28 шагов за углём

Глава 1

Мне уже давно хотелось рассказать эту историю, вернее — случай из жизни. Только не знала, как это сделать получше. Никак нужные слова не находились, а мне хотелось рассказывать не пафосно, а правдиво; не витиевато, а искренне. А правда и искренность — они простые. Поэтому и писать нужно просто.

С простотой у меня проблемы, честно говоря. А открываться страшно. Но я попробую. Много времени это не займёт, рассказ едва ли получится длинным. Вы уж не обессудьте.

Это было зимой 2026 года. Зима была что надо: холодная и снежная, такая, какой ей положено быть. Наши дети были счастливы. Они подолгу гуляли во дворе, валялись в снегу, мы с ними даже снеговика слепили, настоящего, с руками-ветками, глазами из угля и ведром на голове. В грудь ему мы вставили старые, нерабочие детские часики в виде сердечка. У него было сердце, он был живой. Снеговик стоял напротив окна в зале и смотрел в дом, добродушно улыбаясь сделанным из прутика ртом. Я его даже сфоткала, такой он хорошенький получился. Дети его обожали, я на ходу придумывала про него сказки по типу старого мультика «Снеговик-почтовик» (помните такой? Когда я была маленькой, я его очень любила).

В общем, это была по всем параметрам волшебная зима. Но так странно устроен человеческий мозг, что хорошее почему-то помнится хуже. А вот плохое врезается в память навсегда. Даже если это было не что-то трагичное, а так. Просто… Не очень хорошее.

Сейчас расскажу. Долго запрягаю, да.

После Нового года, уже на исходе зимы, ударили особенно сильные морозы. У нас частный дом с твердотопливным котлом, обогрев идёт через водяные трубы в полу. Тёплый пол, короче. В доме двое маленьких детей, и мы с мужем топили, как проклятые. Мы каждый год заказываем примерно четыре тонны угля и сколько-то там кубометров дров. Ну и сами, конечно, тоже дрова запасаем. Берём их где придётся, когда возможность есть. То у мужа возле работы тополя поспиливают, а стволы деревьев бросят, то в парке Щербакова после санитарной обработки насаждений оставят кучу леса. Что добру пропадать? Запрягаем с ним прицеп — и забираем. Дома рубим, недавно купили автоматический колун специально под это дело. Складываем на просушку. Какая-никакая, а экономия.

Но топим мы, не экономя, и в доме у нас всегда очень тепло, дети ходят в майках. И в основном это именно уголь. Дрова — это так, для розжига, или чтобы подкормить гаснущий огонь. Иногда котёл гаснет, но разжечь его опять не сложно. Не сложнее, чем распалить костёр.

В доме всегда должно быть тепло, чтобы дети не болели. Да и взрослым тоже болеть не нужно так-то. На тепле экономить нельзя. Таково, по крайней мере, наше с мужем мнение. Мы с ним в основном всегда сходимся в мнениях.

В котельной, которая представляет из себя небольшую комнату возле коридора, у нас всегда лежит кучка дров и несколько вёдер угля, бумага на растопку. А сам угольный сарай (он же дровник) находится у калитки. От порога нашего дома это совсем недалеко: всего лишь двадцать восемь моих шагов. Росту во мне — 162 сантиметра.

В тот день было шумно. Сильно бахали взрывы, то и дело стрекотало ПВО. Эти звуки очень похожи на автоматные очереди. Но это всё привычный фон. Он страшный, конечно — но привычный. От звука далёкого взрыва не вздрагиваешь. Ну взрыв и взрыв, чего бухтеть.

Но вечером стало хуже, потому что стали летать дроны.

Дроны… Я, наверное, ничего в жизни не боюсь так, как их злое жужжание. Стоит только его услышать, как мгновенно пересыхает в горле. Он похож на стрёкот крыльев огромного хищного насекомого. Наверное, это будит в глубине мозга что-то доисторическое. А может, и нет, я не знаю, я в психологии не особо разбираюсь. Но это страшно настолько, что в теле сжимается каждая мышца.

Шёл десятый час, так что дети ложились спать. Им, тогда ещё трёхлетним, было страшно от звуков артиллерии, поэтому я уложила их в «большую кровать» — нашу с мужем постель. Лежала около них. Мы с ними уже традиционно спели все наши передсонные песни: «В лесу родилась ёлочка», «Спят усталые игрушки» и карнавальную песенку Зайца и Волка из «Ну, погоди!». Они пытались уснуть. В зале моя мама и тётя смотрели сериал про американских пожарных. Муж дремал около них на диване, уснув во время просмотра. За окном спальни жужжали дроны. В холодном и тихом ночном воздухе звуки слышны иначе, и казалось, что они носятся прямо у нас во дворе, хотя они просто, наверное, низко пролетали мимо. Я лежала в кровати, устав от страха, и как обычно вяло размышляла о том, что буду делать, если сейчас, например, один из них влетит в окно (а окна у нас большие). Вероятнее всего, я ничего не успела бы сделать, кроме как потянуться к своим детям или просто удивиться, или испугаться. Об этом вообще бессмысленно думать. Но я не могу не думать. И не могу не представлять.

Наконец дети уснули, и я вышла из спальни, думая о том, чтобы сделать себе чаю или тоже посмотреть какое-нибудь кино. Лишь бы только не слышать, как это говно жужжит на улице. Но тут я услышала писк котла. Он у нас умница и громко, противно пищит, зовя нерадивых хозяев, когда уже погас или почти готов погаснуть.

Я уже хотела выйти в коридор, когда через стеклянную дверь увидела там мужа, который, видимо, зашёл туда только что. Он был в одних домашних штанах и накидывал пальто прямо на голое тело. Я вышла к нему и спросила, куда он, зачем. Он сказал, что котёл гаснет, и что нужно принести угля. Я так и застыла. Пока муж на работе, за котлом слежу я. Каждый вечер мы приносим уголь, чтобы ночью не пришлось никуда бегать. И в тот вечер я забыла его принести. И теперь нужно идти туда, на улицу. Под дроны.

Муж в это время уже надевал утеплённые резиновые чуни, в которых мы ходим зимой на улицу, когда я схватила его за пальто и почти крикнула, что он никуда не пойдёт. Я отняла у него обувку, схватила два ведра и вышла на улицу. Он даже отреагировать не успел. В голове у меня была только одна мысль: лучше я умру, чем он. Я не чувствовала себя героиней в этот момент. Я чувствовала себя испуганным животным.

Несколько лет назад, в 2017-м году, мы с тётей и мужем на машине пересекали границу между Украиной и Донецком. Выезжали туда, чтобы уладить какие-то дела с документами, я сейчас даже не помню, какие именно, и теперь возвращались домой, в Донецк. Граница там, конечно, была символическая, без таможни и всего остального, оно и понятно, в общем-то. Там были палатки, большие, военные. И масса этих самых военных.

Мы стояли в очереди в веренице автомобилей. Водителей заставили выйти, пройти в палатки. По какой-то причине нас не выпускала украинская сторона. Мой муж, инвалид, ушёл, потом вернулся. Моя тётя тоже ходила туда-сюда. Я сидела в машине и ждала. Я видела, как муж и тётя стоят чуть в стороне, в окружении всех этих военных. Один из них, невысокий, очень нервный, почему-то крайне агрессивно настроенный, стоял слева от машины. Не знаю, в чём именно были проблемы, что вызвало его гнев, но в какой-то момент этот военный крикнул на русско-украинском суржике:

— Да я вас всех сейчас перестреляю!

Повернув немного голову, он увидел меня. Я таращилась на него круглыми от ужаса глазами. И он навёл дуло автомата мне в лоб.

Его палец не лежал на спусковом крючке. И лично мне он не угрожал. Наверное, он и не думал стрелять — и он не выстрелил в итоге. Но в те несколько секунд я ни о чём не думала. На меня впервые в жизни навели боевое оружие. Я смотрела в этот чёрный кругляшок и мне казалось, что вокруг невероятно тихо.

Я сейчас печатаю это, и у меня потеют руки.

Я не знаю, зачем он это сделал. Он был мужчиной в полном обмундировании, в шлеме и в бронежилете, с автоматом на груди. А я была уставшей, испуганной девушкой, которая целые сутки не мылась и не ела, пока ехала в машине домой. Я ему ничем не угрожала. Я даже не говорила с ним. Застыв на месте, я смотрела в направленное на меня дуло, а военный смотрел на меня.

Надеюсь, чёрт возьми, он насладился этим зрелищем.

Несколько секунд спустя он отвёл автомат, отойдя в сторону, и в мир опять вернулись звуки.

Тот военный наверняка на следующий же день забыл об этом. Может, он забыл об этом уже через пять минут. Но я не забыла. Прошло уже почти десять лет, и я помню тот день нереально чётко. Это осталось со мной, как тавро, как выжженное клеймо. Те тысячелетние секунды тишины и пустоты — они со мной навсегда.

Но знаете, когда тебе угрожает человек, его можно попытаться умолять. Встать на колени. Заплакать. Воззвать к его человеческим чувствам. Хотя бы постараться разжалобить его.

Но нельзя умолить о пощаде дрон. От него даже нельзя убежать.

Когда я с двумя вёдрами вышла в наш ночной двор, вокруг тоже было тихо. Очень, очень тихо. Молчала соседская собака-пустолайка. Не ехали по объездной машины. Словно весь мир затаился. Надо мной раскинулось беззвёздное чёрное небо. Медленно и осторожно я кралась по собственному двору, как воровка. Под ногами похрустывал обледеневший снег, что напа́дал на вечер. Этот хруст мне казался оглушительным. Я боялась издать хоть малейший звук, словно дрон может меня услышать, как дикое животное. Как будто даже слишком громкое дыхание может привлечь ко мне внимание оператора, который сидит где-то далеко, недосягаемый и бесстрастный.

Он не был здесь. Здесь была только я, пустой двор — и холодное небо, чёрное, как автоматное дуло. И чужой равнодушный глаз, смотрящий на меня с высоты. И я медленно шла, прислушиваясь, и ждала, что вот-вот, в любую секунду с неба на меня с визгом упадёт смерть.

Сейчас я понимаю, что мне ничего не угрожало. Наверняка мне действительно ничего не угрожало. У дронов была иная цель, они пролетели мимо и всё. Что им за дело до меня?.. Я боялась совершенно напрасно. Но человек, охваченный смертельным ужасом, не думает о том, насколько рационален его страх. Он просто боится.

Когда я добралась до двери угольного сарая, с меня сошло сто пото́в. Я шагнула внутрь, плотно прикрыв за собой дверь. Внутри у нас нет света, поэтому я оказалась в кромешной темноте. Наощупь я нашла лопату, поставила вёдра на кучу угля и стала наполнять их. Представьте, как гремит уголь-«орешек» по стенкам цинкового ведра. Это ужасный шум в закрытом пространстве сарая. И угольная пыль поднимается мгновенно, забивая нос, оседая на волосах. От неё в горле першит и свербит в носу, потом сморкаешься чёрными соплями. У неё неповторимый вкус.

Прежде чем выйти из сарая, я высунула наружу голову и послушала. Вокруг царила всё та же тишина. Мне стало полегче, страх ослаб. Я вышла, накинула крючок на дверь сарая, взяла вёдра с моим драгоценным чёрным грузом, оттягивающим руки, и пошла домой. Медленно, опасаясь поскользнуться и упасть, рассыпав уголь, но уже хотя бы не трепеща, как испуганный заяц. Я дошла до дома, переступила порог, заперла дверь, оставив позади темноту зимней ночи, а потом прислонилась к этой двери и медленно выдохнула. Всё закончилось.

Ничего ужасного со мной не произошло. Это не какая-то героическая история, как видите. Я просто пережила несколько минут страха — и всё. Я практически постоянно чего-нибудь боюсь. Но я часто вспоминаю ту ночь, не знаю, почему именно.