне они жили без арендной платы в доме, выделенном в качестве льготы для директора Truman, Hanbury и (после того, как он стал партнером в 1811 году) Buxton Brewery.

Но Бакстон не был удовлетворен тем, что был просто партнером в успешном бизнесе. Он восхищался религиозными принципами своей жены. В письме к Ханне перед их свадьбой он писал: «Я с большим интересом прочитал нашу Библию и думаю, что могу сказать тебе, что надеюсь на некоторую пользу... Я должен сказать тебе, моя любовь, что, по-моему, я никогда не испытывал такого искреннего желания исправить свои ошибки и от всего сердца посвятить себя стремлению улучшить себя в тех вещах, которые... будут способствовать нашему взаимному счастью». 3 Наряду со своими деловыми интересами в области производства пива и ликера ( ), он увлекался реформой тюремной системы и другими прогрессивными кампаниями. Благотворительная деятельность, в которой он участвовал, была связана с местными проблемами. Его пивоварня находилась в Спиталфилдс, и Бакстон интересовался образованием и помощью бедным в этом районе, в том числе безработным ткачам шелка.

Таким образом, Томас Фауэлл Бакстон был человеком с совестью и принципами. Он общался с крупнейшими реформаторами того времени и никогда не стеснялся своих убеждений. Но он был также человеком деловым.

В 1812 году, находясь в путешествии, он послал Ханне записку, в которой выразил свою растущую обеспокоенность тем, что бизнес и благотворительность не всегда совместимы. Остановившись у пивовара и его семьи в Бервике, Бакстон написал Ханне, что чувствует себя «как сатана, допущенный в рай, размышляющий о гибели этой бедной женщины и ее семьи, которые, совершенно не подозревая о какой-либо опасности, относятся ко мне с большой добротой и вниманием». Если бы он мог быть хозяином своей судьбы, писал он, «что касается меня, то я, безусловно, предпочел бы понести любые убытки, чем причинить им страдания. Но с другой стороны, если я буду руководствоваться своими чувствами, а не разумом, то действую ли я в своих интересах? Разве я не послан, чтобы получать вознаграждение от своих партнеров, которые уверены, что я буду справедливо отстаивать их интересы?» 4 Напряженность между его обязательствами перед человечеством и его желанием добиться эффективных экономических результатов была тем, что занимало его до конца жизни.

Хотя Бакстон занимался благотворительностью с самого начала своего брака с Ханной, он впервые прославился как активист, когда в 1816 году выступил с речью в Мэншн-Хаус в поддержку безработных шелковых ткачей из Спиталфилдса. Кампания в поддержку ткачей собрала 43 000 фунтов стерлингов, отчасти благодаря его активизму. Уильям Уилберфорс обратил на это внимание. Филантропическая звезда Бакстона была на восходе.

Но что именно Бакстон надеялся сделать для шелковых ткачей и рабочих Лондона? Он написал о некоторых своих более широких планах и реализовал их там, где мог. Например, в своей собственной пивоварне Бакстон поощрял своих рабочих учиться читать и писать. Не будучи полностью уверенным, что «пряник» в виде дополнительных навыков будет достаточным, он предложил «кнут» в виде увольнения всех, кто не сможет научиться читать и писать в течение шести недель. Он также помог открыть школу для детей рабочих, субсидируя плату за обучение, хотя и не полностью. Школа взимала один пенни в неделю, чтобы родители ценили образование, за которое они платили.

С помощью этих филантропических методов Бакстон взял за основу принципы бизнеса и применил их к улучшению: рабочим нужна была смесь стимулов и сдерживающих факторов, чтобы эффективно выполнять свою работу. В 1810-х и 1820-х годах он был не единственным, кто пропагандировал подобные подходы. Но дело было в том, чтобы найти правильный баланс между «пряником» и «кнутом». А что касается ткачей из Спиталфилдс, он опасался, что предыдущее поколение рабочих, которое добилось защиты заработной платы, испортило отрасль для нынешнего поколения.

Шелковые

Однако, как показал экономический историк Роберт Аллен, первоначально высокая прибыль от капиталовложений в отечественную промышленность к концу XVIII века снизилась из-за внутренней конкуренции. Это было хорошо для потребителей — с ростом конкуренции цены снизились — но плохо для рабочих. Менеджеры все чаще прибегали к механизации и (как добавляет экономический историк Джейн Хамфрис) детскому труду, чтобы сократить расходы, повысить производительность и сохранить высокую прибыль. 5

В случае шелковых ткачей Спиталфилдса это начало происходить в конце XVIII века. Шелковые ткачи из Спиталфилдс были в авангарде прямых действий по защите заработной платы в XVIII веке. Их (часто насильственные) акции протеста в 1760-х и 1770-х годах привели к принятию законов Спиталфилдс. После десятилетий борьбы ткачи добились соглашения о заработной плате, которое якобы защищало их. Но не было единого мнения о том, было ли это хорошо или плохо.

Для ткачей, которые были трудоустроены, их заработная плата была наконец обеспечена. Но другим было трудно найти работу, потому что небольшие мастерские, которые могли бы их нанять, не могли себе позволить минимальную заработную плату. А для мастерских, которые решили не применять минимальную заработную плату, существовали альтернативные рынки труда на севере. Они могли просто переехать туда, где заработная плата была ниже.

Различные комментаторы по вопросам политической экономии утверждали, что потребители были обмануты переплачиваемыми работниками. Бернард Мандевиль, автор знаменитой «Басни о пчелах», которая была одним из первых морализаторских трактатов о благотворной роли потребителей в стимулировании экономического развития, писал: «Всем известно, что существует огромное количество подмастерьев-ткачей... которые, если за четыре дня работы в неделю они могут прокормить себя, вряд ли согласятся работать пятый день». 6

Именно на этом этапе находилась дискуссия, когда в 1810-х годах в нее включился Томас Фауэлл Бакстон. Он хотел улучшить условия труда рабочих и считал, что если минимальная заработная плата будет снижена, то больше ткачей смогут снова найти работу. Он также соглашался с тем, что рабочие смогут позволить себе больше в своей жизни, если уровень жизни будет повышен за счет снижения тарифов на широкий спектр товаров. Например, удешевление продуктов питания позволило бы рабочим повысить качество жизни без ущерба для (по-видимому) и без того небольшой прибыли работодателей.

Тем временем Бакстон собирал деньги и привлекал внимание общественности к проблемам ткачей, а также инвестировал в образование в качестве меры по переподготовке кадров, чтобы помочь следующему поколению получить более качественную и квалифицированную работу. Неважно, что ткачество шелка было квалифицированным занятием: рабочая сила должна была быть гибкой и отзывчивой, чтобы быть эффективной. И он принял решение, как директор пивоварни, перейти с ручного труда на паровую энергию.

Для политических экономистов начала XIX века обнаружение стоимости базовой единицы труда было фундаментальным, поскольку оно определяло минимальную сумму, которую труд должен был получать от цены товара. Другими словами, насколько низко могли упасть цены и какое влияние это оказало бы на уровень жизни?

Адам Смит, например, выдвинул аргумент о том, как формируются цены. Его «трудовая теория стоимости» оказалась замкнутой, потому что цены, которые платили потребители, всегда должны были учитывать стоимость труда, который потребитель должен был выполнить, чтобы получить деньги для покупки продукта. Но как в это вписывалось рабство? Если рабы предоставляли свой труд «бесплатно», то товары, которые они производили, могли быть намного дешевле, чем если бы их производили фермеры-самозанятые, которым нужно было платить себе.

Дэвид Рикардо, британский политический экономист, который стремился усовершенствовать теории Смита, хотел, чтобы трудовая теория стоимости «определяла стоимость товара независимо от колебаний заработной платы». 7 Теория Рикардо — сравнительное преимущество — объясняла, почему торговля позволяла накапливать богатство в разных обществах. Сравнительное преимущество заключалось в том, что страны продавали друг другу товары, в производстве которых они имели сравнительное, но не обязательно абсолютное преимущество. Классический учебниковый пример теории Рикардо касается торговли между Португалией и Англией. Португалия могла производить как собственную ткань, так и собственное вино. Англия производила ткань. Но благодаря специализации и свободной торговле между собой обе страны могли производить и потреблять больше ткани и вина. Историк экономики Теа Дон-Симон однажды объяснила мне это с помощью очень наглядной аналогии: если вам нужно помыть посуду и постричь газон, а ваша пятилетняя дочь предлагает вам помощь, то поручив ей мыть посуду, вы повысите эффективность и освободите время, чтобы поиграть вместе, когда вы оба закончите свои дела, даже несмотря на то, что у вас есть абсолютное преимущество как в мытье посуды, так и в стрижке газона. Таким образом, даже если бы и Вест-Индия, и Индия производили сахар, Индия все равно импортировала бы сахар из Вест-Индии, потому что Вест-Индия имела сравнительное преимущество в производстве сахара благодаря эффективности рабского труда.

Но политические экономисты также были обеспокоены тем, что в работе имели место искажения. К XIX веку они были обеспокоены тем, что законы о бедных мешали спросу и предложению, в результате чего искажались заработная плата и цены. По всей расширяющейся империи, включая саму Великобританию, с начала XVII века постепенно развивались рабочие дома, законы о бродяжничестве и законы о бедных, а также различные местные инициативы и национальные законы, призванные заменить роль церкви в предоставлении милостыни и учете роста числа работников, зависимых от заработной платы.

В конце 1820-х и начале 1830-х годов, в то же время, когда британские законодатели обсуждали отмену рабства на британских плантациях в Карибском бассейне, они также рассматривали вопрос о реформе законов о бедных. В обоих случаях в центре реформ стоял один вопрос: кто на самом деле оплачивал стоимость труда? Как правительство могло убедиться, что налогоплательщики не субсидировали собственное потребление?

В Африке переселение африканцев, порабощенных в Атлантическом рабстве, в такие места, как Сьерра-Леоне, Южная Африка

После 1808 года британцы и американцы испытывали большую гордость за свою роль в отмене атлантической работорговли. Когда французы отменили работорговлю после 1815 года, эти страны считали, что их вмешательство было гуманитарным и демонстрировало моральное превосходство их национальных проектов в Африке. И благосостояние освобожденных африканцев, которых они «спасли» от работорговли, было для них важным.

Но это стоило денег. Департамент освобожденных африканцев обошелся британским налогоплательщикам примерно в 240 000 фунтов стерлингов в период с 1818 по 1825 год, что звучит как большая сумма, но составляло лишь около 0,05% годового бюджета Великобритании, или около шестидесяти пенсов на человека в год — столько же, сколько шесть буханок хлеба. Так что это не было особенно обременительно, но люди осознавали, что они за это платят. В основном это вызывало чувство национальной гордости, но консервативные лоббисты из Вест-Индии, поддерживавшие рабство, отреагировали на растущие нападки со стороны либеральной антирабовладельческой прессы на субсидии налогоплательщиков для рабовладельцев, потребовав от правительства расследования помощи, направляемой в Сьерра-Леоне.

В 1825 году в Сьерра-Леоне была отправлена парламентская комиссия по расследованию. А в 1827 году члены комиссии — Джеймс Роуэн и Генри Веллингтон — представили свой отчет парламенту. Они хотели знать, что получали освобожденные африканцы за все эти деньги?

Ответ был, на самом деле, не таким уж и большим. Более половины денег было потрачено на здания для Департамента освобожденных африканцев и на оплату труда колониальных чиновников. Зарплаты администраторов съедали большую часть средств. А что оставалось?

«Обычная одежда, выдаваемая освобожденным африканцам по прибытии», состояла из клетчатой рубашки, брюк и подтяжек, ночной рубашки для мужчин и мальчиков и платья, нижней юбки и сорочки для женщин. Однако чиновник Департамента освобожденных африканцев, с которым беседовали комиссары, также сказал, что «многое зависит от вида одежды и ее количества в запасах». Этим беженцам от рабства также выдавали кастрюли для приготовления пищи, жестяные тарелки, ложки, кувшины, чайники или деревянные ведра, а «каждый взрослый мужчина также получал серп, мачете и мотыгу». Кроме того, новые поселенцы получали пайки пальмового масла и риса, а также немного мяса, и комиссары сообщили, что правительство приняло практику предоставления продовольственных пайков освобожденным африканцам «в течение как минимум двенадцати месяцев после их увольнения с государственной службы» — это подчеркнуто ими. 8

Комиссары были очень обеспокоены безудержными тратами. Более того, они были обеспокоены тем, что свободная доступность земли и щедрые пособия поддерживали освобожденных африканцев в состоянии счастливого довольства. Комиссары провели беседы с несколькими освобожденными африканцами и обнаружили, что для них «совершенно безразлично», какова их производительность. «Он может сказать, что съел одну часть своего урожая, посадил другую часть и продал остаток, но ни в коем случае не может сказать, в каких пропорциях, ни в целом, ни в деталях», — жаловались они. И они были обеспокоены тем, что такое положение дел будет продолжаться «до тех пор, пока он может бесплатно получать столько земли, сколько ему угодно, и менять ее так часто, как она становится непродуктивной». 9

Если это звучало как идеальный сценарий для освобожденных африканцев, Роуэн и Веллингтон, авторы отчета, знали, что мужчины, читающие отчет в парламенте, сочтут это проблемой. Не имея метода учета темпов улучшения или причин неурожая, как эти фермеры могли разработать свой план на будущее? Как правительство могло знать, что можно облагать налогом? Не зная базового уровня прожиточного минимума, как кто-либо мог рассчитать прибыль?

Как колониальные правительства в Африке пытались рассчитать минимальный прожиточный минимум? Они экспериментировали с прямой закупкой и распределением продовольствия. Они экспериментировали с передачей этих функций неправительственным организациям — миссионерам. В случае с продовольственным пайком 1827 года они экспериментировали с денежными выплатами, чтобы освобожденные африканцы сами отвечали за поиск продовольствия, а правительство не имело бы дело с колебаниями цен на продовольствие.

И они обратились к заключенным. Год за годом они экспериментировали с тем, на что могли прожить заключенные. В правительственном годовом статистическом отчете за 1890 год колониальное правительство Сьерра-Леоне зафиксировало, что полный паек состоял из полутора фунтов фуфу, одного фунта риса, двух унций говядины, четверти фунта соли, восьмой галлона пальмового масла и одной унции зеленой бамии. Когда африканские заключенные плохо себя вели, им давали половину пайка или, в крайних случаях, «низкий» паек из трех четвертей фунта фуфу, половины фунта риса, четверти унции соли и воды. В «Синих книгах» часто отмечалось, что «низкого» пайка было недостаточно, чтобы поддерживать жизнь заключенного в течение длительного времени.

Правительство обеспечивало минимальный уровень социального обеспечения для переселяемых беженцев и заключенных, по крайней мере в течение короткого времени. Но оно не хотело тратить столько, чтобы стимулировать нежелательное поведение в Африке или, в случае с законами о бедных, в Великобритании.

Последствия этого эксперимента стали очевидны для бизнеса, когда доходность капиталовложений в первые дни бума любого конкретного бизнеса начала снижаться: сколько владелец бизнеса мог выжать из рабочей силы? Что, помимо «прожиточного минимума», было прибылью для рабочих?

Знание ответов на эти вопросы позволило бы экономистам рассчитать такие показатели, как темпы роста. Это позволило бы владельцам предприятий учитывать прибыль, вычислять объем извлечения и добавленную стоимость. Другими словами, значительная часть теоретической основы политической экономии основывалась на знании того, как выглядит «прожиточный минимум».

Адам Смит опасался, что если спрос и предложение не будут развиваться естественным образом, люди могут потреблять слишком много. Или, говоря более прямо, не те люди могут потреблять слишком много. В Африке в первой половине XIX века колониальные чиновники беспокоились, что люди, которым они выдавали государственные пайки, не были мотивированы работать. Но в то же время наблюдатели в других частях побережья жаловались на «лень» людей, с которыми они сталкивались, указывая на то, что естественное изобилие сельского хозяйства приводит к стагнации и отсутствию трудовой этики — те же слова они использовали, наблюдая за работающими бедняками в британской деревне или ткачами, наслаждающимися «святым понедельником» после приятных выходных.

Политические экономисты стали уделять пристальное внимание тому, какой вклад цена труда вносит в цену товаров, а цена продовольствия — в цену труда. Был ли способ удержать заработную плату на низком уровне, удерживая цены на продовольствие? Был ли способ избежать спирали цен и заработной платы, приводящей к росту затрат для работодателей? Бакстон был особенно заинтересован в этом вопросе, потому что он понимал, что увеличение затрат работодателей означало увольнения, а

Когда Бакстон завоевал репутацию филантропа, он получил второй шанс в политике. В 1818 году он вошел в парламент в качестве депутата от Уэймута и Мелкомб-Региса. Он участвовал в реформе тюремной системы как в Великобритании, так и в колониях. И он привнес с собой свой растущий интерес к зарубежным филантропическим кампаниям.

Однако он не забыл о ткачах из Спиталфилдса. В 1823 году, когда производители подали в парламент петицию с просьбой отменить законы Спиталфилдса, защищавшие заработную плату ткачей, Бакстон высказал свое мнение. В парламентском протоколе отмечается, что «г-н Ф. Бакстон решительно поддержал петицию, будучи убежденным, что выполнение ее просьбы приведет к улучшению положения всех, кто связан с этой отраслью, и в первую очередь рабочих». 10

Трудно не думать, что на него повлияло не только его собственное положение директора фабрики, но и членство в новой «Alliance Marine Assurance Company». Эта страховая компания продавала полисы «против опасностей и рисков на море и всех других морских рисков», а также предоставляла ссуды на ремонт и модернизацию судов. В петиции об отмене законов о Спиталфилдс, которую поддержал Бакстон, указывалось, что благодаря возможности Великобритании импортировать сырой шелк из своих колоний в Индии у этой отрасли было огромное поле для роста. Импорт индийского сырого шелка вырос с 100 000 фунтов в 1770 году до 1 миллиона фунтов в 1820 году. Логика была очевидна: «доступ к неограниченным запасам шелка из восточных владений, неограниченное распоряжение капиталом и оборудованием, а также мастера, чьи навыки и трудолюбие не имеют себе равных», приведут к тому, что Великобритания обойдет Францию и станет крупнейшим производителем шелка в мире, если только правительство не будет мешать и позволит заработной плате упасть до «естественного» уровня.

Отец теории сравнительных преимуществ был первым, кто поддержал петицию в парламенте. Дэвид Рикардо с «изумлением» отметил, что законы о Спиталфилдс «не только ограничивали свободу торговли, но и ущемляли саму свободу труда». Торговля, труд и капитал должны были быть «свободными», чтобы экономика могла расти.

И это было горячее убеждение Бакстона в 1839 году, после успешной карьеры в парламенте, когда он возглавил кампанию за отмену рабства в Британской империи и компенсацию британским рабовладельцам за их неудобства. Когда он взялся за перо, чтобы написать книгу «Африканская работорговля и ее исправление», он верил, что хорошая экономика является естественным результатом хорошей морали. Открытие Африки для коммерческих инвестиций, сельскохозяйственного производства и использования свободного труда устранило бы стимулы для работорговли, подорвало бы власть деспотических правителей, которые эксплуатировали своих граждан, и вывело бы континент из бедности. Описав неудачи отмены работорговли в деле фактического прекращения рабства — после 1808 года работорговля сократилась примерно до 40 000 человек, но в 1837 году через Атлантику было перевезено более 103 000 человек — Бакстон приступил к разработке своего решения. Он спросил: «Есть ли у Африки то скрытое богатство и те неисследованные ресурсы, которые, если бы они были полностью разработаны, с лихвой компенсировали бы потерю торговли людьми?».

Но почему этот увлеченный промышленник делал акцент на сельском хозяйстве? Почему Бакстон не взглянул на свой собственный успех во внедрении паровой энергии на пивоварне Truman и не подумал: «Ага! Западной Африке нужна механизация!»?

Он открывает вторую главу своей книги двумя цитатами. Вторая цитата принадлежит чернокожему основателю британского движения против рабства Густаву Вассе (ныне более известному под своим дорабским именем Олауда Экьяно): «Торговые связи Африки открывают неисчерпаемый источник богатства для производственных интересов Великобритании». Именно африканские потребители больше всего интересовали европейских экспортеров.

Бакстон предвидел рынок сбыта для британских товаров. И его видение экономического развития заключалось в том, что Африка станет огромным потребительским рынком. Но «эта страна [sic], которая должна быть одним из наших главных клиентов, закупает у нас товары только на сумму 312 938 фунтов стерлингов». Это составляло лишь 7 % от того, что Великобритания продавала Азии, и только 2 % от того, что она продавала Америке.

Букстон, возможно, хотел лишь намекнуть, что это была новая ситуация. До отмены работорговли рост британского импорта в Африку был на одном уровне с другими регионами мира за пределами колоний — Африка была «второй после американских колоний» импортером британского кованого железа. 11 Экспорт хлопчатобумажной ткани в Западную Африку вырос в 12 раз в период с 1750 по 1769 год, когда работорговля быстро расширялась. В отношении некоторых отраслей, таких как производство оружия, Африка была основным рынком для британского экспорта в XVIII веке, составляя почти 50 процентов покупателей этих конкретных товаров.

Чтобы догнать Великобританию, Африке явно нужно было найти что-то новое для торговли — что-то, кроме рабов — в обмен на потребительские товары, которые Великобритания хотела ей продавать. Бакстон предположил (исходя из своих чтений, а не из опыта на местах), что африканская почва особенно плодородна, и поэтому замена работорговли «возделыванием ее почвы» была очевидным решением, не в последнюю очередь потому, что это предполагало хорошую, честную работу; тот вид работы, который формировал привычки предусмотрительности и трудолюбия, которых, по его мнению, африканцам не хватало из-за нестабильности работорговли. Африка была полна «огромных участков земли, отличающихся высокой плодородностью, которые требуют лишь рук трудящихся и коммерческих предприятий, чтобы превратить их в неиссякаемые источники богатства». Страница за страницей описывалось огромное богатство Африки, которое только и ждало, чтобы его освоили трудолюбивые рабочие. Чего же ждали эти рабочие?

Права собственности. Именно такое решение предлагал Бакстон. Он утверждал, что «необходимо лишь обеспечить безопасность и дать ощущение безопасности». А кто лучше, чем могущественная Королевская флота, мог обеспечить это?

Бакстон хотел не только написать книгу о своих идеях. Он хотел действовать. И поэтому он решил убедить своих бывших коллег по парламенту поддержать его план. Британское правительство должно было отправить экспедицию вверх по реке Нигер, чтобы создать там образцовую ферму. Ферма должна была производить хлопок на экспорт, чтобы продемонстрировать местным жителям, что они могут торговать с Великобританией, приобретая потребительские товары, которые сделают их «цивилизованными».

Бакстон обратился к лорду Джону Расселу, союзнику в борьбе против рабства, который все еще заседал в парламенте. Рассел стал его представителем в переговорах с правительством, встречаясь с премьер-министром лордом Мельбурном и министром иностранных дел лордом Палмерстоном. Бакстон очень хотел, чтобы план был реализован как можно скорее — он опасался, что импульс, который он создал с помощью кампании за отмену рабства, ослабевает, и люди теряют интерес. К

В частности, план Бакстона предполагал отправку пароходов вверх по Нигеру для переговоров о новых договорах, требующих «отказа от работорговли и ее полного запрета», а также создание новых британских баз по пути следования для торговли британскими товарами в обмен на законно добываемые сырьевые материалы. Он создал новую организацию для продвижения своих планов — Общество за искоренение работорговли и цивилизацию Африки.

Но настоящий импульс пришел в начале июня 1840 года, когда общество собралось в Эксетер-холле в Лондоне. На собрании присутствовало около 4000 человек, в том числе Роберт Пил, который в то время был лидером оппозиции в парламенте ( ), и муж королевы Виктории, принц Альберт, который председательствовал на собрании.

Бакстон утверждал, что истинная гениальность этого плана заключалась в том, что он помог бы как британским рабочим, так и африканцам: «Великобритания нуждается в сырье и рынках сбыта для своих промышленных товаров. Африка нуждается в промышленных товарах и рынке сбыта для своего сырья». 13

Экспедиция была одобрена парламентом, который выделил 60 000 фунтов стерлингов на строительство и оснащение новых пароходов, наем экспедиционной команды и закупку семян и других товаров для образцовой фермы, которая должна была быть создана на берегу Нигера.

Но, несмотря на все его усилия, план Бакстона натолкнулся на препятствия. Во-первых, правительство не хотело строить корабли. Вместо этого оно предложило их арендовать. Поэтому общество собрало средства, чтобы построить корабли самостоятельно. Бакстон сказал Расселу: «Если вы не хотите покупать, мы арендуем их для вас и заработаем на этом». 14

После долгих задержек и споров о том, когда отправляться к побережью, что и кого взять с собой, три небольших парохода с экипажем, состоящим из британских офицеров, посланников из Сьерра-Леоне и опытных моряков-кру из Либерии, наконец отплыли вверх по Нигеру 19 августа 1841 года.

Капитан экспедиции Генри Дандас Троттер в конце августа написал отчет, в котором подробно описал достигнутые на тот момент результаты. В конце отчета он сделал важное замечание о первом вожде — Оби Оссаи, с которым они подписали новый договор. «Мы считаем достойным упоминания тот факт, — писал он, — что суть частых перерывов Оби заключалась в том, что, если он отменит работорговлю, его народу понадобится какое-то занятие, чтобы обеспечить себе пропитание». Другими словами, народ, который представлял Оби Оссай, зависел от торговли. Оби Оссай «желал, чтобы ему прислали много кораблей для торговли с ним». Троттер и другие британские переговорщики «старались внушить ему, что торговля может развиваться только как естественный результат спроса и предложения». Оби Оссай, «сам являвшийся главным купцом своей территории», с трудом мог «понять, что для такой могущественной правительницы, какой он считает нашу милостивую королеву, может быть сложно отправить столько кораблей, сколько она пожелает». 15

Капитан Троттер понимал закон спроса и предложения. Он полагал, что Оби Оссай его не понимает. Но Оби на самом деле прямо объяснял Троттеру, какие последствия, по его мнению, будет иметь отсутствие спроса на продукцию его страны для поставок мировых товаров его народу. Какая польза от союза с королевой Викторией, если она не может обеспечить стабильный поток товаров? Какая польза от этого договора, если он ухудшает уровень жизни народа Оби Оссая? Обеспечение доступа к мировым товарам было задачей лидера.

По мере продвижения экспедиции вверх по реке они подписали еще несколько договоров, приобрели землю и поселили г-на Карра, представителя «Общества образцовых ферм», в новой области, предназначенной для образцовой учебной фермы, расположенной в месте слияния рек Нигер и Бенуэ. Но члены экспедиции также начали болеть.

К концу октября — через шесть месяцев после отправления из Великобритании — миссия фактически закончилась. Капитан Троттер написал Расселу, что «речная лихорадка» уничтожила его команду. У образцовой фермы остался один пароход, а остальные вернулись на побережье, а затем в Англию. Вскоре после этого образцовая ферма была заброшена.

В то же время, когда Бакстон разрабатывал свой злополучный план по отмене рабского труда в британских владениях, другой человек размышлял об экономическом развитии и проблеме работорговли. В 450 милях к северу от образцовой фермы, основанной миссией Бакстона, Мохаммед Белло разрабатывал аналогичные планы по расширению сельского хозяйства.

Родившийся в 1791 году, через пять лет после Томаса Фауэлла Бакстона, Белло был сыном основателя того, что впоследствии стало известно как Сокотоский халифат. С двадцати шести лет Белло правил обширной территорией, простиравшейся от современного Буркина-Фасо до Чада и северного Камеруна, с населением от 10 до 20 миллионов человек.

Мохаммед Белло приходилось лавировать между различными экономическими группами. Купцы были влиятельными и богатыми. «Халифату нужны были купцы, чтобы поставлять импортные предметы роскоши, лошадей и огнестрельное оружие для достижения своей основной цели — экономической независимости и процветания своего народа», — пишет историк Мохамед Салау. А «купцы в первую очередь хотели безопасности государства, которое могло бы защитить их жизненно важные интересы, в том числе работорговлю». 16 Но общественность поддержала создание революционного правительства отца Белло в 1804 году, потому что они разделяли ненависть к порабощению граждан предыдущим правительством. Для Белло задача состояла в том, чтобы удовлетворить купцов и одновременно найти новые источники налоговых поступлений и новые рынки. Он столкнулся с той же проблемой, что и Оби Оссай: как заменить работорговлю другим способом оплаты импорта, который стал частью современной жизни его подданных. Если работорговля обеспечивала государству доход, необходимый для поддержания определенного уровня жизни населения, лидеры должны были тщательно продумать, как осуществить переход от работорговли, чтобы не потерять эти экономические преимущества.

Ответом Белло на давление со стороны купцов было создание пограничных колоний, населенных в основном рабами, но он также стимулировал иммигрантские группы налоговыми льготами, бесплатными семенами и защитой государства от бандитов. Затем их заставляли работать, производя товары, которые купцы могли продавать в обмен на товары, которые они хотели импортировать в Сокото.

Основой экономики Сокото было сельское хозяйство. В частности, независимые домашние хозяйства — в других контекстах их владельцев называли бы «йоменами», но в литературе по Африке их обычно называют «крестьянами» или «натуральными фермерами». Но основой экспортной экономики были хлопок и хлопковые изделия. И решающую роль в производстве этого хлопка играл рабский труд.

Белло, как и многие другие лидеры экономик, основанных на работорговле, понял, что ему нужно будет осторожно отказаться от работорговли, не отказываясь при этом от

Томас Фауэлл Бакстон в нескольких страницах своей книги об экономической ситуации в Африке высказал однозначное мнение. «Вожди вдоль Гамбии, — сказал он, — теперь сожалеют о рабах- , которых они ранее продали, поскольку они обнаружили, что их труд был бы источником большего богатства, чем цена, полученная за их людей». 17 Депутат, ответственный за успех отмены рабского труда в Британской империи, не возражал против перепрофилирования рабов из работорговли в то, что стало называться «домашним рабством». Расширение «домашнего рабства» оказало такое же влияние на экономику Сокото, как и на Британскую империю: быстрое экономическое развитие, урбанизация, развитие смежных отраслей промышленности, рост населения и увеличение богатства землевладельческой — и рабовладельческой — элиты.

За период с момента установления правительства Мохаммеда Белло до прибытия Нигерской экспедиции производство хлопка увеличилось. Фактически, немецкий путешественник Генрих Барт в 1850-х годах так прокомментировал свой визит в Сокото: «Я был потрясен огромным количеством хлопка, поступившего на рынок». 18

Белло умер незадолго до того, как экспедиция по Нигеру достигла границ его империи. Бакстон продвигал идею создания образцовой фермы на слиянии рек Бенуэ и Нигер, поскольку это позволило бы вести торговлю с эмиратами Сокото на севере. Фактически экспедиция должна была дойти до Раббы, порта, где британцам было разрешено торговать с Сокото в соответствии с соглашением, заключенным во время визита британского исследователя Хью Клаппертона в Сокото в 1823 году. Сокото, что вполне понятно, хотело удержать Великобританию на периферии, ограничив ее торговлю определенным портом. Представители Белло в переговорах с Клаппертоном категорически отвергли все, что могло бы выглядеть как приобретение территории или создание новых поселений.

Когда экспедиция по Нигеру повернула назад, она оставила модельную ферму на территории, купленной у южных соседей Сокото из племени Арама ( ), с одним небольшим пароходом и поддержкой африканских моряков, которые присоединились к экспедиции в Сьерра-Леоне, на Золотом Берегу и в устье Нигера. Модельная ферма была оснащена семенами хлопка, присланными вместе с экспедицией. Посадка и сбор урожая зависели от опыта либерийского заместителя управляющего Ральфа Мура, который, как отмечает историк С. С. Ифемесия, «изучил выращивание хлопка на берегах Миссисипи», где он был рабом, прежде чем был освобожден и отправлен в Либерию Американским колонизационным обществом. 19 Несмотря на все усилия Мура с семенами, предоставленными британцами, в конечном итоге им удалось вырастить некоторые хлопковые растения только с помощью африканского хлопка, который они купили у своих северных соседей в Сокото.

И их соседи не только производили сырой хлопок. Один путешественник отметил, что город Кано в Сокото «одевает более половины населения» региона. Историк Мохаммад Салау оценивает, что «к концу XIX века только в районе Кано около пятнадцати тысяч красящих ям было занято около пятидесяти тысяч красителей». 20 Манчестер Западной Африки. То, что обнаружила экспедиция по Нигеру по прибытии в Африку, сильно отличалось от того, о чем они читали в книгах Томаса Фауэлла Бакстона. Вместо хаотичной, раздираемой войной сельской местности, где не было никакой промышленности, они обнаружили хлопковые плантации и процветающее производство тканей.

Капитан экспедиции по Нигеру Генри Дандас Троттер привез образецы хлопка из Сокото, которые он пожертвовал Британскому музею: хлопчатобумажные нитки, хлопчатобумажные ткани, хлопчатобумажные мешки. Он привез шелковые коконы, образцы сырой шелковой нити и шелковые повязки на голову. Шелковые ткачи из Спиталфилдс, возможно, нуждались в благотворительности Бакстона, но шелковые ткачи из Нигера — нет.

Производство хлопка в Сокото, основанное на рабском труде, процветало. И хотя во второй половине XIX века импорт дешевых британских текстильных изделий вырос в результате бума новой торговли пальмовым маслом на побережье, они так и не смогли заменить более качественные ткани, произведенные в Сокото, на региональных рынках.

Оказалось, что Сокото вполне могло заниматься крупномасштабным сельскохозяйственным производством по модели, которая устраивала британцев — плантационное производство, стимулирующее урбанизацию и промышленный рост — без благонамеренных вмешательств Томаса Фауэлла Бакстона. Но модель развития, которая работала как для Великобритании, так и для Сокото, была основана на рабском труде.

Чуть выше по течению Нигера от модельной фермы эмират Бида начинал новый тип развития плантаций. Усман Заки, которого капитан Троттер безуспешно пытался посетить в Раббе, начал развитие тунгази — описываемых разными источниками как «рабынские деревни» или «плантации» , число которых выросло с 50 во время экспедиции по Нигеру до 744 к 1873 году, в основном под руководством преемника Заки и с помощью порабощения большого числа пленников из региона к югу от Биды. К концу XIX века Великобритания была в состоянии что-то с этим сделать. 21

В июле 1890 года на Брюссельской конференции Великобритания заявила, что окончательное прекращение работорговли и рабского труда в Африке является обязанностью европейских держав, подписавших Берлинское соглашение 1885 года о разделе Африки между собой. Брюссельский акт обязывал подписавшие его стороны «положить конец работорговле неграми как по суше, так и по морю, и улучшить моральные и материальные условия существования коренных народов».

Человеком, который должен был позаботиться о том, чтобы в Сокото было положено конец рабству, был не Бакстон, а Фредерик Лугард. Лугард был продуктом Британской империи, родился в Индии в 1858 году в семье капеллана британской армии и его жены, дочери помещика. К моменту прибытия в Нигерию он прослужил в армии во Второй англо-афганской войне (1878–80), Суданской кампании (1884–85), Третьей англо-бирманской войне (1885) и Каронгской войне (1887–89) и установил британскую администрацию в Уганде.

В 1894 году «султан Сокото явно признал Королевскую Нигерийскую компанию» в торговом договоре. Но всего через несколько лет, в 1901 году, Лугард послал султану посланника с объяснением, что Королевская Нигерийская компания была передана правительству и поэтому договор теперь заключен с британским правительством. 22 Это было воспринято негативно. Г-н Альфред Эммотт, член парламента, представляющий Олдхэм в Ланкашире, центре британской хлопчатобумажной промышленности, выразил обеспокоенность от имени Ланкашира «и других промышленных центров, торгующих с Западной Африкой», что «не предполагается никаких враждебных или недружественных действий по отношению к Сокото или Кано». 23 Несмотря на заверения, Лугард продолжил военную кампанию, в результате которой Сокото было разрушено, а его территория вошла в состав Британской Нигерии.

Лугард оправдал завоевание Сокото, написав, что

По иронии судьбы, позже Лугард пожалел о своем завоевании Сокото. К 1922 году он опубликовал одну из самых известных брошюр в истории британской колонизации, «Двойной мандат в британской Тропической Африке». В этой книге утверждалось, что для содействия экономическому развитию Великобритании необходимо восстановить авторитет местных элит. Хотя он прибыл в качестве спасителя порабощенных людей, живущих и работающих на плантациях Сокото, в конце концов он понял, что экономическая мощь Сокото была основана на эксплуатации этих людей. И хотя он не поддерживал возвращение к рабству, он сформулировал фундаментальную проблему британского экономического вмешательства в Африке: для кого оно было предназначено?

Лугард вернулся к вопросу сельского хозяйства и повторил убеждение Бакстона, что «проблема образования рабочей силы заключается в том, как более эффективно использовать предложенную рабочую силу». И, завершив свой разворот на 180 градусов в отношении халифата Сокото, Лугард предложил «план колонизации путем иммиграции из перенаселенных районов», чтобы «предоставить все стимулы для выращивания хлопка» — ту же модель, которая первоначально была реализована Мохаммедом Белло и той же группой аристократов, которые первоначально извлекли выгоду из планов Белло. 24

В 1842 году Томас Фауэлл Бакстон провел несколько беспокойных месяцев, пытаясь спасти репутацию Нигерской экспедиции. Он встречался со своими старыми союзниками, писал друзьям, пытался распространить как можно шире экземпляры книги «Африканская работорговля и ее исправление». Но это было бесполезно. У экспедиции уже были критики — как сторонники свободной торговли, которые опасались, что правительство может помешать их прибыли, так и британские рабочие, которые не хотели, чтобы 100 000 фунтов стерлингов (окончательная стоимость) были потрачены на Нигер. Но немногие возражали на том основании, что, на самом деле, сельскохозяйственный сектор Африки работал просто отлично, спасибо большое.

Проект провалился по целому ряду причин — неудачное время, болезни, нехватка персонала. Все это было учтено, когда британцы повторили попытку полвека спустя. Но настоящая причина провала осталась прежней, потому что «решение», предложенное Бакстоном, решало проблему, которой не существовало. В районе Нигера было много коммерческого сельского хозяйства и впечатляющий уровень экономического развития. Там также существовало резкое экономическое неравенство, и его развитие, как и в Великобритании, опиралось на рабский труд. Но когда Лугард прибыл в 1901 году, чтобы «цивилизовать» и улучшить регион, он обнаружил, что его планы экономического развития повторяли политику, которая уже проводилась.

OceanofPDF.com

Глава 3

Возвращение людей к работе

«

один не хочет больше работать» — эта фраза может показаться знакомой современному читателю. Но она была знакома и в 1846 году. В том году один поселенец в Южной Африке написал, что он разочарован рабочими, которых нанял на свою ферму. Он ожидал, что, наняв кого-то на работу «на определенный срок» и «за определенную денежную плату», он будет иметь «право на услуги этих людей до истечения срока». С отменой работорговли становилось все более очевидным, что проблема африканских экономик, с точки зрения европейцев, заключалась в рабочей силе. 1

Миссионеры, прибывшие в Африку для проповеди и обращения в веру, также приезжали с осознанием своей роли в экономическом развитии. Они надеялись помочь африканцам научиться быть трудолюбивыми работниками после того, как работорговля разрушила их производительную экономику. Они составляли полезные словари, чтобы работодатели и работники могли говорить на одном языке. Они создавали миссионерские школы для обучения следующего поколения работников. И они были разочарованы экономическими реалиями на каждом шагу.

Когда в 1830-1860-х годах рабство в Америке постепенно пришло к концу (в Бразилии оно было окончательно отменено в 1888 году), политические экономисты в Европе начали беспокоиться о том, как стимулировать бывших рабов. Многие умеренные аболиционисты утверждали, что экономическим обоснованием для отмены рабства было то, что рабский труд был дороже, чем труд свободных рабочих. Рабы были «бездельниками» в течение части года и нуждались в поддержке в детстве, болезни и старости, в то время как свободным рабочим можно было просто платить по рыночной ставке за труд, который они выполняли для своего работодателя. Было шоком, когда это оказалось неправдой. Рабский труд был намного дешевле.

Неудивительно, что люди предпочитали работать на себя, а не на требовательных и капризных начальников. Чтобы заманить их обратно на работу к кому-то другому, потребовались бы более высокие зарплаты, чем работодатели были готовы платить. Но вместо того, чтобы принять это как очевидный экономический факт, «никто больше не хочет работать» было представлено как моральный провал. Британские мыслители Томас Карлайл и Джон Стюарт Милль спорили о том, были ли африканские рабочие по своей природе ленивыми. 2 Британские и французские колониальные администраторы оправдывали использование принудительного труда в Африке, утверждая, что африканские рабочие были ленивыми или не желали работать за низкую заработную плату. Понимание, прогнозирование и правильная оценка производительности труда стали важной частью моделей управления и «улучшения» Африки.

В главе 1 мы рассмотрели аргументы о соотношении между землей и трудом. Часть этой модели была связана с идеей о том, что в натуральном хозяйстве нет стимулов для наемного труда ( ): у каждого есть земля, и каждый может прожить за счет того, что сам производит. Для стимулирования наемного труда необходимы долги или дефицит. Именно это заметил европейский историк-аграрник Фольке Довринг, когда указал, что в России, когда крепостные начинали повышать свой уровень жизни выше прожиточного минимума, помещики реагировали повышением арендной платы, чтобы получить дополнительный доход.

Но в местах, где существовало рабство, изобилие земли и дефицит рабочей силы — которые и вызвали экономическую «необходимость» рабства, чтобы извлечь прибыль — означали, что естественного дефицита земли как стимула не было. Конечно, монополизация земли небольшой элитой плантаторов могла выполнять ту же функцию, но это также могло обернуться просто владением непродуктивным активом, если была возможна миграция с этой земли. Низкая стоимость земли могла привести к высокой стоимости рабочей силы. Эта специфическая взаимосвязь между ценами на землю и рабочую силу позже стала известна как гипотеза Нибоера-Домара, по имени голландского этнографа и экономиста из Массачусетского технологического института, который позже усовершенствовал эту идею, но

Уэйкфилд — британский политический экономист, ярый сторонник колонизации, особенно в Австралии и Новой Зеландии, — был странным человеком. Он отчаянно хотел стать богатым, чего не могла обеспечить его работа государственного служащего среднего класса. Поэтому он сбежал с наследницей. Когда она умерла, а он не получил полную стоимость ее состояния, он попытался похитить другую несовершеннолетнюю наследницу.

Вспомните Анну Марию Фальконбридж и концепцию богатства в людях. Как это не было так однозначно, как «Европа: богатство в земле; Африка: богатство в людях»? Наш герой Эдвард Гиббон Уэйкфилд пытался улучшить свой статус, похищая девушек высокого положения. Он пытался получить доступ к богатству в статусе и богатству в вещах через людей, которых он привязывал к себе.

К счастью для наследницы, его план был сорван, и он провел следующие несколько лет в тюрьме. В это время он писал эссе в поддержку колонизации. Он считал, что отправка британских рабочих для колонизации других мест была необходимым предохранительным клапаном для опасно перенаселенной и, следовательно, низкооплачиваемой британской рабочей силы. После освобождения из тюрьмы за попытку похищения Уэйкфилд путешествовал по империи поселенцев и в конечном итоге стал членом парламента Новой Зеландии, где продолжал продвигать иммиграцию новых поселенцев.

Другие также заметили то, о чем говорил Уэйкфилд. Известный философ и специалист по Индийскому офису Джон Стюарт Милль считал работы Уэйкфилда важным вкладом в политическую экономию. Один южноафриканский поселенец сообщил, что, хотя земля не была особенно дорогой, «английские слуги получают заработную плату, немного превышающую ту, которую они могли бы получать в Англии», и он поощрял эмиграцию «домашних слуг и молодых, активных рабочих, занятых на открытом воздухе», а также «многих служанок, таких как кухарки, экономки и няни». 3 Высокая заработная плата была тем, что сделало колонизацию привлекательной для примерно 60 миллионов европейцев, покинувших континент в XIX веке.

Нехватка рабочей силы может привести к различным результатам. Как позднее предположили Герман Нибоер и Эвсей Домар, соотношение земли и рабочей силы не является ни необходимым, ни достаточным условием для появления рабства в определенном месте или в определенное время. 4 Европейские колонисты надеялись на один из этих результатов: высокую заработную плату. Другие результаты в других местах и в другое время включали культурное удаление определенных форм труда с рынка. Домашний труд во многих контекстах не оплачивается просто потому, что вес затрат разрушил бы рыночную потребительскую экономику. Уход за детьми, предоставляемый через рынок, также страдает от этой проблемы. А в других контекстах нехватка рабочей силы может побудить богатых и влиятельных людей к формам принуждения и порабощения труда.

Другая группа ученых, работавшая гораздо позже, использовала обширный набор данных для понимания уровня жизни в ряде британских колоний в Африке в этот период. Марлоус ван Вайенбург и Эвут Франкема работали с набором ежегодных источников, созданных колониальными администраторами. Эти так называемые «Синие книги» были формальными административными инструментами, предназначенными для того, чтобы Колониальный офис мог отслеживать экономическое развитие по всей империи. Они состоят из целого ряда категорий, включая заработную плату. Именно заработную плату эти ученые использовали, чтобы понять, где африканские рабочие находились в глобальном рейтинге уровня жизни. Они создали индекс потребительских цен, состоящий из стандартизированной корзины товаров, отражающей минимальный набор, необходимый для выживания рабочих, чтобы определить реальную заработную плату неквалифицированных городских рабочих-мужчин с 1880 по 1965 год. То, что они обнаружили, не удивило бы никого, кто пытался нанять рабочую силу в Африке в то время. Они обнаружили, что заработная плата была «значительно выше прожиточного минимума, со временем значительно выросла и в некоторых местах была значительно выше, чем в крупных азиатских городах». 5 Их исследования подтверждают аргумент Уэйкфилда: обилие земли и дефицит рабочей силы делали оплату труда рабочих в Африке дорогостоящей.

Для белых поселенцев в Южной Африке, столкнувшихся с высокими требованиями по заработной плате со стороны рабочих, которые на самом деле не нуждались в их предложениях о трудоустройстве, более строгие и жестокие способы принуждения к труду путем лишения доступа к земле казались хорошим решением.

Но помимо практических экономических причин высокой заработной платы, существовали и более неожиданные проблемы, которые повлияли на формирование аргументов о «лени» и наемном труде в колониальной Африке. Южноафриканский фермер в начале этой главы излагает проблему, которую историк Келетсо Аткинс рассматривает в своей книге (возможно, с лучшим названием в истории издательского дела) «Луна мертва! Отдайте нам наши деньги!». Проблема, как излагает Аткинс, заключалась в том, что в основе контракта лежали разные и противоречивые представления о времени, что привело к конфликту, который подпитывал и поддерживал стереотип о «ленивых» африканских мужчинах. В языке исизулу иньянга был лунным месяцем, состоящим из двадцати восьми дней. В английском и африкаанс месяц или maand составлял от двадцати восьми до тридцати одного дня. Итак, в 1855 году разочарованный миссионер отметил, что работники приходили до конца месяца, чтобы потребовать свою заработную плату, потому что «они не могут понять, что в месяце может быть больше 28 дней. Невозможно заставить их поверить, что их 31». 6 Как и во многих других случаях, это было недопонимание экономического контекста. В Южной Африке, где промышленники и фермеры были раздражены тем, что их работники бросали работу до конца месяца, они не осознавали, что контракты на «месяц» означают разные вещи для работников, которые руководствуются лунным календарем, и работодателей, которые используют солнечный календарь.

Между тем, на сахарных плантациях в Натале, Южная Африка, менеджеры жаловались, что не могут найти рабочих, которые бы работали столько часов, сколько необходимо для переработки сахарного тростника во время сбора урожая. Рабочие-зулусы были привыкли работать с часа после восхода солнца до часа перед закатом, но «трудно побудить или заставить [их] работать до или после этого». Это создавало проблему для производства сахара, поскольку оно требовало непрерывной работы в зимние месяцы, когда рабочий день зулусов составлял около восьми с половиной часов (в отличие от двенадцати часов летом). Но опять же, это не было проблемой дисциплины или лени. Это была проблема, связанная с внедрением определенного товара, который был разработан для мировых рынков в условиях рабского труда, когда рабочих силой заставляли работать всю ночь. Свободные рабочие не могли с этим конкурировать.

Хуже того, методы, применяемые работодателями для обеспечения дисциплины, в конечном итоге привели к тому, что рабочая сила ушла с рынка. Люди, что вполне понятно, предпочитали работать на себя, а не на менеджеров, которые избивали

В классической статье о времени и его связи с индустриализацией в Великобритании историк Э. П. Томпсон приводит несколько этнографических примеров, взятых из работ антропологов, занимавшихся исследованиями в Африке и Тихоокеанском регионе в середине XX века, чтобы показать, что современные представления о «времени» навязываются старым способам подсчета и измерения хода времени. В одном из примеров антрополог объясняет, что ежедневное время у нуэров в Судане измеряется по последовательности ежедневных сельскохозяйственных работ. 7 И, как следует из названия книги Аткинса, « » (Когда луна умирает), когда «луна умирает» (т. е. месяц заканчивается), южноафриканские рабочие ожидали оплаты за время, которое, по их мнению, они согласились отработать, независимо от произвольного количества дней в месяце их работодателей.

Но представления о времени были устойчивыми, и не только в Африке. Томпсон объясняет, что в начале ХХ века другой этнограф посетил Аранские острова у побережья Голуэя, Ирландия, и «когда я говорю им, который час по моим часам, они не удовлетворяются этим и спрашивают, сколько времени осталось до сумерек».

Конечно, оценка труда зависит не только от времени, но и от места. Условности, касающиеся распределения времени, чрезвычайно устойчивы. В постиндустриальных экономиках большинство видов работы оплачивается почасово, а расчет заработной платы на месячной основе применяется только к наемным работникам. Минимальная заработная плата в Канаде варьируется в зависимости от провинции и составляет от 11,81 до 16 канадских долларов в час. А в Великобритании минимальная заработная плата зависит от четырех возрастных групп и составляет от 6,40 фунтов стерлингов в час для лиц моложе 18 лет до 11,44 фунтов стерлингов для лиц старше 23 лет. Но в других странах месяц по-прежнему остается единицей измерения трудового договора. Минимальная заработная плата в Анголе измеряется в месяцах — эквивалент 61 доллара США в месяц — и выплачивается тринадцать раз в год. Гвинея-Бисау законодательно закрепила эквивалент 30 долларов США в месяц плюс мешок риса. А в Южной Африке во второй половине XIX века дневная ставка конкурировала с месячной, причем ни один из этих временных показателей не вполне соответствовал тому, что имели в виду обе стороны договора.

В понятии «доиндустриального» понимания времени заложено ценностное суждение, согласно которому некоторые способы понимания «времени» лучше других, а доиндустриальное «время» было примитивным и отсталым. И в обоих формулировках подразумевается, что современное индустриальное время связано с взлетом западных экономик. Идея «протестантской трудовой этики» связана с религией не без причины: отношения между деньгами и временем связаны через мораль.

Хотя католические миссионеры на протяжении веков отправлялись в Африку вместе с португальскими колониальными чиновниками, работавшими в Анголе, только с движением за отмену рабства в Африку стали прибывать новые независимые протестантские миссии: Церковное миссионерское общество, Базельская (Швейцария) миссия, немецкие моравские миссионеры, Лондонское миссионерское общество, баптистские миссионеры, Веслианское миссионерское общество, многоконфессиональный Американский совет уполномоченных по зарубежным миссиям. С самого начала в их состав входили люди, которые глубоко неоднозначно относились к роли Европы в Африке. Они испытывали сильное чувство вины и ответственности за работорговлю. Они чувствовали себя обязанными помогать жертвам работорговли, потому что считали свои правительства отчасти ответственными за ухудшение положения в Африке. И в этом они не ошибались.

Но они пришли, чтобы делать больше, чем просто проповедовать Евангелие. Они хотели также преподавать протестантскую трудовую этику. В 1885 году в романе Энн Изабеллы Тэккерей Ричи «Миссис Даймонд» впервые появилась пословица «Дай человеку рыбу, и он будет сыт один день, научи его ловить рыбу, и он будет сыт всю жизнь». Ритчи, автор пословицы о рыбе, не была экономистом. Ее роман, публиковавшийся в журнале «The Cornhill Magazine», вряд ли был первым местом, где появилась эта фраза — она воспринимается как само собой разумеющаяся в диалогах, что позволяет предположить, что она была широко распространена. И, как и эта фраза, взгляды автора и ее аудитория в целом отражали популярные среди среднего класса представления об экономике, бытовавшие во время «борьбы за Африку».

Ричи была дочерью Уильяма Мейкписа Теккерея, известного автора романа «Ярмарка тщеславия» и бывшего кандидата в парламент от Либеральной партии. Ее семья имела тесные связи с империей, в частности с Индией, а также с движением за отмену рабства. Ее зять и редактор журнала «The Cornhill Magazine» был Лесли Стивен, сын борца за отмену рабства Джеймса Стивена. Джеймс Стивен сыграл ключевую роль в разработке законопроекта об отмене рабства 1833 года в качестве колониального секретаря. Затем он стал профессором истории в Кембридже и занял кафедру экономики Томаса Мальтуса в колледже Ост-Индской компании. Матерью Лесли Стивена была Джейн Кэтрин Венн, дочь основателя Церковного миссионерского общества. Эти гуманисты считали, что миссия Великобритании в мире заключается в распространении экономического и нравственного образования, которое позволит другим людям стать такими же, как они. Появление рыбацкой пословицы в популярной литературе хорошо отражало представления этой группы о своей миссии в мире. Это не было высокой интеллектуальной экономической мыслью, но было широко распространено и имело большое влияние.

Например, писательница Мэри Кингсли пронесла дух пословицы Энн Ричи с собой в свою первую поездку в Западную Африку в 1893 году, в возрасте тридцати одного года. После второй поездки в 1895 году она опубликовала две книги — «Путешествия по Западной Африке» (1897) и «Исследования Западной Африки» (1899) — которые были популярны и сделали ее постоянной участницей лекционных туров по Великобритании.

Мэри Кингсли была продуктом индустриальной эпохи. Европейские экономисты разработали лучшие и наиболее эффективные способы организации общества, и Европа была обязана передать эти знания африканцам. Однако технический прогресс и подготовка к современной экономике не заключались в том, чтобы подготовить африканских рабочих к экономике знаний или разделению труда, прославляемому Смитом. Речь шла о выполнении обещания Дэвида Рикардо о «сравнительном преимуществе». Африканцы, которые участвовали в миссионерском образовании, должны были понимать, что они находятся на пути постепенного совершенствования, но не должны ожидать, что смогут бежать, не научившись ходить. Кингсли и другие наблюдатели считали появление ганских юристов, нигерийских епископов, либерийских государственных деятелей и сьерралеонских интеллектуалов странным, поскольку многие их соотечественники все еще жили «отсталой» жизнью. Поскольку это неравенство было создано вмешательством извне, то, вероятно, исправлять его тоже должны были посторонние. Миссионерское образование было хорошим делом, но было ли оно практичным? Как сетовал Кингсли: «Увы! Ни одна из миссий, кроме римско-католической, не учит тому, что

Но почему это неравенство было проблемой в Африке, если аналогичные показатели неравенства существовали и в Великобритании? Распространение индустриализации и повышение уровня жизни, которое принесли с собой более дешевые потребительские товары, создали новую проблему, которую политические экономисты должны были объяснить и решить: кто будет выполнять работу в рамках современной экономики? Неквалифицированная рабочая сила быстро перемещалась в другие регионы мира, но не хватало людей, чтобы удовлетворить спрос на полуквалифицированную рабочую силу, которая оставалась. Между тем, несмотря на спрос на полуквалифицированную рабочую силу, были люди, жившие в бедности и страдавшие от неполной занятости. Появление технических школ было политическим решением, направленным на решение этих проблем.

Все это может показаться знакомым: академии программирования, ориентированные на школы в центральных районах городов, давление на университеты с целью сосредоточиться на подготовке выпускников в области STEM, обеспокоенность тем, что «люди» получают бесполезные дипломы по гендерным исследованиям или литературе. В конце XIX и начале XX веков политики беспокоились о том, что слишком много людей имеют элементарное миссионерское образование (грамотность, счет, а также философия, этика и аргументация) и недостаточно людей с образованием в области современных сельскохозяйственных технологий или ремонта машин. В Великобритании это совпало с растущей обеспокоенностью тем, что многие квалифицированные и компетентные мужчины, составлявшие нижний средний класс, уезжали — как советовал Уэйкфилд — в такие страны, как Австралия, Канада, Южная Африка и США, где у них было бы больше возможностей возделывать свою землю или вести собственное дело, чем работать на фабричных боссов или в качестве квалифицированных сельскохозяйственных рабочих в Великобритании.

Но эти конкретные опасения по поводу образования были также связаны с проблемами социальной мобильности, созданными экономическим прогрессом. Одно дело, когда сын графа изучал теологию и становился епископом. Но если то же самое делал сын богатого предпринимателя, не нарушало ли это социальный порядок? Социальная мобильность подразумевала улучшение положения, но если не были введены социальные правила, удерживающие каждого в своем классе , то экономический прогресс для рабочего класса мог означать социальный упадок для высшего класса.

Мэри Кингсли взяла с собой эти внутренние дебаты об уровне жизни и классовой идентичности и смотрела на Западную Африку через эту призму. Хотя определенный уровень богатства и накопления средств казался Кингсли неуместным, она считала, что цель цивилизационной миссии должна заключаться в том, чтобы привести различные классы в соответствие с их британскими аналогами. Другими словами, экономическое вмешательство должно было улучшить качество жизни, но не нарушать классовую систему. Экономическое улучшение отличалось от социальной мобильности.

Итак, в то время как европейцев поощряли переезжать в Африку в поисках высокой заработной платы, африканцев учили ожидать низкой заработной платы. Экономический историк Пим де Зварт провел исследование, которое показало, что в Южной Африке в период с 1835 по 1910 год уровень жизни белых жителей повысился, в то время как для чернокожих и цветных людей он остался на прежнем уровне. Квалифицированная работа была зарезервирована для белых, а неквалифицированная — для чернокожих и цветных. 8

Миссионеры не были слепы к этим событиям. Они участвовали в разоблачении бездушных и чрезмерно произвольных форм трудового насилия со стороны недобросовестных европейских купцов.

На Берлинской конференции, которая положила начало «борьбе за Африку» в 1885 году, король Бельгии Леопольд II предложил создать «свободное государство» вдоль реки Конго. Другие колониальные державы согласились с этим по нескольким причинам. Эта новая территория обещала постоянный доступ для их собственных компаний , поскольку она должна была функционировать по принципам свободной торговли. Кроме того, это могло бы ослабить напряженность между Францией и Великобританией, которая нарастала в 1870-х годах по мере того, как они соревновались за новые территориальные приобретения и эксклюзивные торговые права. Вмешательство Леопольда было приветствовано как средство сохранения свободного доступа к Конго и всему, что оно обещало, при одновременном дипломатическом урегулировании англо-французского соперничества.

Леопольд также провел Брюссельскую конференцию в 1890 году, о которой говорилось в предыдущей главе, на которой была объявлена новая кампания против работорговли в Центральной Африке. Она оправдывала колониальную экспансию на основании окончательного прекращения работорговли и улучшения «моральных и материальных условий» африканских народов.

Миссионеры прибыли в Конго, чтобы обеспечить «моральное» улучшение, сопровождающее материальное улучшение, которое, по их мнению, принесет торговля. Вскоре они стали беспокоиться о том, что они видели на месте. Драконовская политика европейских каучуковых компаний раскрыла эксплуататорский характер европейской колонизации. Оказалось, что добыча обильного дикого каучука, растущего по всей Центральной Африке, была особенно трудоемкой. Это делало его более дорогим и менее продуктивным, чем каучук, выращиваемый на плантациях в Азии. Леопольд решил создать Force Publique, чтобы повысить эффективность труда путем угроз негуманного обращения с конголезским населением. Они пытали, калечили и убивали конголезских мужчин, женщин и детей в погоне за каучуком. 9

Миссионеры были в авангарде документирования и обнародования происходящих зверств. Однако основные возражения против правления короля Леопольда в Свободном государстве Конго на рубеже веков были сосредоточены на качестве европейцев , а не на конечном проекте, в котором они все участвовали. Было общее согласие, что часть морального и материального подъема колониального проекта заключалась в том, чтобы помочь африканцам «понять» рациональное экономическое поведение. Очевидно, что целью колониализма была прибыль. Просто обычно была и другая цель: улучшение положения Африки и развитие ее экономики. Примечательно, что против других проектов принудительного труда в Африке было высказано очень мало возражений.

Аргументы против правления Леопольда в Конго не формулировались как антиимперская крестовая кампания. Напротив, многие люди — от чернокожего американского миссионера преподобного Уильяма Шепарда до ирландского солдата Роджера Кейсмента и английского судового клерка Э. Д. Мореля — стремились лишить Леопольда власти и передать ее в руки бельгийского правительства. Но они не остановились на этом; они пошли дальше, стремясь реформировать имперское управление и использовать инструменты транснационального имперского сотрудничества для сдерживания алчных порывов безудержного капитализма. Имперская власть не должна была быть отвергнута, утверждали они, она просто должна была быть сосредоточена на улучшении, а не на эксплуатации. И хотя миссионеры сыграли решающую роль в прекращении террора Леопольда, результат — передача Свободного государства Конго под управление Бельгии — не сулил конголезскому народу больших улучшений. Но для борцов против правления Леопольда это был лучший из возможных исходов. Бельгийское государство теперь могло сделать Конго прибыльной инвестицией, а не просто разграблять его активы.

Таким образом, миссионеры последовательно видели свою роль

Словари миссионеров выполняли не только функцию перевода слов и понятий. Миссионеры также пытались привить трудолюбивую христианскую этику труда африканцам, которые посещали их миссионерские школы и воскресные школы. Миссионеры также хотели предупредить всех европейцев, отправляющихся в Африку с мечтой о колониальных богатствах — земля здесь намного дешевле, чем в Европе! — что есть и обратная сторона медали: труд не дешевле.

В конце концов миссионеры посоветовали им следовать пути «трудовой дисциплины», который был опробован в индустриализирующейся Европе в течение XVII и XVIII веков. Земля должна была стать частной собственностью; рабочих следовало поощрять к трудоустройству с помощью высокой арендной платы, потребительских долгов и налогов, что научило бы их ценить деньги и, следовательно, время. Миссионеры в Южной Африке хотели, чтобы их новообращенные «почувствовали целесообразность и необходимость формирования привычек трудолюбия и бережливости». В Восточной Африке, в миссионерской станции, созданной для людей, бежавших от рабства ( ), глава Церковного миссионерского общества жаловался, что те, кто собирался работать на других европейцев, приобретали плохие привычки, и что колония в целом должна продвигать стандарты трудовой дисциплины (включая порку), используемые миссионерами. В Сьерра-Леоне словарь Церковного миссионерского общества на языке темне также сообщал, что Yóna (yo) было термином, обозначающим работу. В различных примерах использования этого выражения просматривается европейское видение экономики Фритауна в XIX веке. Автор привел пример «yor ma-pant» («притворяться, что работаешь»), выражение, которое может быть полезно работодателю, чтобы обвинить работника. 11

Но существовали и другие взгляды на моральные отношения между деньгами и временем. В Алжире, Северная Африка, наблюдения социолога Пьера Бурдье в середине XX века о том, что «спешка рассматривается как отсутствие приличия в сочетании с дьявольской амбицией», а часы известны как «мельница дьявола», указывают на мораль, действующую в попытке навязать или создать соответствующее поведение в обществе. 12

В то время как европейские миссионеры в Африке утверждали, что существует только один современный подход к усердному труду, в английском языке до сих пор существует множество пословиц, которые намекают на иную точку зрения. Старые пословицы «Спешка приводит к потере» или «Лучше один раз зашить, чем девять раз перешивать» не означают, что нужно идти домой и вздремнуть. Они предлагают быть внимательным и заботливым, но также указывают, что такая медленная и тщательная работа в конечном итоге сэкономит ваше время. Хотя в новой экономической логике денег и времени было много морализаторства, в Европе и по всей Африке сосуществовали моральные нормы, предостерегающие от погони за богатством и скупой переработки. Например, роман Чарльза Диккенса «Рождественская песнь» был впервые опубликован в 1843 году, а к концу 1844 года уже вышел в тринадцати изданиях. Скрудж Диккенса — типичный скряга, который превратил добродетель трудолюбия в порок, отказавшись дать своим сотрудникам отпуск на праздник, который он не хотел отмечать.

В Южной Африке, где мораль зулусов предписывала не работать после наступления темноты, а день без луны считался священным днем, когда не работали, южноафриканские рабочие попадали в неприятности с христианскими миссионерами за то, что работали в субботу. В конце концов, им был введен строгий комендантский час, чтобы не дать домашней прислуге покидать дома, где они работали, и браться за дополнительную ночную работу в порту. Их стремление к большему доходу вызывало настороженность у европейских работодателей: если у рабочих было более одного источника дохода, если они усердно работали на стороне, то они могли заработать достаточно, чтобы открыть собственное дело. Им, возможно, больше не понадобилось бы работать на европейских работодателей, даже с учетом ужесточения ограничений на владение землей. В конце концов, миссионеры пытались научить людей тяжелому труду на кого-то другого.

Но в то время как европейские христианские миссионеры пытались решить проблему труда, исходя из своего особого взгляда на взаимосвязь между временем и деньгами, исламские муриды в Сенегале изобретали свои собственные решения в области развития, которые пытались решить сразу несколько проблем.

Восточная часть Сенегала (называемая французскими колонизаторами «Западным Суданом») была ареной политических потрясений с конца XVIII века, когда революционные лидеры пытались создать новые государства, управляемые законами ислама. На протяжении XIX века прибрежные регионы, которые торговали с Великобританией и Францией и в конечном итоге были ими аннексированы, находились в напряженных отношениях с более светскими королевствами в глубине континента и исламскими государствами за его пределами, что часто приводило к вспышкам вооруженных конфликтов. Именно в этом контексте в 1883 году шейх Амаду Бамба (1853–1927) основал суфийское движение муридов. Помимо прочего, религиозный орден продвигал экспорт арахиса. Ученики братства посвящали себя духовному наставнику, учились у него и в течение десяти лет выполняли неоплачиваемую сельскохозяйственную работу от его имени, после чего получали долю земли братства. Это движение имело поразительный успех в привлечении рабочих, обучении их исламу и сельскому хозяйству, а также в преобразовании экономики Сенегала.

Братство Муриде поглощало рабочую силу, встраивало обучение в свою модель, но также обеспечивало своим приверженцам социальный рост, чего европейские модели никогда не достигали. И это обещание социального роста сделало братство чрезвычайно популярным в политическом плане. Существует только одна фотография Бамбы. Он окутан белым, видны только его глаза и нос. Это изображение, сделанное в 1913 году, сегодня можно найти в виде граффити на стенах по всему Сенегалу. Французы, которые сначала были очень скептически настроены по отношению к Бамбе и прогнали его в изгнание на большую часть его жизни, в конце концов пришли к его способу действий, когда поняли, насколько успешной оказалась его братская община. Извлекли ли они из этого какой-то урок? Конечно, нет. Они по-прежнему считали, что их эксперты знают все ответы на вопросы экономического роста.

В британских колониях аналогичные преобразования в сельском хозяйстве, ориентированном на производство товарных культур, были вызваны скорее африканскими производителями, чем британскими инновациями. Торговцы из Сьерра-Леоне разъехались по всему западноафриканскому побережью, создав торговые партнерства в Гамбии, Золотом Берегу, Нигерии и Камеруне. Конкуренция между

Но этот рост был построен на шатком фундаменте. Рабство было отменено, что лишило международных торговцев практически всех залогов. Хотя идея Бакстона заключалась в установлении прав собственности и было ясно, что сельское хозяйство набирает обороты, земля все еще не могла служить залогом для странствующих европейских торговцев, не имевших местных прав. Например, в 1840-х годах один южноафриканский поселенец писал, что низкая стоимость земли «в последнее время сделала практически невозможным привлечение денег под залог земли». 13

Когда в 1860-х годах наконец возобновилась торговля сельскохозяйственной продукцией, заменившая работорговлю в качестве источника дохода от экспорта африканских , появились новые инвесторы. Международные торговцы получали высокие цены на пальмовое масло из Западной Африки, сенегальские арахисовые продукты и хлопок из Египта и Нигерии, особенно после начала Гражданской войны в США. Но бум цен был недолгим. Экспортные торговцы, которые финансировали рост за счет долгов в годы бума, оказались в затруднительном финансовом положении, когда цены на сырьевые товары снизились в результате длительной депрессии, начавшейся в 1873 году.

Когда экономика рухнула, как это произошло в 1873 году, европейские торговые компании обнаружили, что у них очень мало возможностей для взыскания своих кредитов в Африке. 14 Они обратились к своим европейским правительствам с просьбой о финансовой помощи, и те правительства обратились к своему старому резервному средству — договорам, в частности, договорам, дающим европейским компаниям право на другую форму залога для обеспечения взыскания своих долгов: землю. То, что раньше было обильным ресурсом, теперь могло быть ограничено. Европейцы начали захват земель.

Одной из проблем, с которой столкнулись новые колониальные правительства, было соотношение между получением дешевой рабочей силы и улучшением условий жизни. В течение нескольких десятилетий после раздела континента и распределения земель после Берлинской конференции 1885 года было довольно просто создать низкооплачиваемые рабочие места путем введения налогов и законов о бродяжничестве. Историк Фредерик Купер описывает это как «небольшие островки наемного труда, зависимые от бедности» окружающих районов. 15 Приток молодых мужчин в мигрантскую рабочую силу для работы в городах , шахтах и на фермах белых людей сделал «теоретически возможным для работодателей платить рабочим меньше, чем реальная социальная стоимость их проживания», оставляя «неоплачиваемый труд женщин... субсидировать воспитание детей и уход за пожилыми людьми». Это была рабочая сила мечты, которую пытались создать миссионеры.

Прямое налогообложение вновь оккупированных территорий было неотложной задачей для прибывших администраторов, которым из Лондона было дано указание, что «нет надежды на развитие, если мы не сохраним власть и практику прямого налогообложения». 16 Однако нестабильность в Западной и Центральной Африке в XIX веке была результатом перехода от косвенного налогообложения торговли, которое было характерно для работорговли, к более прямому налогообложению населения по мере угасания работорговли. Во всем регионе люди чувствовали себя эксплуатируемыми и предпочитали мигрировать в другие места или следовать за революционными лидерами. Войны, которые возникли в результате, привели к нестабильности, что позволило европейским колонизаторам натравливать врагов друг на друга, захватывая контроль над континентом. Но когда европейские государства пришли к власти над этими же людьми, они скоро поняли, что управление и экономическое развитие обходятся дорого.

Европейский подход к налогообложению в колониальной Африке отражал европейские представления о ценности. Земля была ценной в Великобритании, где ее было мало. Поэтому европейские государства пытались ввести фиксированный «налог на хижины», чтобы увеличить доходы государства на основе земельной собственности. В Сьерра-Леоне первый налог на хижины, введенный в начале 1898 года, должен был составлять десять шиллингов за дом с четырьмя и более комнатами и пять шиллингов за дом с тремя и менее комнатами. К концу 1898 года этот налог ( ) был заменен фиксированной ставкой в пять шиллингов. 17

Переход от оценки труда к оценке земли занял некоторое время. В то же время колониальному государству пришлось полагаться на существующий в африканском обществе показатель богатства: людей.

Колониальное государство обратилось к налогу на труд. И оно получило неожиданную поддержку со стороны коалиции людей. Налог на труд был старой историей. Называемый corvée во Французской империи, этот налог был характерной чертой феодализма, уходящей корнями по крайней мере в египетское царство фараонов — именно так (как мы теперь знаем) были построены пирамиды. Люди в государстве получали защиту этого государства в обмен на уплату налога натурой (сельскохозяйственной продукцией) и определенное количество дней труда в году.

Наличие дешевой рабочей силы благодаря системе трудового налога внезапно сделало возможным быстрое развитие инфраструктуры. В отличие от африканских лидеров, которые подвергались риску переворотов или демократического свержения, если они внезапно повышали налоги, европейцы могли распоряжаться рабочей силой, используя угрозу подавляющего насилия. И подавляющее насилие было повсеместным в первые три десятилетия колониального правления, отчасти из-за стимулов, заложенных в Берлинской конференции 1885 года. Делегаты, собравшиеся в Берлине в период с ноября 1884 года по февраль 1885 года, возможно, нанесли на карты линии, обозначающие территории, которые они собирались колонизировать — в основном для того, чтобы предотвратить войну между европейскими государствами, — но в принципе они должны были продемонстрировать «эффективную оккупацию» территории, иначе она подвергалась бы претензиям соперников. Эффективная оккупация могла быть продемонстрирована наличием «пограничных войск» ( ), поселением белых, эффективным сбором налогов или строительством дорог, железных дорог и других признаков постоянных инвестиций в инфраструктуру, характерных для правительств.

Для территорий, которые не были давней частью мировой экономики — например, тех, которые находились за пределами портовых городов вдоль побережья Африканского континента, — было трудно продемонстрировать эффективную оккупацию европейцами. Французская Экваториальная Африка была известным примером; англо-египетский Судан — другим. В обеих этих колониях военная оккупация, а не гражданская администрация, свидетельствовала как о сопротивлении местного населения навязыванию иностранного правления, так и о ресурсах, необходимых для обеспечения этого правления. Гражданская администрация должна была быть в значительной степени самодостаточной за счет налогообложения. Военная оккупация могла опираться на более щедрые бюджеты, выделяемые армии.

В Нигерии распространение денежной экономики в 1870-х и 1880-х годах привело к

Однако они не были первыми, кто попытался подсчитать экономию, которую получало правительство, используя труд заключенных, а не свободных людей для общественных работ. Из-за необходимости финансировать колонию за счет внутренних налогов губернаторы всегда обосновывали свои решения перед Колониальным управлением. Губернатор Северной Нигерии писал, что «стоимость (рассчитанная как 2/3 от рыночной цены) труда заключенных в связи с общественными работами, за которые в противном случае пришлось бы платить наличными, составила 3878 фунтов». 20 Заключенные «нанимались» различными государственными ведомствами за плату, которая выплачивалась Департаменту тюрем в рамках системы, придававшей рыночную стоимость труду, но исключительно для целей внутреннего учета. Плата, которую Департамент общественных работ выплачивал Департаменту тюрем, была примерно на 60–80 % ниже рыночной ставки заработной платы. 21

Эта система не была ограничена Африкой. Хотя рабство было официально отменено в Соединенных Штатах в конце Гражданской войны в 1865 году, «Поправки о реконструкции» к Конституции США, которые признавали бывших рабов гражданами и защищали их права, также включали положения, разрешающие неоплачиваемый труд заключенных. Введение «черных кодексов» криминализировало такие виды поведения, как «бродяжничество» и нарушение трудовых договоров, и предусматривало наказания, которые приводили к заключению в тюрьмы большого числа бывших рабов. Но из-за недостаточной тюремной инфраструктуры штаты обратились к «аренде заключенных» как средству обеспечения тюрем питанием и жильем, а позднее — к использованию цепных бригад для строительства государственной инфраструктуры. Ученые провели очевидные параллели с самим рабством, но более современной параллелью была система принудительного найма рабочей силы ( ), использовавшаяся в концессиях и колониальными правительствами. 22

В колониальной Африке европейские государства использовали трудовые налоги в дополнение к денежным налогам или налогам натурой. Рабочие вносили вклад в течение одного месяца (хотя, как мы уже видели, вопрос о том, был ли это лунный месяц или солнечный, остается открытым) в год на строительство железных дорог, дорог, портов, тюрем и других общественных сооружений по указанию европейских колониальных чиновников.

Британское государство в Уганде использовало принудительный труд для строительства дорог от Энтеббе до озера Альберт, дороги в направлении Джинджи и постоянных правительственных учреждений в столицах округов. Использование рабского труда было постоянной проблемой для многих государств — как колониальных, так и независимых. Сторонники непрямого правления были особенно обеспокоены влиянием отмены рабства на своих местных партнеров в колониальном правительстве. Фредерик Лугард не сделал ничего для отмены рабства, когда он прибыл в Уганду в 1890 году. Он считал, что для британского правления не было хорошей идеей «сразу же отменять обычаи, традиции и институты страны, в которую мы только что прибыли». Он также считал, что сохранение рабства имело «определенные преимущества в предотвращении праздности и обеспечении уважения к рангу, что само по себе позволяет осуществлять управление полудикой страной». 23 Фактически, когда в 1893 году группа лидеров баганда решила отменить рабство, британский представитель, получивший их декларацию об освобождении, заметил, что «возможно, это лишь предлог, чтобы избежать работы на дорогах и т. д., ссылаясь на отсутствие рабов». 24

Все европейские державы полагались на принудительный труд для реализации проектов развития, направленных на повышение эффективности торговли ( ). Принудительный труд был принят как форма налогообложения и послужил основой для построения всей современной инфраструктуры колоний. В Уганде система «касанву» была введена в начале XX века губернатором как способ обеспечения постоянного притока доступной рабочей силы. В рамках этой системы все мужчины были обязаны в течение одного месяца работать на государственных или частных европейских работодателей. Хотя им платили за этот труд, они также были обязаны платить налог, который точно и удобно равнялся сумме их заработной платы.

Комиссар и губернатор Уганды с 1905 по 1909 год Генри Хескет Белл доложил Колониальному ведомству о способности колонии выполнять дорожные работы «практически без затрат для правительства». 25 Расходы состояли в оплате услуг агентов Баганда, которые собирали налоги и следили за тем, чтобы «дороги содержались в надлежащем порядке», а также информировали «европейских чиновников обо всех важных событиях среди туземцев и сообщали обо всех серьезных правонарушениях». 26 Двадцать восемь из этих агентов получали от британцев за эту работу разную плату в зависимости от их иерархического положения: «четыре агента относятся к первому классу и получают 40 рупий (2 фунта 13 шиллингов 4 пенса) в месяц; восемь агентов относятся ко второму классу и получают 20 рупий; 16 агентов относятся к третьему классу и получают 10 рупий в месяц». Заработная плата была фактически нововведением, заменившим «процент, который они ранее получали от сбора налога на хижины» в качестве стимула для обеспечения достаточного сбора.

Как и в случае с работорговлей, экономические стимулы, предлагаемые новой системой, привлекали новых людей к власти и влиянию. Имперская система, как и все экономические, социальные и политические системы, работала, потому что приносила выгоду своим заинтересованным сторонам ( ), а эти заинтересованные стороны имели власть, чтобы поддерживать систему.

Но империя не была демократической и не была предназначена для того, чтобы приносить пользу большинству, кроме как в виде «просачивания» богатства сверху вниз. Аболиционисты, либеральные экономисты и миссионеры продвигали идею, что, хотя условия труда в колонизированных частях мира были не лучшими, благодаря новым связям с мировой экономикой уровень жизни там начнет улучшаться, так же как и уровень жизни в европейских странах улучшился благодаря доступу к новым ресурсам, добываемым из этих колоний.

Эти небольшие шаги в направлении «цивилизации» и экономического развития должны были осуществляться с минимальными затратами. Весь проект основывался на мобилизации скрытого экономического потенциала, а не на сопоставлении управления с затратами ресурсов, что происходило только в тех случаях, когда был задействован европейский капитал. Империи спасали Королевскую нигерийскую компанию Джорджа Голди или использовали принудительный труд для помощи горнодобывающим предприятиям Сесила Родса в южной Африке. Но они усердно преследовали то, что называлось «императивом доходов» для местного населения. То есть колонии должны

Железная дорога Конго-Океан была одним из самых пугающих примеров использования государством принудительного труда как средства быстрого и дешевого развития экономической инфраструктуры. Строительство железной дороги через Французскую Экваториальную Африку (современную Республику Конго) велось с 1922 по 1934 год под надзором Société de Construction des Batignolles, французской инженерно-строительной компании, основанной в 1846 году (и сегодня известной как Spie Batignolles SA). Более 14 000 рабочих погибли во время строительства железной дороги. 27 Почти все они были фактически вывезены из других частей Африки и протестовали против ужасающих условий. Африканские посредники, чье сотрудничество сделало возможным иностранное управление со стороны горстки французов, отказались поддерживать французов в ущерб интересам своих местных избирателей. В результате восстание Конго-Вара (1928–1931) против французской воинской повинности в конечном итоге спасло жизни конголезцев. Но эта победа дорого обошлась тем людям, которых привезли в качестве призывников в Французское Конго из районов Чада и Центральноафриканской Республики.

Причиной строительства этой смертоносной железной дороги было желание концессионных компаний, которые купили право на землю на территории Франции, транспортировать каучук, пальмовое масло, слоновую кость и лесоматериалы из своих частных концессий вверх по реке Конго от Браззавиля до атлантического порта Пуэнт-Нуар. Система концессий была названа «дешевой колонизацией» автором недавней книги о железной дороге Конго-Океан, Дж. П. Доутоном. 28 В таких частях Африки, как Нигерия или Уганда, где колониальное государство смогло прижиться к существующим системам сбора доходов, стремление к самообеспеченности в области налоговых поступлений было довольно быстрым, даже если и не безболезненным. Но в таких частях Африки, как Намибия (управлявшаяся как Германская Юго-Западная Африка до Первой мировой войны) или Французская Экваториальная Африка, практически не было налоговой базы, которую можно было бы использовать, и мало очевидных активов, которые можно было бы использовать для получения прибыли. Вместо этого решением стали концессионные компании. Они функционировали как своего рода налоговая ферма: компании покупали право управлять определенной территорией в качестве монополии. Африканские торговцы и земледельцы могли покупать и продавать только у концессионной компании, и на данной территории была разрешена только одна концессионная компания. Затем каждая концессионная компания платила правительству ежегодную ренту, а в случае Французской Экваториальной Африки — 15-процентную роялти от любой прибыли. Другими словами, государство передавало сбор доходов на аутсорсинг.

В случае концессионеров Французского Конго, хотя концессии были обширными, их прибыльность была ограничена инфраструктурой. Непроходимые пороги между Браззавилем и океаном означали, что возможен был только сухопутный маршрут, но это требовало огромных трудовых затрат. Французское правительство до сих пор даже не смогло проложить надежные телеграфные линии, не говоря уже о строительстве более 300 миль железной дороги, которое потребовало бы прокладки туннелей через горы, строительства мостов через крутые ущелья и прокладки пути через густой лес. К счастью для концессионеров, французы отказались подписать соглашение Международной организации труда, которое ограничило бы использование ими призывной рабочей силы.

В 1909 году французское правительство одобрило кредит в размере 21 миллиона франков на строительство дорог, железных дорог, средств связи, больниц и других административных зданий. К 1921 году, как отметил один из наблюдателей, «кредит в размере 21 миллиона был исчерпан, но результаты этих расходов были весьма скромными». В 1914 году был выдан второй кредит в размере 171 миллиона франков, который был полностью направлен на строительство железной дороги. «Проблема рабочей силы», с которой сталкивались все белые работодатели, ищущие дешевую рабочую силу в Африке, дала о себе знать. Правительство « » отреагировало на это ограничением числа подневольных рабочих, которые могли работать на концессионных компаниях, и привлечением их к работе на железнодорожном проекте с оплатой в размере одного франка в день, с дополнительными расходами на продовольствие и проживание в размере 1,8 франка на человека в день. Даже если предположить, что эти расходы были оплачены, компания, строившая железную дорогу, получала гарантированную прибыль в размере 20 процентов сверх затрат, поскольку оплата рабочей силы оставалась за колониальным государством. 29

Congo–Océan была особенно вопиющим примером этого более широкого явления принудительного труда. Но трудно представить, как любая форма налогов на труд и принудительный труд может рассматриваться как благонамеренная. Кто мог бы предположить, что это было хорошей вещью?

На самом деле, многие.

Фредерик Лампорт Барнард, морской лейтенант, написавший книгу «Трехлетнее плавание по Мозамбикскому проливу» о своем пребывании в патруле по борьбе с работорговлей в середине XIX века, прокомментировал наем французами рабов. Соглашение, заключенное между французами на острове Бурбон и имамом Занзибара, разрешало «нанимать рабов при условии, что будет выплачена цена их свободы и что они согласны работать в течение определенного количества лет». 30 Барнард надеялся, что благодаря этой договоренности положение африканцев «значительно улучшится, поскольку в конечном итоге они смогут вернуться в свою страну с суммой денег и ремеслом, и, возможно, это будет одним из лучших способов начать цивилизацию в Африке, без которой работорговля никогда не будет искоренена, несмотря на все жертвы Англии в виде человеческих жизней и богатств».

Аргумент о том, что работорговля может быть искоренена только «цивилизацией», а «цивилизация» возможна только благодаря найму рабов, может показаться замкнутым. Но он был широко распространен. Как утверждал колониальный секретарь, ответственный за заключение контракта на проект железной дороги Конго-Океан, «во имя права человечества на жизнь колонизация, как агент цивилизации, возьмет на себя ответственность за развитие». 31 Именно экономическое развитие позволило бы африканцам обрести свободу. Все, что им нужно было сделать, — это позволить колонизации произойти, и все будет хорошо.

Среди колониальных держав явно существовало убеждение, что труд в Африке был неправильно стимулирован. Это мнение формировалось с момента отмены рабства в Великобритании. Существовал аргумент, что африканцы не обладали надлежащей трудовой дисциплиной; им нужны были миссионеры, чтобы научить их морали трудолюбия; их нужно было облагать налогами, чтобы заставить работать; их нужно было принуждать к труду для развития современной инфраструктуры. И это был доминирующий аргумент того времени.

В некотором смысле это было выражением «подталкивающей» экономики рубежа веков. Политические экономисты считали, что для стимулирования поведения правительствам и работодателям нужно было лишь немного скорректировать отношения между людьми, деньгами, работой и собственностью. Сообщив людям, что при новом колониальном правительстве они должны будут платить налоги и что у них есть два варианта их уплаты — в виде месяца неоплачиваемого труда на государство или в виде работы за заработную плату, предлагаемую европейскими компаниями, поселенцами и правительствами — колонизаторы верили, что они создали рабочую силу там,

Столкнувшись с возможностью помочь запустить экономику после отмены рабства, миссионеры прибыли в Африку с советами о том, как стать лучшими работниками. Они выучили местные языки и перевели концепции, чтобы дать полезные советы о бережливости, пунктуальности и трудолюбии. Они надеялись создать образцовую рабочую силу, опираясь на уроки промышленной трансформации Европы. Но в своем благонамеренном патернализме они применили свои собственные взгляды на африканских рабочих — что они должны работать на кого-то другого, что лень является их неотъемлемой чертой — и очень частичное понимание тех видов стимулирующих механизмов, которые создали условия для низкооплачиваемого наемного труда в индустриальной Европе. Они считали, что африканцы должны научиться соблюдать время, дисциплину и усердно работать. Столкнувшись с проблемой дешевого развития, колониальные правительства приняли те же решения. Рабочая сила была слишком дорогой. Людям нужно было дать надлежащее промышленное образование и правильные стимулы. Их нужно было заставлять работать.

Но дело не в том, что люди не хотели работать. Дело в том, что, имея выбор работать на себя, на своей земле, или на кого-то другого на неопределенный срок, кто бы выбрал последнее?

OceanofPDF.com

Глава 4

Денежные проблемы

I

1883 году Ричард Бертон прибыл на Золотое побережье. Прошло почти двадцать лет с момента его предыдущего визита в качестве британского консула в Западной Африке. Бертон опубликовал четыре книги о своих путешествиях по этому региону, и главный вывод из них был такой: ему там не понравилось. Так почему же шестьдесят двухлетний Бертон через два десятилетия снова сел на корабль, направлявшийся на Золотое побережье?

Подсказка кроется в названии колонии: он отправился на поиски золота.

В своей двухтомной книге «На Золотое побережье за золотом», изданной в 1883 году, Бертон называет своих читателей глупцами за то, что они не воспользовались богатствами Золотого побережья. «Половина промывок пропадает зря... Не было создано ни одной компании, не был отправлен ни один геодезист?» 1 Золото практически лежит на поверхности — «Африка однажды будет равна полудюжине Калифорний» — просто приезжайте и забирайте его.

Газета Pall Mall Gazette довольно резко оценила работу Бертона, указав, что «главная трудность» африканской добычи полезных ископаемых «заключается в вопросе рабочей силы», который необходимо решить путем «иммиграции кули». Однако главная мысль книги — что «на Золотом берегу (Gold Coast) все еще имеется золото в изобилии» — была повторена газетой Gazette, что и было настоящей целью пиар-акции Бертона. 2

Экспедиция Бертона на Золотое побережье была профинансирована Джеймсом Ирвином, ливерпульским торговцем пальмовым маслом и филантропом, который управлял по меньшей мере шестью золотодобывающими компаниями. 3 В экспедиции Бертона не было никаких благих намерений. Добыча полезных ископаемых — это, безусловно, эксплуататорская практика. Условия труда были ужасными. Добыча полезных ископаемых наносила ущерб окружающей среде. Золотая и другие минеральные лихорадки, возглавляемые спекулянтами, такими как Сесил Родс, были известны своим насилием и развратом.

Спекулятивное горнодобывающее предприятие Бертона оказалось финансовой пирамидой, и это заставляет меня улыбнуться, потому что Бертон получил небольшую расплату от африканцев, которым он так часто заявлял о своем интеллектуальном превосходстве. Но это также знаменует собой интересный момент из-за того, что в то же время происходило с британским вмешательством в денежную массу Африки.

Первые впечатления Ричарда Фрэнсиса Бертона от Западной Африки не были положительными. После бродячей молодости в Европе и захватывающей карьеры в Британской индийской армии он сделал себе имя как писатель-путешественник и исследователь, путешествуя в Мекку под видом и ища исток Нила. Но недавно он женился в Великобритании. Чтобы обеспечить себе более стабильный и уважаемый доход, чем его предыдущие приключения, он принял правительственную должность в Западной Африке. Он был в плохом настроении, потому что ему пришлось оставить свою новую жену. Будучи решительным свободолюбивым человеком, он с неохотой работал на правительство. Он особенно ненавидел аболиционистов и миссионеров, которых встречал повсюду в Западной Африке. И как человек, который наслаждался различиями и экзотикой, он не был поклонником чернокожих юристов и врачей, священников и учителей, которые обосновались в викторианских городах Фритаун и Лагос.

Консульство Бертона находилось на острове Фернандо-По, примерно в тридцати милях от побережья современного Камеруна. Остров ненадолго стал новым местом для обработки освобожденных африканцев, спасенных от работорговли Королевским флотом, когда Фритаун временно вышел из моды в 1820-х годах. Некоторые из этих освобожденных африканцев остались там, наряду с несколькими группами миссионеров и поселенцев, пытавшихся сделать производство сельскохозяйственной продукции жизнеспособным способом существования. Бертон презирал все это место и считал, что британская «цивилизация, торговля и христианство» развращают Африку.

Во время того первого визита на Золотое побережье Бертон написал главу в своей книге «Странствия по Западной Африке», посвященную «Золоту в Африке». 4 В ней он объяснял процессы поиска и добычи золота, но цитировал голландского путешественника и купца XVII века Виллема Босмана, чтобы указать на неэффективность африканских методов добычи. Он сетовал на то, что, поскольку европейцы никогда не смогут контролировать земли в Африке, у них никогда не будет возможности «добывать гораздо более богатые сокровища, чем те, которые добывают негры».

Бертон и другие европейцы, интересовавшиеся золотом, были разочарованы явно хаотичным и небрежным подходом к поиску золота в Западной Африке. В Конкаду, части королевства Асанте в современной Гане, после сбора урожая, как сообщал Босман, женщины занимались промывкой золота, но «в течение многих лет в одном и том же месте», не ища источника золота и, следовательно, добывая его все сразу. Неважно, что именно подход «добыть все сразу» к добыче серебра стал причиной инфляции в Европе в XVII веке. Медленное и постепенное накопление золота гораздо больше соответствовало темпам экономического роста в Асанте.

Вдали от Золотого берега, в глубине Западной Африки, откуда Ричард Бертон передавал репортажи с золотых приисков, правительство Ашанти исторически контролировало валюту с помощью нескольких механизмов. Поскольку Золотой берег с древних времен был источником золота для Европы, Африки и Ближнего Востока, правительство Ашанти контролировало все золото с помощью своего рода центрального монетного двора. Любые золотые самородки, найденные в Ашанти или привезенные в Ашанти, должны были сдаваться в королевский монетный двор, где их измельчали в золотой пыль, которая была средством обмена. В соседнем королевстве Дагомея Бертон в 1864 году жаловался, что когда испанские золотые дублоны использовались для оплаты рабов, «монарх

Бертон завершил свою главу «Золото в Африке» цитатой из «мистера Уилсона», который в своем отчете о Западной Африке написал: «эти рудники должны эксплуатироваться так, как есть», потому что «мир не страдает от нехватки золота, а относительно небольшие количества, которые доставляются к побережью, поддерживают постоянные контакты между людьми и цивилизованными людьми и, в конечном итоге, несомненно, станут средством внедрения цивилизации и христианства среди них».

Бертон полностью не соглашался с этим. Он писал, что «тщетна надежда» на то, что африканцы станут лучше «благодаря европейским отношениям », и считал «прискорбным, что не были приняты активные меры по исследованию и эксплуатации». К счастью для Бертона, такая возможность открылась десятилетие спустя.

В своем постоянном стремлении к свободной торговле британское правительство в 1872 году санкционировало покупку у голландцев их территорий на Золотом берегу. Это расширило британское присутствие на Золотом берегу, но также привело к прямому конфликту между британским отношением к тарифам и королевством Асанте. На протяжении веков, пока голландцы занимали Золотой берег, они всегда платили Асанте ренту в качестве ежегодного налога. Но британцы отказались ее платить. В 1874 году между двумя сторонами началась война. Когда в 1875 году объединенные британские войска, в состав которых входили прибрежные фанте и полк из Вест-Индии, разгромили Асанте, они ввели свободную торговлю, отменили рабство в королевстве и приступили к освоению завоеванных территорий.

В 1877 году, вскоре после насильственного завоевания королевства Ашанти, Джеймс Ирвин заплатил двум агентам за поиски золота в северных регионах колонии Золотой Берег. Агенты, по-видимому, купили права на разработку ряда известных рудников вдоль реки Анкобра за 40 000 фунтов стерлингов, но не последовали совету Ричарда Бертона отправиться к источнику. Затем Ирвин создал ряд компаний и выпустил их акции, а сам выкупил права на разработку за 75 000 фунтов стерлингов из денег инвесторов.

Так какое же место в этой схеме занимал Бертон? Ирвин нанял его в 1881 году, чтобы поддерживать интерес инвесторов к своим компаниям и потенциальным богатствам, которые они могли добыть на Золотом Берегу. Ирвин также назначил Бертона в совет директоров одного из своих горнодобывающих предприятий и платил ему акциями. Бертон, казалось, наткнулся на буквальную и фигуральную золотую жилу.

Когда в 1875 году британцы и их союзники из племени фанте победили королевство Асанте, золотой песок перестал быть денежной единицей королевства. То, что произошло дальше, экономические историки и антропологи описывают как «валютный переход»: переход от доколониальной валюты к валюте, «улучшенной благодаря колониальной политике, такой как создание валютных советов, демонетизация местных валют, введение налогов, подлежащих уплате наличными, и наемный труд». 5

Великобритания постепенно перешла на золотой стандарт с начала XVIII века. Это была важная мера по борьбе с кредитными кризисами, вызванными распространением в начале XIX века векселей торговых банков. Привязка бумажных денег, находящихся в обращении, к металлическим деньгам, хранящимся у правительства, дала Великобритании возможность контролировать количество денег в обращении и, теоретически, объем кредитов, поскольку банки были юридически обязаны конвертировать валюту в золото и не могли печатать деньги сверх своих резервов. Оборот большего количества бумажных денег был связан с проблемой инфляции, а в экономике, движимой стремлением удержать на низком уровне как заработную плату, так и стоимость жизни — с целью максимизации прибыльности капиталовложений — инфляция вызывала беспокойство.

Великобритания практически в одиночку придерживалась золотого стандарта до середины XIX века, когда внезапное открытие золотых месторождений в Калифорнии и Австралии подтолкнуло Францию и Соединенные Штаты, которые использовали как золото, так и серебро, к переходу на золотой стандарт. Мне пришлось прочитать четыре разных объяснения того, почему это произошло, чтобы понять это, так что, лучше поверьте, я поделюсь этим с вами сейчас. По сути, соотношение между золотом и серебром было фиксированным в этих двух биметаллических экономиках. В США по закону цена шестнадцати унций серебра равнялась цене одной унции золота. Но поскольку рынок оценивал базовые товары (серебро и золото) в соотношении 15,5 к 1, любой, кто мог себе позволить купить одну унцию золота, отправлялся с ней в монетный двор в обмен на шестнадцать унций серебра (законная обменная стоимость), продавал серебро и получал разницу в качестве прибыли. Если бы достаточное количество людей поступило таким образом, то монетный двор остался бы без серебра и имел бы только золото.

Почему это так важно? Потому что золото и серебро использовались и как валюта, и как сырьевые товары, и в результате у каждого из них было две разные цены.

Это возвращает нас к западноафриканскому побережью, где Ричард Бертон грубо отзывался об африканском интеллекте и рекламировал Джеймса Ирвина.

Аболиционисты не были поклонниками товарных валют, потому что считали унизительным для порабощенных африканцев продавать их за вещи. Они считали товарные валюты примитивной, несовершенной и неэффективной формой бартера. Для многих активистов, выступавших против рабства, читавших о «бартере» на африканском побережье, эта система казалась непрозрачной, отсталой и иррациональной. Африканцы, продававшие других африканцев за «простые безделушки и украшения», или, как историк Филип Кертин назвал это, миф о «оружии и безделушках», по понятным причинам выглядели скорее ужасной трагедией, чем чем-то, что они хотели бы понять. 6 Активисты, борющиеся против рабства, считали очевидным, что африканские продавцы рабов недооценивали рабов, поскольку сами не ценили различные товары — бусы, алкоголь и ткани, оружие низкого качества — на которые их обменивали. Это выглядело как бартерная экономика, в которой африканцы на протяжении веков систематически получали очень невыгодные сделки.

Классическое учебниковое объяснение бартера и появления современных денег, основанное на идеях Смита, начинается с того, что пекарь, желающий купить мясо, должен был ждать, пока мясник захочет купить хлеб, чтобы совершить обмен. Это неэффективно, и Смит пишет, что такая система «должно быть, часто затрудняла обмен». Таким образом, деньги существуют для того, чтобы упростить эту систему, и представляют собой инновацию в разделении труда, которая сигнализирует о начале цивилизации (цивилизация является синонимом разделения труда, которое делает возможной работу «политического экономиста эпохи Просвещения, которому не нужно печь свой собственный хлеб»).

Очевидно, что существовали стандартные курсы обмена, что указывает на то, что африканские экономики были монетизированы, но, как и на большинстве товарных рынков, цены менялись в зависимости от спроса и предложения. Например, торговцы, которые в один год приплывали на побережье, чтобы продавать алкоголь, могли обнаружить, что он «не пользуется большим спросом», и в результате им

Ключевым моментом является то, что продажа и покупка происходили одновременно, причем цена конвертации товаров по обе стороны сделки могла изменяться. Торговля на побережье не была похожа на покупку чего-либо в супермаркете; она была похожа на торговлю на Чикагской товарной бирже. Торговец сырьевыми товарами, пытающийся продать нефть и купить золото, должен обращать внимание на цену (спрос/предложение) обоих товаров. Обе цены выражены в фунтах или долларах, но они меняются в зависимости от спроса и предложения и меняются относительно друг друга.

Джон Мэтьюз, лейтенант Королевского флота, который писал о своих путешествиях по Сьерра-Леоне в 1780-х годах, объяснял денежную систему на побережье следующим образом: «От Сенегала до Кейп-Маунта номинальная стоимость товаров измеряется в барах, откуда и происходит название «барная торговля»; от Кейп-Маунта до Кейп-Пальмас они называются «штуками», откуда и происходит название «штучная торговля»; от Кейп-Пальмас вдоль всего Золотого берега до Уиды они называются «акки», оттуда до Бенина — «паунами», а от Бенина до Бонни, Нового и Старого Калабара, Камеруна и Габона — «копперс» (Coppers)». 7

На Золотом берегу унция золота равнялась шестнадцати акки (каждый весил одну шестнадцатую унции, или 1,8 грамма золота). Но если вы не торговали золотом, торговля могла выглядеть так, как записано Королевской африканской компанией: «3 перпетуаны и три листа (оба типа ткани) = 1 унция и два акки = 9 сундуков кукурузы». Для сравнения, это было бы равноценно трем бочкам нефти марки Brent = 123,21 доллара США = 1,94 грамма золота. В обоих случаях в основе торговли по-прежнему лежит денежная стоимость, даже если торговцы сначала не торгуют в денежной валюте.

Европейцы начала XIX века считали, что «современные» государства имели системы обмена, в которых использовалась денежная валюта, а Африка — нет. Если бы у всех людей была «склонность» к бартеру, как считал Смит, то современные государства и современные экономики отличались бы цивилизованным подъемом монетизации. В воображаемой современной экономике начала XIX века все, что продается, имело бы денежную стоимость, а товары или, как в последней главе, время, измерялись бы в денежном эквиваленте.

Но этот идеал монетизации игнорировал широко распространенное существование немонетизированного обмена в якобы современных европейских экономиках. А именно, он игнорировал существование как экономики подарков, так и экономики кредита как сосуществующих черт даже полностью монетизированных экономик. Обычно экономика подарков и экономика кредита рассматриваются антропологами и экономистами отдельно. Но на самом деле они не так уж и отличаются друг от друга. Если друг приглашает вас на ужин, он дарит вам гостеприимство. Вы, вероятно, принесли с собой бутылку вина, цветы или десерт. Но это не должно быть денежным эквивалентом ужина. И если бы вы попытались заплатить за ужин наличными, уходя, вы, вероятно, больше не были бы друзьями. Однако вы социально в долгу у него: вам, вероятно, придется скоро пригласить его на ужин, и тогда он принесет с собой коробку конфет.

В прибрежных районах Западной Африки была еще одна причина полагаться на товары, а не на валюту. Это была кредитная система. Африканские торговцы брали товары у европейских торговцев в кредит и обещали их вернуть. Затем они отправлялись на рынки вдали от побережья и обменивали европейские товары на товары, которые были востребованы на побережье, будь то слоновая кость, пальмовое масло или рабы. Эта временная задержка позволяла африканским торговцам проверить товары на рынке и убедиться, что они хорошего качества и стоят того, что они ожидали. Если они не стоили того, что говорили европейцы, африканские торговцы могли вернуться к европейским торговцам с меньшим количеством рабов или товаров в обмен; или они могли просто никогда не возвращаться с выплатой и прекратить отношения.

Межкультурная торговля требовала механизмов конвертируемой валюты и средств гарантии подлинности. Стоимость товаров рассчитывалась на основе способности торговцев определять подлинность и известного спроса на товар в других местах. Это способствовало развитию механизмов доверия и ответственности. Кредит и долг являются основой экономического обмена, поскольку они позволяют учитывать фактор времени. В тесном сообществе пекарь, возможно, с удовольствием будет по-прежнему ежедневно поставлять хлеб мяснику, одновременно ведя учет того, какое количество мяса ему причитается в будущем. Он знает и доверяет мяснику, поэтому с удовольствием ведет учет самостоятельно и верит, что когда однажды он появится у мясника, чтобы попросить мяса, долг будет погашен. В торговле на большие расстояния необходимо использовать и другие формы обеспечения кредита: торговое обеспечение, гарантии, фьючерсные опционы на товары, рекомендательные письма и даже заложники. Вспомните все случаи, когда вам приходилось вносить залог за квартиру или автомобиль: это и есть форма гарантии. Для африканских купцов, участвовавших в атлантической торговле с европейцами, и для европейцев, торговавших с африканскими купцами, долги были формой богатства, которое еще предстояло реализовать.

Историк Марион Джонсон в 1970-х годах проделала новаторскую работу, пытаясь развеять стереотип о том, что африканская торговля не была монетизирована до введения валюты колониальными правительствами. Она специально исследовала каури — небольшие ракушки, импортируемые на рынки Западной Африки из Восточной Африки и Индийского океана. В своем исследовании она продемонстрировала, что каури не были формой «примитивных денег», а были «сложной формой валюты, способной адаптироваться к особым потребностям западноафриканской торговли». Каури были полезны в качестве валюты, поскольку их нельзя было подделать. Их также нельзя было девальвировать так, как металлические валюты, путем «срезания» кусочков золота или серебра с монеты или фальсификации содержания металла. Добавление каури к обменному курсу в 1823 году: 16 000 каури = шестнадцать акки = одна унция золота = 2 фунта стерлингов. 8

Каурии были хорошей валютой, потому что они были редкими, долговечными и их нельзя было подделать. Другими словами, каури функционировали во многом как золото: они использовались в религиозных целях, как золото, принадлежавшее католической церкви в средневековой Европе; их «добыча» была относительно дешевой; их цена колебалась на рынке. В конце XVIII века тонна каури — около 800 000 ракушек — стоила до 80 фунтов стерлингов.

Отдельные каури никогда не стоили очень дорого. Их стоимость менялась со временем, особенно быстро снизившись во второй половине XIX века по мере роста их предложения. Но и пенни не

В XIX веке дробные деньги, стоимость которых была ниже британского пенни, были полезны в экономике, которая росла меньше, чем британская. Как объяснил один ученый, для потребителей на побережье Западной Африки «британский пенни стоил около 125 каури, а... дневной запас еды для одного человека стоил, возможно, восемьдесят каури»; один банан стоил пять каури, или «одна двадцать пятая часть пенни». 9

Могли ли европейские торговцы использовать эту систему для арбитража? Безусловно. Они воспользовались тем, что могли относительно дешево закупать стеклянные бусины или каури; европейские купцы также пытались производить более дешевые версии дорогих индийских тканей, чтобы сократить свои расходы и увеличить прибыль. Главное было найти преимущество, и в результате британские оптовые торговцы на местах, например в Лагосе, сопротивлялись переходу от торговли в стиле биржевой площадки так долго, как могли, даже несмотря на то, что политические экономисты в Великобритании утверждали, что монетизация была частью цивилизационного пакета, который империя приносила миру. Британское правительство давило на британских торговцев, поскольку считало, что монетизация улучшит экономику Западной Африки, сделав ее более рациональной и облегчив международную торговлю.

Однако важно помнить, что денежные системы, действовавшие в Европе, США, Латинской Америке и европейских колониях, были далеки от стабильных и рациональных систем, которые противопоставлялись африканскому «бартеру». На протяжении первой половины XIX века внешняя торговля во всем мире чаще всего осуществлялась с использованием векселей — фактически как долговых расписок, которые можно было обменять у определенного торговца или в банке, или обменять снова (часто по курсу ниже номинальной стоимости). Даже национальные валюты на протяжении всего столетия то переходили на серебряный стандарт, то от него отказывались. В США до принятия Национального банковского закона 1863 года банки выпускали свои собственные валюты, которые в определенных случаях были обеспечены лишь доверием. В результате такого частного выпуска валюты доллар не всегда равнялся доллару: если банк, выпустивший его, находился далеко или был неизвестен получателю, он мог стоить меньше, чем если бы банк находился в том же городе, где осуществлялась сделка, или имел хорошую репутацию. 10

Другими словами, мнимая огромная разница между африканскими валютами и другими валютами была именно этим: мнимой. Она основывалась на идее, что, поскольку валюта была товаром (ракушки каури), она не была настоящими деньгами — как будто золото и серебро не были также товарами. Наблюдение за тем, как кто-то покупает банан за пять ракушек каури, считалось бессмысленным бартерным обменом.

Но это было не безобидное предположение. Оно было окрашено чувством превосходства и недостатком знаний. К 1817 году британцы считали, что они только что «исправили» свою собственную денежную систему, и хотели помочь другим людям понять, насколько отсталыми были их взгляды на деньги. Столкнувшись с собственной проблемой крайне нерегулируемой валюты, Великобритания считала, что находится в особенно выгодном положении, чтобы давать советы другим экономикам.

В период с 1644 по 1672 год 12 700 мелких денежных жетонов были выпущены частными компаниями в 1700 различных городах Англии для проведения мелких транзакций. Экономические историки Томас Сарджент и Франсуа Вельде назвали это «большой проблемой мелкой сдачи». 11 Они описывают, как в то же время, когда все эти жетоны мелкой монеты были в обращении, золотая монета «гинея» следовала за рынком золота, а не имела фиксированную стоимость. Так, например, в 1695 году гинеи принимались в качестве оплаты налогов по рыночному курсу золота в двадцать девять шиллингов. Другими словами, золото монеты гинея по-прежнему функционировало как товар, оцениваемый в момент продажи на рынке, а не как символическая учетная единица. Британская гинея не сильно отличалась от западноафриканской «унции».

В конце XVII века британское правительство попыталось решить проблему мелкой разменной монеты и существования золотой монеты с рыночной стоимостью, зафиксировав соотношение между шиллингом и гинеей на уровне двадцати одного шиллинга. Но к 1770-м годам частные фирмы вновь начали выпускать символические монеты, на этот раз в качестве дробных частей стабильной золотой валюты, стоимость которой не менялась вместе с ценой товара. Только в 1816 году, с принятием Закона о монетном деле, золото стало стандартом стоимости, а в 1817 году частное чеканка монет была объявлена вне закона ( ). На практике потребовалось двадцать лет, чтобы частные жетоны были постепенно выведены из обращения. Даже после этого монеты сохранили свои старые номиналы: фунты, шиллинги и пенсы, в единицах, которые упорно не поддавались десятичной системе до 1971 года.

Конвертация между различными средствами обмена была стандартной практикой в международной торговле и путешествиях в XVIII и XIX веках. Но идея о том, что одна система конвертации была более разумной или «рациональной», лежала в основе британского вмешательства в африканские денежные системы. Колониальные администраторы и купцы утверждали, что использование африканскими и европейскими денежными системами одинаковых концепций конвертируемости и единиц учета устранит часть загадочности и путаницы из процесса торговли и непреднамеренно снизит влияние африканских купцов в процессе торговли. Но в основе этих изменений лежало убеждение, что британские политики и бизнесмены решили эту проблему и что внедрение их решения в «отсталый» мир африканских «бартерных» экономик приведет к их монетизации и повышению эффективности торговли, несмотря на любые доказательства обратного.

К 1860-м и 1870-м годам гуманисты испытывали новые опасения по поводу экономики Африки: они были обеспокоены тем, что дешевые товары, которые стали дешевле благодаря промышленной революции и заменили

И если сырьевые товары являются деньгами, то означает ли переизбыток дешевых сырьевых товаров безудержную инфляцию?

Каури были мелкой разменной монетой. Для быстро развивающейся экономики проведение большого количества транзакций с мелкой разменной монетой может стать неудобным. Существовала ли альтернативная валюта с более высокой стоимостью, эквивалентная банкноте в 100 фунтов стерлингов? Это зависело от местной экономики, но могло варьироваться от крупного рогатого скота до ткани, испанских золотых монет и, что особенно важно, людей: по сути, мобильных, неделимых активов с известной денежной стоимостью. Экономический историк Ян Хогендорн говорит, что в Северной Нигерии рабы функционировали как высокоценная валюта. Когда в 1899 году Королевская нигерийская компания отчиталась перед британским правительством о том, как функционировала торговля в халифате Сокото, ее представитель, основатель Джордж Голди, сказал, что каурии не использовались для очень крупных платежей: «рабы были средством крупных платежей... на севере». 12

Отмена работорговли и попытки отменить рабство в африканских колониях имели тот же эффект, что и отмена банкноты номиналом 100 фунтов стерлингов. А к концу XIX века огораживание земель в новых колониях оказало аналогичное пагубное влияние на богатство, связанное с крупным рогатым скотом.

Однако с распространением отмены рабства под властью Великобритании и Франции стоимость рабов как инвестиций начала снижаться. Права собственности на людей были неравномерно заменены правами собственности на землю. Стоимость любого актива по крайней мере частично зависит от того, сколько люди будут готовы за него заплатить в будущем. И с сокращением рынка рабов спрос снизился, что привело к падению цен. Богатые люди начали диверсифицировать свои инвестиции в другие активы.

Дорогие предметы роскоши, такие как индийские ткани и оружие, были одним из вариантов, поскольку они также функционировали в качестве более крупных форм валюты. Снижение стоимости этих товаров по мере того, как промышленные процессы заменяли кустарное производство, также способствовало инфляции. В то время как индийский хлопчатобумажный текстиль мог быть дорогостоящим товаром в XVIII веке, британские фабричные ткани стоили гораздо меньше, а это означало, что для покупки товаров, которые продавали африканцы, требовалось большее их количество. А с увеличением количества ткани в обращении ее стоимость на внутренних рынках также снизилась. С точки зрения товаров это было хорошо: больше людей, чем когда-либо прежде, могли позволить себе купить ткань. С точки зрения валюты это было более проблематично.

С 1860-х годов количество каури, находящихся в обращении в Западной Африке, начало быстро расти. Каури привозили торговцы, возвращавшиеся из Индийского океана, в частности с Мальдивских островов. Первоначально эта торговля также регулировалась государством, как и торговля золотом в Асанте. Например, португальские купцы получали от своего короля лицензию на ввоз 500 центнеров каури для торговли на Сан-Томе. Но с отменой регулирования в пользу свободной торговли любой купец мог ввозить каури. А с бумом торговли пальмовым маслом с середины XIX века с каждым годом требовалось все больше каури. Губернаторы Золотого Берега подсчитали, что в пиковые годы производства пальмового масла во второй половине XIX века в колонию ежегодно поступало 150 тонн каури (120 миллионов каури). 13

Все больше европейцев интересовались африканской торговлей и нуждались в каури для совершения сделок. Они также нуждались в них для оплаты труда наемных рабочих. По мере роста спроса на каури во внутренних районах, с присоединением все большего числа рынков к зоне обращения каури и их интеграцией в атлантическую экономику, цена на каури на европейских рынках росла. Для покупки тонны каури требовалось все больше европейских денег.

Торговцы всегда ищут преимущества на любом гиперконкурентном рынке сырьевых товаров. В поисках каури на Мальдивах один торговец остановился на Занзибаре и нашел другой вид ракушек. Они оказались приемлемыми для некоторых африканских торговцев пальмовым маслом в Лагосе и в конечном итоге заменили старые — и все более редкие — мальдивские каури. Новые, более крупные каури из Занзибара оценивались по курсу одна тонна, равная трем галлонам пальмового масла, за один серебряный доллар, и в период с 1851 по 1869 год в Западную Африку было импортировано более 14 миллиардов каури. Подобно недавно обнаруженной жиле золота или серебра, эта перемена стала благом для таких торговцев, как гамбургская фирма O'Swald, которой удалось монополизировать торговлю каури из Занзибара в первые годы.

Но это не было мошенничеством или аферой. Африканские купцы не были обмануты хитрыми европейцами. С точки зрения африканских правительств, контролировавших торговлю, у новых громоздких каури из Занзибара были свои преимущества. Король Дагомеи Гезо отказался переходить на металлические монеты, потому что их легко было подделать, а при оценке богатства купцов своего королевства «само количество каури делало невозможным скрыть накопленное богатство» и уклониться от уплаты налогов. 14

В Дагомее валюта каури регулировалась государством. Арчибальд Далзел, который жил в Уидахе, прежде чем стать губернатором замка Кейп-Кост, опубликовал историю королевства. В ней он писал, что «известные ракушки, называемые каури, которые привозятся с Мальдивских островов, являются валютой страны, где тысяча каури равна половине кроны. Они обращаются в стране в свободном виде, но все выплаты из королевского дома производятся в виде связок каури, содержащих по две тысячи штук каждая, за вычетом одной сороковой части в качестве вознаграждения женщинам короля за прокалывание и нанизывание их». 15 Это налогообложение было способом вывода каури из обращения, управления инфляцией и пополнения государственных доходов.

Хотя каури из Занзибара были значительно дешевле, чем каури с Мальдивских островов в первые годы переходного периода, они также стоили меньше на западноафриканском рынке. Одной из причин этого было то, что они были больше и поэтому их было сложнее транспортировать вглубь страны для торговли. Мелкие монеты удобны, потому что их можно использовать для мелких покупок, а также потому, что их легко носить с собой. То же самое можно сказать и о кораллах Мальдив, которые перевозились вместе в удобных нитках по сорок штук и могли носиться на шее. Более крупные кораллы Занзибара были более громоздкими, и стоимость их перевозки вглубь материка была значительной. Цены на побережье росли из-за сочетания нескольких факторов: увеличения объема торговли, большей интеграции в денежную экономику и

Представьте, что когда вы были молоды, буханка хлеба стоила 50 пенсов, а сейчас, в результате ежегодного роста и нормальной инфляции по индексу потребительских цен ( ), она стоит 3 фунта. Вы можете просто перейти от ношения с собой монеты в 50 пенсов (или, точнее, пятидесяти пенсов) к трем монетам по 1 фунту. Проблема в Западной Африке в 1860-х годах заключалась не в том, что цены выросли, а в том, что людям приходилось носить с собой 300 пенсов, чтобы заплатить за хлеб. Бертон, фактически, предоставил доказательства того, что цены росли. Во время поездки в Дагомею он был удивлен, обнаружив, что стоимость закуски, которую он купил, за шесть лет выросла с трех каури до двенадцати. Но зарплаты тоже росли. Проститутки брали в четыре раза больше, чем раньше — восемьдесят каури вместо двадцати. Необходимы были не столько дефляционные меры, сколько выпуск новой, более удобной в обращении валюты с тем же обменным курсом.

Жизнь в высокомонетизированной экономике с широко распространенной валютой мелкого номинала сама по себе не является признаком бедности, даже если покупательная способность валюты другой страны значительно выше. Это может означать, что страна не сильно зависит от импорта для удовлетворения основных потребностей. На самом деле это было противоположно тому, что думали гуманисты XIX века: что африканские экономики стали слишком зависимыми от импорта и «легкого» и «развращающего» варианта похищения людей для продажи в рабство, вместо того чтобы быть продуктивными и «трудолюбивыми» фермерами и производителями.

То, что происходило в зоне обращения каури, было практически полной противоположностью проблемы золотого стандарта, которая мучила Европу и Америку в этот период. До введения золотого стандарта банки выпускали свои собственные бумажные деньги по курсу, при котором денежная масса росла быстрее, чем запасы золота. Это приводило к экономическим кризисам каждые несколько лет, когда люди приходили за своим золотом во время спада и сталкивались с непониманием банковских кассиров, у которых просто не было золотых резервов для выплаты. Поддерживаемый государством золотой стандарт ввел строгий контроль над этим и мог предотвратить некоторые кризисы, но он также вызывал дефляцию, сдерживая рост. Мировое предложение золота просто не росло так быстро, как экономика. Бумажные деньги и кредиты позволили экономике процветать, поскольку денежная масса могла идти в ногу с амбициями людей. Привязка экономики к золоту сдерживала ее и основывалась на управляемых кратных величинах того, что было фактически доступно. Экономисты думали о проблеме того, как сохранить золотой стандарт и одновременно способствовать росту, и очевидным ответом было найти больше золота.

Серебряная и золотая лихорадка первой эпохи империализма в XV и XVI веках преобразовала экономику Европы и ее экономические отношения с остальным миром. Возможность оплачивать иностранные предметы роскоши — чай, шелк, индийские ситцы — серебром кардинально изменила направление мировой торговли и вызвала первую волну капиталистической экспансии в XVI веке. Но она также вызвала инфляцию, особенно в испанской и португальской империях, которые контролировали серебряные рудники. В британской историографии эта иберийская инфляция привела к своеобразному упадку, сравнимому с упадком Рима, что объясняет смелое поражение Англией испанской Армады и окончательную победу в XIX веке, когда Великобритания стала крупнейшей торговой империей мира.

Но даже рост Великобритании начал замедляться во второй половине XIX века. Как и у всех хороших капиталистических предприятий , ранний легкий рост замедлился, и было два варианта дальнейших действий: продолжать экспансию или искать новые рынки. Империя позволила делать и то, и другое одновременно.

Отказ от использования в Европе металлических денег — золотых талеров и дублонов, серебряных долларов — совпал с введением нового золотого стандарта и кризисом каури в Западной Африке, а также с новым подходом к деньгам и стоимости. К 1870-м годам ортодоксальная теория стоимости труда была поставлена под сомнение новым поколением экономистов. Адам Смит предложил, что стоимость товара определяется стоимостью труда, затраченного на его производство. Но что, если цены устанавливаются не стоимостью труда, а тем, сколько люди готовы заплатить за товар? В 1871 году экономист Уильям Стэнли Джевонс предположил, что желания людей «тщательно фиксируются в прайс-листах рынков». 16

Эта новая идея ценности соответствовала культурному настроению. Ричард Фрэнсис Бертон был в авангарде движения, которое верило в «культурный релятивизм». Хотя Бертон не был большим гуманистом, он довольно проницательно понимал отношения между христианскими миссионерами и их высокомерным отношением. Бертон регулярно критиковал крайнюю культурную уверенность Великобритании в своем собственном видении мира. Он с удовольствием высмеивал викторианские ценности, в том числе отношение к политической экономии, религии, гуманизму и цивилизационной миссии. Он признавал, что трудовая дисциплина, продвигаемая миссионерами, не соответствовала своему назначению и не учитывала местные культуры и экономические представления. Он верил, что все не равны, но и не хотел, чтобы все были равны: он ценил экзотику, был сторонником идеологии « » («непорочный дикарь») и, как следствие, считал, что некоторые расы «лучше» других, потому что они более аутентичны. По сути, он не был особым поклонником гомогенизирующего эффекта глобализации торговли.

Британские интервенции в Западной Африке в начале XIX века основывались на универсалистских идеях, популярных в ту эпоху: все люди созданы равными; человек совершенен; все являются братьями и сестрами во Христе. Бертон не верил в это. Проведя годы, играя в переодевания в Индии и Аравии, он был убежден, что разные культуры создают фундаментально разных людей. На самом деле не все стремились стать англичанами, включая самого Бертона, который раздражался строгостью викторианской жизни. Романтическая идея Бертона о культурном релятивизме начала проникать в самые разные подходы к антропологии, политике и экономике, когда новое поколение отправилось в Африку и было разочаровано, обнаружив успешных бизнесменов и бизнесвумен, которые говорили на их языке, носили такую же одежду и думали о политической экономике так же, как и они. Бертон и другие романтические империалисты хотели либо спасти жертв, либо открыть экзотические города. Они хотели инаковости.

Вероятно, не было случайностью, что этот переход от фиксированной идеи ценности к более культурной и социально обусловленной происходил в то время, когда другие экономики начинали догонять Великобританию и делали это по-своему — в частности, Германия и Соединенные Штаты. И именно американский экономист Ирвинг Фишер довел до логического завершения идею о том, что на цену и

Дело в том, что это вполне рационально. С начала современной глобализации в XV веке тенденция к инфляции сопровождалась периодическими кризисами, более эффективным распределением предложения для удовлетворения спроса, что приводило к снижению цен, государственным регулированием и технологическими усовершенствованиями, снижающими себестоимость производства. Так что, хотя «хлеб дорожает», базовая модель Kindle в реальном выражении стоит гораздо дешевле, чем десять лет назад.

В Западной Африке цены на импорт и экспорт менялись со времен работорговли. В известной статье, опубликованной в 1992 году, историк Робин Лоу продемонстрировал, что в Королевстве Дагомея, вероятно, была некоторая инфляция, что противоречило тогдашним предположениям о том, что сильные западноафриканские государства, такие как Дагомея, использовали тип докапиталистической командной экономики, чуждый Европе. 18 Фактически, Робин Лоу показывает, что международная обменная стоимость каури менялась в несколько значимых моментов, отражая адаптацию правительства Дагомеи к рыночным условиям. Капитаны европейских и американских кораблей, находившихся у побережья, писали своим торговым партнерам в Род-Айленде, Лондоне или Нанте, жалуясь, что из-за конкуренции со стороны других торговцев они не получают очень хорошую цену за свои торговые товары. Цены на продовольствие выросли, а стоимость импортных товаров снизилась: в январе 1727 года за пять галлонов пальмового масла можно было купить 4000 каури, тогда как в январе 1726 года за такое же количество пальмового масла можно было купить только 3400 каури. Полтора века спустя Бертон объяснил свой собственный опыт роста цен войнами, которые отвлекали рабочую силу от сельского хозяйства.

В то время как международный обменный курс колебался на протяжении XIX века, к 1870-м годам инфляция начала вызывать проблемы на рынках каури в Западной Африке именно потому, что люди начали сопротивляться оплате каури, поскольку они так быстро обесценивались. Общее мнение на побережье, объясненное Бертоном и другими наблюдателями, заключалось в том, что это была не проблема денежной массы, а проблема спроса: был слишком большой спрос на товары, которые можно было купить за каури. Множество приемлемых валют на западноафриканском рынке должно было означать, что это не было проблемой для экономического роста. Как и в случае с биметаллизмом, торговля должна была просто перейти на более приемлемую валюту.

В начале XIX века каури использовались наряду с серебряными и золотыми монетами. Во второй половине века, когда европейские торговые партнеры постепенно отказывались от использования золота и серебра в пользу бумажных денег, обеспеченных золотым стандартом, эти другие серебряные и золотые монеты стали более редкими, что повысило их стоимость по отношению к каури как раз в тот момент, когда на рынок поступили новые, менее ценные каури.

Некоторые монеты уже были в обращении в Западной Африке, в частности испанский серебряный доллар, который можно было обменять на фунты стерлингов по официальному курсу четыре шиллинга два пенса. Но поскольку в 1870-х годах серебро в Великобритании дешевело, торговцы могли покупать там серебряные доллары всего за три шиллинга д а и шесть пенсов, везти их в Западную Африку и обменивать с прибылью (идеальный арбитраж). Однако британское колониальное правительство затем возвращало серебро на британский рынок, когда собирало налоги в колониях. Итак, британское колониальное правительство перестало принимать испанские серебряные доллары, что немедленно уничтожило стоимость активов многочисленных крупных фирм, которые хранили свои активы в этих высокоценных монетах.

Внезапная демонетизация испанских долларов в Западной Африке и инфляция каури не были специфическими для Африки денежными проблемами в этот период. Закон о монетном деле 1873 года также отменил серебряный доллар в США. Но это было непопулярным решением, особенно среди фермеров, столкнувшихся с падением цен на свою продукцию, которые утверждали, что экономический рост может быть затруднен из-за золотого стандарта в Великобритании и США. Об этом известный популистский политик Уильям Дженнингс Брайан заявил в своей речи «Золотой крест» 1896 года, в которой он утверждал, что золотой стандарт мешает экономике США полностью восстановиться после паники и последующей длительной депрессии 1873 года, и что возвращение к биметаллической денежной системе приведет к вливаниям денежных средств в экономику, что, в свою очередь, стимулирует расходы и улучшит положение фермеров и других производителей.

В случае Западной Африки я хотел узнать, кто ощутил на себе последствия этой инфляции. Если дефляция нанесла ущерб обычным фермерам в США, то кому нанесла ущерб инфляция в зоне каури в Западной Африке?

Я обратился к экономическому историку Тони Хопкинсу, который много писал об африканских торговцах Лагоса в этот период. Хопкинс также является автором книги «Экономическая история Западной Африки» (An Economic History of West Africa), которая является золотым стандартом (ха!) в области экономических изменений, повлиявших на Западную Африку в этот период. 19 И он был категоричен: «Настоящими проигравшими были влиятельные люди, которые хранили запасы каури в качестве богатства и обнаружили, что не могут обменять их на товары или серебряные монеты без убытков». Как и в случае с инфляцией в любой другой стране, проигравшими оказались люди с большими сбережениями, инвесторы и кредиторы.

Деньги, конечно, даже золотой стандарт, в определенной степени основаны на доверии. Доверии к тому, что рыночная стоимость золота останется стабильной. Доверии к тому, что монета содержит правильное количество золота. Доверии к тому, что золото, обеспечивающее стоимость жетона или бумажных денег, будет там, когда вы этого захотите. Доверии к тому, что деньги могут быть конвертированы в нечто, имеющее ценность для получателя. По сути, деньги могут быть чем угодно, если вы верите, что они будут иметь ту же ценность в будущем.

Но иногда деньги имеют большую ценность в будущем. На сберегательном счете или в инвестициях деньги могут приумножаться. А экономический рост, связанный с открытием новых рудников, новых земель, новых технологий, был особым видом доверия, которое могло привести к появлению денег из ничего. Предположение, что инвестиции — это способ заработать деньги, было действительно новой — и в некотором роде безумной — идеей. Но это продолжало происходить: какой-нибудь счастливчик инвестировал в судоходную компанию, в новую горнодобывающую компанию или в участок

В 1881 и 1882 годах на Лондонской и Парижской фондовых биржах было зарегистрировано 18 новых горнодобывающих компаний, и покупка и продажа земельных концессий стала горячим рынком на год или два. В период с 1880 по 1904 год 43 миллиона фунтов стерлингов было инвестировано в 476 компаний по разведке золота, работающих в Западной Африке. Бертон, мотивированный своим владением акциями, с удовольствием восхвалял Золотой Берег в британских национальных газетах. Он точно знал, на какие страхи нужно играть, ссылаясь на растущее благосостояние экономики США: «Меня обнадеживает то, что Золотой Берег, который угрожает сместить Калифорнию с ее нынешнего лидирующего положения, считается достойным зависти янки».

Но совет директоров Guinea Coast Mining Company, в который входил Бертон, снимал сливки с компании, даже когда становилось все более очевидным, что рудники не окупятся. Купленные концессии были старыми и убыточными. Единственная ценность компании заключалась в росте цены ее акций, а не в реальном золоте. Доходность инвестиций обеспечивалась исключительно за счет покупки новых акций. Секретарь компании покончил жизнь самоубийством в 1883 году, испугавшись осознания того, что он способствовал созданию финансовой пирамиды. Но ажиотаж вокруг публикации книги Бертона «К Золотому берегу за золотом» помог Ирвину еще два года скрывать эту новость от акционеров и потенциальных новых инвесторов.

Когда в 1885 году компания была ликвидирована, Бертон оказался среди тех, кто потерял все, что вложил. Он доверял Ирвину, но также недооценивал возможности африканцев. Он полагал, что якобы неэффективные методы, используемые африканскими золотодобытчиками, легко улучшить и что они принесут немедленную прибыль. Для этого нужно было только эффективная рабочая сила и вложение британского капитала.

Ричард Бертон считал, что людей можно понять через культуру, в которой они живут: чтобы понять людей, нужно погрузиться в их образ жизни. Хотя в этом мировоззрении были прогрессивные элементы, оно было также своего рода уклонением от ответственности. Если западноафриканские купцы хотели каури, считали Бертон и культурные релятивисты, то, вероятно, это было связано с их глубокой культурной привязанностью к каури, а не с какими-либо экономическими идеями, которые можно было бы сравнить с мышлением, бытовавшим в Британии. Бертон был лишь первым в длинной череде интервенционистов, которые считали, что их предшественники приняли неверное решение. Он презирал прибрежные африканские элиты, которые сделали европейскую торговлю выгодной для себя, предпочитая вместо них «настоящих» африканцев, живших вдали от побережья. Он полагал, что эти не прибрежные африканцы заслуживают уважения, потому что они не были развращены торговлей или капитализмом. Он не мог признать рациональную экономическую систему, даже когда она била его по носу.

И поэтому, несмотря на то, что Западная Африка испытывала очень похожую дилемму, что и Великобритания — как регулировать денежно-кредитную политику , чтобы наилучшим образом справиться с экономическим ростом — решения, к которым прибегали британские прогрессивные экономисты, игнорировали эти параллели.

В конечном итоге, местные валюты были выведены из обращения. Старые металлические валюты «в конечном итоге были выкуплены по приемлемым ценам за государственную валюту, а каури — нет». 20 Когда рабство было отменено в африканских странах, рабовладельцам редко выплачивали компенсацию (в отличие от их европейских коллег, которым платили за освобожденных рабов). Это привело к уничтожению класса активов и потрясению экономики. 21 Напротив, обмен коренных валют по крайней мере обеспечил компенсацию. Но изъятие коренных валют все же привело к уничтожению капитала для одной части населения: мужчины получили компенсацию, а женщины, которые были мелкими местными торговцами, работающими с каури, — нет.

Опираясь на предположения о стоимости и товарных валютах, а не критически осмысливая взаимосвязь между денежными средствами, новое британское колониальное правительство бесполезно вмешалось в валютные проблемы, которые усугублялись ростом торговли.

Источник стоимости денег был важным вопросом того времени. Меняющееся представление о том, что стоимость определяется не стоимостью труда, а воспринимаемой потребителем ценностью, могло изменить британское понимание африканской экономики. Но этого не произошло.

OceanofPDF.com

Глава 5

Неравное развитие

T

. Р. Баттен, известный своим друзьям как Рег, отправился в Нигерию в 1927 году. Ему было двадцать три года, и он был полон энтузиазма по поводу возможностей улучшения жизни африканцев. По словам одного из его друзей, он был «вдохновлен миссионером на то, чтобы посвятить себя карьере в сфере образования в Африке», когда был студентом. 1

Бэттен стал плодовитым писателем в области образования. На протяжении 1930-х годов он публиковал руководства по преподаванию истории и географии в Нигерии, которые были переведены на язык хауса, а также серию учебников под названием «Тропическая Африка в мировой истории», предназначенных для объяснения роли Африки в мире его студентам в Нигерии. Он также написал учебник по истории «Африка в прошлом и настоящем». По словам его друга, преподобного доктора Джорджа Ловелла, его целью было «помочь людям сформировать собственное историческое мировоззрение, конструктивно мыслить и творчески действовать с должным уважением к ним». 2

Бэттен прославлял старые формы сообщества в Африке. Он был «романтиком», как Ричард Бертон или Мэри Кингсли. Бэттен был частью нового поколения, в которое входила теоретик непрямого правления Марджери Перхэм, влиятельная писательница по африканским вопросам в 1930-х и 1940-х годах. Они прибыли в Африку в период после Первой мировой войны и были немного разочарованы современностью. Находясь в Нигерии, а затем в Уганде, Баттен продвигал образование по британской модели, но при этом он был заинтересован в сохранении того, что он считал хорошим в африканской социальной, политической и экономической системе, существовавшей до прихода европейцев.

В этом отношении взгляды Баттена совпадали со взглядами Фредерика Лугарда. Баттен прибыл вскоре после публикации книги Лугарда «Двойной мандат в британской тропической Африке». В Нигерии он обнаружил, что «двойной мандат» реализуется через систему колониального правления, которая делает акцент как на экономическом развитии, так и на «косвенном правлении» через «племенные» структуры. Лугард, по-видимому, даже хотел переименовать косвенное правление в «кооперативное правление», и этот термин вошел в мышление Баттена. 3

Взгляды

Недостаточно укомплектованные кадрами и ресурсами колониальные правительства делали все, что могли, чтобы сбалансировать экономическую эксплуатацию европейскими компаниями с определенным уровнем развития. Но они также беспокоились о влиянии развития на характер колоний. Проблема, стоящая перед колониальной администрацией, заключалась в том, как ускорить экономическое развитие — строительство железных дорог, автомобильных дорог, телеграфных линий, электричества — и при этом не вызвать полного коллапса общества. В первые годы британского правления в Восточной Африке концепция maendeleo — развитие — уже становилась популярной среди носителей суахили. 6 Экономическое развитие не было плохой идеей — многие африканцы приняли ее в XIX веке, в том числе в Нигерии, но были отвергнуты такими людьми, как Бертон, за то, что вышли за рамки своего положения. 7

Но даже если экономическое развитие и было популярным, ни африканцы, ни европейцы не могли его осуществить без огромного доступа к капиталу. Ответом Лугарда стала система непрямого правления, которая оставляла часть власти за «администрацией туземцев», а другие аспекты управления централизовала. Как писала Марджери Перхэм, одна из самых ярых сторонниц этой системы, «при косвенном правлении местные институты объединяются в единую систему управления и подвергаются постоянному руководству, надзору и стимулированию со стороны европейских чиновников». 8 Практическим результатом этого было то, что колониальное государство могло функционировать с очень небольшим бюджетом. Но хотя это решало проблему слишком быстрых социальных изменений, оно не решало, по мнению Баттена, более насущную проблему: коррумпирующее влияние влиятельных африканских лидеров (вождей) и слабость масс, которые нуждались в помощи Великобритании.

Несмотря на то, что Баттен привержен романтической идее о важности племенного сообщества, он также считал, что «масштаб и характер социальных и экономических проблем Африки» являются неоспоримой правдой. 9 Но, в отличие от некоторых консерваторов, прогрессивный романтик Баттен из « » не верил, что африканцы обречены вечно отставать от европейцев. Для Баттена образование о отсталости Африки было жизненно важным.

Идея Баттена основывалась на двух предпосылках: универсальном понимании того, что означает «экономическое развитие», и особом представлении о типах правительств, способных его достичь. Упорный труд и влияние Баттена были признаны его начальством. В 1943 году он стал заместителем директора колледжа Макерере в Уганде.

В конце Первой мировой войны правительства победивших стран — Великобритании, Франции, Италии, Бельгии и США — приступили к решению вопроса о дальнейшей судьбе Германской, Австро-Венгерской и Османской империй. Следуя логике, что страны-агрессоры должны заплатить за войну, Версальский договор предусматривал план ликвидации этих империй. Но США во главе с Вудро Вильсоном с осторожностью относились к участию в процессе, который просто передавал территории побежденных европейским державам-победителям. Хотя Вильсон был ярым расистом, он представлял собой любопытное сочетание черт, которое историк Джей Секстон выделил в американской политической жизни: империалист, но не колониалист. То есть Вильсон был готов навязывать другим людям идеи, которые считал универсальными, — при необходимости силой, — но авторитарное колониальное правление ему не нравилось.

«Четырнадцать пунктов» Вильсона, которые включали призывы к свободной и равной торговле, были в основном предназначены для европейской, а не африканской аудитории. Его предпочтение автономии и самоуправления среди меньшинств было направлено на такие места в Европе, как Эльзас и Армения, которые находились под властью Германской, Австро-Венгерской и Османской империй ( ). Его речи в пользу самоопределения не были направлены на африканские колонии этих империй. Тем не менее, его упоминание об «автономии» и его взгляды в поддержку «надлежащего развития» распространились как лесной пожар по колонизированному миру. Вместе взятые, они способствовали возникновению новой дискуссии между колонизаторами и колонизированными о том, для чего нужно колониальное правление, для кого оно нужно и как оценивать его эффективность.

Лига Наций, созданная в ответ на «Четырнадцать пунктов» Вильсона, должна была контролировать управление бывшими германскими и османскими территориями победителями в войне. В Африке это означало новых правителей для Танганьики, Камеруна, Того, Руанды-Урунди и Юго-Западной Африки. Эти африканские «мандаты» были отнесены к «классу B» (за исключением Юго-Западной Африки, которая была отнесена к «классу C»). Мандаты были установлены над территориями, население которых считалось неспособным «самостоятельно выжить в тяжелых условиях современного мира». 10 Их «попечители» должны были отвечать за постепенное развитие этих обществ в целях подготовки к окончательному самоуправлению... в неопределенном будущем.

Такие люди, как Баттен, которые присоединились к имперскому проекту после внедрения этих изменений, были мотивированы идеей использования империи во благо. Они стремились отличить свою версию колониализма как «программу колониальной свободы» в противовес «доктрине расового превосходства», которая зарождалась в имперских притязаниях Германии в 1930-х годах. 11 Баттен не был единственным, кто беспокоился о влиянии на Африку изменения распределения земли и трудовых практик. По словам историка Аарона Виндела, столкновение между сельской Африкой и «мировой экономикой» привело многих экспертов межвоенного периода к убеждению, что «африканское общество находится в состоянии перемен, и эксперты должны замедлить эти перемены и реконструировать общество таким образом, чтобы привлечь и укрепить сообщество». 12 Такое видение Африки основывалось на работах многих экономистов и социальных реформаторов, занимавшихся в Великобритании «социальным вопросом». Бэттен был не единственным. Я выбрал его, потому что он является типичным представителем большой группы. Многие другие также были привлечены работами экономистов-моралистов, таких как Р. Х. Тони, который считал, что экономическая проблема проистекает из «вопроса моральных отношений». 13

В 1947 году Oxford University Press опубликовала новый учебник Баттена «Проблемы развития Африки». 14 В нем Баттен перечислил множество проблем: «С какой бы стороны мы ни рассматривали факторы, которые в настоящее время сдерживают прогресс Африки — нерациональное использование земель, неэффективность труда, плохая организация производства и сбыта, распространенность болезней, отсутствие образования или трудности в продвижении здорового политического развития», автор считал очевидным, что существует две явные причины: «бедность большей части сельской Африки и отсутствие адекватного образования». 15 В частности, он был обеспокоен тем, что люди,

Бэттен утверждал, что существует четыре условия, необходимых «для того, чтобы любой зависимый народ мог принять на себя ответственность за полное самоуправление без катастрофических последствий для себя»:

«Достаточное экономическое развитие... которое в настоящее время общепризнано как необходимое условие благополучия современного государства».

«Удовлетворительная система образования для масс, которая позволит каждому члену будущего национального сообщества играть свою роль в управлении судьбой своей страны»

«Высшее образование достаточного числа наиболее интеллигентных членов африканских сообществ».

«Каким-то образом сформировать нацию из запутанного скопления племен и кланов, которые в настоящее время не имеют даже общего языка». 16

Тон книги «Проблемы развития Африки» сегодня любому читателю покажется высокоимперским. Защита Баттеном колониальной системы, его снисходительное отношение к африканцам и вера в превосходство британских институтов настолько очевидно империалистичны, что трудно представить, как он мог считать себя прогрессистом. Но он считал. Он посвятил себя карьере в сфере образования. Он хотел выйти в мир и изменить его к лучшему. Он написал учебник о месте Африки в мировой истории. Вернувшись в Великобританию, он преподавал в Институте образования в Лондоне, продвигая идеи «развития сообществ» и отстаивая недирективный подход, учитывающий потребности сообществ.

Но, как и многие люди, о которых мы рассказывали в этой книге, он считал, что его задача — сделать Африку идеальной, прежде чем она сможет стать самоуправляемой. И он так думал, потому что беспокоился, что, если колониальные державы уйдут, Африку постигнет жадность и эксплуатация. Он опирался на интеллектуальное наследие аболиционистов, которые считали работорговлю ярким примером этой проблемы в действии. И он повторял мнение таких людей, как Ричард Фрэнсис Бертон, которые считали, что контакт с европейской культурой развратил Африку. Для Баттена самоуправление было невозможно, потому что демократия была невозможна там, где экономическая власть была распределена так неравномерно.

В частности, Баттен привел «Абиссинию и Либерию, две независимые страны тропической Африки», как плохие примеры самоуправления «именно потому, что условия, изложенные [выше], никогда не были выполнены». И к чему это привело? Баттен не сдерживался: «В Абиссинии во время итальянского завоевания существовало рабство, а нечто очень похожее на рабство совсем недавно было довольно распространенным явлением в Либерии». 17

Если экономический прогресс измерялся богатством, то работорговля принесла большой экономический прогресс. Но это богатство было явно предназначено для «немногих», а не для «многих». Как писал Баттен: «Увлечение европейцев и азиатов этой торговлей не только нанесло реальный вред, но и на несколько сотен лет отсрочило любую возможность того, что из контактов африканцев с представителями более развитых рас могло бы возникнуть что-то хорошее». 18

Бэттен беспокоился о необразованных массах. Его решение было вполне приемлемым: «образование необходимо, чтобы они могли достичь общей основы общих ценностей и интересов, чтобы они могли эффективно сотрудничать для общего блага, сохраняя и адаптируя чисто местные ценности и интересы, которые не противоречат концепции более крупного территориального сообщества». 19

Идея о том, что африканской элите нельзя доверять, была широко распространена с момента прибытия в Сьерра-Леоне первых губернаторов, выступавших против рабства. Работорговля и неэффективное управление были связаны в сознании аболиционистов, которые настаивали на военно-морской интервенции на африканском побережье. Малахи Постлтуэйт, защитник монополии Королевской африканской компании на работорговлю, едва ли был аболиционистом. Но в середине XVIII века он утверждал, что дерегулирование торговли «будет постоянно разжигать войны и вражду между негритянскими князьями и вождями, которые будут захватывать друг друга в плен для продажи». Этот аргумент имел вес, и аболиционисты обосновали необходимость вмешательства в экономику региона, создав образ Африки как насильственного, раздираемого войнами и хаоса в результате работорговли. Политический экономист Томас Мальтус, наиболее известный своими теориями о народонаселении, заметил, что «состояние Африки, как я его описал, в точности соответствует тому, чего мы должны ожидать от страны, где захват людей считался более выгодным занятием, чем сельское хозяйство или производство». 20 Предполагалось, что африканские государства грабят своих подданных или неспособны защитить их от других грабительских государств.

Гуманисты всегда считали, что часть их роли заключается в защите африканских жертв от африканских агрессоров. В 1928 году Реймонд Буэлл опубликовал двухтомную сенсационную книгу под названием «Проблема коренного населения в Африке», основанную на исследованиях, проведенных в 1925–1926 годах. Книга представляла собой методическое изложение развития каждой из колоний и независимых государств в Африке, с особым акцентом на политической экономике каждой территории. Она была предназначена в первую очередь как аргумент в пользу некоторой формы косвенного правления, что сближало его с Фредериком Лугардом, Марджери Перхэм и другими прогрессивными колонизаторами 1920-х годов. Как писал Буэлл в 1928 году, «одно дело — победить местных тиранов и не допустить интриг европейских держав. Но совсем другое дело — организовать администрацию, которая не только была бы финансово самодостаточной, но и открыла бы эту часть Африки для торговли и способствовала бы улучшению благосостояния местного населения». 21 Если целью колониального правления было, как многие утверждали на протяжении десятилетий, улучшение экономической ситуации, то стоило систематически изучать, как продвигалось это улучшение. Однако наибольшее влияние книга оказала на повышение осведомленности о трудовых практиках в различных частях Африки.

В то время как французы заставляли сотни тысяч африканских призывников строить железную дорогу Конго-Океан, независимая Черная Республика Либерия увидела возможность сохранить свою экономическую независимость, продавая право нанимать либерийскую рабочую силу для плантаций и общественных работ в Экваториальной Гвинее и Сан-Томе. Но либерийское правительство не слишком внимательно следило за практикой найма, и вскоре Лига Наций начала получать жалобы на похищения и рабство.

Утверждения, сделанные в книге Буэлла, были центральными в этих обвинениях. В книге «Проблема коренного населения в Африке» резко критиковался подход либерийского правительства к вопросу о землях и рабочей силе коренного населения, скептически оценивалось финансовое управление Либерии и выражалось беспокойство по поводу растущей роли Соединенных Штатов в качестве финансиста европейских колониальных проектов развития в Африке.

Либерийская администрация была ответственна за принятие решения разрешить наем рабочей силы за плату и практически без какого-либо контроля. Но в этом плане либерийское государство не слишком отличалось от других колониальных режимов. Для Либерии, как и для Франции или Великобритании, рабочая сила была своего рода «капиталом», который правительство теоретически могло мобилизовать для содействия развитию без привлечения иностранных займов, которые, например, привели к финансовому банкротству Египта в 1879 году, положив начало «борьбе за Африку». Налоговой базой правительства Либерии долгое время были таможенные пошлины, но в попытке продемонстрировать «эффективную

Либерия также использовала принудительный труд для крупномасштабных проектов развития, таких как строительство дорог и расчистка земель, с целью установить свою эффективную оккупацию территории, на которую она претендовала. Она рисковала потерять эту территорию в пользу Великобритании или Франции, граничащих с ней, если не сможет продемонстрировать прогресс в экономическом развитии внутренних районов. С конца Первой мировой войны вождь «нес ответственность за расчистку дороги через свой район под руководством окружного комиссара». В контексте общего скептицизма Буэлла по отношению к правительству Либерии он отметил, что «эта работа выполняется за счет массового привлечения неоплачиваемой рабочей силы... во многих случаях туземцы были вынуждены работать на дорогах по четыре-шесть месяцев в году». 23 Генеральный комиссар и майор, командующий пограничными войсками, имели «право на тридцать два курьера, а окружной комиссар и верховный вождь — по шестнадцать». Важно отметить, что, как отметил Буэлл, «эти носильщики не получают никакой оплаты».

В то время как Французская Экваториальная Африка была разделена на различные земельные концессии, Либерия продавала концессии на рабочую силу. Концессия 1897 года давала немецкой фирме права на набор рабочей силы в течение шести лет. В 1903 году законодательный орган Либерии продал права на набор рабочей силы по цене 250 долларов США за лицензию и 5 долларов США за каждого набранного работника. Существовали и другие стимулы для участия в этой системе на местном уровне. Новый режим, согласованный в 1914 году между Либерией и Испанией, якобы предлагал больше защиты труда. Однако, когда Буэлл писал свою статью, «каждый вербовщик в Либерии получал пять долларов за каждого мальчика, и эта система несколько лет назад по крайней мере поощряла принуждение. В некоторых округах местные комиссары занимались вербовкой, деля прибыль с вождями». 24

Как и в других колониальных и поселенческих государствах, правящая элита Либерии, хотя и состояла из чернокожих, считалась передающей выгоды развития в основном своему собственному классу. Неравенство было не только чрезвычайно очевидным, но и частично было целью: повышение уровня жизни небольшой элиты помогало продемонстрировать потенциал чернокожего населения стать богатым и успешным в условиях капитализма. Либерия была образцом «расовой нейтральности», которую восхищали прогрессивные сторонники цивилизационной миссии.

Но в то время как одни либерийцы извлекали выгоду из продажи подневольных рабочих на Фернандо-По, другие страдали от нехватки рабочей силы для своих плантаций в Либерии. И явная неспособность Либерии сочетать развитие инфраструктуры, разумную фискальную политику, эффективное использование земель и мудрое и справедливое правление над «коренным» населением не была использована для освещения более широких проблем формирования экономического развития для всех правительств, действовавших в Африке в тот период. Напротив, Либерия была использована критиками для обоснования защитных преимуществ европейского правления для тех, кто мог бы подвергаться эксплуатации со стороны африканцев, если бы они не находились под надзором имперского гуманизма.

В контексте Уганды, где Баттен работал в колледже Макерере, исторический лингвист Рианнон Стивенс утверждает, что «быть богатым означало иметь много людей», а также «много животных, много имущества». 25 Фактически, Стивенс выделяет ряд важных фраз, которые подчеркивают способность угандийцев самостоятельно регулировать экономику. Она указывает, что у носителей языка луньоле был глагол ohuyaaya, означающий «жадно хватать еду во время общего трапезы», и omuhombe, который выражал «критику в адрес тех, кто был очень богат, потому что они забирали себе всю еду до последней крошки, не оставляя ничего другим». 26

Таким образом, в Уганде существовала целая система моральных и культурных норм, регулирующих распределение богатства, обеспечивающих его справедливое распределение ( ) и способствующих экономическому росту. Само по себе богатство не было проблемой, но было очевидно, что существовали структуры, позволяющие решать проблемы, связанные с богатством, которое воспринималось как результат эксплуатации. Стивенс приводит историю о богатом и влиятельном человеке по имени Окадаро, который продавал зерно голодающим людям во время голода. Но поскольку у него был излишек зерна благодаря труду тех самых людей, с которых он брал плату за зерно, они разрушили его дом, «чтобы получить «свою» еду». 27

Эти ранее существовавшие механизмы контроля над злоупотреблением властью были отменены в результате введения непрямого правления, которое привело к появлению нового бюрократического класса, чьи интересы в области богатства и власти совпадали с интересами колониального правительства, а не своего народа. В случае Уганды в регионе Тесо были созданы «вожди» как совершенно новая официальная должность. Сначала «мужчины из племени баганда, назначенные сборщиками налогов в Тесо, получали вознаграждение в размере 10 процентов от собранных налогов, а вожди этих районов получали 5 процентов». Но после того, как угандийцы подали жалобы британцам на сборщиков налогов, баганда были уволены, и «колониальные вожди итесо получали 10 процентов от собранных ими налогов. Как и в случае с баганда, которых они заменили, цель состояла в том, чтобы стимулировать вождей собирать как можно больше налогов». 28

Изобретение этих вождеств дало британцам возможность выбирать людей с минимальными связями с общиной. Предполагаемая нейтральность вождей также укрепила британцев в их представлении о своей работе как о содействии справедливости и экономическому прогрессу. Они выбирали людей, которые были жертвами предыдущего режима. Был случай с Р. Н. Дж. Мадабой, который в конечном итоге стал вождем округа Северный Бугису в Уганде после бурной жизни в рабстве на восточном побережье Африки. Он был освобожден, когда в 1907 году в Кении было отменено рабство, и Мадаба прошел путь от британского образования до рядов британской администрации коренного населения. Это был действительно случай, когда образование открыло путь к богатству, но представление о богатстве постепенно изменилось. Богатство стало означать возможность накопить деньги и власть, служа вышестоящим, собирая для них налоги и реализуя их политику, а не возможность распределять деньги и власть, служа нижестоящим. В результате жители Уганды остались скептически настроенными. Например, главный министр Буганды в 1920-х годах подозревался в том, что изначально был рабом, и поэтому в глазах народа был лишен права занимать эту должность. 29

В 1947 году Баттен предупреждал: «Экономические влияния последних пятидесяти лет ослабили общинные связи и породили у многих людей сильный индивидуализм и материалистический взгляд на жизнь. Нынешний спрос на образование в первую

В то время как предыдущие аргументы, оправдывающие колониальное правление, подчеркивали необходимость частной собственности как защиты от эксплуатации и средства противодействия рабству, Баттен считал, что либеральная идеология, лежащая в основе этих представлений о собственности, подрывает ценные исторические сообщества, существовавшие до колониального правления. Частная собственность ассоциировалась с неравенством и эксплуатацией. О многих «нетронутых» районах Восточной Африки рассказывали несколько приукрашенные истории, представляя их как примеры гармоничного, пусть и примитивного, коммунализма, который, по мнению антропологов, существовал в Европе в прошлом, до начала индустриальной урбанизации. Хотя эти два подхода были скорее прогрессивными, чем фашистскими, оба они рассматривали современность как имеющую глубоко проблематичные аспекты, которых можно было бы избежать, уделяя должное внимание сохранению традиционной власти. Для этих людей целью британской колониальной политики должно было быть содействие экономическому развитию при постоянном балансировании и сдерживании его темпов и воздействия на общество. Марджери Перхэм утверждала, что в Африке «еще не поздно» предотвратить «разрушительное воздействие западного проникновения». 32

К 1930-м годам процесс стимулирования наемного труда и урбанизации в Африке был настолько успешно реализован, что Международная организация труда и Лига Наций начали беспокоиться о здоровье рабочих по всей Африке. По мере того как люди отходили от натурального сельского хозяйства, колониальные администраторы были обеспокоены тем, что производство продовольствия сократится. Научные достижения в области изучения питания привели к пересмотру понимания правительствами потребностей населения в питании. Старая система измерения тюремных пайков по группам продуктов — крахмал, мясо, овощи, жиры — была пересмотрена с учетом понимания роли питательных веществ, а также важности «защитных» продуктов, таких как яйца, зеленые овощи и печень. 33 В частности, потребность в этих различных питательных веществах требовала от стран использовать свои империи, а от империй — использовать свои метрополии. Международная организация труда и Лига Наций находились под влиянием группы ученых и экономистов, которые продвигали то, что, по словам одного ученого, сводилось к «возврату к международному сравнительному преимуществу»: «крестьянин будет посвящать большую часть своей земли кормовым культурам или овощам и фруктам, увеличит поголовье коров и кур и будет выращивать меньше пшеницы или сахарной свеклы. По мере продвижения такой переориентации... импорт основных сельскохозяйственных продуктов можно будет оплачивать экспортом промышленных товаров». 34

Взаимосвязь между сельскохозяйственным сектором и национальным благосостоянием, как и многие другие проекты, зародившиеся в империи, была направлена на решение проблем перепроизводства сельскохозяйственной продукции и плохого состояния здоровья населения в метрополии. Объединяя экономику и индивидуальное здоровье, сторонники новых рекомендаций по питанию создавали меру богатства и бедности. Однако эта мера никогда не применялась в Африке на научной основе. Информация о питании, собранная экспертами для отчета 1936 года, поступала из Австралии, Мичигана, Великобритании и других европейских стран. Она была применена в Африке на основании того, что, если недоедание может существовать в этих высокодоходных частях мира, «оно должно быть еще более распространенным» в Африке. Как и во времена Бакстона, виновником считалась «недостаточно используемая производственная мощность». 35

Однако, как пишет Джейн Гайер в предисловии к своей книге по экономической антропологии Экваториальной Африки «Маргинальные выгоды», в 1930-х годах именно Великобритания, а не Африка, была известна дефицитом питательных веществ. Лауреат Нобелевской премии мира Вангари Маатаи пишет о своем детстве в колониальной Кении, что она была хорошо накормлена и что голод был практически неизвестен. 36

В период после Второй мировой войны европейские страны страдали от нехватки продовольствия, повсеместно вводились продовольственные карточки, а беженцы от войны страдали от недоедания. В этой ситуации Продовольственная и сельскохозяйственная организация Объединенных Наций (ООН) заявила, что это мировой кризис, и включила проблему питания в Африке в свою повестку дня. Работа Продовольственной и сельскохозяйственной организации по проблемам голода и доступа к питанию в Европе была фактически завершена к 1950-м годам. Что оставалось делать этой организации? Она могла применить свои знания и опыт в области предотвращения голода в послевоенной Европе к голоду в развивающихся странах. Историк Винсент Боннекейс исследовал, как идея голода в Африке стала тропом в XX веке. Он отмечает, что один из членов правления Продовольственной и сельскохозяйственной организации описал Африку как «континент голодающих, весь континент». 37

Образ голодающего населения Восточной Африки впервые появился перед читателями в Великобритании в конце XIX века благодаря публикации зарисовок с изображением захваченных работорговых дау в Индийском океане и Красном море. Газеты «Illustrated London News» и «The Graphic» регулярно публиковали новости о работорговле в Восточной Африке и способствовали формированию представления о регионе как о территории, находящейся во власти жестоких работорговцев, эксплуатирующих население. Изображения истощенных мужчин на борту британских военных кораблей « », патрулировавших воды в целях борьбы с работорговлей, пестрели на страницах газет. 38

Рабство создало и подпитывало определенные условия бедности, которые возникли в начале XIX века в более широком регионе Великих озер в Восточной Африке — сильная засуха изменила этот район в период с 1780 по 1830 год. 39 В сочетании с изменением спроса на рабочих для плантаций на побережье Индийского океана и отменой работорговли в Западной Африке, работорговля в Восточной Африке стала новой причиной для общественного резонанса с 1870-х годов. С уменьшением потребности в патрулировании работорговли в Западной Африке по мере продвижения века, гуманитарные активисты начали крестовый поход от имени населения Восточной Африки, о чем свидетельствуют записи шотландского миссионера Дэвида Ливингстона. В 1872 году сэр Бартл Фрер был отправлен британским правительством в Момбасу и Занзибар, чтобы определить масштабы работорговли в Восточной Африке и что можно сделать для ее пресечения. Но даже тогда караван, проходящий через регион вокруг озера Виктория, отметил изобилие пищи и «в целом довольный и благополучный вид жителей». 40 Фактически, в конце века жители юго-восточной Уганды считали, что именно миссионеры и колониальные администраторы были «причиной долгой засухи». 41

Несмотря на риторику о необходимости экономических инвестиций для приведения Африки в современность и несмотря на веру в низкий уровень жизни в Африке среди благонамеренных миссионеров и даже технократических колониальных администраторов, реальность, которую они не видели

Ученые Александр Моради, Гарет Остин и Йорг Батен собрали набор данных, включающий рост новобранцев в колонии Золотой Берег (Гана) на протяжении всего периода британского правления. Используя книги призыва в армию (более 10 000 мужчин были призваны из Ганы во время Первой мировой войны и 65 000 — во время Второй, поскольку армия была еще одним местом назначения для призывников, подлежащих уплате налога на труд) и данные обследований уровня жизни в Гане за 1987–1988 годы, исследователи смогли определить признаки изменений в питании. Эти исследования показали, что в большой выборке населения средний рост когорты, родившейся в период с 1875 по 1884 год, увеличился на один дюйм (2,54 см), а в 1930-е годы, в период Великой депрессии, произошло его снижение.

Рост населения в северной части Ганы удивил исследователей, поскольку предполагалось, что этот регион был более бедным, поскольку находился дальше от прибрежных торговых сетей. Однако в Северном регионе выращивают арахис, и диетолог в 1940 году сообщил, что дети на севере ели «цельнозерновую просяную муку с водой по утрам и сырой арахис в полдень», в отличие от детей на юге, которые ели только жареные бананы. 42 Фактически они ссылаются на источник начала XIX века, в котором сообщается, что в Асанте «пища высших классов состоит в основном из супа из сушеной рыбы, птицы, говядины или баранины... и арахиса, тушеного в крови. Бедные классы готовят супы из сушеного оленя, мяса обезьян и часто из шкур». То есть, с точки зрения питания, которое в 1930-х и 1940-х годах считалось показателем богатства и бедности, Асанте процветало.

Это важное свидетельство. В начале исследования в 1875 году Асанте переживало период гражданской войны и британского военного завоевания, что могло объяснить улучшение уровня жизни в первый период колониальной оккупации, когда стабильность была восстановлена с помощью оружия. Однако авторы также указывают на интеграцию Ганы в британские торговые сети, которая обеспечила новые рынки сбыта для ганских производителей в период до 1930-х годов. Объединение Золотого Берега в одну колонию, а этой колонии — в более широкую империю, способствовало созданию новых торговых сетей для фермеров, рыбаков и скотоводов в разных регионах колонии, часто с использованием инфраструктуры, такой как дороги и железные дороги, построенные их собственным принудительным трудом. Это не только привело к увеличению доступа к питательным калориям, но и к увеличению располагаемого дохода. Ученые пишут, что «примечательно, что эпизоды роста среднего роста произошли среди когорты, родившейся в период роста совокупного дохода от какао до Первой мировой войны и в течение двадцати лет после 1945 года», но не во время Великой депрессии. 43

Другими словами, проблема, которую благонамеренные экономисты и диетологи пытались решить в Африке, на самом деле не была африканской проблемой. И поэтому решение, которое должно было быть «взаимовыгодным» — африканцы получили бы доступ к питательным веществам, в которых они ранее были лишены, а британские фермеры получили бы новых потребителей своей продукции — на самом деле было односторонней сделкой, обреченной на то, чтобы нанести ущерб единственной выгоде, которую империя предоставила Африке: доступу к имперским рынкам. 44

Особенно примечательно в исследованиях Моради, Батена и Остина то, что они отвергают большинство европейских интервенций как имеющие незначительное влияние на показатели здоровья , которые они наблюдают в данных. Именно рост доходов — ставший возможным благодаря принудительному труду рекрутов из Золотого Берега на проектах развития и предпринимательским решениям фермеров и торговцев Ганы — привел к улучшению здоровья населения.

Например, фермеры Золотого Берега увидели возможности, которые открывало какао. Начиная с 1890-х годов, мигранты из южной Ганы использовали доходы от продажи востребованного пальмового масла и пальмовых ядер для инвестиций в землю на севере, где можно было выращивать какао. Они сажали какао-деревья среди других основных культур и в течение первых нескольких десятилетий могли пожинать плоды одновременного сбора урожая как товарных, так и продовольственных культур, пока какао-деревья не превзошли другие культуры. Они использовали свою землю как экстенсивно, так и интенсивно, как описывает экономический антрополог Полли Хилл, копили деньги, чтобы покупать больше земли либо индивидуально, либо в «группах или клубах, известных как компании». 45

Фактически, в Гане к 1920-м годам, если не раньше, земля стала источником ценности и чем-то, что можно было капитализировать, как пишет Хилл, «до такой степени, что многие фермеры считали землю единственным надежным «сберегательным банком»». 46 Те же фермеры пользовались новыми дорожными сетями и железными дорогами, построенными их собственным принудительным трудом, но при этом «не были впечатлены колониальной администрацией» и еще до 1914 года «наняли подрядчиков для строительства трех мостов через реку Денсу», которое, как отмечает Хилл, было профинансировано за счет денежных инвестиций, окупившихся за счет взимания платы за пользование мостами; «а чуть позже они инвестировали не менее 50 000 фунтов стерлингов в строительство подъездных автомобильных дорог» между севером и югом. 47 Позже фермеры Золотого Берега инвестировали свою прибыль от выращивания какао в импорт грузовиков. Эти капиталовложения были практичными — они позволяли им транспортировать свою продукцию на отдаленные рынки, в том числе в прибрежные торговые порты, — но они были также спекулятивными. Владение грузовиком было дорогостоящей ставкой на будущий рост рынка и средством хеджирования, которое диверсифицировало капиталовложения нового владельца грузовика.

Все чаще лидеры профсоюзов, предприниматели и студенческие активисты в африканских колониях начинали выступать с требованиями защиты, регулирования и инвестиций в благосостояние и развитие колоний. Они утверждали, что оправдание европейского господства в Африке основывалось на аргументе, что европейцы помогут африканцам пройти этапы экономического развития, но, по-видимому, не было никаких доказательств того, что местное экономическое развитие и успех европейских предприятий действительно шли рука об руку. Высокие цены на сырьевые товары были замечены людьми, живущими и работающими в Африке. А быстрые инвестиции в инфраструктуру и внедрение более широкого начального образования «в интересах африканцев» вызвали вопросы о том, как имперские власти принимали решения об этих мерах, и об авторитарных методах, с помощью которых эти «улучшения» внедрялись без консультаций с общественностью и без учета их воздействия на сообщества и окружающую среду.

Бэттен утверждал, что «в Европе давно сложилась сильная традиция добровольного, неоплачиваемого труда на благо

На самом деле, в Уганде, в то время, когда Баттен объяснял, что на уровне общин африканское руководство практически отсутствует, существовало кооперативное движение, которое предпринимало именно такие попытки. Несмотря на озабоченность благонамеренных педагогов и технических экспертов империи, было много местных фермеров, которых беспокоили те же изменения, что и Баттена. Эти фермеры искали свои собственные способы организации, чтобы смягчить их последствия. В Уганде появилось несколько различных фермерских кооперативов, которые начали свою деятельность в 1913 году и распространились в 1920-х и 1930-х годах, чтобы попытаться сохранить для фермеров некоторую переговорную силу.

Колониальное правительство превратило Уганду в страну, экспортирующую сырьевые товары, с помощью системы сельскохозяйственных стимулов, налогообложения и политики перераспределения земли. Хлопок и кофе были двумя основными товарными культурами. Баттен писал, что «с 1916 по 1936 год площадь посевов хлопка в Уганде увеличилась с 133 000 до 1 500 000 акров». Он описал истощенную мужскую рабочую силу, вовлеченную в «оплачиваемую работу» и, следовательно, отказавшуюся от того, что он считал традиционной моделью «крестьянского земледелия». Необходимость прокормить больше людей привела к тому, что земля использовалась непрерывно, без периода парования, который был частью «переложной системы земледелия». Баттен сожалел, что «из сложившейся сейчас серьезной ситуации нет пути назад. Там, где продажа товарных культур позволила африканцам привыкнуть к более высокому уровню жизни, невозможно представить, что они будут довольны возвращением к прежним условиям». Хотя африканские фермеры проявили инициативу в выращивании новых культур, он сомневался, что они смогут самостоятельно справиться с возникающими в связи с этим проблемами: «Таким образом, одной из самых насущных потребностей Африки является обучение африканских крестьян способам улучшения своего сельского хозяйства». 49

В своей книге «Проблемы развития Африки» Баттен предлагает план образования, не столь отличающийся от модели фермы Бакстона: обучать людей современному сельскому хозяйству, направлять их на работу на современные модельные фермы для освоения технологий и отправлять их обратно на свои фермы с этими новыми идеями.

Как выразилась Полли Хилл, «фермеров часто считают людьми, которые выбрали бы другие виды экономической деятельности, будь они более образованными или умными». 50 Высокомерное предположение заключалось в том, что африканцы были бедными фермерами, потому что были необразованными и неумными.

В последние несколько десятилетий поведенческие экономисты начали исследовать эту взаимосвязь между образованием и бедностью. Например, Джейн Костелло изучила влияние доходов от казино на бедность среди населения чероки в Северной Каролине. Ее исследование показало, что увеличение денежных средств привело к улучшению результатов в образовании, а не наоборот. В своей книге «Give a Man a Fish» Джеймс Фергюсон на основе исследования прямых денежных переводов в Африке показывает, что, в то время как внешние организации по оказанию помощи и спонсоры предпочитают рыночные решения проблемы бедности, такие как микрофинансирование, жесткая экономия и приватизация, сами правительства добились успеха с помощью «ежемесячных денежных выплат», в случае Южной Африки — «более чем шестнадцати миллионам человек». 51 Не недостаток образования делает людей бедными, а недостаток денег.

Люди не бедны из-за отсутствия морального характера. Однако именно в это верили многие западные интервенционисты, особенно миссионеры, стремившиеся принести «цивилизацию». А моральный характер, по-видимому, был необходим для самоуправления. Бэттен процитировал Вудро Вильсона во введении ко второй части книги «Проблемы развития Африки»: «Самоуправление — это не просто форма института, которую можно получить, когда захочешь, если только приложить должные усилия. Это форма характера». Как резюмировал Баттен, «настоящая свобода — это не то, что можно дать и принять. Бедность, болезни, предрассудки и эгоизм — ее враги не меньше, чем завоевание иностранной державой». 52

Итак, если бедность на самом деле вызвана не недостатком образования или морали, а недостатком денег, то способствовало ли колониальное правительство Уганды доступу к деньгам? В некотором роде да. Но вместо того, чтобы давать наличные деньги, оно предоставляло кредиты. Кредитно-сберегательный банк был создан колониальным правительством в 1951 году. Только зарегистрированные кооперативы могли подавать заявки на получение кредита. В первый год работы банка физические лица подали заявки на получение кредитов на сумму 4 533 900 шиллингов, но было выдано только 829 300 шиллингов. 53

Цены, выплачиваемые африканским фермерам, оставались низкими даже во время бума цен на сырьевые товары во время Второй мировой войны. По мнению как угандийских фермеров, так и британской администрации, частью проблемы была роль индийцев как ростовщиков и капиталистов в системе сбыта товарных культур. Их роль посредников — покупателей и переработчиков хлопка — была предметом недовольства угандийцев. К 1945 году фермеры, а также рабочие, заводские рабочие, сотрудники общественных работ и табачные рабочие были сыты по горло. Забастовки привели к беспорядкам и распространились по всей Буганде. Вскоре к ним присоединились работники почты, персонал больниц, слуги и типографии. Их требования включали «повышение заработной платы» и «лучшие цены на урожай». 54

Колониальное правительство отреагировало быстро и жестко, полагая, что в основе этих забастовок и протестов лежали махинации влиятельных политических деятелей Баганды, которые пытались свергнуть колониальное правительство, а не широкомасштабные протесты против организации экономики. Затем правительство приняло новый закон о кооперативах, обязывающий их регистрироваться и подчиняться надзору Регистратора кооперативов. Регистратор имел полную власть определять, является ли кооператив законным, и те, кто зарегистрировался, получали льготы, в том числе возможность обращаться за кредитом в новый Кредитно-сберегательный банк. 55

Но Игнатиус Мусаази, лидер Союза африканских фермеров Уганды, отказался сотрудничать с Регистратором кооперативов. Мусаази, ранее бывший лидером профсоюза в Кампале, верил в экономическую силу, которой могли обладать фермеры. Его кооператив в 1949 году закупил весь хлопок своих членов — 22 миллиона фунтов — и отказался продавать его хлопкоочистителям и покупателям. Они хотели очистить хлопок самостоятельно, добавив ему стоимость, а затем продать его по рыночной цене, а не по сниженной цене, навязанной африканским производителям. Часть более высокой продажной цены затем возвращалась в общинные проекты. Мусаази и кооператив стремились «улучшить сельское хозяйство, что привело бы к улучшению жилищных условий, здоровья, отдыха, расширению интеллектуальных горизонтов, обогащению сельской жизни через музыку, театр и другие формы искусства, а также возрождению старого духа общины». 56

Странно то, что когда Баттен писал и публиковал «Проблемы развития Африки в Уганде», он был окружен этим. Он точно знал, насколько мощным было кооперативное движение и насколько оно было важно как экономическая и социальная сила для мобилизации новых связей в сообществе. Угандийский кооперативный подход

Например, ганец Винифред Тете-Анса в своей книге «Африка в действии», изданной в 1930 году, утверждал, что «образование и бизнес-тренинги воспитали африканцев, которые поняли, что африканцы не только могут вести свой собственный бизнес с миром, но и могут встретиться с миром на торговых рынках и пожинать плоды этой торговли и прибыль для себя и своих цветных потомков во всем мире». 57 Ответом Тете-Анса на явную эксплуатацию ганских фермеров, выращивающих какао, в 1920-х годах стало создание собственного кооператива, «выступающего в качестве «комиссионного дома» по сбыту их продукции и импорту товаров широкого потребления из-за рубежа в интересах своих членов и клиентов», а также создание банка с головным офисом в Нигерии «с капиталом, подписным африканскими производителями» во второй половине 1920-х годов. 58

По сути, европейские эксперты по развитию сельских районов не верили, что национальные — а не имперские — правительства могут работать в интересах народа, потому что эксперты по развитию не доверяли им. Эксперты полагали, что национальные правительства были бездумными, «неэффективными» и эгоистичными, и что только благожелательный посторонний наблюдатель мог выступать посредником в интересах всех. Они верили в это даже несмотря на очевидные факты эксплуатации со стороны европейских частных компаний, потому что считали, что эти частные компании стремятся заработать как можно больше денег. Только гуманитарным техническим экспертам можно было доверять обеспечение наилучших результатов в области благосостояния (в долгосрочной перспективе) для африканских фермеров, потому что в противном случае ими воспользовались бы недобросовестные бизнесмены и политики — как европейские, так и африканские.

Например, Баттен утверждал, что «крестьяне не имеют представления о мировых рынках, по которым можно судить о разумности предлагаемых цен». 59 Он знал, что это не соответствует действительности. Также не соответствовало действительности его утверждение, что кооперативы «до сих пор не добились значительного прогресса ни в одной части британской тропической Африки», потому что «крестьяне-члены кооперативов не умеют обращаться с деньгами и кредитами и не знают условий мировой торговли». Он вновь указал на общее невежество и наивность, чем небольшая африканская элита с удовольствием воспользовалась бы, «сея недоверие среди членов кооперативов к честности их представителей». «Именно по этим причинам правительства стараются не поощрять резкого увеличения числа кооперативных обществ», — писал Баттен своим читателям. Колониальные правительства «опасаются, что слишком быстрый рост может лишить их чиновников возможности оказывать достаточную помощь на ранних этапах, когда общества в ней наиболее нуждаются, что приведет к слишком большому количеству неудач из-за предотвратимых ошибок». 60

Но по мере роста спроса на социальные гарантии и инвестиции в развитие европейские государства в Африке были вынуждены задаться вопросом, что они могут себе позволить как внутри страны, так и за рубежом, чье благосостояние имеет значение и кто за него отвечает. Марджери Перхэм в своей статье в журнале Foreign Affairs в 1951 году объясняла: «Запад имеет желание, науку, энергию и капитал для развития Африки. Африка отчаянно нуждается во всем этом. Вопрос в том, смогут ли африканцы их принять. Их бедность и слабость позволили (можно даже сказать, вынудили) подчинение настолько полное, что когда африканцы наконец осознали свою историю и положение в мире, это открытие вызвало глубокую горечь». 61

Бэттен считал, что развитие и самоуправление тесно связаны между собой, но исключительно в одном направлении: сначала развитие, затем самоуправление. Эти два явления не могли происходить одновременно, и, конечно же, самоуправление не могло привести к развитию. Так как же выглядело это предварительное условие для развития?

Как утверждал Баттен, «достаточное экономическое развитие... [сейчас] общепризнано как необходимое условие благополучия современного государства». Опять же, это кажется здравым смыслом: государство должно обеспечивать свой народ, иначе зачем оно существует? Но, конечно, это в значительной степени отражало дух времени, как признает даже Баттен, используя выражения «в настоящее время общепризнанным» и «современное государство». Это были не вечные экономические принципы, а современные проблемы правительств середины XX века.

По мере приближения окончания Второй мировой войны вклад колоний в победу начал уходить в прошлое. Плакаты, прославляющие усилия Сьерра-Леоне — «Ваша железная руда используется для производства танков и орудий на передовой. Спасибо, Сьерра-Леоне!» — которые были важной частью военной пропаганды, не были заменены плакатами, прославляющими независимость Сьерра-Леоне. Вместо этого правительства европейских стран столкнулись с послевоенным финансовым кризисом грандиозных масштабов. Индия требовала независимости, а другие азиатские страны подняли оправданное восстание против повторной колонизации европейскими державами после изгнания японцев ( ).

Африка, казалось, станет последним рубежом колониализма. Что было удачей для колонизаторов. В 1948 году, после многих лет активной деятельности и планирования, британское государство ввело Национальную службу здравоохранения. Это было частью расширяющегося «государства всеобщего благосостояния», построенного на идее роли государства как обеспечивающего развитие своего народа. Аналогичная политика социального обеспечения во Франции, Бельгии, Нидерландах и Западной Германии была важным аспектом послевоенного восстановления. Национальная служба здравоохранения стала победой для народа Великобритании, и особенно для тех, кто жил в бедности и получал лишь косвенную выгоду от экономических плодов имперских завоеваний: дорог, железных дорог, некоторых государственных инвестиций в канализацию и, после 1918 года, бесплатных начальных школ.

Наиболее важным следствием существования империи для рабочего класса Европы был доступ к дешевым потребительским товарам. Это имело важные последствия и для работодателей, поскольку низкая стоимость импортных продуктов питания означала, что заработная плата могла оставаться низкой. Во время Великой депрессии 1930-х годов и на протяжении всей Второй мировой войны наличие империи обеспечивало доступ к сырью по фиксированным ценам. 62 Но после войны правительствам Западной Европы нужно было восстанавливать страну, и существовало политическое давление, чтобы восстановленная Европа признала жертвы, которые люди принесли за свою страну во время войны. Доступ к помощи США по плану Маршалла помог в восстановлении, как и доступ к империи.

Особенно востребованы были товары, производимые в Африке. Каучук, который выращивался в Юго-Восточной Азии, а также в Африке, был необходим для бурно развивающейся автомобильной промышленности. С распространением антиколониальных войн в тогдашних колониях Индокитай и Малайзия цены на африканский каучук выросли. Металлы, такие как боксит из Золотого Берега и медь из Северной Родезии, позволяли Великобритании зарабатывать доллары, которые она могла использовать для покупки американских товаров. В 1950 году 86 % мирового кобальта добывалось в Африке. Около 50 % мирового золота, хрома и марганца было африканского происхождения. В Африке выращивалось большое количество сельскохозяйственных культур, и отсутствие инвестиций в Африку до войны

При столь низком уровне довоенных инвестиций в континент было многое, что можно было сделать для повышения производительности и обеспечения быстрой и легкой окупаемости инвестиций. Закон о колониальном благосостоянии и развитии 1940 года и его французская версия, Le Fonds d’investissements pour le développement économique et social (FIDES) 1946 года, рассматриваются учеными как начало новой волны интереса к Африке и новой фазы колониализма, которую они стали называть «колониализмом развития».

Но в аргументах в пользу развития были заложены семена разрушения империи. Почему, спрашивали возвращающиеся из Африки солдаты, профсоюзы и студенты, развитие должно определяться приоритетами Лондона и Парижа? Важной частью этого недовольства было то, что финансирование развития по-прежнему должно было поступать из колоний. Это было легко, когда сырьевые товары, производимые в африканских странах, пользовались высоким спросом для восстановления послевоенной Европы: железная руда из Сьерра-Леоне, алюминий из Гвинеи, редкоземельные металлы из Конго и уран из Нигера. И африканские бизнесмены и политики, естественно, задавались вопросом, почему именно Великобритания, Франция, Бельгия и Португалия используют ресурсы Африки для финансирования восстановления Европы после войны; почему различные африканские колонии не используют деньги, полученные от этих ресурсов, для своих собственных строительных работ?

К 1952 году стало ясно, что ветер дует в пользу Африки. Выборы в Золотом Берегу в 1951 году в пользу самоуправления потребовали быстрой переоценки прогресса экономического развития во всех британских владениях в Африке. Колониальные правительства пытались громко оправдать свое дальнейшее присутствие. Приход нового губернатора Уганды в 1952 году привел к быстрой смене политики в отношении фермерских кооперативов. Были признаны как хлопковые, так и кофейные кооперативы, была упразднена регистратура кооперативов и создан новый Совет по развитию кооперативов, в котором решения принимали представители Уганды. После этого успеха Мусаази переключился на политику, возглавив новую Угандийскую конгресс-партию и сделав кооперативы основой своего аргумента о том, что экономическое развитие является национальным, а не имперским проектом, и что его лучше всего реализовать для угандийцев самими угандийцами.

В конце концов, Баттен согласился, что надежды на самоуправление были оправданными. Но он просто не мог поверить, что национальная система сможет обеспечить экономическое развитие. Он завершил двухтомник «Проблемы развития Африки» предостережением: «Добрых намерений недостаточно».

OceanofPDF.com

Глава 6

Финансирование свободы

I

1944 году группа мужчин (женщин среди них не было) собралась в отеле «Маунт Вашингтон» в Бреттон-Вудсе, штат Нью-Гэмпшир. В просторном белом здании разместились 730 делегатов из сорока четырех стран. Однако это были не президенты, а экономисты.

Великобритания направила Джона Мейнарда Кейнса — одного из главных архитекторов системы, созданной на этой конференции. Соединенные Штаты направили четырех делегатов: Генри Моргентау-младшего, Фреда Винсона, Дина Ачесона и Гарри Декстера Уайта. Китай направил видного банкира Кун Сянси, а также пионера в области высшего образования и историка, всех националистов, дружественно настроенных по отношению к США. Советский Союз представлял его заместитель народного комиссара по внешней торговле Михаил Степанович Степанов.

Сорок четыре страны, представленные на конференции, были суверенными союзными государствами. Индию представлял член британского правительства Индии по финансам Джереми Райсман, а также несколько индийских делегатов. Весь африканский континент, за исключением Либерии, Египта, Эфиопии и Южной Африки ( ), представляли делегаты из Бельгии, Франции и Великобритании.

Бреттон-Вудская система, созданная по итогам конференции, регулировала валютные отношения на основе соглашения между странами-членами о привязке их валют к доллару. США согласились привязать доллар к золоту. Это, наряду с созданием новых международных кредитных учреждений — Международного валютного фонда и Международного банка реконструкции и развития — должно было помочь поддерживать денежный поток в системе и предотвратить глобальный послевоенный экономический спад или, что еще хуже, новую Великую депрессию.

Двадцать девять стран присутствовали на ратификации договора, став первыми членами группы. Несмотря на участие Советского Союза в первоначальной конференции и подписание им заключительного акта конференции, СССР в конечном итоге не ратифицировал Бреттон-Вудское соглашение. Мост между США и СССР, построенный в военное время и частично поддерживаемый за счет кредитов по программе ленд-лиза, начал рушиться. В декабре 1945 года СССР отказался ратифицировать соглашение, выразив опасения по поводу создания новых финансовых институтов как «филиалов Уолл-стрит».

Африканские лидеры, занимавшиеся «политикой развития», чувствовали необходимость обеспечить современность для своего народа; в конце концов, это было обещанием национализма. Общее процветание было тем, что скрепляло новые страны. Противостоя колониальному правлению с аргументом в пользу единого, ориентированного на будущее национального государства, а не обращенного к прошлому доколониального периода, такие лидеры, как Кваме Нкрума в Гане, Ннамди Азикиве в Нигерии или Леопольд Сенгор в Сенегале, смогли объединить народы , которые были намеренно натравлены друг на друга в рамках колониальной стратегии «разделяй и властвуй».

В 1950-х и 1960-х годах растущий военно-промышленный комплекс США, возможно, и продвигал идею вечной войны, но он также с каждым годом делал автомобили дешевле, повышал уровень жизни за счет технологий, которые наконец решили (часть) проблемы домашнего труда, и находил новые способы преодоления физических ограничений, таких как количество зерна, которое можно было вырастить на акре земли, что ранее сдерживало рост. 1 Огромные государственные инвестиции в Африке, в основном финансируемые за счет займов от США или Советского Союза, привели к резкому скачку производительности. Например, инвестиции в железные дороги соединили части экономики Нигерии, основанной на выращивании арахиса, с побережьем для экспорта. Инвестиции в гидроэлектростанции обеспечили промышленность электроэнергией, расширив ее производственные мощности. Инвестиции в университеты расширили «человеческий капитал» государств, привлекая гораздо более широкий круг талантов и пожиная плоды меритократии. 2

Но существовала устаревшая инфраструктура, которую необходимо было модернизировать, и новая инфраструктура, которую необходимо было создать. И одно было ясно: развитие обходилось недешево. По мере того как холодная война противопоставляла друг другу капиталистические и коммунистические планы быстрого социального и экономического развития, затраты стремительно росли. «Развитая экономика», которая когда-то означала просто экономику с базовой инфраструктурой, теперь включала в себя высококачественное образование, здравоохранение и государственные пенсии, а также доступ к новейшим промышленным технологиям. А в середине XX века на короткий период времени она стала означать все это через сокращение национального неравенства. Это были современные отличительные черты теории модернизации. Чтобы быть воспринятой всерьез как новая независимая нация, эти цели стали новыми ориентирами. 3

Британский делегат в Бреттон-Вудсе Джон Мейнард Кейнс считал, что государственные расходы способствуют росту остальных секторов экономики. Кейнс выдвинул аргумент, что экономика движется за счет совокупного спроса. Здоровый, стабильный, занятый в государственном секторе средний класс будет тратить деньги, создавая спрос на рабочие места в производственном и сервисном секторах частного сектора. Другими словами, правительства должны стимулировать экономику, тратя деньги.

В новой области экономики развития, которая только начинала развиваться, работали такие люди, как лауреат Нобелевской премии из Вест-Индии У. Артур Льюис, и они отстаивали идею экономического роста:

Человек должен бороться за существование. С большим трудом ему удается вырвать из земли едва достаточное количество пропитания, чтобы выжить. Каждый год он переживает несколько месяцев голода, потому что урожай едва хватает до следующего сбора. Его регулярно посещают голод, чума или эпидемии. Половина его детей умирает, не дожив до десяти лет, а в сорок лет его жена уже старая и морщинистая. Экономический рост позволяет ему вырваться из этого рабства. 4

Рост был способом обеспечить развитие. Он позволял странам брать кредиты для финансирования проектов. А развитие обеспечивало дальнейший рост, поскольку эти страны становились надежными заемщиками. Другими словами, рост приводил к дальнейшему росту, поскольку увеличение богатства вело к отказу от поведения, связанного с бедностью. И это освобождало Африку.

В постколониальной Африке новые независимые государства имели в запасе несколько легких — и популярных — побед. В 1960-х годах, когда цены на сырьевые товары росли, казалось, что африканские лидеры смогут выбирать процентные ставки. А поскольку холодная война затмевала все остальное, западные державы и их финансисты были заинтересованы в идеологической поддержке новых независимых стран. Экономическое развитие принесло бы процветание жителям новых национальных государств, укрепив популярность (и власть) новых лидеров, что, в свою очередь, гарантировало бы их западным покровителям отсутствие опасений по поводу коммунистического народного восстания. Все в выигрыше.

Египетский экономист Самир Амин прибыл в Бамако, столицу новой Республики Мали, в 1960 году. Как и многие другие иностранные эксперты, прибывшие в Африку, чтобы помочь правительствам стран перейти к независимости, Амин оказался в неожиданно роскошных условиях. Первый месяц в Бамако он прожил в Grand Hotel, старинном колониальном здании с пиано-баром, который поддерживали французские аристократы. После этого он переехал в виллу.

Время, проведенное Амином в Мали, было посвящено помощи левому крылу правящей партии в проведении реформ в области образования, здравоохранения и государственного управления, которые позволили бы стране эффективно функционировать, включая продвижение легкой промышленности, реформирование государственных финансов и сокращение бюрократии. Его конкретная роль заключалась в расчете инвестиций и доходности, по его собственным словам, «для обеспечения согласованности этих программ как на уровне государственного, так и внешнего финансирования». 5

Но как это сделать? Он объяснил: «Необходимо было разработать инструменты для измерения согласованности и эффективности», а это означало, что «я должен был разработать специальную систему национальных счетов, учитывающую недостатки информации и характер основных целей». Поскольку не было достаточно денег и кадров для проведения статистических исследований, национальные счета были основаны на знаниях двух бывших колониальных чиновников: секретаря Торговой палаты и бывшего администратора одного из колониальных округов Мали. По мнению Амина, такой подход позволил Мали достаточно хорошо понять затраты и выгоды различных форм государственной экономической политики. Он гордился тем, как ему удалось собрать воедино информацию от местных информаторов, чиновников и свои собственные наблюдения, и тем, что она была основана на технических деталях, а не на идеологических лозунгах, которые проповедовали советские эксперты или эксперты Всемирного банка. Амин отвергал обе стороны холодной войны как слишком увлеченные доказательством правильности своей точки зрения. Он считал разочаровывающими как просоветского Секу Туре из Гвинеи, так и либеральных ганцев, находившихся под влиянием Великобритании. Последних он обвинял в том, что они «поддаются всей этой чепухе Всемирного банка о «сравнительных преимуществах», хотя такая стратегия абсолютно ничего не может предложить современной Африке». 6

Однако Амин работал с неточным материалом и знал об этом. В статье 1961 года он указал на проблему с тенденциями в национальном учете, которые распространились с ростом числа экспертов по постколониальному развитию. Он утверждал, что «основные концепции национального учета были разработаны для рыночных экономик», но применялись к экономикам, которые не были полностью рыночными. 7 Амин утверждал, что основной категорией экономической деятельности в Африке было натуральное сельское хозяйство, а не производство сельскохозяйственной продукции на продажу. Но поскольку это была не единственная категория, африканские экономики были сложными. Для получения достоверных данных необходимо было учитывать тот факт, что часть производительности было невозможно учесть в показателях ВВП. Несмотря на эту сложность, в отчетах ООН об африканских экономиках в период обретения независимости регулярно публиковались статистические данные о производстве различных стран, как если бы все производство было предназначено для рынка. Амин знал, что невозможно измерить рост сопоставимым и точным образом, если национальные счета, на которых основывались кредиты, были недостоверными.

Это имело значение, потому что способность новых независимых государств финансировать свое развитие зависела от их кредитоспособности. Кредитоспособность была показателем, который рассчитывался на основе общего ВВП экономики, а также способности собирать доходы для выплаты процентов кредиторам. Если ВВП не рассчитывался точно, а тарифы и налоги применялись таким образом, что потенциально наносили ущерб конкурентоспособности торговли, то эти новые государства подвергались наказанию на рынке облигаций.

Финансирование роста было проблемой, с которой сталкивалась Либерия, одно из двух независимых государств в Африке в период высокого колониализма. Имперские системы позволяли осуществлять финансирование по выгодным ставкам для тех колоний, которые были связаны с богатой метрополией ( ). Возможность привлекать средства для нигерийских или южноафриканских компаний на Лондонской фондовой бирже давала явное преимущество для ведения бизнеса в этих колониях, но также предоставляла им кредитора последней инстанции, который был связан с интересами капитала. Возможность покрывать дефицит рабочей силы, продовольствия или капитала изнутри империи была ценным инструментом европейских империй для сглаживания трещин в все более хрупкой системе. Французы могли реагировать на нехватку рабочей силы в Конго, импортируя рабочую силу из другой части Французской Экваториальной Африки. Нехватка рабочей силы для выращивания товарных культур в Гане или Нигерии покрывалась за счет миграции рабочей силы изнутри империи, стимулируемой налогообложением. 8 Железная дорога Конго-Океан была профинансирована первоначальным французским кредитом, который фактически был кредитом французской компании, обеспеченным налогоплательщиками Конго. Когда Южная Родезия потребовала кредит в 1924 году, она смогла занять 2 миллиона фунтов стерлингов «примерно на тех же условиях, на которых должен был бы платить

Когда Либерия захотела реализовать проекты развития, у нее не было такой возможности. Либерия была вынуждена полагаться на рыночные условия. Исследование историка Ли Гарднера по спредам облигаций в период перед Первой мировой войной, в котором сравниваются британские колонии в Западной Африке и Либерия, показывает, что они были значительно выше для Либерии, в то время как спреды для британских облигаций Западной Африки были одинаковыми, несмотря на различия в экономиках Гамбии, Сьерра-Леоне, Золотого Берега и Нигерии. 10 Любое финансирование, которое Либерия могла получить, требовало надзора со стороны международного сообщества, чего не было в колониях Великобритании и Франции. Либерия находилась в сложной ситуации. Она должна была продемонстрировать эффективную оккупацию, «умиротворив» и обложив налогами свои внутренние районы ( ). Она должна была показать, что предпринимает шаги по экономическому развитию внутренних районов колонии, в том числе путем финансирования капиталоемких инфраструктурных проектов. Но налогов было недостаточно для полной оплаты этих проектов, поэтому требовалось финансирование.

Европейские империи могли ссужать деньги европейским компаниям и предоставлять рабочую силу для помощи в реализации этих проектов, не беспокоясь о международном контроле. Они неоднократно и с убеждением утверждали, что эти проекты улучшают жизнь народов Африки, предоставляя им потребительские товары, стимулируя их трудовую этику и помогая им преодолеть первобытную джунгли. Но они были чрезвычайно осторожны в отношении тяги к порабощению в условиях, когда кроме человеческого капитала практически ничего не было, а значительные вливания прямых иностранных инвестиций так и не состоялись. Это подготовило почву для общего мнения в 1940-х и 1950-х годах, о котором говорилось в предыдущей главе, что экономическое попечительство означает не только развитие экономики, но и защиту определенных групп от грабежей со стороны элиты. И для многих прогрессистов Либерия стала идеальным примером того, что может случиться с меньшинствами, если Африка будет развиваться самостоятельно.

Кваме Нкрума обвинил Запад в распространении судьбы Либерии на остальную часть континента незадолго до того, как его собственное правительство Ганы было свергнуто в результате переворота в 1966 году. Нкрума утверждал в своей книге «Неоколониализм: последняя стадия империализма», опубликованной в 1965 году, что «неоколониальный контроль осуществляется с помощью экономических или денежно-кредитных средств... с целью эксплуатации, а не развития менее развитых частей мира». 11 Нкрума также осуждал неоколониализм как худший , чем прямое имперское правление: «для тех, кто его практикует, это означает власть без ответственности, а для тех, кто от него страдает, — эксплуатацию без возмещения». 12

В 1968 и 1969 годах Самир Амин участвовал в конференции Совета по социальным наукам в Университете Восточной Африки в Дар-эс-Саламе, столице новой страны Танзания. Прошло всего несколько лет с тех пор, как Занзибар и Танганьика образовали Объединенную Республику Танзания в 1964 году. Амин, которому было тридцать семь лет, уже был важным экономическим мыслителем. Но он приехал в Дар-эс-Салам не для того, чтобы изложить свои взгляды на теорию мировых систем или теорию экономической отсталости: он был там, чтобы обсудить, как преподавать экономику в Африке.

Результаты этой конференции были опубликованы в книге несколько лет спустя, после того как три книги Амина были изданы в быстрой последовательности — «Накопление в мировом масштабе» (1970), «Неоколониализм в Западной Африке» (1971) и «Неравное развитие» (1973), — набор названий, намекающих на некоторые проблемы, с которыми сталкивались постколониальные африканские экономики. В предисловии к книге «Преподавание экономики в Африке» (1973) утверждалось, что экономику необходимо преподавать в африканских университетах по-другому, чтобы решать реальные проблемы: «необходимость ликвидации бедности и достижения подлинной национальной независимости». 13

Университет Дар-эс-Салама, где Амин собрался с другими преподавателями, интересующимися тем, как проходит обучение экономике в Африке, был классическим примером проблем, с которыми сталкиваются новые независимые страны, борющиеся за свободу ( ). Университет был основан в 1961 году, сначала как составная часть Лондонского университета, а затем как часть Университета Восточной Африки. Он присуждал ученые степени от имени членов Восточноафриканской федерации — Уганды, Кении и Танзании — союза, образованного в рамках попытки противостоять проблеме экономической деколонизации.

Университет Восточной Африки был частью проекта федерализма в новых независимых странах. Панафриканисты и экономисты, такие как Самир Амин и Уолтер Родни, понимали, что экономическое сотрудничество, открытая торговля и общие услуги дадут новым независимым государствам более широкую налоговую базу, более крупный рынок для своих товаров и больше возможностей для ведения переговоров за пределами континента. И в течение короткого периода после обретения независимости это было опробовано в Восточной Африке (Уганда, Танганьика, Кения), Центральной Африке (Ньясаленд, Северная и Южная Родезия) и Западной Африке (Мали, Гвинея и Гана). Федерация должна была служить защитой от того, что экономист Пол Стритен назвал «проблемой малых стран»: экономической уязвимости, изоляции и высоких административных расходов. Самир Амин, посетивший Кваме Нкруму во время недолговечного союза Мали-Гана-Гвинея, предположил, что союз «потребует объединенной железнодорожной системы, совместного освоения крупных рек» и разделения некоторых импортозамещающих отраслей промышленности, чтобы «достичь экономии за счет масштаба в отношении мирового рынка». 14

Федерация имела смысл, потому что современные экономики должны были выйти на мировой рынок не обязательно для продажи своих продуктов, а для продажи себя как объекта инвестиций. Современные государства не финансируют свои нужды за счет налогов. На самом деле они привлекают средства на международных рынках. Затем они выплачивают проценты по долгам за счет налогов. Этим новым африканским государствам нужен был регулярный поток налоговых поступлений, который можно было бы использовать для выплаты процентов по долгам. Им нужен был доступ к финансированию.

В 1960-х годах, сразу после обретения африканскими странами независимости, процентные ставки по кредитам были выгодными. Кроме того, у новых независимых стран было много очевидных возможностей для капиталовложений, которые могли бы значительно увеличить объем производства и производительность труда. Электрификация. Образование. Улучшение транспортной инфраструктуры, особенно дорог. Кредиторы любили хорошие, чистые, разовые проекты, такие как Асуанская плотина на Ниле для электрификации Египта, плотина Кариба в Замбии, плотина Вольта (Акосомбо) в Гане и плотины Инга в тогдашнем Заире (Демократическая Республика Конго).

Кредиты способствовали бы росту за счет капиталовложений. Плотины привели бы к электрификации, а электрификация — к повышению эффективности производства. За этим последовал бы благотворный круг развития.

Когда Джулиус Ньерере привел Танганьику к независимости в 1961 году, он помог разработать пятилетний план развития. Хотя пятилетние планы могут напоминать сталинскую Россию или маоистский Китай, в этот период они были стандартным инструментом «модернизации». Как и во многих других развивающихся странах, освободившихся от колониального

Экономический обзор Африки с 1950 года, опубликованный ООН в 1959 году, показал, что Танганьика была достаточно диверсифицирована в производстве сельскохозяйственной продукции. В нем были указаны приличные объемы производства крупного рогатого скота, хлопка, сладкого картофеля и ямса, маниока, сахара, чая, кофейных зерен, семян кунжута, арахиса, хлопковых семян, копры, риса, проса и сорго. Страна также производила золото, свинец, олово и алмазы, а также собственное пиво и сигареты. 96,5 % населения проживало в сельской местности, и хотя значительная часть производства была ориентирована на экспорт, поскольку колониальная экономика была заинтересована в добыче полезных ископаемых, доминирующим сектором было натуральное сельское хозяйство. Другими словами, население в основном состояло из самодостаточных фермеров с доходом на душу населения в 1957 году около 48 долларов. По сравнению с 194 долларами на душу населения в Гане в том же году, становится ясно, почему Ньерере чувствовал необходимость инвестировать в развитие.

Но вскоре страна оказалась в долгах и с небольшим доходом. К середине 1960-х годов Ньерере присоединился к другим африканским лидерам, считавшим долг просто еще одной формой колониализма. Они отвергли предположения технических экспертов Бреттон-Вудских институтов о том, что лучший путь к развитию лежит через продолжение участия в том, что Самир Амин начал называть «мировой системой», которая удерживала Африку в ущербном экономическом положении по сравнению с промышленно развитыми странами.

В 1967 году Ньерере отказался от пятилетнего плана и опубликовал свою «Арушскую декларацию». Новым подходом Ньерере стало уджамаа — братство. Оно также стало известно как африканский социализм. 15 Первой целью Арушской декларации было укрепление независимости. Но спорный план Ньерере, который пропагандировал коллективизацию сельского хозяйства, был основан на принципах, которые поставили его на «неправильную» сторону в холодной войне. И этот выбор имел свои последствия.

Для стран с социалистическим уклоном импортозамещение было популярным подходом к созданию независимой экономики. Это означало введение высоких пошлин на импорт товаров. В некоторых кругах это было общепринятым подходом, даже для капиталистических стран. Как марксисты, так и капиталисты, продвигавшие модернизацию, придерживались мнения, что инвестиции в инфраструктуру и промышленность могут быстро повысить уровень жизни. Рост и развитие в середине XX века означали индустриализацию. Независимые африканские государства пытались индустриализироваться. Фактически, их поощряли к индустриализации. Еще в 1955 году ООН выразила обеспокоенность тем, что «совершенно очевидно, что доходы от экспорта играют настолько доминирующую роль, что любые значительные колебания в экспорте, если они не будут компенсированы, поставят под угрозу стабильность экономики». 16

На самом деле, у США был богатый опыт в области импортных пошлин. С момента создания послереволюционного правительства США в XVIII веке страна приняла пошлины как важную меру защиты нового государства, позволяющую ей собирать средства для погашения военных долгов и развития молодых отраслей промышленности. США не были сторонниками меркантилизма и фактически откололись от Британской империи, в том числе из-за ее налоговой политики. Но они признавали роль, которую тарифы сыграли в развитии Великобритании.

Особенно ярким примером этого была британская текстильная промышленность. Как мы видели на примере ткачей из Спиталфилдса, Ост-Индская компания импортировала индийские ткани с XVII века в рамках своей монополии. Эти ткани были очень популярны в Англии, но также имели огромный рынок реэкспорта в Америке и Африке. Однако поскольку меркантилисты по-прежнему были озабочены «утечкой» национального богатства в Индию, они ввели тарифы на импорт индийских тканей (но не на реэкспорт), чтобы защитить зарождающееся производство в Великобритании. Первоначально это стимулировало развитие новой высокооплачиваемой отрасли, которая могла удовлетворить высокий спрос и обеспечить защищенные цены, которые производители могли бы получить за свою продукцию. Однако, как недавно показал опыт технологической отрасли, высокооплачиваемая промышленная работа просуществовала недолго: вскоре производители нашли новые способы экономии на рабочей силе, чтобы получить большую прибыль.

Американские производители, стремившиеся повторить успех Великобритании, увидели в ней защиту. Они увидели тарифы. И они поняли, что именно такой подход они должны принять для развития своей национальной промышленности, даже несмотря на то, что Великобритания отошла от своего меркантилистского прошлого и приняла свободную торговлю.

Попытки ввести тарифы на импортную замену в постколониальной Африке следовали той же логике, однако здесь они были расценены бывшими колониальными державами как препятствие росту.

И снова диагностика проблем и предлагаемые решения выявили недопонимание и неверные интерпретации, основанные на экономических идеях, бытовавших в то время, и их связи с мировоззрением времен холодной войны. Некоторые новые африканские государства, такие как Гана, хотели ввести высокие импортные тарифы, чтобы стимулировать индустриализацию. Другие, такие как Нигерия, продолжали сосредотачиваться на экспорте сырьевых товаров. Танзания предприняла попытку коллективизации сельского хозяйства. Но все эти экономические меры были расценены посторонними как поддержка одной из сторон в холодной войне. И если новые африканские государства хотели получить кредиты от Запада, чтобы начать реализацию проектов развития — электрификации, строительства больниц и школ, дорог и аэропортов — которые они обещали своим гражданам, но которые колониальные державы не могли (или не хотели) осуществить, то им приходилось подчиняться или сталкиваться с политическими последствиями.

Для экономистов Всемирного банка и МВФ, которые беспокоились о таких мерах, как импортозамещение или национализация промышленности, сильные стороны африканских экономик заключались в их «традиционном» (колониальном) производстве сельскохозяйственной продукции для мирового рынка, и импортозамещение казалось нелогичным. Зачем Сенегалу пытаться производить собственные автомобили, если он так хорош в производстве арахиса? Зачем Кении производить собственную одежду, если она так хороша в производстве кофе? Эти страны должны сосредоточиться на том, в чем у них есть сравнительное преимущество, и оставить фабрики тем странам, которые в этом хороши.

Торговля была полезна, поскольку она «разрушила» то, что в докладе ООН «Структура и рост отдельных африканских экономик» было названо «замкнутым кругом стагнации, в котором оказались традиционные экономики». «Иностранные коммерческие предприятия и правительственные администрации» «предоставили средства и стимулы для вывода некоторых африканских продуктов на мировые рынки». Если бы Сенегал должен был производить все свои автомобили самостоятельно, они были бы слишком дорогими, чтобы их мог купить кто-либо, поскольку объем их производства никогда не смог бы достичь достаточно высокого уровня. Если бы Кения и Танзания производили одежду для своих внутренних потребительских рынков, как они могли бы достичь региональной интеграции? И если бы африканские потребители были лишены дешевых глобальных товаров, к которым имели доступ все остальные, как бы улучшился их уровень жизни? Сравнительные преимущества спасли ситуацию для африканских потребителей. 17 Планы региональной интеграции провалились к концу 1960-х годов, поскольку различные лидеры реагировали на планы развития,

Самир Амин терял надежду. Он отметил, что «помимо трудностей, связанных с отсутствием статистических данных, задача национального бухгалтера, по нашему мнению, усложняется тремя явлениями», а именно: «деятельность по обеспечению прожиточного минимума составляет важную часть экономической деятельности в Африке... в Африке практически нет интегрированных национальных экономик... [и] экономические показатели, характерные для того или иного года, часто не имеют большого значения». 18

Авторы, представленные в книге «Преподавание экономики в Африке», в том числе Самир Амин, были обеспокоены тем, что если в африканских университетах будет сохраняться предпочтение экономистов, получивших образование в Великобритании, Франции и США, то в преподавание «проникнут» предположения, которые «могут быть уместны в социальных и экономических условиях, в которых и для которых были разработаны модели, но которые ни в коем случае не применимы в Африке».

Самир Амин был особенно обеспокоен тенденцией в экономике к превращению в «алгебру выводов из набора предположений, определяющих так называемую экономическую рациональность человека, изолированного от природы». Амин и другие авторы книги «Преподавание экономики в Африке» были обеспокоены тем, что историк Джозеф Ходж назвал «триумфом экспертов».

К 1973 году Самир Амин и другие африканские экономисты, выступившие на конференции в Дар-эс-Саламе, утверждали, что «университет должен играть важную роль в освобождении «общественного мнения» от фантазий, препятствующих развитию, в частности от чрезмерно оптимистичного взгляда на возможность безболезненного развития в качестве придатка существующей мировой системы». 19 Как люди пришли к идее , что экономическое развитие — это безболезненный процесс? Что экономика может быть такой, в которой есть только победители, только плюсы, только положительные внешние эффекты?

Сейчас не так много мест, где демократия и развитие — крупное, разрушительное, инфраструктурное развитие — идут рука об руку. Иногда часть населения имеет демократию (как в США, Великобритании, большей части Европы). Или иногда полная демократия наступает вскоре после развития. Но такие проекты часто приводят к переселению, если не к чему-то худшему.

Когда неявная поддержка со стороны правительства успокаивает рейтинговые агентства относительно кредитоспособности организаций, от государственных университетов до муниципалитетов и целых штатов, функционирующих в рамках более широкой федерации или империи, риск и выгода от долга становятся совершенно иным расчетом, чем финансовая ответственность, которую представляют себе эксперты Всемирного банка. Но эти моменты финансовой напряженности также исторически сопровождались трансформацией отношений между политическим представительством и финансовой ответственностью — часто в ущерб местному и демократическому управлению.

В своей книге «In a Bad State» Дэвид Шлейхер утверждает, что в случае Соединенных Штатов проблема действительно сводится к тому, что правительства штатов и местные органы власти являются недемократическими, поскольку определенные группы интересов имеют чрезмерное влияние на политику на уровне штатов и местном уровне, где явка избирателей низкая, а конкуренция неэффективна. Он приводит тревожную тенденцию, согласно которой затраты местных органов власти на заимствования увеличиваются, когда закрываются местные газеты. Шлейхер утверждает, что кризисы местных бюджетов создают трилемму для федерального правительства США: оно хочет обеспечить, чтобы штаты и города могли использовать долги для финансирования улучшений инфраструктуры; оно хочет избежать сокращений основных услуг, сокращений, которые усугубляют рецессию; и оно хочет избежать морального риска, создающего у демократических лидеров штатов и городов впечатление, что их всегда будут спасать. Оно не может иметь все три вещи. 20

Возьмем, к примеру, строительство межштатной автомагистрали 95 вдоль восточного побережья США. В каждом крупном городе, через который проходит автомагистраль, районы, снесенные для строительства, были домами бедных и лишенных гражданских прав людей. В Филадельфии, где городской планировщик Эд Бэкон проложил трассу шестиполосной эстакадной автомагистрали прямо через исторические кварталы, чернокожее население города было выселено. В настоящее время по автомагистрали I-95 ежедневно проезжает 150 000 автомобилей, и в 2006 году ее вклад в ВВП США оценивался примерно в 5,1 триллиона долларов. Стоило ли это того? Ну, это зависит от того, какие критерии вы используете. Если критерий благосостояния основан исключительно на ВВП, то вы получите один ответ. Если критерий благосостояния основан на другом факторе, например, на сплоченности сообщества, то вы получите совсем другой ответ.

Или возьмем развитие Нью-Йорка в период работы городского планировщика Роберта Мозеса. Мозес поставил перед собой цель улучшить город — его инфраструктуру, государственную службу, жилищные и рекреационные зоны — и оставил после себя неизгладимый след в его развитии. Как утверждает биограф Мозеса Роберт Каро, для чернокожих и латиноамериканских жителей Нью-Йорка это наследие в основном заключалось в выселении, поскольку их общины были снесены, чтобы освободить место для новых автомагистралей, элитного жилья для белых жителей и новых культурных зон, таких как Линкольн-центр. 21

Изгнание этих жителей из центра Нью-Йорка напоминало то, что происходило в Южной Африке, где чернокожие южноафриканцы были выселены из городов, в которых они работали , и вынуждены были добираться на работу из неблагополучных чернокожих поселений. Аналогичные последствия имело строительство плотин для электрификации в Гане и Замбии. Развитие сопровождалось утилитарными расчетами затрат и выгод. Выгоды для ВВП обеспечивали доступ к финансированию. Затраты для отдельных лиц и сообществ можно было принять во имя общего блага.

Успех независимости измерялся способностью обеспечить развитие и повысить уровень жизни. Но самым простым и эффективным способом достижения этих целей было высокомодернистское централизованное планирование, подход, который противоречил аргументам в пользу автономии и демократии. И в постколониальный период различные мыслители начали видеть проблему в том, как функционировало государство. Например, влиятельный ученый Джеймс Скотт изложил свое видение того, как и почему высокомодернистские государства Глобального Юга не смогли реализовать свои планы развития и почему они, по сути, потерпели катастрофическую неудачу. Как он пишет в книге «Видеть как государство», «большую часть этой книги можно читать как аргумент против империализма высокомодернистского, планового социального порядка». В частности, он выступает против «имперской или гегемонистской ментальности планирования, которая исключает необходимую роль местных знаний и ноу-хау». 22

Все чаще задачей президентов в новых независимых странах становилось принятие таких сложных решений о том, как продать свою страну как хорошее место для инвестиций. Они были представителями своей страны на мировом рынке, а не представителями интересов своего народа.

В 1960-е годы принимались трудные решения, но в целом все испытывали некоторое улучшение уровня жизни. Это было возможно благодаря высоким ценам на сырьевые товары. То, что Африка могла продавать на мировом рынке, пользовалось спросом. На самом деле, спрос был настолько высоким, что новые независимые государства были вынуждены

В 1960 году ООН вмешалась в Конго, чтобы предотвратить отделение провинции Катанга от страны, по площади равной всей Западной Европе. Операция ООН в Конго изначально была ответом на беспорядочную деколонизацию территории бельгийским правительством. Она быстро превратилась в миссию по сохранению территориальной целостности нового государства. 23 Это также создало прецедент для ООН по отклонению сепаратистских требований. Конечно, ирония этой позиции не ускользнула от сепаратистских движений. Европейские державы разделили Северную Ирландию и Республику Ирландия, Израиль и Палестину, Индию и Пакистан, Северную и Южную Корею, Северный и Южный Вьетнам. Идея о том, что существуют только определенные способы установления границ, была настолько очевидно произвольной, что вызывала смех.

Нигерия стала испытанием для этого принципа. При обретении независимости в 1960 году Нигерия сохранила федеративное устройство, закрепленное в ее конституции 1946 года. Три региона, представляющие различные этнические большинства, были объединены в свободную федеративную структуру. Йоруба в западном регионе были представлены Группой действий (AG); хауса-фулани на севере — регионе, который был моделью для непрямого правления Лугарда — были представлены Северным народным конгрессом (NPC); а восточный регион, где доминировали игбо, — Национальным советом Нигерии и Камеруна (NCNC).

Поскольку новые штаты имели очень слабую легитимность, а экономика развивалась неравномерно, перспективы развития общего национального будущего начали рушиться. Отчасти это было связано с попыткой удовлетворить требования о самоопределении различных меньшинств в трех регионах, которые чувствовали себя угнетенными региональным большинством. 24 В 1965–1966 годах страну сотрясали забастовки, перевороты и контрперевороты. Игбо подозревались в нападении на доминирующую элиту хауса-фулани, а их празднования после казни нескольких военных и гражданских лидеров NPC, когда президент-игбо находился за пределами страны, усугубили растущие теории заговора. Погромы против игбо на севере отражали растущее недоверие к этнической группе игбо.

В конце этой серии переворотов новый президент Якубу Говон был назначен компромиссным кандидатом в попытке примирить Северный и Восточный регионы. Говон был родом из севера, но был христианином, а не хауса или фулани. Однако для ибо из Восточного региона было очевидно, что им нужна независимость, чтобы контролировать свою экономическую судьбу. Итак, после официального голосования о выходе из состава страны военный губернатор Восточного региона полковник Одумегву Оджукву 30 мая 1967 года провозгласил независимость нового государства — Республики Биафра.

Политическая деколонизация была одной вещью. Экономическая деколонизация оказалась более сложной задачей. Решение нигерийского президента Говона о дальнейшем разделении страны (несмотря на обещания губернатору Восточного региона, что он этого не сделает) и последующая блокада Восточного региона (за исключением экспорта нефти) продемонстрировали его глубокое понимание того, в чем заключалось экономическое будущее страны.

Как утверждает ученый Стефани Декер, политическая реформа была «предметом политического решения между националистическими политиками и руководством Колониального управления, в то время как экономическое развитие было оставлено на усмотрение технического персонала и экономических экспертов». 25 Реагируя на меняющиеся политические веяния, международные компании, базировавшиеся в Африке в 1960-х годах, начали процесс «африканизации» своего местного руководства, стратегию, которая в некотором смысле отражала политику непрямого правления, практиковавшуюся британскими политическими лидерами. Компании понимали, что их дальнейшая легитимность — и способность избежать национализации со стороны новых государств — зависела от представительства. Там, где колониальные государства утратили власть из-за своего подхода к «африканизации», транснациональные компании стремились использовать этот процесс как шанс сохранить контроль.

Еще в 1958 году Shell-BP начала добычу нефти на месторождении Олоибири в дельте Нигера. Роялти делились колониальным правительством: 50% шло в регион происхождения (в данном случае в Восточный регион), 20% — федеральному правительству, а 30% делились между двумя другими регионами. Но это были роялти, а не прибыль. Другими словами, система, которая развилась для управления добычей ресурсов частными компаниями в условиях колониального правления, была возвратом к тому типу ежегодных подарков, которые работорговцы дарили африканским государствам, позволявшим вести торговлю. Историк Фредерик Купер назвал эти государства «стражами ворот», указав, что колониальные правительства и их преемники управляли странами, чтобы собирать пошлины у проverbial gate (проverbial gate — «проverbial gate»), а не рисковать народным восстанием, вводя непопулярные налоги для своих граждан. 26

Война федерального правительства Нигерии против Биафры была войной за сохранение контроля над сбором пошлин на воротах. Сецессия была не вариантом для стран, чьи компании инвестировали в нефтеэкспортную экономику Нигерии. И хотя сепаратистские движения, такие как Республика Биафра, были крайними случаями, тот же принцип начал применяться по всему континенту. С точки зрения внешних институтов, которые финансировали раннее постколониальное развитие, правительства, которые реагировали на требования народа, а не на потребности роста ВВП, были нестабильными и непредсказуемыми.

Вместо демократии наиболее важным считалось представительство. Если государства не могли выполнить обещания по развитию для своих граждан, они рисковали быть отстраненными от власти. Ранний период деколонизации дал новообразованным независимым государствам новую власть для переговоров о финансировании развития, поскольку обе стороны холодной войны соревновались за то, чей путь к модернизации был лучше. Но когда независимые африканские государства искали новые способы преобразования своих экспортно-ориентированных экономик в долгосрочный рост, это ставило под угрозу доступ как к африканскому сырью, так и к африканским потребителям. Это ставило под угрозу поворот к социализму. Это ставило под угрозу способность или готовность африканских правительств брать на себя и погашать долги.

Бреттон-Вудское соглашение, которое доминировало в эпоху модернизации после Второй мировой войны, когда развитие осуществлялось под руководством государства, рухнуло в результате экономического спада конца 1960-х и 1970-х годов. Страны, которые не участвовали в Бреттон-Вудской конференции, поскольку были представлены колониальными державами, теперь, теоретически, получили место за столом глобального управления. К 1976 году все бывшие африканские колонии Бреттон-Вудской системы ( ) вступили в ООН. * Но они были там с угасающим чувством влияния на будущее своих государств.

Когда в конце 1960-х годов обещания непрерывного роста не оправдались, люди начали беспокоиться о том, кто может выиграть за их счет и будет ли обеспечена их доля в ограниченном будущем. «Появление миллионеров в любом обществе не является доказательством его богатства; они могут появляться как в очень бедных странах, таких как Танганьика, так и в богатых странах, таких как Соединенные Штаты Америки», — писал Джулиус Ньерере, — «потому что миллионеров создает не эффективность производства и не объем богатства в стране, а неравномерное распределение произведенного». 27

Вопрос распределения был центральным в холодной войне. По мере того как неотложность восстановления после Второй мировой войны отходила на второй план, новый акцент на индивидуализм, мощь и здоровье частного сектора стал основным направлением политики развития в

* Зимбабве и Намибия по-прежнему находились под властью правительств белого меньшинства в Африке и не вступали в ООН до тех пор, пока не было установлено правление большинства. Южная Африка, в которой до 1994 года правящим меньшинством было белое население, была одним из первых государств-членов ООН в 1945 году.

OceanofPDF.com

Глава 7

Помогаем вам быстро разбогатеть

I

2005 году подростки и студенты из разных стран, от Австралии до Канады, от США до Финляндии, носили белые силиконовые браслеты с надписью «Make Poverty History 2005» (Сделаем бедность историей в 2005 году). У меня, наверное, где-то в ящике еще лежит один такой браслет. Кампания «Сделаем бедность историей» была приурочена к встрече «большой восьмерки» в Глениглсе, Шотландия. Только в Великобритании к кампании присоединились 540 организаций. Одним из лидеров движения была организация Oxfam. В США в телевизионной рекламе кампании снимался Том Хэнкс.

Эта кампания была частью более широкой инициативы секторов помощи и развития, направленной на привлечение внимания к проблемам, с которыми столкнулись страны Африки после окончания периода роста, наступившего после обретения независимости. 1980-е и 1990-е годы были особенно тяжелыми десятилетиями для континента. Во-первых, ограничения, наложенные холодной войной на демократию, позволили «представительным» правительствам в Африке уделять приоритетное внимание обслуживанию долга и сопутствующим ему ограничениям структурной перестройки МВФ. Затем, когда холодная война закончилась, поддержка этих режимов исчезла в одночасье, вместе с теми прямыми иностранными инвестициями, которые еще оставались ( ). Массовая распродажа государственных активов Восточного блока была гораздо более выгодной для частных капиталовложений. Нестабильность, вызванная окончанием холодной войны, привела к гражданским войнам в двадцати шести странах Африки в 1980-х и 1990-х годах. К 2005 году большинство этих гражданских войн закончилось. Но скептицизм по отношению к правительству и государственным институтам был глубоким. И не только среди граждан этих государств.

В 1995 году Oxfam опубликовала годовой отчет, в котором критиковала учреждения Бреттон-Вудской системы за их предпочтение политики «лаissez-faire», способствующей экономике «просачивания». Организация была возмущена идеей, что рыночные решения могут решить проблему бедности в системе, где государственный долг делает инвестиции в бедные слои населения невозможными. Но к 2005 году, продолжая кампанию за списание долгов, Oxfam стала одной из многих гуманитарных организаций, которые перешли к микроэкономическим, рыночным решениям проблемы бедности. Идея заключалась в том, что если удастся изменить поведение отдельных людей, если удастся правильно стимулировать их, то даже небольшие денежные средства могут значительно способствовать сокращению бедности. Государствам не нужно было тратить огромные суммы денег, которых у них не было, чтобы добиться значительных результатов.

В начале 1990-х годов в провинции Масвинго (Зимбабве) Oxfam сотрудничала с Дороти Чиредзе, фермеркой из деревни Катуле. История Чиредзе рассказана в отчете Oxfam о бедности за 1995 год, чтобы показать, как выглядит повседневная жизнь бедных людей во всем мире. Она выращивает кукурузу на своей ферме площадью один гектар, обычно собирая три мешка урожая за сезон. Ей приходится носить воду из двух часов ходьбы, чтобы орошать свою землю, и у нее нет доступа к удобрениям. Чиредзе объясняет, что разница между ее фермой и фермами ее более богатых соседей заключается в том, что у них есть корова, которая может служить тягловым животным. Oxfam объясняет, что Чиредзе оказалась в ловушке бедности из-за отсутствия безопасности. Малейшая неудача ставит семью на грань бедности — ее муж теряет работу на фабрике, школа повышает плату за обучение, наступает засуха. 1

Нестабильность была проблемой, с которой многие европейские страны после войны справились путем создания государств всеобщего благосостояния. Но государства всеобщего благосостояния требуют богатства и государственных возможностей для своего создания, а также огромной поддержки со стороны населения, которое готово пожертвовать частью своих доходов, чтобы создать социальную сеть безопасности для других. Историк Фредерик Купер отмечает, что именно требование создания государства всеобщего благосостояния внутри страны привело европейские страны к деколонизации. 2 Не желая и не имея возможности финансировать социальное обеспечение как внутри страны, так и в империи, они отказались от своих колоний. Но, что более важно, соглашение о расходах на социальное обеспечение внутри страны предполагало, что оно будет предоставляться только гражданам Европы. Более равный и стабильный уровень жизни внутри страны был бы возможен, но только при закрытии границ для выходцев из колоний.

Однако такой национализм в области социального обеспечения не был ни устойчивым, ни гуманным решением. В отчете Oxfam о бедности за 1995 год были приведены веские аргументы в пользу того, что богатые страны должны интересоваться проблемами бедности: «Силы, высвобожденные конфликтами и глобальной бедностью, не будут уважать национальные границы, какими бы хорошо защищенными они ни были». Oxfam утверждала, что «просвещенный личный интерес и моральная озабоченность» должны быть распространены «на развивающиеся страны» — глобальная бедность является проблемой всех.

В статье «Долгая, медленная смерть глобального развития», опубликованной в 2022 году, говорится, что «большое количество безработной молодежи в странах, которые за последние несколько десятилетий практически не развивались, только усугубит повторяющиеся политические и социальные кризисы на африканском континенте». 3

Когда в 1950-х годах экономист-специалист по вопросам развития Артур Льюис определял роль предложения рабочей силы в экономике развития, Африка не вписывалась в его модель «неограниченного предложения рабочей силы в сфере жизнеобеспечения». В 1950-х годах в Африке рабочая сила по-прежнему была дефицитной.

Но в 1960-х и 1970-х годах африканские страны почти повсеместно стали богатыми на рабочую силу. Государственные инвестиции в больницы, охрану материнства и образование помогли снизить смертность. Послевоенный и постнезависимый бум сделал людей богаче; они могли покупать продукты питания более высокого качества. Инвестиции африканских правительств в расширение водоснабжения и электроснабжения, строительство новых дорог для соединения сельских деревень и создание автобусных маршрутов — все это способствовало как бурному росту населения, так и появлению амбициозного рабочего класса, который хотел работать за зарплату в городе. Но когда доходы правительства иссякли, средний класс был уволен. «Проблема безработицы» на континенте перешла от колониальной проблемы «дефицита рабочей силы» к постоянной спирали безработицы.

Теперь все больше усилий направлялось на решение проблемы недостаточного спроса на рабочую силу. В своих мемуарах «Рожденный преступником» южноафриканский комик Тревор Ноа рассказывает о жизни безработных молодых людей, живущих в Александре, пригороде Йоханнесбурга, недалеко от места, где он вырос:

ты все время работаешь, работаешь, работаешь и чувствуешь, что что-то происходит, но на самом деле ничего не происходит. Я был там каждый день с семи утра до семи вечера, и каждый

Одно из исследований показало, что от 80 до 95 процентов занятости в странах Африки к югу от Сахары приходится на неформальный сектор. В Южной Африке этот показатель был ниже — около 38 процентов. Но это все равно была новая проблема. Произошел переход от истории, в которой рабство было одним из способов обеспечения рабочей силы, несмотря на ее дефицит, к новой реальности, в которой, по-видимому, 38% (а в некоторых местах до 95%) взрослого населения страны не было «официально» трудоустроено, а к середине 2010-х годов «доля самозанятости и занятости в семейном бизнесе (в основном в городах) резко возросла». 5

Скептики в области развития, всегда готовые с предложениями по политике, винили в этом зависимость от помощи. Говорили, что страны, богатые ресурсами, страдают от «голландской нефтяной болезни» — чрезмерной зависимости страны от одного сектора, приводящей к упадку других секторов, особенно производства. Эксперты в области развития также винили слабый частный сектор и наследие коррупции, мешающие людям открывать и вести бизнес.

Сравнительные преимущества — важная часть аргументов в пользу политики структурной перестройки — обещали интегрировать мир, обеспечив возможность участия разных стран в глобальном рынке путем продажи своей наиболее выгодной продукции. Так, теоретически, Сьерра-Леоне должна была продавать железную руду, колтан и алмазы. На деньги, вырученные от продажи этих продуктов, страна могла бы покупать необходимые ей продукты питания и промышленные товары. Однако на практике это означало, что не было необходимости в местных промышленных навыках или даже сельскохозяйственных навыках, поскольку как промышленные товары, так и продукты питания можно было импортировать в Сьерра-Леоне по очень низким ценам.

Согласно логике структурной перестройки, просто не имело смысла производить автомобили или выращивать рис в Африке, когда эти вещи можно было дешевле купить за рубежом. И это прекрасно, если вы являетесь страной, которая имеет сравнительное преимущество в производстве одного продукта — или, что еще лучше, нескольких продуктов — которые пользуются спросом, и у вас есть определенная власть в мировой экономике, чтобы, например, диктовать цену на этот продукт.

Если, например, Сьерра-Леоне имела бы монополию на колтан или была бы частью колтанового картеля и могла бы обеспечить себе достаточный доход от своих ресурсов, то она действительно могла бы финансировать из него внутреннюю экономику, нанимая достаточное количество людей, чтобы создать спрос на рабочие места в сфере услуг. Вместо этого африканские работники использовали свое сравнительное преимущество в сфере услуг в рамках своих местных экономик. Глобальный рынок не может починить ваш автомобиль, когда он ломается, или постричь вас; он не может провести похороны или испечь торт для вашей свадьбы. Другими словами, рост числа рабочих мест в сфере услуг в Африке следует рассматривать как признак ее интеграции в глобальный рынок. Это сработало, например, для Саудовской Аравии. Но в целом трудно обеспечить занятость всех, когда экономика ориентирована только на один сектор (тот, который имеет сравнительное преимущество). Для саудовцев предсказание Джона Мейнарда Кейнса 1930 года о пятнадцатичасовой рабочей неделе, обусловленной перераспределением, оказалось верным. Неполная занятость там является endemicheskaya, но благодаря возможности перераспределять доходы от нефти экономика сферы услуг может процветать.

Однако сравнительное преимущество не всегда работает так гладко. Существуют неотъемлемые проблемы, связанные с зависимостью от экспорта, который подвержен непредсказуемым колебаниям цен на международном рынке. Экспорт колтана не всегда может приносить иностранную валюту, необходимую для покупки всех импортных товаров, доступных благодаря свободной торговле. Теоретически может быть дешевле покупать импортный рис, но если люди не зарабатывают денег из-за отсутствия рабочих мест и недостатка экспортной валюты для перераспределения, то даже импортный рис, вероятно, все равно будет слишком дорогим.

Отчет Oxfam появился в то время, когда расходы на программы социального обеспечения в богатых странах также сокращались. Президент США Билл Клинтон в 1992 году проводил предвыборную кампанию, обещая «покончить с социальным обеспечением в том виде, в каком мы его знаем». В 1996 году был принят Закон о личной ответственности и возможностях трудоустройства. Для реформаторов системы социального обеспечения проблема слишком щедрой системы социальной защиты заключалась в том, что она лишала людей мотивации работать. По их мнению, людям нужен был страх бедности и неуверенности, чтобы мотивировать их быть продуктивными работниками.

Для Соединенных Штатов аргументом в пользу реформы системы социального обеспечения было то, кто является «достойными бедняками», а кто нет. Женщины и дети, как правило, попадали в категорию «достойных», хотя с призывом Рональда Рейгана к чисто вымышленной «королеве социального обеспечения» в этом расчете появился явный расовый подтекст.

Но Соединенные Штаты не просто сокращали расходы на социальное обеспечение. Они также думали о более эффективном и результативном расходовании средств на социальное обеспечение.

Социолог Элизабет Попп Берман назвала появление нейтральной экономической терминологии в политике 1960-х годов «мышлением как экономист». 6 Смысл мышления как экономист заключался в том, чтобы рассматривать все политические проблемы как, по сути, микроэкономические. Если можно было ожидать, что люди будут вести себя как рациональные экономические субъекты (ceteris paribus), то задача правительства заключалась в создании правильных стимулов для роста. Экономическое мышление основывалось на предположении о жесткой экономии и дефиците ресурсов. Правительства, как и частные компании, должны быть заинтересованы в конечных результатах. Они должны стремиться к оптимальному использованию средств.

Этот стиль экономического мышления был воплощен президентом Всемирного банка Робертом Макнамарой. Макнамара был приглашен в администрацию Кеннеди на должность министра обороны во время войны во Вьетнаме, но начинал свою карьеру в компании Ford Motor Company. Когда после Второй мировой войны автомобилестроительная компания начала приходить в упадок, Макнамара вошел в команду, которая организовала свою работу вокруг новых идей эффективности бизнеса, используя компьютеры для оптимизации производства и анализа тенденций на рынке в целом.

Когда Макнамара перенес свои навыки в правительство в 1960-х годах, а затем в Всемирный банк в 1968 году, он принес с собой желание содействовать росту и ликвидировать бедность. Но он также принес с собой взгляд на государство, который был скептически настроен по отношению к политике и стремился улучшить результаты для всех, не затрагивая вопрос перераспределения. Как и

Приоритетом больше не будет экономический рост, а то, как наиболее эффективно распределить средства для улучшения жизни бедных. Экономист-разработчик Тандика Мкандавире отметил, что «выбор между целенаправленностью и универсализмом измеряется в терминах эффективного распределения ресурсов с учетом бюджетных ограничений». 8

В 2005 году экономист Джеффри Сакс опубликовал книгу «Конец бедности». В ней он предложил концепцию «клинической экономики», важнейшим компонентом которой было то, что «мониторинг и оценка имеют решающее значение для успешного лечения». 9

Такие кампании, как «Сделаем бедность историей», прочно закрепили проблему бедности в повестке дня встреч лидеров богатых стран, таких как «большая восьмерка». Одной из ключевых целей кампании было увеличение объема и улучшения качества помощи. В 2005 году в Парижской декларации по эффективности помощи были закреплены принципы , гарантирующие, что «лучшая» помощь будет эффективной. В период с 2008 по 2012 год Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) опубликовала серию книг «Лучшая помощь», в которых «изучались стратегии повышения эффективности помощи». Ее принципы частично основывались на структурах стимулирования и обеспечении рентабельности.

Распространились эмпирические исследования о том, как бедность влияет на экономическое поведение. Будут ли люди чаще использовать противомалярийные сетки, если их будут раздавать бесплатно, или если за них нужно будет заплатить небольшую сумму? Как люди, живущие в бедности, относятся к инвестициям и рискам? Другими словами, каковы будут наиболее эффективные и действенные способы инвестирования небольших сумм денег в Африке для достижения максимальных результатов 10 ?

В 2007 году в своей популярной книге «Нижний миллиард» экономист Пол Коллиер объяснил, почему, по его мнению, так много людей оказались в ловушке бедности. 11 Помимо проблемы управления в Африке, он обвинил «безголовое сердце» индустрии развития. Вместо того чтобы морализировать по поводу бедности, им нужно было придумать небольшие и эффективные политические решения. Прислушавшись к его призыву к эффективности и устав от вертикальных, государственных решений в области развития, такие организации, как Oxfam, а также государственные агентства, стали искать более эффективную отдачу от инвестиций в области развития. Впечатленные книгами, критикующими комплекс помощи, они начали искать лучшие способы измерения эффективности. 12

Идея заключалась в том, что гуманитарные организации будут предоставлять помощь так же эффективно, как и бизнес. Всех поощряли искать потенциальные быстрые решения проблемы бедности. Сатирический блог Stuff Expat Aid Workers Like заметил закономерность в использовании языка технологического предпринимательства: «пациент ноль» определенно был аспирантом с солидным академическим образованием из уважаемого университета, который заметил проблему в развивающихся странах во время волонтерской работы или путешествия с рюкзаком. Затем этот образец также заметил технологию, которая сделала эту проблему менее серьезной, и ИННОВАЦИОННО разработал решение. Нет сомнений, что пациент ноль был будущим E[xpat]A[id]W[orker] (он теперь является социальным предпринимателем)». 13

С появлением технологических стартапов и управленческого консалтинга в качестве моделей отчетность НПО перед донорами стала более строгой. Корпоративный язык консалтинга начал проникать в сферу помощи. Stuff Expat Aid Workers Like высмеял распространение наборов инструментов, организационных схем и технологических инноваций. Но гуманитарные организации были вынуждены заимствовать эти методы, чтобы продемонстрировать свою эффективность.

Одним из последствий этой трансформации стало то, что прихоти доноров также стали более выраженными. Инструменты из корпоративного сектора помогли определить влияние донорских средств на результаты, а не на накладные расходы. Волна книг, появившихся в 2000-х годах, указывала на расходы на персонал и другие неэффективности большинства НПО и благотворительных организаций. Идеи и инструменты управления, основанного на ценностях, при котором руководство несет ответственность за максимизацию акционерной стоимости, были привнесены в сектор помощи.

Появились оценщики благотворительных организаций со своими собственными показателями эффективности и результативности. GiveWell была основана в 2007 году хедж-фондами; Giving What We Can — в 2009 году Уильямом Макаскиллом и Тоби Ордом, философами из Оксфорда. Они оценивали благотворительные организации по таким критериям, как степень, в которой они «доказуемо максимизируют добро, которое они делают с каждым собранным долларом», но также ранжировали благотворительные организации по тому, насколько они основаны на исследованиях и оцениваются третьими сторонами. 14 НПО и благотворительные организации начали конкурировать по эффективности и результативности. Одним из последствий этого стало перенесение накладных расходов — сбора средств и административной работы — с бухгалтерских книг на «перегруженных программных сотрудников, неподготовленных волонтеров и внешних консультантов». 15

Мой самый первый опыт работы в розничной торговле, еще в старшей школе, был связан с магазином, который продавал товары, произведенные женскими кооперативами в рамках программы «Справедливая торговля». Магазин полагался на труд волонтеров (в том числе и мой). Но это было хорошо, потому что это означало, что большая часть цены, которую потребители платили за корзины, шарфы и другие вещи, которые мы продавали, шла напрямую женским кооперативам, которые их производили. Справедливая торговля стремилась сделать рынки между беднейшими производителями мира и богатейшими потребителями мира более эффективными. Предоставление производителям и фермерам доступа к людям, которые хотели покупать их товары, было попыткой решить проблему неэффективного распределения труда.

Но разве не было бы здорово, если бы можно было зарабатывать деньги и при этом быть эффективным? Делать добро и при этом добиваться успеха? Книга МакАскилла и Ора «Давать, что можем» не только оценивала благотворительные организации по их эффективности. Она также послужила мета-благотворительной организацией для зарождающегося движения «Эффективный альтруизм». Эффективный альтруизм объединил аспекты утилитаризма — аргумент о том, что мы должны стремиться к максимально возможному благу для максимально возможного числа людей — с некоторыми идеями, которые существовали еще со времен Sierra Leone Company и Томаса Фауэлла Бакстона: бизнес может быть силой добра. Члены Giving What We Can обязались отдавать не менее 10 процентов своего дохода эффективным благотворительным организациям. Эффективные альтруисты даже рассчитали стоимость спасения жизни в развивающихся странах: около 4000 долларов. 16

Важной частью их философии было поощрение людей не идти сразу в благотворительный сектор, а, чтобы добиться максимального эффекта, заработать как можно больше денег, чтобы более эффективно перераспределять свое богатство: зарабатывать, чтобы дарить. Как задал вопрос МакАскилл в лекции: «Что, если я стану альтруистическим банкиром, сделаю прибыльную карьеру, чтобы пожертвовать свои заработки?» 17 Они собирались творить добро, добиваясь успеха. К 2022 году организация Giving What We

Одной из основных целей исследований в области эффективности была проблема небезопасности и страхования от рисков. Вдохновившись комментарием Дороти Чиредзе о более богатых фермах в ее деревне, организация Oxfam создала способ для людей в странах Северного полушария «инвестировать» в корову или козу. Я мог купить козу для своих родителей на Рождество, предоставив семьям в странах Юга доступ к активу, который приносил бы доход в виде молока, но также мог служить залогом для получения микрокредита или быть продан с прибылью, чтобы оплатить обучение ребенка в школе. Предоставление коровы или козы было способом обеспечить безопасность. Доступ к активу был способом страхования от рисков.

Но доступ к активам также позволял рисковать: предпринимательский риск и обещание экспоненциального роста развития, на который надеялись как отдельные люди, так и целые страны. В целом, это были в основном трудолюбивые люди, которые не видели отдачи от своих трудовых инвестиций — только одно и то же день за днем и очень мало надежды на что-то лучшее для своих детей. Кредит мог изменить эту ситуацию.

Внешние агентства по оказанию помощи были не единственными, кто пытался найти инновационные решения проблемы нехватки капитала. В Кении, Уганде, Ботсване, Гане и Мозамбике еще в 2002 году кредиты на мобильную связь использовались для оплаты небольших сумм за услуги; люди пополняли их, когда у них были наличные деньги. Затем, когда им нужно было сделать небольшую оплату за стрижку, они отправляли часть этого кредита на мобильный телефон парикмахера. Парикмахер мог использовать этот кредит для звонков, но также мог отправить его SMS-сообщением другому пользователю, чтобы тот оплатил что-либо. Кредит на мобильную связь был ценен сам по себе и был взаимозаменяем. Его также можно было разделить на очень мелкие единицы. Так же, как и в случае с каури, было разработано местное решение проблемы мелкой разменной монеты.

В 2005 году сотрудники Safaricom, крупнейшего оператора связи в Кении, заключили партнерское соглашение с Vodafone в Великобритании и обратились в Министерство международного развития (DFID) с просьбой обеспечить финансирование для запуска пилотного проекта продукта, который впоследствии стал мобильным денежным сервисом M-Pesa. Используя модель технологического стартапа, они стремились решить проблему отсутствия банковских услуг. Идея M-Pesa заключалась в том, что Safaricom и Vodafone могли бы восполнить пробел в банковских услугах в Восточной Африке, используя то, чем люди уже занимались.

Vodafone и DFID были заинтересованы в мобильном банкинге из-за бурного роста популярности микрофинансирования, который охватил мир экономики развития в первом десятилетии 2000-х годов. Вместо того, чтобы полагаться на помощь и проходить через официальные каналы, контролируемые правительством, микрофинансирование обещало дать толчок предпринимательству и напрямую помочь тем, кто больше всего в этом нуждался.

Экономист Мухаммад Юнус основал первый микрофинансовый банк Grameen Bank в Бангладеш в 1976 году. 19 Он увидел, что среди части населения, которая испытывала трудности с доступом к финансированию из-за высоких барьеров для официальных финансовых учреждений, существует спрос на кредиты. Юнус предложил преодолеть эти барьеры, воспользовавшись существующими сетями кредитования, в которых женщины вносили небольшие взносы в общий фонд, а затем по очереди снимали с него более крупные суммы. К началу 2000-х годов эта идея распространилась на проекты развития за пределами Бангладеш. Части Африки, где уже существовали кредитные клубы и общества взаимопомощи, казались хорошей возможностью.

Проблема, которую стремился решить Grameen Bank, была серьезной: как привлечь бедных людей в кредитную экономику. Бедные люди никогда не могли собрать достаточно капитала, чтобы начать бизнес, купить активы или инвестировать в образование. Рост, необходимый для продолжения экономического развития, уперся в стену. И эта стена была не в спросе — его было достаточно — а в доступе к деньгам. Так почему бы не решить эту проблему путем создания денег? Конечно, не печатая их, поскольку мы знаем, что центральные банки ненавидели количественное смягчение после инфляции 1970-х годов. Нет, вместо этого мы могли бы создать будущие деньги. Дайте людям кредит, и они создадут деньги, чтобы вернуть вам долг в будущем. Предоставьте начинающим предпринимателям доступ к небольшим кредитам ( ), и они смогут начать небольшой бизнес, удовлетворив спрос в своем сообществе, а также создав деньги, чтобы вернуть долг своим инвесторам. Инвестируйте в людей.

Микрофинансовые кредиторы надеялись, что счета M-Pesa станут простым способом постепенного погашения небольших кредитов. Большинство людей в конечном итоге не использовали M-Pesa так, как предполагали Safaricom и Vodafone. Вместо этого пилотная группа использовала M-Pesa для отправки денег родственникам и оплаты товаров и услуг. Именно для этого использовалась система телефонного кредитования до создания M-Pesa. После создания M-Pesa дети, которые переехали в города или эмигрировали за пределы страны, продолжали использовать ее для отправки денежных переводов своим родителям, семьям, родственникам и сверстникам в деревнях. Они зарабатывали, чтобы дарить.

Как и в случае с «Эффективными альтруистами», уже существовали идеи о том, как максимизировать инвестиции, большинство из которых касались того, как семья может заработать как можно больше денег за счет эффективного распределения капитала и перераспределения. Чтобы высвободить инвестиционный капитал, семья могла продать землю, чтобы инвестировать в обучение одного ребенка в университете в США или Европе. Ребенок полностью возвращал инвестиции, а затем регулярно отправлял денежные переводы членам семьи. 20

Те, у кого было меньше семейного капитала, могли просто попытаться мигрировать менее легальными путями, подрабатывая по дороге, и вернуться домой только тогда, когда у них появился капитал, который они могли привезти с собой, когда они сделали своих родственников гордыми и когда они могли инвестировать в мечты другого родственника или сверстника.

До COVID-19 денежные переводы составляли почти такую же сумму внешнего финансирования, как и зарубежная помощь в целях развития (48 млрд долларов в 2019 году против 50 млрд долларов), по сравнению с примерно 20 млрд долларов прямых иностранных инвестиций или портфельных долговых и долевых потоков. 21 А M-Pesa была одной из инноваций, которые сделали денежные переводы в XXI веке проще, чем когда-либо. Если привлечение иностранных инвестиций из официальных источников было затруднительным, то денежные переводы от родственников, проживающих за границей, были способом обойти институциональные барьеры, необходимые для убеждения иностранных инвесторов. Семьи

Богатство в людях заключалось в создании ценности в человеческих существах. Но эта ценность происходила из различных источников: из воображаемой ценности этих людей для других людей; из ценности отношений, которые облегчались владением или контролем над людьми; из производственного потенциала людей; из репродуктивного потенциала людей; и из накопления статуса, которое давало богатство в людях. Люди бедны, если у них нет отношений.

Схемы «равный равному», подобно множеству семинаров и книг о быстром обогащении, которые стали массово появляться в США с 1990-х годов, также играли на идее, что люди бедны потому, что у них нет нужных связей, они не «в курсе» или не готовы идти на разумный риск. Для тех, кто получал помощь от стран Северного полушария, грань между решениями, разработанными как «быстрый способ покончить с бедностью», и «быстрый способ разбогатеть», была размытой .

В 1989 году российский предприниматель Сергей Мавроди создал компанию «Мавроди Мондиаль Маньюар». MMM обещала инвесторам 30-процентную доходность. Ее слоган звучал так: «Сегодня вы ПОМОГАЕТЕ кому-то. Завтра вам помогут!». MMM была успешна, потому что торговала надеждами: почему тяжелый труд не должен приносить процветание? Почему люди не должны иметь возможность работать на себя? Почему уровень жизни не должен улучшаться с каждым годом? Почему соседи не должны помогать друг другу?

Советский Союз находился на грани краха. Мавроди, очкастый выпускник математического и инженерного факультетов с опытом манипулирования экономикой, воспользовался влиянием «доктрины шока» Запада на экономику России, чтобы убедить людей инвестировать свои сбережения в его «акционерное общество». В то время как государственные активы захватывали олигархи, а люди спешили извлечь выгоду из неопределенности, связанной с крахом коммунистического режима, схема Мавроди была лишь одной из десятков подобных схем в странах бывшего Восточного блока. Воспользовавшись страхом и неуверенностью людей, Мавроди рекламировал свой фонд как «систему и инструмент для борьбы с финансовым рабством» и «прекращения монополии американского доллара».

Мавроди предлагал инвестиционный фонд ваучеров. MMM был местом, где люди могли инвестировать ваучеры на приватизацию, полученные в результате распродажи государственных предприятий. Но, конечно, когда эти ваучеры инвестировались в фонд Мавроди, они не инвестировались в что-либо реальное.

Как и другие, кто нажился на приватизации в Советском Союзе, Мавроди работал в правительстве. В 1994 году он был избран в Государственную Думу, что давало ему иммунитет от судебного преследования. Когда в 1997 году MMM был объявлен банкротом, Мавроди исчез. В конце концов, в 2007 году он был осужден.

Отбыв срок в тюрьме за мошенничество с миллионами российских инвесторов, Мавроди в 2011 году возобновил деятельность своего фонда, распространив его на Индию, Китай, Южную Африку, Зимбабве и Нигерию. Используя Facebook и WhatsApp, схема привлекала инвесторов, опираясь на существующие социальные сети и называя себя «социальной финансовой сетью».

Схемы, подобные MMM, используют богатство людей. Как и микрофинансирование, они также играют на языке «взаимопомощи». Опираясь на эти клубы эсусу и другие местные кредитные учреждения, где женщины складывали свои деньги и по очереди получали доступ к общему фонду, чтобы сделать крупную покупку для своих семей, микрокредитование должно было основываться на уже существующих сетях доверия и чувстве самопомощи. MMM также позиционировала себя как «сообщество обычных людей, бескорыстно помогающих друг другу, своего рода Глобальный фонд взаимопомощи». Чтобы получить доход от своих инвестиций, ранних инвесторов поощряли продавать эту схему другим. Чем больше людей инвестировало, тем выше был доход для первоначальных инвесторов. В отличие от многих других многоуровневых маркетинговых схем, которые в то же время распространялись с использованием тех же социальных сетей, MMM Global открыто заявляла о пирамидальной структуре своей схемы. Это была, без стеснения, схема Понци.

MMM удалось привлечь инвесторов благодаря новизне используемых технологий в сочетании с апелляцией к уже существующим механизмам доверия. В Зимбабве мобильная платежная платформа EcoCash рекламировалась как принимающая инвестиции MMM. Эта связь между MMM и EcoCash узаконила финансовую пирамиду в глазах потребителей. Одна из жертв из Зимбабве была процитирована в нигерийской газете, предупреждающей своих читателей о рисках инвестирования в MMM. Жертва прокомментировала: «Мы верили, что, используя EcoCash для совершения транзакций, все было в порядке». 22

В многоуровневом маркетинге, микрофинансировании и других инновациях, которые способствовали развитию индивидуального предпринимательства благодаря технологическим инновациям, сети дружбы и идее доверия продаются как ключ к успеху. Все они апеллируют к идее, что благодаря упорному труду, мобилизации социальных сетей и доступу к стартовому капиталу — особенно стартовому капиталу, который поступает от тех, кто доверяет вашему деловому чутью — люди смогут поднять свой уровень жизни. 23 Неопределенность положения государства и, казалось бы, бесконечное снижение уровня жизни создали идеальную экономическую культуру для процветания такой схемы, как MMM.

Смерть Мавроди в 2018 году не замедлила прогресс MMM, которая распространилась по всей Африке. Обещание 30-, 50- или даже 100-процентной прибыли привлекло сотни, затем тысячи, а затем миллионы инвесторов. И, как и во всех схемах Понци, поздние инвесторы были вдохновлены кажущимся успехом тех, кто вступил в схему первыми.

Вторая схема MMM, запущенная в 2011 году, когда Сергей Мавроди был освобожден из тюрьмы, также была основана на развивающейся идее криптовалюты. MMM поощряла людей покупать «валюту Мавро». Mavros принесла 525-процентную прибыль инвесторам, которые вступили в схему в начале пандемии и вышли из нее на пике криптовалюты в апреле 2021 года. Эта криптовалюта по-прежнему торгуется, хотя она недоступна на торговых платформах Binance или Coinbase.

Однако появилось множество других криптовалют, которые конкурируют с Mavro и развивают идею виртуальной валюты, не связанной с национальными финансовыми учреждениями. План Банкмана-Фрида пожертвовать миллиарды на цели эффективного альтруизма основывался на способности его биржи содействовать развитию глобальных криптовалютных рынков вне рамок государственного регулирования. Криптовалюта взяла африканскую технологию — мобильные деньги, которые были товарной единицей учета и средством сбережения, а не поддерживаемой государством — и глобализировала ее.

Биткойн, основанный через два года после M-Pesa, пошел еще дальше. Если деньги не были «реальными» в том смысле, что их стоимость определялась их воспринимаемой ценностью по отношению к другим валютам или воспринимаемой ценностью государства, которое их выпускало, то, как предлагали Биткойн и другие криптовалюты, государство действительно было совершенно ненужным. Но подверженность криптовалют пузырям и мошенничеству, совершаемому в отношении населения, страдающего от роста неформальной экономики и снижения уровня жизни как на Западе, так и в Африке, показала, что эта якобы новая технология на самом деле была товарной валютой и вновь подвергалась

Интернет-технологии сыграли важную роль в становлении новой политики XXI века в Африке. Но они также проложили новые пути в коммерции. Технологии стали новейшим инструментом для решения экономических проблем Африки. Мобильные телефоны помогли африканцам «перепрыгнуть» через проблему стационарных телефонов. Могут ли индивидуальные солнечные панели помочь сельским фермерам «перепрыгнуть» через электрическую сеть? Может ли блокчейн сделать... что-то?

Неудивительно, что страны, которые были наиболее уязвимы для MMM, являются одними из самых неравноправных в мире. Но не только бедность побуждает людей искать способы быстрого обогащения. НПО и движения, такие как «Эффективный альтруизм», также уязвимы для мошенничества. То же самое стремление к быстрому решению проблемы бедности стимулировало инвестиции в технологические подходы. А из-за давления в отношении подотчетности «многие НПО чувствуют давление, чтобы не сообщать о мошенничестве, опасаясь, что новости о мошенничестве снизят доверие общественности и отпугнут будущих доноров». 24

Причина привлекательности схем быстрого обогащения заключается в очевидном несоответствии между тяжелым трудом и тем образом жизни, который люди видят вокруг себя. Это ощущение, что ухудшение состояния общественной инфраструктуры и сокращение государственного сектора оставляют уровень жизни в руках каждого человека. Когда в Нигерии или Южной Африке отключают свет, люди, которые могут позволить себе частные генераторы и топливо для них, этого не замечают. Когда общественного транспорта слишком мало, а дороги забиты на часы, люди, которые могут позволить себе автомобили с кондиционером, вместо того чтобы тесниться в душных такси «данфо», почти не замечают этого. Когда найра или ранд падают, люди, которые вложили свои деньги в «более безопасные» инвестиции, такие как криптовалюта или британская недвижимость, или которые инвестировали в отправку семьи за границу, чтобы иметь доступ к иностранной валюте из семейных денежных переводов, не чувствуют ущерба.

Страхование от нестабильности — эффективный и действенный способ искоренения бедности для некоторых. Для других — это способ быстро разбогатеть. А для многих грань между этими двумя подходами не . Делать добро, добиваясь успеха, и добиваться успеха, делая добро, — две стороны одной (криптовалютной) монеты. Вознаграждение казалось достойным риска.

В 2023 году страница MMM GLOBAL 2022/2023 OFFICIALS в Facebook насчитывала 7800 участников. Мой обзор страницы сообщил мне, что «24 участника сказали, что учились в Оксфордском университете». Они были в моей социальной сети. Возможно, мы даже встречались в 2005 году, когда я носил браслет Make Poverty History на лекциях. MMM по-прежнему полагается на социальные сети, на доверие, на богатство людей.

Когда вы открываете эту страницу сегодня, она заполнена информацией о южноафриканской многоуровневой маркетинговой системе — называемой на сайте «сетевым маркетингом» — для освежителей воздуха Air Rose. Членов группы MMM Global призывают «присоединиться к AIR ROSE и обрести финансовую свободу». Air Rose предлагает своим партнерам модель «двойного источника дохода». Они покупают акции за 500, 1000, 1500 или 2000 ZAR и «получают 100% прибыли в свой карман» от продаж. Другой аспект источника дохода явно представлен в виде пирамиды: «Вы получаете деньги, когда привлекаете других людей к участию в бизнесе под вашим руководством». По крайней мере, это было более открыто, чем криптофонд эффективного альтруиста Сэма Бэнкмана-Фрида. Когда Бэнкман-Фрид был осужден за мошенничество в ноябре 2023 года, его криптобиржа FTX «начала пытаться вернуть пожертвования». 25

Нигерийский режиссер Айк Ннаебуэ, который в двадцать лет пытался нелегально эмигрировать в Европу, недавно снял фильм под названием «No U-Turn», в котором исследует рискованные маршруты, по которым мигранты пытаются выбраться из Западной Африки в Европу в поисках работы. В своем фильме он встречает людей, находящихся на разных этапах этой попытки, в том числе женщину, застрявшую в Мали, которая эмигрировала из Нигерии. Рассказывая свою историю, она с гордостью настаивает, что не может вернуться, поскольку еще не заработала денег, необходимых для помощи своей семье. Возвращение сейчас сделало бы ее обузой. Но она не станет заниматься проституцией. Она бизнесвумен. Она ведет свой бизнес. Она продает освежители воздуха.

OceanofPDF.com

Глава 8

Женщины — не более чем рабыни

I

2023 году Агентство США по международному развитию (USAID) вновь подтвердило, что «гендерное равенство и расширение прав и возможностей женщин имеют основополагающее значение для реализации прав человека и являются ключом к достижению устойчивого развития». Британская англиканская благотворительная организация Christian Aid определила, что «неравное распределение власти, наиболее распространенное между женщинами и мужчинами, лежит в основе бедности». Беглый просмотр веб-сайтов ваших любимых международных благотворительных организаций покажет вам, что расширение прав и возможностей «женщин и девочек» в экономике является важной и повсеместной целью. Безусловно, это также цель, которая не вызывает особых споров.

В конце XX века гуманитарные проблемы, касающиеся женщин, совпали с растущим женским движением за мир в таких странах, как Либерия, что привело к появлению нового фокуса на месте женщин в процессе развития. Женщины были включены в повестку дня в области развития, потому что их воспринимаемая неэмансипированность в африканских обществах считалась экономической проблемой. Женщины не могли создавать предприятия, у них было слишком много детей, они сдерживали экономический бум. Неравенство росло, а женщины оставались позади.

Восстановление многочисленных африканских государств, разрушенных конфликтами после распада режимов холодной войны в 1990-х и начале 2000-х годов, дало вмешивающимся государствам и организациям возможность содействовать выходу женщин на рынок труда посредством инициатив в области образования, профессиональной подготовки, трудоустройства и расширения прав и возможностей. Многие из этих инициатив основывались на представлении о том, что традиционно женщины были привязаны к домашнему хозяйству. Поскольку Африка в целом считалась отстающей от Запада на пятьдесят лет в плане развития, логично было предположить, что и ее женщины застряли в 1950-х годах. Эта идея была далеко не новой. Викторианские миссионеры также считали гендерную проблему одной из основных причин бедности в Африке. Все еще пытаясь спасти африканских женщин от тяжкого труда, новое поколение иностранных экспертов с благими намерениями постановило, что на этот раз современная экономически независимая женщина должна быть частью рабочей силы, а не домохозяйкой.

Когда в XIX веке миссионеры и борцы с рабством начали вмешиваться в экономику африканских стран, европейская система первородства была на пути к исчезновению везде, кроме Великобритании. Французская революция отменила систему, при которой старший наследник мужского пола наследует все, и большинство европейских стран последовали ее примеру. Но в Великобритании XIX века по-прежнему было принято, что старший сын наследует все имущество семьи. От британских семей ожидалось, что они будут предоставлять приданое мужчинам, которые женились

Однако наличие многих дочерей в различных африканских культурах не было такой же экономической проблемой, как для мистера Беннета, которому нужно было найти приданое для пяти дочерей. Фактически, в обществах с «дефицитом рабочей силы» наличие нескольких жен было решением проблемы трудоемкой самообеспеченности. Это было важно, потому что, как утверждает экономический историк Роберт Аллен, объем работы, необходимый для производства продуктов питания для семьи в условиях «натурального хозяйства», требовал от женщины шестичасового рабочего дня, при условии, что мужчина помогал ей в течение двух часов. 1 Если два часа кажутся вам не таким уж большим временем, имейте в виду, что по текущим оценкам ОЭСР «вторая смена», которую люди выполняют в виде домашней работы после оплачиваемой работы, составляет около четырех часов в день для женщин и около двух с половиной часов для мужчин. 2 Помимо возможности чередовать обязанности — например, по очереди готовить — наличие нескольких жен означало (потенциально) больше (законных) детей, что добавляло столь необходимую рабочую силу в сообщество.

В обществах, где богатство измерялось количеством людей, женщины высоко ценились за их репродуктивные способности, а также за их производительную способность. В эпоху холодной войны ранние экономические антропологи рассматривали домашнее хозяйство и рынок как отдельные, но взаимосвязанные экономические институты. Например, антропологи Лаура и Пол Боханнан, работающие в Нигерии, утверждали, что в то время как «для современных западных или советских типов обществ вопрос организации семьи является второстепенным... среди тивов основным институционализированным средством, с помощью которого люди обеспечивают себе существование, является домашняя единица». 3 В этих условиях решающую роль для домашней единицы играла институт полигамии, который позволял (расширенной) семье заниматься сельским хозяйством, готовить пищу, воспроизводить потомство и ходить на рынок.

В экономике рабства XIX века в США женщины детородного возраста ценились почти так же, как мужчины трудоспособного возраста. 4 И хотя рабы-мужчины ценились на рынке Нового Орлеана выше, «цены на молодых рабынь фактически превышали цены на молодых рабов». 5 В Северной Нигерии, где в середине XIX века существовала аналогичная плантационная экономика, «молодой раб мужского пола в возрасте от тринадцати до двадцати лет стоил от 10 000 до 20 000 каури [5–10 долларов]; женщина-раб, если она очень красивая, — от 40 000 до 50 000 [20–25 долларов]; обычная цена составляет около 30 000 [15 долларов] за девственницу примерно четырнадцати или пятнадцати лет». 6 В обществах экваториальной Африки жена, не рожавшая детей, «называлась metut — женщиной низкого статуса», которую можно было «обменять по усмотрению мужа, например, для погашения долга». 7

Брак и создание семьи были важным культурным аспектом системы ценностей, основанной на богатстве людей. Модель расширенного домашнего хозяйства с рабством не соответствует мрачной реальности, с которой сталкивались рабы, которые были далеки от того, чтобы рассматриваться как часть родственной домашней единицы. Но с точки зрения гибкости труда рабство обеспечивало эквивалент расширенного домашнего хозяйства. Экономист Кристофер Хейнс утверждал, что «поскольку передача труда в любой форме сопровождалась транзакционными издержками, труд любого наемного работника был (и остается) более дорогостоящим, чем труд потенциального работодателя или его семьи». Он объясняет, что «работодатель не мог конкурировать с семейным производством, если только оптимальный масштаб производства не требовал большего количества рабочей силы, чем могла предоставить одна семья». 8

В плантационной экономике масштабы производства действительно требовали большего количества рабочей силы, чем могла предоставить одна семья, но эта рабочая сила была неравномерно распределена в течение года — что и отметили проницательные либеральные аболиционисты, обсуждая неэффективность рабского труда. Они считали, что содержание рабов «на учете» в межсезонье было роскошью, которая делала рабство чисто аристократическим символом статуса. Но реальность, как подчеркивает экономист Суреш Наиду, заключается в том, что рабство — как и семейный труд — является наиболее гибкой экономической системой для распределения рабочей силы в соответствии со спросом. 9

Среди таких народов, как тив в Нигерии или маради в Нигере, именно муж должен был платить семье, чтобы жениться, а не наоборот (как в Великобритании). В долине Маради как рабыни, так и свободные женщины были «привязаны» к мужчине, но «в принципе передача садаки (выкупа за невесту) публично и недвусмысленно подтверждала статус женщины как свободнорожденной». 10 Садаки состоял из коровы, козы или верблюда и «обычно считался собственностью невесты... он служил одновременно символом и источником... процветания, плодородия и богатства, принося богатство в виде потомства для невесты... когда он был у вас некоторое время, он рожал, и тогда потомство тоже становилось вашим. Вы не могли его забить». 11

Из-за очевидной ценности женщин девочки были фактически благом, потому что женщины приносили с собой в брак семейное приданое. Приданое не было именно оплатой за невесту. Оно было признанием того факта, что семья, теряя дочь, теряла продуктивного члена семьи. Бегство без уплаты приданого ставило под угрозу любые будущие претензии мужа в судебных разбирательствах, жалобах на супружескую измену или в отношении своих детей. 12

В матрилинейных обществах, таких как группы в Гане и Сенегале, Замбии и Анголе, мужчины не наследовали так же, как в странах с правом первородства. Фактически, отцы несли ответственность только за детей, рожденных рабынями. Решения о будущем детей свободных женщин в этих обществах принимались братьями их матерей. Когда мужчина умирал, его наследниками становились сыновья его сестры, а не его собственные дети. А когда дочь выходила замуж, выкуп за невесту выплачивался ее дядям по материнской линии, а также частично ее отцу. Если мужчина хотел жениться, ему нужно было заработать «выкуп за невесту», который он должен был выплатить семье своей будущей жены, или же он мог обратиться за поддержкой к семье своей матери.

И даже в патрилинейных африканских обществах есть много примеров ценности женщин. В народной сказке из юго-восточной Нигерии, записанной британским окружным комиссаром в 1910 году, рассказывается история о черепахе с красивой дочерью, на которой хотел жениться принц. Мораль этой истории заключалась в том, что «всегда нужно иметь красивых дочерей, потому что, какими бы бедными они ни были, всегда есть шанс, что сын короля влюбится в них». 13

Если это было действительно так — что женщины высоко ценились за свой

К второй половине XIX века миссия по спасению африканских женщин от тяжкого труда была в самом разгаре. Эпоха викторианских идеалов, когда жена отвечала за отдельное домашнее хозяйство, эффективное и гигиеничное ведение домашнего хозяйства, заменила более либеральное отношение к правам женщин, характерное для георгианского периода. Помощь африканским женщинам в выполнении «правильной» роли в экономике стала главным лозунгом европейского вмешательства и колониальной экспансии.

Во многих сельских общинах женщины в домохозяйстве — жены, рабыни, дочери, бабушки — делили между собой обязанности по ведению домашнего хозяйства, которые были бы понятны европейским миссионеркам и учительницам, но их условия жизни считались непристойными и досовременными. Особенно институт полигамии считался противоречащим христианским идеалам. Викторианцы из среднего класса могли полагаться на целый ряд женщин в качестве домашней прислуги, но только одна женщина в доме имела право на супружеские отношения.

Обеспокоенность колониальных чиновников и женщин-аболиционисток была двоякой: с одной стороны, роль женщин в обществе практически не отличалась от рабства, особенно в полигамных обществах. «Выкуп невесты» напоминал цену покупки. Многоженство было явным проявлением богатства. А работа, которую женщины выполняли, расширяя и обслуживая домашнее хозяйство, оставалась неоплачиваемой, хотя и способствовала его росту ( ). Но с другой стороны, активисты, выступавшие против рабства, конечно же, не пропагандировали отмену семьи! Как утверждают ученые Бенедетта Росси и Джоэл Куирк, «конечный результат можно лучше всего описать как патриархальную сделку, в которой европейские колониальные власти — в подавляющем большинстве мужчины — достигли негласного соглашения с африканскими политическими элитами — также в подавляющем большинстве мужчины — с целью минимизировать нарушение статус-кво путем создания механизмов, позволяющих им поддерживать свою власть в семье». 14

Фактически, именно навязывание европейских гендерных норм в сфере труда и домашнего хозяйства привело к слиянию рабства и брака. Европейцы полагали, что в африканских правовых традициях права жен были столь же ограниченными, как и в европейских. Поэтому они не могли понять формы экономической автономии, которыми обладали женщины в африканском обществе, и считали, что рабство и брак были довольно схожими явлениями. Поскольку они отказывались выплачивать компенсацию рабовладельцам в Африке, они никогда не стали бы платить им за освобождение порабощенных женщин и девочек. Вместо этого африканские рабовладельцы использовали представления европейских мужчин о статусе африканских жен, чтобы включить своих порабощенных женщин и девочек в свои домохозяйства в соответствии с правилами, принятыми в европейском обществе.

С момента своего первого вмешательства в экономику работорговли европейские филантропы были привлечены идеей поддержки женщин и девочек. Когда британские миссионеры начали прибывать в Сьерра-Леоне, они увидели возможность помочь людям, которые были переселены туда как «повторные пленники» из работорговли « ». Британский эскадрон по борьбе с работорговлей ежегодно доставлял в Фритаун сотни людей, перехваченных на незаконных работорговых судах. Но они не были уверены, что делать с ними после прибытия. Фритаун не был их домом, это был приют для беженцев. Поэтому, когда миссионеры выступили с планом обучения бывших пленников христианству и квалифицированному труду, британское государство с радостью передало им эту ответственность.

Отдельные девочки могли получать спонсорскую помощь от женских церковных групп в Великобритании для посещения миссионерских школ. По мере того как очевидные преимущества получения европейского образования становились ясными для местных родителей, которые хотели, чтобы их дочери продолжали приносить пользу своим семьям в условиях меняющегося общества, миссионерские школы также стали популярным выбором для тех, кто мог оплатить обучение своих детей.

Историк Сильке Стрикродт изучила различные образцы вышивок из школы для девочек, основанной миссионерами в колониальной Сьерра-Леоне, чтобы выявить противоречия в идеях и ценностях между британскими спонсорами и родителями из Сьерра-Леоне. Родители, которые могли позволить себе частное образование, снова и снова интересовались тем же, что и их британские коллеги: навыками, которые сделали бы их дочерей более ценными на брачном рынке, включая уроки французского, танцы, рисование и политику. Джулия Сасс была руководительницей Female Institution, школы-интерната для девочек из высшего общества, которая работала для формирующейся элиты Западной Африки в 1850-х и 1860-х годах. Родители, оплачивавшие образование своих дочерей, говорили школе, что «для девочек стало абсолютно необходимым уметь читать, писать, вести счета, работать и «хорошо разбираться в домашнем хозяйстве»». 15 Другими словами, стать похожими на европейских женщин из высшего общества.

Миссионеры, с другой стороны, были заинтересованы в том, чтобы научить девочек тому, что они считали «скромными домашними навыками», чтобы помочь им стать «тихими и разумными домохозяйками»: навыкам шитья, кулинарии и гигиены. 16 По словам Стрикродта, девочки тратили около двух часов в день, пять дней в неделю, на обучение шитью. А что же шили девочки? — «более 100 рубашек для освобожденных африканских мальчиков». 17

Навыки рукоделия ценились местными родителями, но не по тем же причинам, что и миссионеры: девочки покидали школу, чтобы стать швеями в Фритауне, живя самостоятельно или с другими девушками, обладающими такими же навыками. По словам Стрикродта, миссионеры были недовольны этим. На самом деле, одной из причин, по которой они продвигали шитье, было желание побудить женщин оставаться дома. Но в Фритауне, как и во многих растущих рыночных городах Африки, «женщины были привыкли зарабатывать свои собственные деньги, а не зависеть финансово от своих мужей». В переписи населения Фритауна 1831 года было зарегистрировано 217 «рыночных женщин» — 7 процентов от общей численности населения. 18

Когда в 1860-х годах прибыли католические миссионеры и открыли свою школу для девочек, родители использовали конкуренцию между конфессиями, чтобы побудить Женский институт с неохотой предложить те предметы, которые они хотели: «акварель, музыка, французский язык, искусственные цветы, древняя и современная история». 19 Казалось, что конкуренция между европейцами пойдет на пользу африканским родителям.

Но когда в конце 1870-х годов пришел новый директор, школа снова изменила направление. Новый директор и его жена переориентировали учебную программу в соответствии с моделью промышленной школы, с более широким подтекстом, что африканские женщины должны быть обучены для обслуживания, а не для того, чтобы быть домохозяйками и женами среднего класса. Они должны были стирать свою одежду и готовить себе еду, а не изучать языки, искусство и другие «навыки», которые должны были знать дамы.

Это было частью ранее обсуждаемого сдвига в сторону промышленного и «практического» образования, который происходил в Великобритании в то же время, как реакция на то, что представители низшего среднего класса и рабочего класса превышали свои

Особым проявлением этого аргумента в колонизированной Африке было то, что африканские рабочие нуждались в навыках, ценных для колониальной экономики. Эта ценность исходила из двух источников: они могли быть ценными как потребители и как рабочая сила. Эти изменения проникли в экономику неожиданными путями. Одним из примеров изменения моделей труда было появление ткани аквете в юго-восточной Нигерии. Ученые считают, что появление этой ткани в конце XIX века было ответом на массовый импорт дешевой британской ткани. Ткань аквете была высококачественной и предназначалась для особых случаев. Она была дорогой — предметом роскоши, а не предметом первой необходимости. Ее производили исключительно женщины на более широких ткацких станках, чем те, которые традиционно использовались мужчинами, которые были ткачами до колониального правления. Кроме того, ткань аквете изготавливалась из импортных нитей, что было инновацией, позволявшей сэкономить трудовые ресурсы. В прежних традициях производства ткани в этом регионе женщины занимались прядением нитей, и импорт нитей никогда не требовался. Но поскольку мужчины работали наемными рабочими или занимались коммерческим сельским хозяйством, а женщины занимались ткачеством в качестве полной занятости, прядение нитей было фактически передано на аутсорсинг в Великобританию. 20

Как мы видели в предыдущих главах, в колониальный период мужчины все чаще подвергались давлению, вынуждающему их устраиваться на наемную работу в сельском хозяйстве, уезжать в большие города или работать в шахтах, чтобы заработать деньги для уплаты новых колониальных налогов. Домашний труд женщин позволял мужчинам устраиваться на наемную работу. Этот переход к более патриархальной модели организации труда, основанной на наемной работе, а не на домашнем производстве, означал, что мужчины, которые зарабатывали больше, чем женщины, были более ценными, в то время как женщины, которые либо не зарабатывали за пределами дома, либо зарабатывали меньше, были менее ценными. В обоих случаях колониальное правление стремилось подавить заработную плату африканских рабочих, чтобы обеспечить прибыльность европейских компаний. От мужчин ожидалось, что они будут зарабатывать, но им платили недостаточно, чтобы компенсировать потерю их труда в домашнем хозяйстве или улучшить уровень жизни их семей. Итак, несмотря на сдерживающие меры правительства и аргументы миссионеров, бедность означала, что большинство женщин также были нужны для наемного труда.

Расчет, согласно которому большие семьи обеспечивали людям богатство, начал давать сбой. Дочери стали новым бременем для семейных ресурсов, поскольку не приносили заработной платы. Семьи, которые не могли выжить без заработной платы женщин, отправляли своих дочерей в города, где те занимались неформальной занятостью, получая наличные деньги — обеспечивая питанием мигрантов, занимаясь проституцией или варя пиво. Но эти виды деятельности были низкооплачиваемыми, а в случае проституции — и не уважаемыми. Некоторые становились домашней прислугой у европейских экспатриантов, колониальных чиновников и поселенцев, где их содержание было передано на аутсорсинг их работодателю, а заработная плата могла отправляться домой. Образование стало менее приоритетным, и в тех местах, где девочки все же ходили в школу, образование, необходимое им для вклада в экономику, в основном состояло из навыков, связанных с работой домашней прислуги: глажка, стирка, починка одежды, приготовление пищи, уборка. 21

Влияние наемного труда было сложным. Например, в регионе Нигерии вокруг Абеокуты женщины всегда «перерабатывали пальмовое масло из плодов пальмы, а также доминировали в его розничной продаже». 22 С расширением торговли пальмовым маслом в колониальный период женщины получали прибыль и «также доминировали в розничной торговле тканями и продуктами питания на рынках города». 23 Затем, с постепенным прекращением рабства, наступила (как мы уже видели) общая нехватка рабочей силы и введение налогов на труд. На этом этапе брак (и потомство) стали важным альтернативным источником рабочей силы. Цены на невест резко выросли, и семьи были заинтересованы в том, чтобы выдать своих дочерей замуж, а не отправлять их в школу. Но в то же время вырос уровень разводов, поскольку государство поощряло моногамию. Один из способов сохранить большую семью и богатство для людей, не практикующих полигамию, — это вступать в последовательные браки, а не одновременные. Британские колониальные чиновники жаловались, что «семейная система разрушается», потому что мужья не имели того, что один чиновник считал их «абсолютной властью над женами, как это было раньше». 24

Эти смешанные чувства по поводу экономической эмансипации женщин и ее социальных последствий привели колониальных политиков к различным способам поощрения европейских моделей домашнего хозяйства для женщин. Например, в Нигерии штрафы за нарушение санитарных норм налагались только на женщин, которых колониальное правительство считало ответственными за поддержание чистоты и порядка в районах. Позднее колониальное налогообложение включало жен в оценку стоимости домохозяйства, причем первая жена включалась в годовую налоговую ставку в размере 1 фунта стерлингов с «дополнительным налогом в размере 10 шиллингов в год за каждую дополнительную жену», чтобы попытаться препятствовать полигамии. 25 Но в то же время женщины эгба облагались налогом независимо, на основании прецедента йоруба и потому, что многие женщины эгба были собственными владелицами.

Другими словами, склонность рассматривать деятельность женщин в первую очередь через призму их вклада в экономику (который можно облагать налогом) или вклад в домашнее хозяйство (который имел репродуктивную ценность) была проблемой, которая сохранялась с момента отмены рабства и далее. Неравенство власти было структурной особенностью рабства. Сложность сожительства и использование рабства для «воспроизводства» как семейной рабочей силы, так и богатства патриарха делали экономическую власть женщин постоянно проблематичной областью вмешательства в экономическую жизнь Африки. Но именно европейские представления о браке смешали рабынь и жен, а не стандартная интерпретация, вытекающая из африканских представлений.

Именно эта позиция привела к восстанию женщин Эгба против налогов в 1947 году. Объединившись, чтобы протестовать против несправедливого обращения с женщинами в рамках налогового законодательства, члены Союза женщин Абеокуты, возглавляемого местным школьным директором Фунмилайо Рэнсом-Кути, собрались, среди прочего, для «сотрудничества со всеми организациями, искренне и бескорыстно борющимися за экономическую и политическую свободу и независимость народа». 26 Возражая против интрузивной политики сбора налогов, в том числе против того, что девушек-торговцев раздевали, чтобы определить, достигли ли они возраста, когда они должны платить налоги, которые платят женщины, они также требовали представительства в качестве налогоплательщиков. В Нигерии Ассоциация женщин рынка Лагоса и Женский союз Абеокуты были в авангарде борьбы за экономическую эмансипацию женщин. Налоговые беспорядки женщин Эгба были направлены против предположения, что заработная плата является правильной экономической сферой для мужчин, а женщины-торговцы – это отклонение от нормы. В частности, женщины были разочарованы тем, что с них взимали налоги, не предоставляя им представительства

Когда в 1960-х годах к власти пришли национальные правительства, одним из признаков экономической и социальной современности и повышения уровня жизни, которые они провозгласили, была способность одного мужчины-наемного работника обеспечивать семью. «Кормилец» позволил бы современной женщине отказаться от изнурительного и деморализующего труда, навязанного ей неравенством колониального правления.

Итак, викторианская цель освободить женщин от «тяжкого труда» вновь появилась в качестве проекта позднеколониального развития и зарождающейся области экономики развития. Артур Льюис, обосновывая необходимость экономического роста, утверждал, что

В большинстве слаборазвитых стран женщина является рабыней, выполняя домашние обязанности, которые в более развитых обществах выполняются с помощью механической силы — часами перемалывая зерно ( ), проходя километры, чтобы принести ведра с водой, и так далее. Экономический рост переносит эти и многие другие задачи — прядение и ткачество, обучение детей, уход за больными — во внешние учреждения, где они выполняются с большей специализацией и большим капиталом, а также со всеми преимуществами крупномасштабного производства. В этом процессе женщина освобождается от тяжкого труда, эмансипируется от уединения в домашнем хозяйстве и, наконец, получает шанс стать полноценным человеком. 27

Многие из улучшенных условий, на которые указал Льюис, на самом деле зависели от государства. Например, инвестиции в инфраструктуру: строительство систем водоснабжения и канализации и их подключение к домам.

Полли Хилл объяснила, что в 1970-х годах в экономике развития существовала «женская проблема» из-за предположений, сделанных при сборе данных о том, где происходит экономическая деятельность, как ее учитывать при понимании благосостояния домохозяйств и при расчете ВВП. Например, «особенно в своей торговой деятельности женщины иногда богаче своих мужей, которым они часто предоставляют ссуды». А «во многих обществах Западной Африки жены обычно получают только частичное содержание, поскольку от них ожидается, что они будут сами добывать часть необходимой для них и их детей пищи, особенно в определенные сезоны». Предположение 1960-х и 1970-х годов о том, что мужчины были основными кормильцами и что их заработная плата составляла основную часть благосостояния домохозяйств, было ошибочным. Как объясняет Хилл, участие сельских женщин в сельском хозяйстве и сбыте продукции делало «вполне возможным, что женщины... отвечают за большую долю валового внутреннего продукта, чем мужчины». 28

В 1960-х годах в новых независимых государствах женщины из нижнего среднего класса, возможно, стремились оставаться дома и наполнять свои дома бытовой техникой, рекламируемой американскими и европейскими производителями. Благодаря крупным государственным инвестициям в проекты по электрификации, холодильники, электрические плиты, стиральные машины и пылесосы, казалось, были готовы взять на себя бремя домашнего хозяйства среднего класса. Однако для подавляющего большинства работа вне дома, на рынке, была частью комплекса видов деятельности, которыми они вносили вклад в домашнюю экономику. Семья из нижнего среднего класса могла по-прежнему посылать детей до и после школы продавать еду, приготовленную домохозяйкой, чтобы помочь пополнить семейный доход.

А когда в 1980-х годах африканские экономики поразил экономический спад и электроснабжение стало прерывистым, доля женщин, которые могли позволить себе полностью отказаться от домашнего труда, уменьшилась. Казалось, что они будут нести бремя домашнего труда бесконечно. Технологии, позволяющие экономить трудовые ресурсы, которые позволили женщинам в богатых странах выйти на рынок труда, не изменив гендерных представлений о ведении домашнего хозяйства как «женской работе», не были так широко доступны в африканском контексте, где электрификация становилась все более спорадической, а импорт бытовой техники был нестабильным. Итак, способ «освободить» женщин среднего класса от «тяжелой работы» заключался просто в том, чтобы нанять других женщин, которые делали бы это за них.

Интересно, что смещение внимания экономистов-разработчиков к роли женщин совпадает с тенденцией к объяснению всех ценностей с экономической точки зрения. В кругах специалистов по развитию утверждается, что культурные традиции в «менее развитых странах» сдерживают развитие девочек; что увеличение инвестиций в образование девочек и расширение прав и возможностей женщин принесет экономическую выгоду «в размере 5–6 триллионов долларов»; и что для «устранения гендерного неравенства и расширения прав и возможностей девочек и женщин» необходимо «амбициозное и общее обязательство». 29

Гендерное равенство — это не нейтральная идея. Это идея, специфичная с культурной и исторической точки зрения. Я с ней согласен. Но признание того, что она специфична с исторической и культурной точки зрения, означает, что навязывание ее кому-то другому имеет оттенки империализма. На самом деле это не универсальная ценность, даже если мы считаем, что она должна быть таковой. Поэтому, чтобы не рисковать вновь оказаться втянутыми в имперскую игру под названием «твой подход к гендеру неправильный», люди с благими намерениями решили найти неопровержимое, измеримое, материалистическое обоснование гендерного равенства: оно полезно для экономики. Вместо того чтобы сосредоточиться на правах человека или равенстве, экономическая концепция расширения прав и возможностей женщин и девочек делает акцент на росте ВВП, который можно достичь за счет «выхода женщин на рынок».

Например, весной 2019 года Великобритания запустила глобальный фонд, чтобы «помочь покончить с «менструальной бедностью» к 2050 году». Это была не просто инициатива правительства; на самом деле они реагировали на волну интереса в богатых странах. Всемирный экономический форум пояснил, что «бедность, связанная с менструацией, является реальностью для многих женщин и девочек в странах с низким и средним уровнем дохода», в том числе в Африке, где «обсуждение вопросов, связанных с половым созреванием, по-прежнему считается табу» по «культурным или религиозным» причинам. Всемирный экономический форум высоко оценил проект в Абудже, Нигерия, «обучающий девочек изготовлению многоразовых гигиенических прокладок», и отметил, что «навык изготовления этих продуктов может быть коммерциализирован и стать источником дохода». 30 Это не могло быть просто хорошим само по себе, чем-то, что улучшает жизнь женщин. Это должно было быть экономически выгодным и, в частности, коммерциализируемым. Чем-то, что повысит ВВП и/или сократит бедность.

По сути, ни один из этих подходов не решает главную проблему: проблему попытки количественно оценить работу по дому в обществе, где только труд вне дома считается «работой». Многие благонамеренные способы решения проблемы «тяжелого труда» по дому предполагают, что люди обретают чувство собственного достоинства и самосознания в своей работе благодаря специализации, а не контролю над производственной средой. Хочу ли я весь день убирать свой дом? Нет. Нужно ли убирать мой дом? Вероятно, да. Лучше ли для «экономики», если я найму кого-то для уборки моего дома, или если я буду делать это сама? А если мы с мужем будем делить

Книга Полли Хилл «Экономика развития на суде» стала важным текстом, который бросил вызов многим предположениям, сделанным теоретиками модернизации в их планах развития в послевоенную и постколониальную эпоху. Теоретики модернизации были поглощены дебатами между марксистскими и капиталистическими идеями о прогрессе развития. Эта озабоченность привела их к тому, что они сосредоточились на идеях промышленного труда, домохозяйств, в которых кормильцем является мужчина ( ), и роли экспортной экономики в содействии росту. Но Хилл и другие экономические антропологи начали отмечать важность домашней экономики, недооценку внутренних рынков и предположения о том, как распределяется труд в домохозяйствах, которые не выдерживают критики в контексте сельских районов (особенно Западной) Африки.

По ее мнению, показатели экономического развития исходили из того, что работники — рабочие, крестьяне, торговцы — были мужчинами, в то время как «само слово «работа» серьезно предвзято по отношению к женщинам, хотя бы потому, что обычно исключает домашний труд, выполняемый в семье». 31

Но это не проблема только для экономики развития, как отмечает Полли Хилл: «Это, кстати, статистическая проблема как для первого, так и для третьего мира, где, например, растущее участие женщин в оплачиваемой неполной занятости иногда приводит, как в современной [1970] Великобритании, к одновременному и запутанному росту как уровня безработицы, так и уровня занятости». 32

Экономисты не придумали, как учесть экономическую ценность домашней работы, если только труд для ее выполнения не был куплен на рынке. И предполагается, что, «освободив» женщин от домашней работы, они могут повысить благосостояние страны, монетизировав свой экономический вклад. Однако «5–6 триллионов долларов», которые могут быть добавлены к экономике за счет улучшения образования девочек, по-видимому, компенсируются другими «6 триллионами долларов», которые были бы добавлены, если бы учитывались часы, затраченные на смену подгузников, стирку, приготовление ужина и другие виды домашней работы, которые обычно не передаются на аутсорсинг. 33

При расчете социальных и культурных благ в экономических терминах происходит апелляция к универсальности и нейтральности, которую признал бы Адам Смит ( ). Это нейтральность «экономического мышления» Поппа Бермана. В эпоху поляризации морали, когда кажется невозможным добиться согласия между людьми, экономика, по-видимому, предлагает чистый, математический показатель того, что является хорошим. Но идея о том, что экономика оторвана от социальных норм и культурных ценностей, является ложной надеждой.

Недавняя тенденция «переводить» мальчиков в американских школах на следующий учебный год и политические дебаты о том, чтобы мальчики начинали школу на год позже, чем девочки, частично исходят из предположения, что мальчики биологически отличаются по темпам развития. 34 Исследования, показывающие, что мальчики, родившиеся в начале учебного года, лучше успевают в спорте, нашли применение и в других областях. Судя по разговорам на детских площадках и у школьных ворот в Великобритании, родители считают, что более быстрое развитие девочек — это просто научный факт. Но вместо того, чтобы признать это явление социальным и культурным развитием, вызванным изменением ожиданий, мер и результатов, предполагается, что плохие экономические результаты для определенной демографической группы мальчиков, покидающих школу, являются биологическими: мальчикам нужно больше времени; девочки для них слишком быстры; нам нужно выровнять игровое поле.

В странах, где девочки превзошли мальчиков по школьным результатам (хотя и не по карьерному росту или среднему заработку), существует консенсус, что расширение прав и возможностей девочек было хорошим шагом, но теперь необходимо расширить права и возможности мальчиков. Кризис маскулинности был признан как левыми, так и правыми как одна из потенциальных причин роста популярности крайне правых политических сил в таких странах, как США и Великобритания. 35 Существует множество исследований, которые показывают, что ожидания, связанные с гендерной спецификой определенных профессий, затрудняют для многих молодых мужчин переход от промышленного труда к экономике услуг. Им трудно найти для себя роль в экономике, которая позволила бы им быть кормильцами, улучшить уровень жизни своей семьи и оправдать все гендерные ожидания, которые на них возлагают родители, друзья, жены и культура в целом. Это также стало причиной сдвига в сторону того, что молодым женщинам говорят, что от них ожидают, что они будут делать все то же, что и молодые мужчины на работе, а также будут матерями, хозяйками и оправдывать все гендерные ожидания, которые предъявляются к женщинам.

В основе этих экономических изменений лежат образовательные и культурные проблемы, в основном связанные с ожиданиями относительно того, что является «мужской работой», а что «женской». Однако очень немногие люди в богатых странах, похоже, верят в то, что простое освобождение женщин для работы в формальной экономике и просвещение людей об экономических выгодах, которые их заработная плата приносит ВВП, «решили» проблемы гендерного разрыва в заработной плате, неравного распределения домашнего труда или кризиса сокращения промышленного сектора.

Все это говорит о том, что обращение к Африке с утверждением, что «их экономическая проблема заключается в том, что им нужно раскрыть потенциал своих девочек и женщин», не является таким простым предложением, как могут надеяться многие западные благодетели. Как и в случае с благонамеренными экономическими интервенциями на протяжении двух столетий, проблема, которую богатые страны считают решенной и объясняющей их богатство, затем выявляется в Африке. И люди, слишком желающие помочь, предлагают готовые решения.

Женщины в Африке определенно работают, и они работают вне дома. Отчет Программы развития ООН и Всемирного банка по показателям развития Африки в 1980-х годах показал, что около 40 процентов рабочей силы в странах Африки к югу от Сахары составляли женщины. Этот показатель варьировался от 50% в Танзании до 40% в Кении и 17% в Мали. 36 В 2021 году общий уровень участия в рабочей силе в Гане составлял 71%. Участие мужчин составляло 70%, а женщин — 65%.

Безработица среди женщин является проблемой, но безработица среди мужчин также является проблемой. И хотя теоретически идея привлечения более продуктивного человеческого капитала в формальную экономику с оплачиваемым трудом может расширить потребительскую способность и увеличить рост ВВП, это наиболее полезно в тех местах, где рабочая сила дорогая, а не там, где она дешевая из-за высокого уровня безработицы. Отсутствие измерений неформального сектора и домашнего труда создает впечатление непродуктивной рабочей силы — вновь возникает миф о «лени» — вместо того, чтобы признать отсутствие рабочих мест в формальном секторе для мужчин и женщин проблемой глобального распределения капитала.

В одном из недавних исследований долгосрочных тенденций историки показали, что в странах Африки к югу

Но это также обратное «экономическому мышлению»: дело не в том, что образование девочек будет способствовать росту экономики, и не в том, что быстрое изменение политики или культуры будет стимулировать экономику и решит проблемы бедности и неравенства, а в том, что расходы на образование, государственные услуги и рабочие места в целом улучшат положение девочек и положение всех людей.

OceanofPDF.com

Эпилог

Как по-другому смотреть на экономику Африки

Т

Томас Санкара родился в 1949 году в семье полицейского во французской колонии, известной тогда как Верхняя Вольта (Буркина-Фасо). Он был хорошим учеником в школе, и когда правительство недавно обретшей независимость Верхней Вольты в рамках ряда инвестиций в государство и образование ввело военные академии, Санкара решил поступить в одну из них. Его учитель истории и географии, Адама Туре, был членом Африканской партии независимости (PAI). Он учил Санкару социализму и давал ему книги об империализме. Когда в 1969 году Санкара отправили за тысячи километров, на Мадагаскар, для обучения на офицера, он смог увидеть некоторые принципы экономики развития в действии. Он изучал сельское хозяйство и экономику, а также более традиционные методы военного руководства. По окончании обучения он остался там работать с «зелеными беретами», корпусом общественных служб, занимающимся проектами развития. Он увез эти идеи с собой в столицу Верхней Вольты, Уагадугу, где его направили в инженерный корпус армии для надзора за строительством и другими проектами развития.

В течение 1970-х годов — десятилетия, которое положило конец надеждам на независимость как политический и экономический проект — Санкара продвигался по служебной лестнице в армии, впечатляя своих начальников и зарабатывая себе репутацию социалиста, заинтересованного в местных проектах развития.

В 1980 году полковник Сайе Зербо организовал переворот против президента Сангуле Ламизана, который находился у власти с 1966 года. Зербо дал Санкаре его первую государственную должность — министра информации. Правительство Зербо должно было бороться с коррупцией. Санкара отнесся к этому серьезно, предоставив прессе свободу расследовать коррумпированных чиновников. Это прошло как проverbial lead balloon. Санкара покинул правительство и сохранил свой антикоррупционный имидж.

На протяжении всей своей карьеры Санкара боролся с антиимпериализмом, считая опасными подарки — понимая, что подарки обычно являются взаимными, о чем темне знали, как мы видели в главе 1. Он считал, что подарки в виде помощи обязывали африканские правительства следовать международным приоритетам. Условия помощи подрывали независимость Африки.

Санкара также указал на то, что обычно упускается из виду в истории международного списания долгов: роль Африки в восстановлении Европы после Второй мировой войны.

План Маршалла – план восстановления экономики – реализованный Соединенными Штатами в 1948 году, предусматривал выделение 13,3 миллиарда долларов Франции, Великобритании, Западной Германии, Португалии, Италии, Греции, Турции, Ирландии, Исландии, Швеции, Норвегии, Дании, Нидерландам, Швейцарии (почему? Нет, но серьезно, почему?), Австрии, Бельгии и Люксембургу (действительно?!). Идея заключалась в том, что план Маршалла поможет Европе увеличить производство, обеспечит новые потребительские рынки и торговых партнеров для Соединенных Штатов и сдержит советскую угрозу. Развитие сделает людей счастливыми, что удержит их от коммунизма.

Санкара посмотрел на план Маршалла и увидел пример кредитования, который был полностью совместим с расходами на социальное обеспечение, с автономией в отношении того, где и как тратятся деньги, и с приоритетами народа. Но это не соответствовало опыту Африки в области международной помощи после войны. Санкара выступил в Организации африканского единства в 1987 году, заявив: «Мы слышим о плане Маршалла, который восстановил экономику Европы. Но мы никогда не слышим об африканском плане, который позволил Европе противостоять гитлеровским ордам, когда их экономика и стабильность были под угрозой. Кто спас Европу? Африка». 1 «Подарок» африканской помощи, отправленный в Европу — в виде сырья и солдат континента — помог Европе погасить свои долги перед Соединенными Штатами.

Но, по мнению Санкары, вместо того, чтобы признать свои долги перед Африкой, европейцы вели себя так, как будто это они дарили подарок. Деньги — в виде помощи — предназначены для того, чтобы сохранить дарителя в положении силы: это хорошо для «стабильности», что хорошо для кредитования, что хорошо для долгосрочного развития инфраструктуры. Но, как показали 1970-е и 1980-е годы, такой подход к помощи как к личному подарку был катастрофой для народов Западной Африки, которые, как и Санкара, считали, что личная задолженность, сопровождающая деньги, означает, что политики обязаны оказать услуги тем, кто их дал. Вместо того чтобы работать на благо народа своей страны, они работают на тех, кто дает им подарки.

А Санкара не соглашался с этим. Поэтому, когда после серии переворотов и контрпереворотов в августе 1983 года он был объявлен новым президентом Верхней Вольты, Франция и Соединенные Штаты были обеспокоены. Санкара встретился с ливийским президентом Муаммаром Каддафи. Он публично осудил неоколониализм долга. И он предложил, чтобы Верхняя Вольта, название которой он изменил на Буркина-Фасо, или «земля праведных людей», сосредоточилась на производстве собственных продуктов питания и потребительских товаров.

Склонность Санкары играть на противоречиях между различными партнерами по помощи и торговле была попыткой восстановить часть власти и автономии, которыми обладали африканские лидеры в XVIII веке. Франция и, в меньшей степени, Соединенные Штаты были обеспокоены привлекательностью Буркина-Фасо для социалистических стран, таких как Ливия, Куба и Китай.

Люди всегда хотят говорить о Китае, поэтому сейчас как раз подходящий момент, чтобы отвлечься от темы. Разве то, что Китай делает в Африке, не является формой колониализма? Разве они не заманивают африканские страны в долговую ловушку? Они хотят только получить доступ к ресурсам, у них нет благих намерений, конечно, инвестиции ЕС/Великобритании/США лучше для континента, потому что они сопровождаются доброй волей и «правильными» ценностями. Но для таких лидеров, как Санкара, наличие нескольких вариантов — даже тех, которые западные страны считали неприемлемыми — означало наличие влияния и власти. Иногда это может быть полезно для африканских экономик.

Конечно, то, что хорошо для африканских экономик, не всегда

Вот почему люди беспокоятся о Китае. Существует опасение, что если африканские лидеры примут китайские инвестиции, то они будут чувствовать себя обязанными Китаю, и эта обязанность может быть востребована в любой момент. Запад обеспокоен тем, что услуги Китая выгодны для одной группы или одного коррумпированного лидера, но не для всех. Это старая проблема, которую выявили люди от аболиционистов до Т. Р. Баттена: необходимость защищать обычных африканских жертв от хищнических африканских элит. Не то чтобы Запад имел такой уж великолепный опыт выбора хороших парней.

И Западу не всегда нужно беспокоиться. Зимбабвийский политический экономист Годфри Каньензе показывает, что африканцы не бессильны перед лицом отношений своих правительств с китайскими услугами. В 2008 году зимбабвийский профсоюз и их «сеть профсоюзов и социальных движений» из Южной Африки, Мозамбика, Намибии и Анголы заблокировали китайское контейнерное судно, перевозившее 77 тонн оружия для зимбабвийского режима во время бурных выборов. Региональная солидарность, а не вмешательство Запада, помешала китайцам вооружить правительство. 2

Но в Буркина-Фасо западные послы также беспокоились о дружбе Санкары с лидером военной Ганы Джерри Роулингсом. Буркина-Фасо также была основным источником дешевой рабочей силы для быстро развивающейся какао-индустрии Кот-д'Ивуара, которая конкурировала с Ганой на мировом рынке. В некотором смысле Кот-д'Ивуар нуждался в том, чтобы Буркина-Фасо оставалась бедной страной. Как самый надежный союзник Франции в регионе, президент Кот-д'Ивуара Феликс Уфуэ-Буаньи начал выражать свою озабоченность по поводу Санкары. Для Франции было важно, чтобы Уфуэ-Буаньи, их друг и союзник, оставался на их стороне.

Санкара ставил других лидеров в неловкое положение. Если бы оказалось, что народу не нужно страдать от мер жесткой экономии, потому что министры и президенты могут взять удар на себя, то по всему континенту возникло бы давление с требованием сократить расходы на президентские самолеты и министерские льготы. А без президентских самолетов и министерских льгот возникали три потенциальные проблемы. Во-первых, существовал риск, что западные страны не будут воспринимать их всерьез как равных партнеров. Во-вторых, это означало бы сдвиг в сторону социализма. И в-третьих, могла бы усилиться тенденция к коррупции.

Сейчас многие согласны с Санкарой. Во время холодной войны коррупция была довольно низким приоритетом. Но в конце холодной войны люди начали понимать, о чем говорил Санкара. Его планы по расширению прав и возможностей женщин, борьбе с детской смертностью, развитию общин были отвергнуты при его жизни, но сейчас его хвалят как «опередившего свое время».

Народная программа развития Санкары была запущена в октябре 1984 года. За пятнадцать месяцев существования программы было построено 351 школа и 314 центров материнского здоровья, а также колодцы и скважины. Буркинабе (население Буркина-Фасо) посадили более 10 миллионов деревьев во время его президентства. 3 Однако борьба с подарками и коррупцией стала его гибелью.

В конце концов, Санкара был уничтожен интересами старой элиты своей страны и внешними игроками — Кот-д'Ивуаром, Францией и США — в поддержании сильного антисоциалистического фронта. Речь Санкары о долгах, в которой он сослался на план Маршалла и заявил, что африканские страны должны объявить дефолт по своим долгам, была одной из его последних. Через несколько месяцев он был убит по приказу своего заместителя Блеза Компаоре при поддержке тех, кто предпочитал принимать подарки.

Люди, которые работали над решением проблем рабства, бедности и отсталости в Африке, сталкивались с постоянными препятствиями из-за своего неправильного понимания того, откуда берется богатство, как рабство связано с развитием и как сбалансировать создание богатства и экономический рост с развитием для всех. Они неправильно понимали, откуда берется их собственная экономическая мощь. Они неправильно понимали формы и варианты экономической мощи, с которыми сталкивались в Африке. И они делали это снова и снова.

Эта книга не ставит целью ответить на вопрос «Почему Африка бедна?». Вместо этого она задает вопрос о том, как меняются представления о труде, деньгах и ценностях: как мы измеряем богатство и бедность? Каковы критерии успеха? Является ли развитие процессом или целью? Какие предположения о том, как работает или должна работать экономика, мы делаем, отвечая на эти вопросы?

Эти вопросы я задавал своим студентам на протяжении последних пятнадцати лет преподавания. Эти вопросы лежат в основе научных исследований по экономической истории Африки и колониализму, и я надеюсь, что, донеся их до более широкой публики, мы сможем начать новые дискуссии о глобальном и национальном неравенстве, о расовых предрассудках и о том, как мы представляем себе экономику.

Мы можем обманывать себя, что богатство, которым наслаждаются в некоторых частях мира, каким-то образом не связано с проблемами, с которыми сталкиваются более бедные части, но все взаимосвязано. Богатство одной нации очень часто достигается за счет добычи ресурсов и отсутствия перераспределения в глобальном масштабе. Проблема попытки отделить экономическое развитие от работорговли заключается в том, что работорговля была основой экономического развития. Проблема попытки отделить накопление богатства от эксплуатации и выкачивания ресурсов заключается в том, что это две стороны одной медали.

Модели недопонимания, запущенные антирабовладельческими интервентами в начале XIX века, повторяются уже более двух столетий. Обнаруживается проблема. Делаются предположения о причинах этой проблемы, основанные на представлениях об отношениях Африки с Европой в истории «цивилизации» и развития. Предлагаются решения проблемы и, по мере того как глобальная власть переходит от Африки к Европе и европейским колониальным странам, навязываются.

Многие представления о том, как функционирует экономика как на микро-, так и на макроуровне, полностью переплетены с наблюдениями, экспериментами и вмешательствами, которые имели место в африканских государствах, колониях и странах по мере развития экономической науки параллельно с распространением колониального господства. К моменту ликвидации колониального господства в середине XX века идеи об истории бартера и денег, о взаимосвязи между рабством и долгами, о тарифах и свободной торговле, о стимулах для труда и роли женщин в семье или на рабочем месте стали фундаментально принятыми истинами о том, как люди взаимодействуют в экономической сфере.

Эта книга ставит под сомнение эти общепринятые истины. Она предлагает перестать

Экономический империализм — это не только эксплуатация. Это может быть и превосходство благих намерений. Если развитие исторически сталкивалось с проблемой доверия к людям, принимающим решения самостоятельно, то, возможно, пришло время дать шанс настоящей демократии. Возможно, пришло время довериться людям, чтобы они могли самостоятельно принимать решения.

Часть тирании экономического мышления об Африке проистекает из ощущения, что каждая информация, каждая история, которая поступает с этого континента, должна быть окрашена трагизмом. Новые данные сразу же интерпретируются в контексте того, подтверждают ли они ощущение, что африканцы эксплуатируются и лишены возможности действовать самостоятельно, или же они являются эксплуататорами и подлыми агентами. Это то, что нигерийская писательница Чимаманда Нгози Адичи описала как «опасность одной истории», а нигерийский лауреат Нобелевской премии Чинуа Ачебе назвал проблемой «образа Африки»: «Запад, похоже, испытывает глубокую тревогу по поводу неустойчивости своей цивилизации ( ) и нуждается в постоянном успокоении путем сравнения с Африкой». 4

Основой для стольких экономических вмешательств, начиная с окончания работорговли и до наших дней, было предположение, что «мы знаем лучше». Я надеюсь, что эта книга показала, что люди, которые пытались «исправить» экономику Африки, не знают лучше, чем люди, которые там живут и работают, растят семьи и сводят концы с концами. Мы всегда имеем лишь частичное представление о том, как на самом деле взаимодействуют изменения в мировой торговле, денежных системах, спросе и предложении рабочей силы и государственном регулировании. Притворство, что мы знаем, что новая рецессия будет похожа на рецессию 1931 года, а не 1873 или 1973 года; предположение, что деньги имеют только одно значение для людей; непонимание причин, по которым люди выбирают ту или иную работу — все это происходит в экономиках стран Северного полушария на ежедневной основе. И все же, сталкиваясь с африканскими экономиками, отдельные лица, учреждения и иностранные правительства удобно вытесняют из своих умов экономическую культуру, чтобы предписать научные средства исправления ситуации, ceteris paribus.

Эта краткая история западной экономической мысли об Африке не призвана suggerire, что африканская экономическая мысль основана на культуре и поэтому экзотична и непознаваема. Напротив, мы должны понимать, что вся экономическая мысль основана на культуре. Предположения, которые люди делают о том, что является нормальным и рациональным экономическим поведением в одну эпоху или в одном географическом контексте, могут внезапно оказаться очевидными для своего времени или места. Другими словами, вера в то, что экономики Запада являются «современными» и «развитыми», а экономики 54 стран Африки ( ) — «традиционными» или «неразвитыми», является вопросом точки зрения.

Имеет ли Север больше денег, чтобы тратить их на общественную инфраструктуру, здравоохранение, образование и социальные услуги? Да. Знает ли он, почему это так? Частично. Но поскольку большая часть ответа заключается в «интеграции глобальной экономической системы», кажется сложным рассматривать, например, экономику Америки, Великобритании или Франции в изоляции и обращаться к Африке с советами по денежно-кредитной политике, образованию или управлению долгом. Бедные люди не бедны потому, что они глупы; они бедны, потому что у них нет денег. Бедность — это технический термин, обозначающий отсутствие денег. В некоторых африканских контекстах он также подразумевает отсутствие связей. А среди богатых и благонамеренных людей он подразумевает отсутствие знаний.

Итак, вооруженные невежеством и благими намерениями, поколение за поколением прибывали в Африку, готовые поделиться своими предположениями о том, почему некоторые страны богаты и развиты, а африканские — нет.

OceanofPDF.com

Благодарности

T

благодарю своих студентов за то, что они помогали мне формулировать эту историю на протяжении многих лет (и за то, что присматривали за детьми!). Это было бы невозможно без невероятного интеллектуального сообщества Кембриджского семинара по экономической истории Африки. Гарет Остин был замечательным и поддерживающим коллегой, и нам повезло иметь таких талантливых магистров и докторов наук, постоянный поток постдоков и приглашенных научных сотрудников, передовых докладчиков семинаров и верных участников, таких как Тони Хопкинс и Лора Чаннинг. Джонни, Брайони, Харриет и Фелисити всегда были верными участниками этих семинаров по вторникам вечером («себидары»). Спасибо всем сотрудникам Кембриджского центра африканских исследований, и особенно за помощь его невероятным библиотекарям, Дженни Скиннер и Бену Карсону. Майкл Уэллс и сотрудники Harvey's снабжали меня кофеином. Спасибо всем коллегам и друзьям в Нигерии, Сьерра-Леоне, Либерии, Сенегале, Гамбии, Кении, Египте, Марокко, Зимбабве и Южной Африке, которые делились своим гостеприимством и опытом, терпеливо отвечали на мои бесконечные вопросы и поддерживали мое исследование. Я благодарен своему агенту Джеймсу Пуллену и Шоаибу Рокадия из издательства « » за то, что они с самого начала поверили в этот проект, Марго Тюдор за вдохновение к названию, которое так и не было использовано, моим редакторам Розалинд Динин, Еве Ходкин и Арабелле Пайк, а также команде издательства «William Collins».

OceanofPDF.com

Примечания

A

Примечание об источниках: серия рабочих документов Африканской сети по экономической истории содержит открытые (бесплатные) исследовательские работы. Хотя многие из них впоследствии принимаются к публикации в ведущих журналах в этой области, я процитировал их номер в серии рабочих документов по экономической истории Африки, где это было возможно, для облегчения доступа. https://www.aehnetwork.org/working-papers/

Глава 1: Король с дырками в чулках, или измерение богатства

1

Анна Мария Фальконбридж, «Два путешествия в Сьерра-Леоне» (Лондон, 1793).

2

Адам Смит, «Богатство народов» (Лондон, 1776).

3

Сибель Кусимба, «Воплощенная ценность: богатство в людях», Economic Anthropology 7, 2 (2020), с. 166–75; Игорь Копитофф и Сюзанна Мирс, «Африканское рабство как институт маргинальности», в Сюзанна Мирс и Игорь Копитофф (ред.), « » «Рабство в Африке: исторические и антропологические перспективы» (Мэдисон, Висконсин, 1979), с. 3–81.

4

Джейн Гайер и Сэмюэл Эно Белинга, «Богатство людей как богатство знаний: накопление и состав в Экваториальной Африке», Journal of African History 36, 1 (1995), стр. 91–120.

5

Эрик Уильямс, «Капитализм и рабство» (Лондон, 2022).

6

См. Хосе Лингна Нафафе, «Лоуренсу да Сильва Мендонса и черное атлантическое аболиционистское движение в XVII веке» (Кембридж, 2022).

7

Британский национальный архив T 70/1262.

8

Тай М. Риз, «Контроль над компанией: структуры отношений между

9

Тай М. Риз, «Жены, посредники и рабочие: женщины в Кейп-Косте, 1750–1807», в Дуглас Каттералл и Джоди Кэмпбелл (ред.), «Женщины в порту: гендерные аспекты сообществ, экономики и социальных сетей в атлантических портовых городах, 1500–1800» (Лейден, 2012), с. 295. См. также Кваси Конаду, «Многие черные женщины крепости» (Лондон, 2022).

10

Арчибальд Далзел, губернатор замка Кейп-Кост, «История Дагомеи, внутреннего королевства Африки» (Лондон, 1793), стр. xii–xiii.

11

Джозеф Иникори, «Кредитные потребности африканской торговли и развитие кредитной экономики в Англии», Explorations in Economic History 27, 2 (1990), стр. 197–231.

12

Гэри Б. Маги и Эндрю С. Томпсон, «Империя и глобализация: сети людей, товаров и капитала в британском мире, ок. 1850–1914 гг.» (Кембридж, 2010).

Глава 2: Учиться быть фермерами

1

Томас Фауэлл Бакстон, Африканская работорговля и ее исправление (Лондон, 1841), стр. 193.

2

Цитируется по: Чарльз Бакстон (ред.), «Мемуары сэра Томаса Фауэлла Бакстона, баронета» (Лондон, 1849, третье издание), с. 323.

3

Документы Томаса Фауэлла Бакстона, т. 1, 19 сентября 1806 г., Ханне Гурни.

4

Там же, 19 января 1812 г., из Бервика, Ханне Бакстон.

5

Роберт Аллен, «Почему промышленная революция была британской: торговля, индуцированные изобретения и научная революция», Economic History Review 64, 2 (2011), с. 357–84; Джейн Хамфрис, «Детство и детский труд в британской промышленной революции», Economic History Review 66, 1 (2013), с. 395–418.

6

Бернард Мандевиль, «Басня о пчелах» (Лондон, 1713), с. 122.

7

Дункан Фоли, «Заблуждение Адама» (Кембридж, Массачусетс, 2006), с. 64.

8

Отчет комиссии по расследованию, Сьерра-Леоне, часть I, стр. 27; 29.

9

Там же, часть I, стр. 30.

10

Хансард, Дебаты 9 мая 1823 г., т. 9, cc143–50 «Законы о производстве шелка в Спиталфилдс — петиция об их отмене».

11

Максин Берг и Пэт Хадсон, «Рабство, капитализм и промышленная революция» (Кембридж, 2023), место 889 в издании Kindle.

12

Документы Томаса Фауэлла Бакстона, т. 1, 10 сентября 1839 г., адресованные Ханне Гурни.

13

Бакстон, «Рабский торговля и ее исправление», стр. 240.

14

Документы Томаса Фауэлла Бакстона, т. 1, 10 сентября 1839 г., Ханне Гурни.

15

№ 23, копия депеши (№ 8) от комиссаров Ее Величества по экспедиции в Нигер лорду Джону Расселу, 30 августа 1841 г.

16

Мохамад Башир Салау, «Рабство на плантациях в халифате Сокото» (Рочестер, Нью-Йорк, 2018), стр. 55. Кабиру Сулайман Чафе, «Вызовы гегемонии халифата Сокото: предварительное исследование», Paideuma, 40 (1994), стр. 99–109; Пол Лавджой, «Плантации в экономике халифата Сокото», Journal of African History 19, 3 (1978), стр. 341–68.

17

Бакстон, «Рабский торговля и ее исправление», стр. 194.

18

Генрих Барт, «Путешествия и открытия в Северной и Центральной Африке», т. IV (Лондон, 1858), с. 163.

19

C. C. Ифемесия, «Цивилизационная миссия 1841 года: аспекты одного эпизода в англо-нигерийских отношениях», Журнал Исторического общества Нигерии 2, 3 (1962), стр. 305.

20

Салау, «Рабство на плантациях», стр. 72.

21

Там же, стр. 67–8.

22

Хансард, 16 декабря 1902 г., «Султан Сокото и Нигерская компания», т. 116, г-н Остин Чемберлен.

23

Лугард, цитируется в: Пол Э. Лавджой и Ян С. Хогендорн, «Медленная смерть рабства: ход отмены рабства в Северной Нигерии, 1897–1936 гг.» (Кембридж, 1993), стр. 27.

24

Фредерик Лугард, «Двойной мандат в британской тропической Африке» (Лондон, 1922), стр. 523.

Глава 3: Возвращение людей к работе

1

«H.W.L.», цитируется в Келецо Аткинс, «“Время кафиров”: доиндустриальные концепции времени и трудовой дисциплины в колониальном Натале XIX века», Journal of African History 29 (1988), стр. 230.

2

Клас Рённбак, «Бездельники и трудолюбивые — европейские представления об африканской трудовой этике в доколониальной Западной Африке», История в Африке 41 (2014), стр. 117–45.

3

Джордж Николсон, «Мыс и его колонисты: с советами для поселенцев 1848 года» (Лондон, 1848), с. 161.

4

Эрик Грин, «Экономика рабства в Капской колонии XVIII века: пересмотр гипотезы Нибоера-Домара», International Review of Social History 59, 1 (2014), с. 39–70.

5

Марлоус ван Вайенберг и Эвут Франкема, «Структурные препятствия росту Африки? Новые данные о реальных заработных платах в Британской Африке, 1880–1965», Journal of Economic History 72, 4 (2012), с. 896.

6

Келетсо Аткинс, «Луна мертва! Верните нам наши деньги!» (Лондон, 1993).

7

Э. П. Томпсон, «Время, трудовая дисциплина и промышленный капитализм», Past and Present, 38 (1967), стр. 56–97.

8

Пим де Зварт, «Уровень жизни в Южной Африке в глобальной перспективе, 1835–1910», Economic History of Developing Regions 26, 1 (2011), стр. 49–74.

9

Рубен Лоффман, «Производство каучука в Африке», Оксфордская исследовательская энциклопедия африканской истории, 2023; Дин Павлакис, Британский гуманизм и движение за реформу Конго , 1896–1913 (Абингдон, 2015); Кевин Грант, «Цивилизованное варварство: Великобритания и новые формы рабства в Африке, 1884–1926» (Лондон, 2005); Адам Хошшильд, «Призрак короля Леопольда: история жадности, террора и героизма в колониальной Африке» (Бостон, 1998).

10

Николсон, «Мыс и его колонисты», стр. 32–3.

11

Кристиан Фредерик Шленкер, «Сборник традиций, басен и пословиц племени темне» (Лондон, 1861).

12

Пьер Бурдье, «Алжир 1960» (Кембридж, 1972), стр. 19.

13

Николсон, «Мыс и его колонисты», стр. 158.

14

А. Г. Хопкинс, «Права собственности и построение империи: аннексия Лагоса Великобританией, 1861», Journal of Economic History 40, 4 (1980), стр. 777–98.

15

Фредерик Купер, «Деколонизация и африканское общество: проблема труда во французской и британской Африке» (Кембридж, 1996), стр. 45.

16

Граф Селборн, цитируется в: Лора Чаннинг, «Налогообложение вождей: разработка и введение налогообложения в протекторате Сьерра-Леоне, 1896–1914 гг.», Journal of Imperial and Commonwealth History 48, 3 (2020), с. 400.

17

Там же, с. 403.

18

Олатунджи Оджо, «Постановление о правилах проживания коренного населения южной Нигерии (1901)», Африканская экономическая история 40 (2012), с. 127.

19

Белинда Арчибонг и Нонсо

20

Цитируется там же, стр. 13–14.

21

Там же, стр. 19–21.

22

Мэри Роуз Уайтхаус, «Современный тюремный труд: возрождение аренды заключенных под видом реабилитации и частных предприятий», Loyola Journal of Public Interest Law 18 (2017), стр. 89–113.

23

Лугард, цитируется в Майкл Тваддл, «Конец рабства в Буганде», в Сюзанна Мирс и Ричард Робертс (ред.), Конец рабства в Африке (Мэдисон, Висконсин, 1988), стр. 127–28.

24

Портал, цитируется в Тваддл, «Буганда», стр. 130.

25

Томас Фуллер, «Африканская рабочая сила и обучение в колониальной экономике Уганды», International Journal of African Historical Studies 10, 1 (1977), с. 79.

26

Парламентские документы, Колониальные отчеты – Разное № 57, Уганда, Отчет губернатора о поездке по Восточной провинции, 1908 г.

27

Марлоус Ван Вайенберг, «Финансирование африканского колониального государства: необходимость получения доходов и принудительный труд», Серия рабочих документов по экономической истории Африки № 20/2015, стр. 41. См. также Дасил Жуиф и Эвут Франкема, «От принуждения к компенсации: институциональные меры реагирования на нехватку рабочей силы в Центральноафриканском медном поясе», Серия рабочих документов по экономической истории Африки № 24/2016.

28

Дж. П. Доутон, «Насилие империи: забытая история железной дороги Конго-Океан» (Челтенхэм, 2021).

29

Там же, с. 54.

30

Лейтенант Барнард, Королевский флот, «Трехлетний круиз по Мозамбикскому проливу с целью пресечения работорговли» (Лондон, 1848), стр. 78–79.

31

Альбер Сарро, цитируется в Daughton, Violence of Empire, стр. 51.

Глава 4: Денежные проблемы

1

Ричард Бертон, «К Золотому Берегу за золотом» (Лондон, 1883), стр. viii.

2

«To the Gold Coast for Gold», Pall Mall Gazette, 2 января 1883 г., стр. 5.

3

Лучший обзор жизни Бертона см. в книге Дейна Кеннеди «Высокоцивилизованный человек: Ричард Бертон и викторианский мир» (Кембридж, Массачусетс, 2005).

4

Бертон, «Странствия по Западной Африке», т. 2 (Лондон, 1863), стр. 104–31.

5

Доменико Кристофаро в Карин Паллавер (ред.), «Монетарные переходы: валюты, колониализм и африканские общества» (Лондон, 2022), стр. 33.

6

Филип Куртин, «Экономические изменения в доколониальной Африке: Сенегамбия в эпоху работорговли» (Мэдисон, Висконсин, 1975), стр. 312.

7

Джон Мэтьюз, «Путешествие к реке Сьерра-Леоне на побережье Африки» (Лондон, 1788), стр. 141.

8

Мэрион Джонсон, «Валюта каури в Западной Африке, часть I», Журнал африканской истории 11, 1 (1970), стр. 17; Джонсон, «Валюта каури в Западной Африке, часть II», Журнал африканской истории 11, 3 (1970), стр. 331–53; см. также Ян Хогендорн и Марион Джонсон, Ракушечные деньги работорговли (Кембридж, 2003); см. также Тоёму Масаки, «Сферы денег, платежей и кредитных систем в колонии Сенегал в XIX веке», в Pallaver (ред.), Денежные переходы, 55–79.

9

Ян Хогендорн, «Рабы как деньги в халифате Сокото», в Эндре Стиансен и Джейн Гайер, Кредит, валюты и культура: африканские финансовые учреждения в исторической перспективе (Упсала, 1999), с. 63.

10

См., например, Джошуа Р. Гринберг, «Банкноты и шинпластеры: безумная любовь к бумажным деньгам в ранней республике» (Филадельфия, 2020).

11

Томас Дж. Сарджент и Франсуа Р. Вельде, «Большая проблема мелкой сдачи» (Принстон, Нью-Джерси, 2003), с. 261–290.

12

Хогендорн, «Рабы как деньги в халифате Сокото», стр. 62–77; Аканму Адебайо, «Kòse-é-mánì: Идеализм и противоречия в представлениях йоруба о деньгах», в Stiansen и Guyer (ред.), Кредит, валюты и культура, стр. 146–74.

13

А. Г. Хопкинс, «Валютная революция на юго-западе Нигерии в конце XIX века», Журнал Исторического общества Нигерии 3, 3 (1966), стр. 471–83.

14

Джейн Гайер, «Маргинальная прибыль: денежные транзакции в Атлантической Африке» (Чикаго, 2004), с. 65.

15

Далзел, «История Дагомеи», стр. xii.

16

Уильям Стэнли Джевонс, «Теория политической экономии» (Лондон, 1879), стр. 13.

17

Эли Кук, Ценообразование прогресса (Кембридж, Массачусетс, 2017), стр. 245.

18

Робин Лоу, «Посмертные вопросы для Карла Поланьи: инфляция цен в доколониальном Дагомее», Journal of African History 33, 3 (1992), стр. 399; 396.

19

А. Г. Хопкинс, «Экономическая история Западной Африки» (Лондон, 1973; второе издание, 2020).

20

Джейн Гайер, «Маргинальная прибыль», стр. 12.

21

Кейт Экама, Йохан Фури, Ханс Хезе и Лиза Мартин, «Когда закончилось рабство в Капской колонии: данные из нового набора данных об освобождении рабов», Рабочий документ по экономической истории Африки № 53/2020; Игорь Мартинс, «Побочный эффект: рабство и богатство в Капской колонии» (Лунд, 2020); Наследие британского рабства в Капской колонии ( British Slavery), https://www.ucl.ac.uk/lbs/; Бронвен Эверилл и Хадидиату Диедьу, «Прибыль от рабства и освобождения: компенсация, капитал и залог в Сенегале XIX века», Business History Review 97, 2 (2023).

Глава 5: Неравное развитие

1

Джордж Ловелл, «Т. Р. (Рег) Баттен и Мэдж Баттен, недирективность и развитие сообщества», https://infed.org/mobi/t-r-reg-batten-and-madge-batten-non-directivity-and-community-development/

2

Там же.

3

Аарон Уиндел, «Кооперативное правило: развитие сообществ в поздней Британской империи» (Беркли, Калифорния, 2022).

4

Лугард, «Двойной мандат», стр. 79–93, цитируется в П. С. Зачернук, «Африканская история и имперская культура в колониальных школах Нигерии», Africa 68, 4 (1998), стр. 487.

5

Рэймонд Лесли Буэлл, Проблема коренного населения в Африке, т. 2 (Нью-Йорк, 1928), стр. 221.

6

Эмма Хантер, «История маенделео: концепция «развития» в поздней колониальной публичной сфере Танганьики», в Джозеф Ходж, Джеральд Ходл и Мартина Копф (ред.), Развивающаяся Африка (Манчестер, 2014), стр. 87–107.

7

Дамилола Адебайо, «Электричество, агентство и класс в колонии Лагос, ок. 1860–1914 гг.», Past & Present 262, 1 (2024), с. 168–206.

8

Марджери Перхэм, «Переосмысление косвенного правления», Africa 7, 3 (1934), стр. 325.

9

Т. Р. Баттен, «Проблемы развития Африки», т. 1 и 2 (Лондон, 1947), стр. 13.

10

Статья 22 Версальского мирного договора.

11

Марджери Перхэм, «Британская проблема в Африке», Foreign Affairs 29, 4 (1951), стр. 640.

12

Уиндел, Cooperative Rule, стр. 20.

13

Цитируется в: Тим Роган, «Экономисты-моралисты: Р. Х. Тони, Карл Поланьи, Э. П. Томпсон и критика

14

Как описано в предисловии к Т. Р. Баттену, «Развитие общин в колониях», African Affairs (1951), стр. 321.

15

Бэттен, «Проблемы», т. 1, с. 73.

16

Там же, стр. 9–10.

17

Там же, с. 14.

18

Там же, стр. 4.

19

Бэттен, «Развитие общин в колониях», стр. 324.

20

Томас Мальтус, «Опыт о принципе народонаселения» (1826, шестое издание), приложение.

21

Буэлл, «Проблема коренного населения в Африке», т. 2, с. 219.

22

Там же, стр. 727.

23

Там же, стр. 748–749.

24

Там же, с. 780.

25

Рианнон Стивенс, «Бедность и богатство в Восточной Африке: концептуальная история» (Роли, Северная Каролина, 2022), с. 78.

26

Там же, стр. 80; 79.

27

Там же, с. 153.

28

Там же, стр. 160.

29

Тваддл, «Буганда», стр. 139.

30

Бэттен, Проблемы, т. 2, с. 82–3.

31

Тваддл, «Буганда», стр. 144.

32

Эндрю Портер, «Марджери Перхэм и британское правление в Африке», Журнал истории империи и Содружества, 86.

33

Дуглас Риммер, «Базовые потребности» и истоки этики развития, Журнал развивающихся регионов 15, 2 (1981), стр. 217.

34

Там же, с. 219.

35

Там же, с. 222.

36

Гайер, «Маргинальные выгоды»; Вангари Маатаи, «Несломленная: мемуары» (Нью-Йорк, 2006).

37

Жозуэ де Кастро, цитируется в Винсенте Боннеказе, «Когда цифры отражали бедность: изменение значения продовольственного пайка во французской колониальной Африке», Journal of African History 59, 3 (2018), с. 474.

38

Например, The Graphic, 8 марта 1873 г. См. Линдсей Доултон, «Кампания Королевского флота против рабства в западной части Индийского океана, 1860–1890 гг.: раса, империя и идентичность», докторская диссертация, Университет Халла, 2010, с. 86.

39

Стивенс, «Бедность и богатство», с. 146.

40

Там же, с. 150.

41

Энтони Вантерм, 1900, цитируется там же, стр. 151.

42

Д-р Ф. М. Пурселл, 1940, цитируется в Александре Моради, Гарете Остине и Йорге Батене, «Высоты и развитие в колонии, производящей товарные культуры: уровень жизни в Гане, 1870–1980», Рабочий документ по экономической истории Африки № 7/2013, стр. 20.

43

Там же, с. 25.

44

Альфонсо Эрранц-Лонкан и Йохан Фури, «“Для общественного блага”? Железные дороги в Британской Капской колонии», European Review of Economic History 22, 1 (2018), с. 73–100.

45

Полли Хилл, Исследования сельского капитализма в Западной Африке (Кембридж, 1970), с. 26.

46

Там же, с. 27.

47

Там же, с. 28.

48

Стивенс, «Бедность и богатство», стр. 12–13.

49

Бэттен, Проблемы, т. 1, с. 53.

50

Хилл, Исследования сельского капитализма в Западной Африке, стр. 21.

51

Джеймс Фергюсон, «Дай человеку рыбу: размышления о новой политике распределения» (Дарем, Северная Каролина, 2015), стр. 6.

52

Бэттен, «Проблемы», т. 2, с. 3.

53

Министерство иностранных дел и по делам Содружества Великобритании, Уганда Кредитный и сберегательный банк, Отчет правления за период, закончившийся 31 декабря 1950 г., стр. 2.

54

Uganda Herald, 24 января 1945 г., цитируется в Gardner Thompson, «Колониализм в кризисе: беспорядки в Уганде 1945 года», African Affairs 91, 365 (1992), с. 607.

55

Windel, Cooperative Rule, стр. 112–41; Charles Kabuga, «I. K. Musazi memorial lecture: Tracing cooperative steps in the struggle for Uganda’s economic development», Uhuru Institute, https://www.uhuruinstitute.org/wp-content/uploads/2018/06/IK-Musaazi-lecture-Article.pdf; Министерство иностранных дел и по делам Содружества Великобритании, Кредитно-сберегательный банк Уганды, Отчет правления за период, закончившийся 31 декабря 1950 г.

56

Как цитируется в Windel, Cooperative Rule, стр. 116.

57

W. Tete-Ansa, Africa at Work (Африка в действии) (Нью-Йорк, 1930), стр. 79.

58

Там же, стр. 81.

59

Бэттен, Проблемы, стр. 150.

60

Там же, стр. 155–6.

61

Перхэм, «Британская проблема в Африке», стр. 650.

62

Мозес Очону, «Колониальный коллапс: Северная Нигерия в период Великой депрессии» (Афины, Огайо, 2009), стр. 74.

63

Организация Объединенных Наций, Обзор экономической деятельности в Африке, 1950–1954 гг. (Нью-Йорк, 1955), стр. 10.

Глава 6: Финансирование свободы

1

Чираг Дхара и Вандана Сингх, «Иллюзия бесконечного экономического роста», Scientific American, 20 июня 2021 г. См. также Мортен Джервен, Африка: почему экономисты ошибаются (Лондон, 2015).

2

Тинаше Ньямунда, «Сложности деколонизации: политическая экономика независимости и развития», Afriche e orienti 16, 3 (2014), стр. 209–21.

3

Кори Декер и Элизабет МакМахон, «Идея развития в Африке: история» (Кембридж, 2020), с. 143–63.

4

У. Артур Льюис, Теория экономического роста (Лондон, 1955), с. 421.

5

Самир Амин, «Жизнь, устремленная в будущее: мемуары независимого марксиста» (Лондон, 2006), стр. 114. Ингрид Харвольд Квангравен, Мария Дивеке Стиве и Ушехведу Куфакуринани, «Самир Амин и далее: непреходящая актуальность подхода Амина к политической экономии», Review of African Political Economy 48, 167 (2021), стр. 1–7.

6

Амин, «Жизнь, устремленная в будущее», с. 135.

7

Самир Амин, Проблемы планирования: Основы создания национальной системы учета в социалистическом планировании (африканские экономики) (Париж, 1961), с. 8.

8

Михил де Хаас и Эмилиано Травиесо, «Системы миграции в целях выращивания товарных культур в Восточной и Западной Африке», в Ewout Frankema и Эмилиано Травиесо ( ), Михил де Хаас (eds), Миграция в Африке: изменение моделей мобильности с XIX по XXI век (Абингдон, 2022), стр. 231–55.

9

Джон Мейнард Кейнс, цитируется в Leigh Gardner, «Колониализм или суперсанкции: суверенитет и долг в Западной Африке, 1871–1914», European Review of Economic History 21, 2 (2017), с. 236.

10

Там же, рис. 4.

11

Кваме Нкрума, «Неоколониализм: последняя стадия империализма» (Лондон, 1965), с. 3.

12

Там же, стр. 5.

13

Иэн Ливингстон (ред.), Преподавание экономики в Африке (Брайтон, 1973), стр. 11; см. также Декер и МакМахон, Идея развития в Африке, стр. 143–63.

14

Амин, «Жизнь, устремленная в будущее», стр. 135.

15

16

Организация Объединенных Наций, «Масштабы и структура денежных экономик в тропической Африке» (Нью-Йорк, 1955), стр. 5.

17

Организация Объединенных Наций, Структура и рост отдельных африканских экономик (Нью-Йорк, 1958), стр. 1.

18

Амин, Проблемы планирования, стр. 6.

19

Ливингстон, Преподавание экономики в Африке.

20

Дэвид Шлейхер, В плохом состоянии: реагирование на кризисы государственного и местного бюджета (Оксфорд, 2023), стр. 7.

21

Роберт Каро, «Брокер власти» (Нью-Йорк, 1974), стр. 7; 1013–14.

22

Джеймс С. Скотт, «Видя как государство: как провалились некоторые планы по улучшению условий жизни людей» (Нью-Хейвен, Коннектикут, 1998), стр. 6.

23

См., например, Марго Тюдор, «Бюрократы в голубых касках: миротворческая деятельность Организации Объединенных Наций и возрождение колониализма, 1945–1971 гг.» (Кембридж, 2023).

24

См., например, Samuel Fury Childs Daly, A History of the Republic of Biafra: Law, Crime, and the Nigerian Civil War (Кембридж, 2020).

25

Стефани Декер, «Африканизация в британских транснациональных корпорациях в Гане и Нигерии», Business History Review 92, 4 (зима 2018), с. 705.

26

Фредерик Купер, «От колониального государства к государству-стражу в Африке», серия рабочих документов Центра международных исследований имени Марио Эйнауди № 04-05 (октябрь 2005).

27

Джулиус Ньерере, «Африканский социализм: Уджамаа на практике», The Black Scholar 2, 6 (1971), с. 2.

Глава 7: Помогаем вам быстро разбогатеть

1

Кевин Уоткинс, «Отчет Оксфам о бедности» (Оксфорд, 1995), стр. 12–13.

2

Фредерик Купер, Гражданство между империей и нацией (Принстон, Нью-Джерси, 2014).

3

Дэвид Окс и Генри Уильямс, «Долгая, медленная смерть глобального развития», American Affairs 6, 4 (2022).

4

Тревор Ноа, «Родился преступником» (Лондон, 2017), стр. 217.

5

Стивен Голуб и Фараз Хаят, «Занятость, безработица и неполная занятость», в Oxford Handbook of Africa and Economics, т. 1 (Оксфорд, 2015), с. 139.

6

Элизабет Попп Берман, «Мыслить как экономист: как эффективность заменила равенство в государственной политике США» (Принстон, Нью-Джерси, 2022). См. также Джозеф Ходж, «Триумф эксперта: аграрные доктрины развития и наследие британского колониализма» (Афины, Огайо, 2007).

7

Попп Берман, «Мыслить как экономист», с. 35.

8

Тандика Мкандавире, «Целевая ориентация и универсализм в борьбе с бедностью», Документ программы по социальной политике и развитию № 23 (Исследовательский институт ООН по социальному развитию, декабрь 2005 г.), с. 1.

9

Джеффри Сакс, «Конец бедности: как мы можем этого добиться в течение нашей жизни» (Нью-Йорк, 2005 г.).

10

Эстер Дюфло, «Бедные, но рациональные?», в Абхиджит Винаяк Банерджи, Роланд Бенабу и Дилип Мукерджи (ред.), Понимание бедности (Оксфорд, 2006); Абхиджит Винаяк Банерджи и Эстер Дюфло, «Экономика бедности: радикальное переосмысление способов борьбы с глобальной бедностью» (Нью-Йорк, 2011); Абхиджит Винаяк Банерджи и Эстер Дюфло, «Экономическая жизнь бедных», Journal of Economic Perspectives 21, 1 (2007), с. 141–68.

11

Пол Коллиер, «Нижний миллиард: почему беднейшие страны терпят неудачу и что с этим можно сделать» (Оксфорд, 2007), стр. 12.

12

Например, Дамбиса Мойо, «Мертвая помощь» (Нью-Йорк, 2009); Уильям Истерли, «Бремя белого человека» (Оксфорд, 2006).

13

Например, https://stuffexpataidworkerslike.com/2012/11/19/182-innovation-tourettes/

14

https://www.givingwhatwecan.org/best-charities-to-donate-to-2024

15

Цитируется по: William Therford Jr, «Исчезающая помощь: опасности, угрожающие НПО в странах Африки к югу от Сахары, и что НПО могут с этим поделать», JGJPP International Human Rights Scholarship Review 2, 21 (2016), стр. 26–7.

16

Гидеон Льюис-Краус, «Неохотный пророк эффективного альтруизма», The New Yorker, 15 августа 2022 г.

17

Майкл Льюис, «Going Infinite: The Rise and Fall of a New Tycoon» (Лондон, 2023), стр. 49.

18

https://www.ox.ac.uk/news/2022-03-01-oxford-based-charity-receives-more-25-billion-pledges-community-effective-givers

19

Мухаммад Юнус, «Банкир для бедных» (PublicAffairs, 1999).

20

Адеранти Адеподжу, Африканские семьи в XXI веке: перспективы и вызовы (Линкольн, Небраска, 2005).

21

Дилип Ратха, «Сохранять поток денежных переводов в Африку», Brookings, 15 марта 2021 г.

22

Фелекс Шэр и Ризон Разао, «Зимбабве: тысячи людей потеряли деньги из-за финансовой пирамиды», The Herald, 3 сентября 2016 г.

23

А. Акиньоаде, А. Дж. Дитц и Чибуике Уче, «Предпринимательство в Африке» (Brill, 2017).

24

Уильям Р. Тетфорд-младший, «Исчезающая помощь: опасности, угрожающие НПО в странах Африки к югу от Сахары, и что НПО могут с этим поделать», https://jgjpp.regent.edu/wp-content/uploads/2021/12/EVAPORATING-AID-DANGERS-BESETTING.pdf, стр. 31.

25

https://www.bbc.com/worklife/article/20231009-ftxs-sam-bankman-fried-believed-in-effective-altruism-what-is-it; Гидеон Льюис-Краус, «Сэм Бэнкман-Фрид, эффективный альтруизм и вопрос соучастия», The New Yorker, 1 декабря 2022 г.

Глава 8: Женщины — не более чем рабыни

1

Роберт Аллен, «От добывания пищи к первым государствам: экономическая история», лекции Эллен Макартур, Кембриджский университет, март 2022 г.

2

Деван К. Фархана, «Как «вторая смена» влияет на финансы женщин-врачей», 13 апреля 2021 г., https://mypmg.com/blog/how-second-shift-impacts-women-physicians-finances

3

Пол и Лора Боханнан, «Экономика тивов» (Чикаго, 1968), стр. 14.

4

Сара Эйланд, «Невысказанные требования рабства: эксплуатация рабынь в работорговле Мемфиса», The Gettysburg College Journal of the Civil War Era 10 (2020), стр. 27.

5

Аллан Котликофф, «Структура цен на рабов в Новом Орлеане», Economic Inquiry 17 (1979), стр. 510.

6

Клаппертон, цитируется в: Пол Лавджой и Дэвид Ричардсон, «Британская отмена рабства и ее влияние на цены на рабов вдоль атлантического побережья Африки, 1783–1850», Journal of Economic History 55, 1 (1995), с. 273.

7

Джейн Гайер, «Богатство людей и самореализация в Экваториальной Африке», Man, новая серия, 28, 2 (1993), стр. 256.

8

Кристофер Хейнс, «Стоимость оборота и распределение рабского труда в англо-американском мире», Journal of Economic History 56, 2 (1996), с. 313.

9

Суреш Наиду, «Американское рабство и влияние рынка труда», Economic History of Developing Regions 35, 1 (2020), стр. 3–22; Калумет Линкс, Йохан Фури и Эрик Грин, «Было ли рабство гибкой формой труда? Разделение труда и специфические навыки в восточной части Капской провинции», African Economic History Working Paper Series

10

Барбара Купер, «Ценность женщин и обмен свадебными подарками в Маради, Нигер, 1907–1899 гг.», Журнал африканской истории 36, 1 (1995), стр. 124.

11

Там же.

12

Флексон Мизинга, «Брак и выкуп невесты в матрилинейном обществе: случай народа тонга в южной Замбии: 1900–1996», Африканская экономическая история 28 (2000), стр. 59.

13

Элфинстоун Дэйрелл, Народные рассказы из южной Нигерии, Западная Африка (Лондон, 1910), с. 5.

14

Бенедетта Росси и Джоэл Куирк, «Рабство и брак в африканских обществах», Рабство и отмена рабства 43, 2 (2022), с. 251.

15

Церковное миссионерское общество (CMS) CA 1/0 187/1, Джулия Сасс Генри Венну, 21 февраля 1849 г., цитируется в Сильке Стрикродт, «Если она не учится, она не найдет мужа: христианство, домашнее хозяйство и образование в женском учебном заведении Церковного миссионерского общества в Сьерра-Леоне XIX века», Comparativ, 5–6 (2007), с. 30.

16

CMS CA 1/0 187/44, Джулия Сасс мистеру Венну, 19 декабря 1865 г., цитируется в Strickrodt, «Если она не будет учиться», стр. 25.

17

CMS CA 1/O 219.53, Дж. Уикс, Отчет о школах Батерста, 25 декабря 1833 г., цитируется в Сильке Стрикродт, «Вышивки африканских девочек из миссионерских школ в Сьерра-Леоне (1820-е – 1840-е гг.)», History in Africa 37 (2010), стр. 189–245.

18

Британский национальный архив, CO 267/111 Перепись населения Фритауна, 1831 г.

19

Стрикродт, «Если она не учится», стр. 32.

20

Гарет Остин, «Трудоемкость и производство в Западной Африке, ок. 1450–ок. 2000», в Гарет Остин и Каору Сугихара, «Трудоемкая индустриализация в мировой истории» (Абингдон, 2013), с. 210; Коллин Кригер, «Ткань в мировой истории Западной Африки» (Лэнхэм, Мэриленд, 2006); Джудит Байфилд, «Самые голубые руки: социальная и экономическая история женщин-красильщиц в Абеокуте (Нигерия), 1890–1940» (Оксфорд, 2002).

21

Дэвид Дамтар, «История добычи золота в регионе Асанте в Гане (1950–1972)», докторская диссертация, Оксфордский университет, 2021; Луиз Уайт, «Уют дома: проституция в колониальном Найроби» (Чикаго, 1990).

22

Джудит Байфилд, Великий переворот: женщины и нация в послевоенной Нигерии (Афины, Огайо, 2019), с. 40.

23

Джудит Байфилд, «Налогообложение, женщины и колониальное государство: налоговое восстание женщин эгба», Meridians 3, 2 (2003), с. 252.

24

Там же, с. 253.

25

Там же, стр. 256.

26

Там же, стр. 267.

27

Льюис, Теория экономического роста, с. 422.

28

Полли Хилл, «Экономика развития на суде: антропологические аргументы обвинения» (Кембридж, 1986), стр. 144–5.

29

Всемирный банк, https://www.worldbank.org/en/topic/gender/overview

30

Всемирный экономический форум, https://www.weforum.org/agenda/2022/09/period-poverty-menstruation-nigeria-education-global-shapers/

31

Хилл, «Экономика развития на суде», стр. 141.

32

Там же, стр. 142.

33

Рецензия Энни Лоури, «Кто приготовил ужин Адаму Смиту?» Катрин Марсаль, New York Times, 10 июня 2016 г.

34

Эзра Кляйн, «Мужчины — и мальчики — не в порядке», New York Times, 10 марта 2023 г., https://www.nytimes.com/2023/03/10/opinion/ezra-klein-podcast-richard-reeves.html

35

Идрис Кахлун, «Что не так с мужчинами?», The New Yorker, 23 января 2023 г.

36

ПРООН и Всемирный банк, Показатели развития Африки (Нью-Йорк, 1992), стр. 282.

37

Йорг Батен, Михил де Хаас, Элизабет Кемптер и Феликс Майер цу Зельхаузен, «Гендерное неравенство в образовании в странах Африки к югу от Сахары: долгосрочная перспектива», Population and Development Review 47, 3 (2021), с. 816.

Эпилог: как по-другому смотреть на экономику Африки

1

Томас Санкара, «Единый фронт против долга», речь, произнесенная на конференции Организации африканского единства, Аддис-Абеба, 29 июля 1987 г., https://www.documenta14.de/en/south/37_a_united_front_against_the_debt

2

Годфри Каньензе, Зимбабве оставляет так много людей позади: связь между политикой и экономикой (Хараре, 2021), с. 167.

3

См., например, Эрнест Херст, «Томас Санкара: африканский революционер» (Афины, Огайо, 2014).

4

Чимаманда Нгози Адичи, «Опасность одной истории», TED Talk, https://www.ted.com/talks/chimamanda_ngozi_adichie_the_danger_of_a_single_story/transcript; Чинуа Ачебе, «Образ Африки» (Лондон: Penguin, 2010), стр. 19.