Пятая стихия

Глава 1 С чего всё началось

Рассказ начинает Саша Роголёв

Раньше я считал, что в день рождения всегда происходит нечто неожиданное и замечательное, но, к сожалению, убедился в обратном, ведь то, что однажды произошло, было очень неожиданно, но совсем не замечательно.

Я надеялся, что мать с отцом ради нашего праздника постараются избежать ссор, и мы с друзьями соберёмся как в детстве. Дэн перестанет задаваться, Светка и Нестор наконец вспомнят о моём существовании, мы будем болтать — беззаботно, как раньше — петь под гитару и уплетать мамин вишнёвый пирог с хрустящей корочкой, вкуснее которого нет ничего в мире. Мы со Светкой вымыли окна до блеска, спилили лишние ветви, чтобы деревья смотрелись красивее, и перетащили стол под раскидистую яблоню — мы старательно готовились, но наш праздник с самого начала не задался…

Мать с отцом ссорились, собираясь в город, сестра накрывала на стол, заткнув уши наушниками плеера, а я протирал крыльцо. Мне хотелось бросить тряпку и громко взвыть, но наш тренер часто говорил, что удача не любит нытиков, поэтому я убеждал себя, что не годится пребывать в таком мрачном расположении духа в свой день рождения. В довершение всему хотелось спать, ведь я очень любил читать книги по ночам, конспиративно забравшись под одеяло и освещая страницы фонариком.

Родители не кричали, а говорили сквозь зубы — желчно, ядовито, с сарказмом. Всякий раз, когда они ссорились, у меня внутри будто ломалось что-то важное. Оно, конечно, снова срасталось, но потом я всё равно ходил потерянный, словно моё правое ухо вдруг вздумало подраться с левым, или желудок ни с того ни сего объявил бы войну печени.

Отец искал ключ от кладовой. Там хранилось его охотничье ружьё, поэтому он никогда не оставлял кладовку открытой. До городского автобуса оставалось полчаса, и собранные ягоды могли прокиснуть из-за жары.

Однако я знал, что дело не в этом. Давило безденежье. Отец не раз поминал нехорошим словом генсека и перестройку. Иногда, пропустив рюмочку, он философствовал, густо приправляя умные речи крепким словцом: «Социалистическое государство, так его растак, дало трещину, и сквозь неё к нам под личиной инфляции, чтоб её, просочился призрак капитализма». И действительно, инфляция ударила по всем карманам — тугим и не очень. Денег, на которые вечером можно было купить жигули, к утру хватало лишь на холодильник. Призрак капитализма сожрал всю наличку и зарплату либо задерживали, либо выдавали макаронами, посудой, вином и сигаретами. Мама говорила «переждём», и это слово спасало её от любой беды, но в день нашего пятнадцатилетия это лекарство, увы, не помогло. Слишком уж долго пришлось пережидать, а терпение, как и батарейки, иногда садится.

Наконец найдя ключ, отец разозлился ещё больше и швырнул его на пол. Он редко выходил из себя, но если это всё же случалось, вернуть его обратно было крайне трудно. Я зажмурился и заткнул уши, ожидая следующей волны, но громкий авто-сигнал и весёлый призыв: «Санёк, крикни родителей!» отвлёк меня от грустных мыслей. Сосед дядя Толя предложил матери и отцу «подбросить их до города». Он успел купить белое жигули до инфляции и от радости подвозил всех желающих.

Родители моментально помирились и даже обменяли ведёрко клубники на чекушку шампанского — смешную, тёмно-зелёную с бронзово поблёскивающей фольгой. Отец сказал, что пятеро здоровых отроков едва ли опьянеют от такой чисто символической дозы. Мать с отцом запихнули в багажник вёдра с ягодами и уехали, а ключ от кладовой так и остался лежать на полу. Тогда меня и посетила та злосчастная идея, и чтобы отвлечься, я поскорее закончил уборку и пошёл помогать сестре. Светка пританцовывала в стиле хип-хоп. Увидев меня, она сняла наушники и присвистнула.

— Санёк, ты ли это?

— А что не похож?

— Не-а… Подозрительно хозяйственный. Стулья принёс. Обычно ты по огороду слоняешься.

— Ну… тогда я пошёл слоняться.

— Ещё чего! Скоро за водой поедем. А то может не хватить.

Мы родились в один день и даже в один час. Светка опередила меня на пятнадцать минут и поэтому считала себя старшей сестрой. Иногда она мной командовала. Впрочем, это распространялось лишь на домашние дела, и, дав задание, она всегда брала на себя половину: просила помыть посуду — сама подметала пол, посылала за хлебом — бралась за ведро и тряпку. После этого спорить с ней становилось как-то неловко.

Я пытался не смотреть на открытую настежь дверь в дом, ведь сестра могла догадаться, какая сумасбродная мысль вертится в моей голове. Конечно, я, как мог, боролся с соблазном: искал блюда для салатов, резал хлеб, протирал стеклянные фужеры, успешно косившие под хрусталь, но всё равно то и дело поглядывал на тюлевую занавеску, закрывающую вход. Июльский ветерок играл ею: вздымал вверх, опускал, надувал будто парус… В конце концов я не выдержал и захлопнул дверь.

— Сань, какая твоя любимая грузовая машина?

— А? Ну камаз…

— Так вот ты тормоз от камаза, понял? Нам ещё бочки наполнять, а я с салатами не закончила.

Светка набила пластиковыми бутылками наши велосумки и была уже в седле. Я вскочил на велосипед, впервые в жизни не ответив на её колкость. Моя рассеянность начала раздражать сестру, хоть я и помогал ей с особым старанием. «Чтобы не думать о плохом, нужно быть занятым!» — говорила мама, и я изо всех сил старался быть занятым, чтобы шальная идея не завладела мной полностью.

Мне приходилось догонять Светку с самого рождения и я к этому привык. Она первой научилась говорить и самозабвенно читала стихи, стоя на стуле. Взрослые шумно аплодировали, а я, посапывая сопливым носом, строил пирамиду из кубиков. Позже Светка бойко решала примеры, пока я пыхтел и грыз ручку, и взрослые порою подгоняли: «Саша, успевай за сестрой…»

Светка будила меня по утрам, чтобы я вовремя собрался в школу, награждала подзатыльниками за шалости, мазала зелёнкой мои царапины, стирала рубашки… Она была всегда впереди, а я и лишь иногда недоумевал, почему взрослым так нравится сравнивать нас. Я просто ждал «финиша», чтобы плюхнуться на диван с новой книгой. Мир фантазий во всём меня устраивал, тем более кое-в-чём я всё-таки преуспел: отец любил читать вслух, и слова великих писателей легко застревали в моей голове. Мамины подруги открывали рты, когда шустрый пятилетний шкет, картавя изрекал: «Лукописи не голят» или «Аннуска плолила масло». Конечно, тогда я едва ли знал, что такое рукопись, и кто такая Аннушка, но на произведённый эффект это мало влияло.

Потом Светка в довершение ко всему переросла меня на полголовы, и я тайком прижимался затылком к стене, отмечая свой рост еле заметными чёрточками. Абсолютно равны мы были лишь на старом фото, где из коляски, как из гнезда, глядели два остроносеньких птенчика с круглыми, как у неваляшек, глазами. Светка не любила свой нос — считала его слишком длинным, — а я, наоборот, им гордился, ведь нос делал меня похожим на отца. В школе нам хотели приклеить кличку «Буратино в квадрате» — кое-кому алгебра пошла не на пользу, — но Светка пресекла это на корню, придумав ответ: «Кретин в кубе!». Одним словом, главным её оружием был острый язык, поэтому самые отпетые хулиганы предпочитали не связываться с моей сестрой.

Я смотрел на мохнатые, залитые солнцем ёлочки и размышлял, смогу ли попасть в шишку с десяти метров, если выстрелю с велосипеда, и даже представил чёрный круг мишени. В ярко-голубом, будто умытом дождём небе, сияли облака. «Кислотная» футболка Светки, маячила впереди ярким жёлтым пятном.

— Санёк, не отставай!

Тут ни с того, ни с сего мне захотелось швырнуть на мокрый асфальт велосумку с бутылками, крикнуть Светке, что она меня достала и уехать, куда глаза глядят, но я сдержался. Занятия в школе олимпийского резерва учат выдержке. Велосипед вильнул, но я успел затормозить и поэтому не упал. Светка сразу подъехала ко мне.

— Что, опять башкер болит? В шкафу есть «цитромонка»…

«Башкером» сестра называла голову. Светка могла подкалывать меня, затевать ссору, отпускать обидные шуточки, но стоило мне чихнуть или каким-то другим образом выразить плохое самочувствие, как она превращалась в настоящую курицу-наседку. Однажды, когда я схватил на озере солнечный удар, она не отходила от моей кровати: клала на голову мокрое полотенце, отпаивала чаем и пыталась кормить с ложечки как маленького, а я, собрав последние силы, гордо воротил нос, прося оставить меня в покое. Я не выношу любых проявлений сочувствия: жалеют только слабых.

— Да ничего у меня не болит, — огрызнулся я, — явится твой Нестор, вокруг него будешь прыгать. Голубки хреновы…

Светка сказала, чтобы я не ворчал как старый дед, и поехала дальше. Она умела быть мудрой и часто гасила ссоры, направляя в правильное русло себя и других.

Дэн и Нестор жили в соседнем подъезде. Компанию нашу даже называли «дракошей», хотя головы было не три, а четыре. Если кто-то один отсутствовал, говорили: «Дракоша заболел», хотя, если честно, головы давно смотрели в разные стороны. Нестор увлёкся рок-музыкой, научился играть на гитаре и, как подобает рок-музыканту, отпустил волосы, за что его не раз вызывали к директору. Правда потом мой приятель участвовал в «Турнире десяти школ» и вытащил нашу школу на первое место. После этого директриса внезапно изменила своё мнение о причёске Нестора и стала называть её не «слепым подражанием Западу», а «проявлением индивидуальности» и «умением защитить своё я», и вслед за ней все учителя тоже пересмотрели приоритеты.

Кроме того Нестор начал встречаться со Светкой. Они были крепкой парой без слёз, соплей и сладеньких взглядов друг на друга, и я в глубине души желал бы в будущем породниться с приятелем, но встречаясь, они напрочь забывали обо всём, и этот счастливый пофигизм доводил меня до бешенства. В конце концов я попросил Нестора показать мне пару аккордов и тоже увлёкся гитарой. Мы играли песни Цоя и Бутусова, и у меня — хоть я этого и стыдился — даже порою возникала мысль о том, чтобы бросить стрельбу и всерьёз заняться музыкой.

Сестра открыла кран. Вода выстрелила из чёрного шланга и полилась в голышко пластиковой бутылки. Бутылки — прозрачные с белыми крышками, бежевые, похожие на груши, и маленькие ярко-зелёные — выстроились на деревянном столе. Светка не спеша завинчивала крышки, и тоненькие кольца «неделька», подаренные мной, красиво поблёскивали на её пальцах. Сестра никогда не опрокидывала бутылок, колёса её велосипеда не могли угодить в грязь, и даже воду из шланга она ухитрялась набрать, не забрызгав шорты.

Я выронил крышку. Светка подняла её, насторожённо глядя на меня. В любой другой день она сказала бы традиционное: «Меткий глаз — косые руки», но теперь промолчала. Угроза уже висела над нами, и Светка, наверное, это почувствовала. Светкина шутка насчёт меткого глаза всегда больно колола меня. Несмотря на мои регулярные пробежки по утрам, бесконечные отжимания и холостые тренировки* показатели сестры были намного выше. До финальной тренировки оставалось два дня, я входил в тройку кандидатов на «Кубок Урала», но отлично понимал, что попасть туда мне не светит, ведь нашему тренеру предстояло выбрать двух из троих. Третьим был Дэн, недавно обстрелявший меня на районных соревнованиях. Я отстал от него всего лишь на одно очко, но призового места не занял, а Дэн стал смотреть на меня как князь на челядь. Светки тогда не было в городе, она ездила на конкурс «Звезда хип-хопа». Получила всего лишь третье место, однако радовалась ужасно, и диплом с перекрещенными красными ленточками висел на стене в золочёной рамке.

Отец говорил, что стрельба обтесала меня в нужном направлении, ведь я перестал витать в облаках и научился планировать свой день. Иногда он даже шантажировал меня ею: «Что, двойку получил? Всё расскажу Виктору Пантелеевичу…»

Думаю, никто из ребят не хотел бы осрамиться перед нашим тренером Виктором Пантелеевичем, и никто из нас не смог бы описать своё к нему отношение, потому что слова, выражавшего нечто среднее между «боюсь, люблю и уважаю» нет в русском языке. На первый взгляд наш тренер страха не внушал: он очень походил на Карла Маркса, если бы тот вдруг остриг густую шевелюру, укротил бороду и для разнообразия взял в руки пневматическую винтовку. Говорил он всегда тихо, но чётко и размеренно, мы очень опасались его гнева, хотя в гневе его не видели ни разу. Стоило Виктору Пантелеевичу слегка нахмуриться, наморщив свой марксовский лоб, как даже воздух вокруг него становился напряженным и колючим, и горе тому, кто попадал под взгляд его небольших тёмных глаз. Даже упрямый Дэн, доводивший до белого каления всех учителей, понимал его с первого раза.

Назад мы ехали «дорогой Мане» — вдоль небольшого оврага. Его берега соединял ярко-зелёный мостик, будто украденный с известной картины*. Вода наполнила овраг до краёв и сделала пейзаж ещё более похожим на творение великого художника. Камыши здесь росли давно, а листья кувшинок теперь успешно заменяли лопухи, торчавшие из воды. Велосипед чуть подпрыгнул, въезжая на мостик. На минуту мне стало легко и спокойно: я вспомнил, как однажды на охоте отец рассказывал мне про французских импрессионистов.

Однако, увидев наш дом, я снова вспомнил про забытый отцом ключ и, чтобы отвлечься, стал потихоньку напевать песенку «Миди Макси», шведской музыкальной группы. Светка обрадовалась этому:

— Сань, как ты думаешь, мне сегодня подарят их кассету?

Похоже, моё молчание стало угнетать её, и она уцепилась за первую возможность его нарушить.

— Нестор подарит, — буркнул я.

Я соскочил с велосипеда, влез на забор и легко спрыгнул на траву. Земля быстро высохла, и пестрые хамоватые дрозды, слегка присмиревшие во время дождя, снова пронзительно щебетали. Они буквально оккупировали наш сад: свили гнездо на груше и лупили нас крыльями, если мы подходили к ней слишком близко. Иногда обнаглевшие птички залетали в теплицу и даже гадили на крыльце.

Светка с недоумением смотрела, как я открываю перед ней калитку.

— Ого… Что-то ты сегодня как-то странно джентльменишься.

— Света, — вкрадчиво ответил я, — ребята придут через два часа. Занимайся салатами, а бочки я сам наполню. И огурцы в теплице полью. Мама обрадуется.

Сестра пожала плечами и ушла в дом. В тот день я действительно вёл себя странно: сам проявлял инициативу и бранился весьма вяло. Обычно наши разговоры балансировали на грани ссоры и дружеской перепалки, поэтому всегда было неясно: шутим мы или ссоримся.

Я опустил шланг в бочку и открыл кран. Мы успели к подаче воды, а по-другому и быть не могло: Светка всегда точно рассчитывала время. Она никогда не спешила и, наверное, поэтому успевала везде. Если её спрашивали: «Тебе не пора на репетицию?», она поднимала голову от тетради и тихо отвечала: «На дорогу тридцать минут, ещё три в запасе». Пока бочка наполняется, можно успеть полить огурцы. Я составил лейки рядком и помчался к крану — убавить напор. Чуть зазеваешься — вода польётся через край. Я был рад: беготня туда-сюда отвлекала меня от навязчивой мысли, вертевшейся в голове. Совесть грызла меня за поступок, которого я ещё не совершил.

Войдя в теплицу, я шугнул наглых дроздов. Земля жадно пила воду, из-за листьев будто зелёные крокодильчики, выглядывали крепенькие, пупырчатые огурцы. Я знал, мама скажет: «Молодцы вы у меня!», как всегда похвалив обоих сразу. Нас воспринимали отдельно лишь тогда, когда Светка оказывалась впереди, а если кто-то из нас шалил или получал «двойку» мама восклицала: «Вы меня без ножа режете!». Быть может, если бы она хоть раз сказала: «Ты режешь меня без ножа» я нарочно бы провинился, желая хоть раз отклеиться от навязчивого «вы».

За проволочной оградкой дядя Толя, уже успевший вернуться, укрощал взбесившийся шланг. Тот выпал-таки из бочки и скакал по грядкам как полоумная кобра, заливая кусты смородины. Я надеялся, что сосед останется ночевать, ведь он уже съездил в город, и тогда у меня не хватит решимости, чтобы осуществить свою сумасшедшую затею. Демонстрируя чудеса красноречия, дядя Толя ослабил напор, и шланг смирно лёг на траву.

— Эй-ей! Не зевай! — крикнула Светка.

Последняя лейка уже переполнилась, и вода текла между грядок с клубникой мутными ручейками.

— Учи учёного, — буркнул я.

Сетра раскладывала на тарелках мозаику из колбасы и круглых яичных долек. Я знал, что Светка рада моей помощи: ей не хотелось снова переодеваться в садовый сарафан, ведь она уже облачилась в наряд именинницы: кислотную футболку и модные шорты с весьма богатой историей. Сквозь шум воды послышалось ворчание заводимого мотора. Мои надежды улетучились, вместе с прощальной струёй газа, оставленной соседским жигули. Дядя Толя уехал и, судя по всему, надолго.

Я вдруг почему-то вспомнил наши детские шалости. Зачинщиком всегда был Дэн, мы активно его поддерживали, и лишь Светка гордо бездействовала. Если искусно сложить тетрадный лист, получится кругленький бумажный сосуд — бомбочка. Мы наполняли бомбочки водой и с энтузиазмом обстреливали прохожих. Светка же крутила пальцем у виска и делала это настолько убедительно, что нам тут же становилось морально неуютно, и бомбёжка прекращалась. Если мы звонили по первому попавшему номеру и спрашивали: «Это зоопарк? Нет? Тогда почему мартышка у телефона?» сестра с задумчивым видом говорила: «Денис, ты помнишь, что говорит твоя бабуся? Когда Бог раздавал ум, ты как всегда опоздал». Дэн слегка побаивался бабусю, поэтому тут же вспоминал про свой кинопроектор: Светка раздавала всем бутерброды со сгущёнкой, мы прикалывали булавками к ковру белую простыню и усаживались смотреть «Ну, погоди!» в сотый раз.

И мне до одури захотелось подойти к Светке и выложить ей мою идею как на духу. Пусть отругает меня, покрутит пальцем у виска, пусть даже обзовёт «идиотом». И я как в детстве её послушаюсь. Непременно послушаюсь.

Глава 2 Совет Джокузи

Светка наносила последние штрихи. Она украшала веточками укропа диковинные цветы с серединками из яичного желтка и лепестками из тоненьких помидорных долек. Упрямые веточки никак не желали складываться в узор и топорщились как попало. В конце концов сестра махнула на них рукой и принялась за хлеб. Она всегда следовала маминому девизу «не спеша и по порядку», поэтому успевала всё. Потом она водрузила на недавно подстриженную вишню небольшое зеркало, закрепив его между ветками, и начала прихорашиваться. Я переминался с ноги на ногу, наблюдая, как сестра ставит чёлку и наносит боевой раскрас. Она стеснялась своих жиденьких волос и всегда старалась распушить их как можно больше. Когда Светка наконец закончила, губы и щёки горели как маки, а веки отливали изумрудом. Отец называл этот образ «чокнутый светофор» и не раз порывался сделать ей замечание, но мама удерживала его, говоря: «Сама перерастёт». Мне вдруг захотелось убежать с собственного дня рождения, однако сделав глубокий вдох, я уже открыл было рот, готовясь признаться, но тут в калитку впорхнула Мила, Светкина подруга.

Я терпеть её не мог и мысленно прозвал «Румпельштильцхен». Это маленький человечек из сказки братьев Гримм, спасший Мельникову дочку от неминуемой смерти. В уплату за услуги он взял у неё сперва ленточку, потом колечко, а когда ничего не осталось, потребовал будущего первенца. Сказать по правде, моя сестра попалась так же глупо, как и Мельникова дочка. Сначала подруга подтянула её по английскому. Затем Светка потеряла перчатки, и Мила отдала ей свои, точно такие же: маленькие, из чёрной лохматенькой ткани, и даже почти не ношеные. Она убила двух зайцев: спасла Светку от маминого гнева и получила возможность выцыганить у родителей новые. С тех пор чуть что — подруга надувала губки, и сестра тут же ей уступала.

Внешне Мила напоминала куклу Барби, только слегка спятившую, сильно укорочённую и урезанную в некоторых местах. Она называла всех уменьшительно-ласкательно: «Светочка», «Несторчик», «Дэнчик». Меня буквально передёргивало от её «Сашеньки», хотя этого обращения я удостаивался лишь тогда, когда ей было что-нибудь нужно: например, передать Светке тетрадь или журнал с каким-нибудь тупым рецептом красоты.

Мила имела большую армию поклонников и презирала меня за то, что я не пожелал к ней примкнуть. На субботниках она брала ведро или мешок с мусором и останавливалась, задумчиво глядя вдаль. Вскоре находился очередной идиот, который не только помогал ей справиться с тяжёлым грузом, но и делал за неё всю чёрную работу. Однажды на эту удочку попался даже наш трудовик, правда он ограничился тем, что донёс ведро до нужного этажа.

Мила была по уши влюблена в Дэна и добивалась его взаимности с таким энтузиазмом, что потраченной энергии с лихвой хватило бы на изобретение лекарства от какой-нибудь неизлечимой болезни или на худой конец постройку новой АЭС. Она перепробовала все средства, но Дэн нарочно тянул интригу: он набивал себе цену, держа всех поклонниц на расстоянии. Время от времени он подавал ей надежду, милостиво позволяя помогать ему по английскому, но раззадорив, тут же охладевал. Одним словом, они стоили друг друга, и, глядя на них, я думал, что любовь — всего лишь тщеславие, помноженное на половой инстинкт. К тому же стрелы Купидона благополучно миновали моё сердце, поэтому я наблюдал происходящее с долей иронии и даже сарказма. Наша учительница даже хотела отправить талантливую ученицу на Московскую олимпиаду, но та посвятила жизнь охоте на Дэна. Одним словом, при полном отсутствии ума Мила обладала недюжинной хитростью и высоким интеллектом.

— Светочка, миленькая, с днём рождения!

Низенькая Мила встала на цыпочки, всучила Светке фото-альбом с дурацкими розочками и клюнула её носом в щёку.

— Спасибо, а что же так рано?

Сестра, не терпящая отклонений от намеченного плана, слегка нахмурилась, но гостья вложила ей в руку ядовито-розовый альбом для фотографий, и Светка моментально устыдилась своей «бестактности».

— Светочка, но я же тебе помочь могу!

Тут сестра хлопнула себя по лбу.

— Слушай… Мы тут ржаной хлеб купить забыли, не сходишь в наш ларёк?

Практичная Светка уже выудила из кармана сложенный вдвое бумажный рубль, но Мила вдруг скорчила виноватую гримаску:

— Ой, я сегодня новые туфли надела… Боюсь натрут.

В доказательство она встала вполоборота и приподняла пятку, демонстрируя обновку — остроносые туфельки с железными каблучками. Тут Светка смущённо взглянула на свои видавшие виды кроссовки: её кислотная футболка с ненавязчивой фирменной этикеткой и шорты-мальвинки смотрелись весьма эффектно, однако обувь подкачала. К моей величайшей досаде, мини-юбки, кукольные глаза и овечьи кудряшки Милы сильно подтачивали Светкину веру в себя.

Сестра повернулась ко мне:

— Саня, сгоняй! Одно колесо тут — другое там…

Я нехотя поплёлся в дом за плетёной сеткой. Мне вовсе не было лень, просто сетка висела над стулом, под которым лежал отцовский ключ. Я, даже зажмурившись, ясно видел его: небольшой, желтоватый, с железным брелком в виде уточки.

Вскакивая на велик, я искренне радовался тому, что Светка избавила меня от необходимости слушать стихи Милы, посвящённые Дэну. Она часто откровенничала со Светкой, засиживаясь на кухне допоздна и не умолкала, даже если я заходил глотнуть воды или взять мусорное ведро. Меня едва ли не тошнило от строк: «Тобой дышу, тобой живу, ты мой закон, ты мой наркотик».

Выехав на дорогу Мане, я напрочь забыл о Миле и её страданиях. Я пообещал себе, навсегда забыть об отчаянной затее, если у продавщицы на этот раз будет мелочь.

Витрины белого киоска украшали жёлтые бумажные подсолнухи. Судя по длинному хвосту из покупателей, хлеб только что привезли, и продавщица ушла разгружать машину. Между мной и бритоголовым качком незаметно вклинилась маленькая старушка в белой панамке. Я опасался, что покупатели вот-вот заголосят, но они её даже не заметили. Солнышко ласково пригревало, и в чистом, пропитанном дождём воздухе растворялся миролюбивый пофигизм.

Очередь двигалась медленно, и разбуженное бездельем воображение стало рисовать мне предстоящий праздник. Нестор тоже придёт пораньше — не утерпит. Он подарит мне новые струны, я изображу радость, хотя в глубине души буду злиться, потому что Нестор давно использует дорогие подарки в качестве отмазки. Они со Светкой забудут обо всём на свете, болтая друг с другом, вернее, болтать будет Светка, а Нестор — лишь зачарованно слушать. Дэн как всегда опоздает, Мила начнёт кривляться, а я буду реактивным веником носиться между домом и столом, убирая грязные тарелки, подливая морса в графин и подавая горячее. Но это ещё куда ни шло. Придётся время от времени видеть отцовский ключ — вот беда. А ведь стоит только протянуть руку, такой шанс раз в жизни бывает…

— Молодой человек! Эй… Что для вас?

Продавщица, упитанная дама с рыжими волосами, остриженными ёжиком, смотрела на меня немного удивлённо. Как ни странно от её «вас» вдруг потеплело на душе, ведь несмотря на высокий рост ко мне часто обращались на «ты».

— А…Э… Мне булку ржаного хлеба, пожалуйста. Она слегка нахмурилась, увидев мой рубль.

— Уважаемые покупатели, готовьте мелочь!

Голос у неё был зычный и даже красивый. Вместо сдачи она шлёпнула на стол два спичечных коробка. Я вздрогнул и даже встряхнул головой, пытаясь вытряхнуть из неё сумасшедшую затею. Как можно доверять такой ерунде? Мне стало стыдно; отец сказал бы насмешливо: «Это что ещё за бабкины суеверия?» Словно очнувшись от сна, я сунул хлеб и спички в сетку.

Велосипед бодро подпрыгивал на серых, вымытых дождём камушках. Они слегка поблёскивали, будто рассыпанные пульки, и я невольно поморщился, думая о предстоящей тренировке. Дэн уже считал себя кандидатом и не упускал случая припомнить мне несчастное проигранное очко. Так уж устроены некоторые люди: опередить кого-нибудь хотя бы на шажочек — для них уже повод выше крыши задрать нос. Злиться на Дэна я не мог; помнил один случай из детства и, вспоминая его, даже сравнивал нас с героями Джека Лондона Френсисом и Генри*: периодически спасая друг друга, они пели старинную пиратскую песню:

— Мы спина к спине у мачты — против тысячи вдвоём!

И я действительно походил на интеллигентного Френсиса, а мой приятель на вспыльчивого, бесшабашного Генри. Дэн жил в соседнем подъезде, наши балконы были смежными, и тайком от родителей мы часто лазали друг к другу в гости: стоило лишь с помощью табуретки вскарабкаться на бортик, затем большой шаг в сторону, прыжок вниз — и ты в гостях у приятеля. Так каждому из нас пусть долю секунды, но всё-таки приходилось висеть на высоте четвёртого этажа, подстраховываясь лишь открытой дверцей шкафа. Толстая бетонная перегородка очень мешала и поэтому придавала рискованному предприятию особый вкус.

В тот день родители уехали на дачу, и Дэн позвал нас глянуть по кинопроэктору новый выпуск «Ну погоди!». Когда я привычно вскарабкался на бортик, Дэн и Светка уже ждали меня: сестра всегда «входила» первой, и это вовсе не потому, что девочек принято пропускать вперёд, просто таким образом она лучше справлялась со страхом. Меня же страх больше раззадоривал, нежели угнетал.

Майское солнце ослепительно сияло, клумбы далеко внизу уже пестрели цветами, и упрямый шмель таранил стёкла соседской лоджии. Я не спеша выпрямился, сделал шаг и уже собирался привычно спрыгнуть вниз, но не тут-то было — чокнутый шмель, видимо, устав от бурной деятельности, спикировал мне прямо в живот. Дверца шкафа — как сейчас её помню; старинная, потемневшая от времени, с бронзовыми витиеватыми ручками — сослужила мне тогда верную службу.

Я не сразу понял, что произошло. Помню, как лёжа на полу и потирая ушибленные места, тупо изучал полустёршуюся надпись изнутри дверцы: «Изготовлен дедушкой Зуевым в 1903 году». Как но странно, ужас отпустил меня: от надписи повеяло чем-то близким и родным, будто шкаф до сих пор хранил тепло рук давно умершего столяра. Щёки у Светки побелели как у Пьеро, а Дэн, наоборот, был весь красный и запыхавшийся. Когда я повис, он успел схватить меня за ногу и что есть сил дёрнул вниз.

Скорее всего, не обошлось в тот день без покровительства самого дедушки Зуева. Он хранил нас, поэтому Дэн, как и Генри, пришёл на помощь во время: он подхватил меня на мгновение раньше, чем я стал падать. Одним словом, мне открылась простая истина: испугаться можно не только того, что происходит, но и того, что могло бы произойти.

Доехав до перекрёстка, я свернул в сторону мусорных ящиков: уж очень захотелось проведать Джокузи. Весной озёрная чайка сломала крыло и прижилась у нас. Вдохновившись книгой «Чайка Джонатан Ливингстон», я окрестил её Джонатаном, охранники же прозвали Кузей, — так и родилось имя Джокузи. Мальчишки свистели, крича: «Джокузька Помойный!», а старушки причитали: «Ах ты, Кузенька, мой горемычнинькай». Джокузи не был горд и отзывался на любое имя, особенно если предлагали рыбьи потроха. Съестное он чуял за версту, и, если не спал, вообще являлся без зова. Когда кто-нибудь из дачников выбрасывал мусор, он принимался ходить по дороге, самозабвенно хромая и волоча по земле покалеченное крыло. В результате рыбаки охотно делились с ним уловом, а сердобольные хозяйки тащили картошку, хлеб и даже бананы. Скорее всего, Джокузи был тоже изгнан из стаи, но вовсе не за вольнодумство, как его знаменитый тёзка, а за наглый и склочный нрав. «Горемычнинькай» воровал мясо у цепного пса и наводил страх на местных голубей.

Три мусорных ящика, битком набитых картоном и пластиковыми бутылками, выстроились в ряд. К одному из них кто-то прислонил голубой целлофановый пакет со старыми досками, ощетинившимися ржавыми гвоздями, и спортивную сумку с оторванными ручками. Низенький, полуголый мужичок разглядывал доски, мучительно решая: забрать или оставить? Вопрос был посложнее Гамлетовского, однако с моим появлением решение пришло само собой: мужичок схватил пакет и деловито зашагал прочь.

Я присел на корточки и тихонько свистнул. Сперва из спортивной сумки показалась тёмно-бежевая головка с остреньким клювом, затем Джокузи вылез и засеменил ко мне, выпрашивая еду. За последнее время он растолстел, неправильно сросшееся крыло волочилось по земле, но передвигался король мусорки весьма проворно. Нагловатые глазки поблёскивали, а головка казалась испачканной коричневой краской.

— Расслабься, — тихо проговорил я, — и без спектакля накормлю.

Джокузи поймал на лету кусочек ржаного хлеба и стал не спеша втягивать его внутрь. Гороховые стручки и мелких рыбёшек он обычно глотал целиком, по-удавьи, и ребята даже кидали ему их на спор: проглотит или нет? Кусочки хлеба исчезали в клюве один за другим. Глотая, он слегка вытягивал шею, и горло его напрягалось. Вдруг мне захотелось снова загадать: если Джокузи упустит еду, то…

— Бери от жизни всё.

Голос, высокий и резкий, внезапно прозвучал в моей голове. Я вздрогнул и оглянулся — вокруг никого не было.

— Бери от жизни всё, — повторил голос.

Я испуганно уставился на Джокузи. Тот уже проглотил хлеб, и его блестящие глазки смотрели на меня с каким-то новым выражением: внимательно и с ехидцей.

— Ты что, забыл, что мы, чайки, умеем передавать мысли на расстоянии?

Сомнений не было, говорил Джокузи, и клюв его при этом был закрыт.

— Ээээ… — замялся я, — не знал, что ты умеешь говорить.

— А я и есть чайка Джонатан — так что ты не ошибся.

— Как?! — воскликнул я, — тот самый Джонатан? Но ведь он морская чайка, а ты речная.

— Хм, — усмехнулся он, — ты ещё скажи, что говорить я должен на языке Ричарда Баха. Эти писатели ужасно любят приврать и видят романтику там, где ею и не пахнет. А знаешь, как всё было на самом деле?

— А что, совсем по-другому?

— Ну… Не совсем, конечно. Начало похоже: я совершенствовал технику полёта, отрабатывал бочки и пике, и в конце концов достиг желаемой скорости. Но, увы… С нею же и не справился. Помнишь момент, когда я с разгона врезался в свою стаю?

— Конечно, помню.

— Так вот в книге написано, что никто не пострадал, а как ты думаешь, возможно ли это при такой скорости? Конечно, нет.

— Так кто же пострадал?

— Неужели не догадываешься? Пострадавший перед тобой. Ну-ну… Не надо делать сочувствующее лицо! Конечно, есть идиоты, которые думают, что лучше быть растерзанным местным котом или угодить под колесо самосвала, нежели влачить такое жалкое существование. Но я не таков.

— Так что же, ты совсем не тоскуешь по своим полётам?

— Тосковал. Но лишь поначалу. А теперь беру от жизни всё. Разве мама не говорила тебе, что нужно уметь извлекать пользу из любой беды?

— Странно как-то… Конечно, говорила, но они с отцом считают, что лишь богатые бездельники и любители острых ощущений берут от жизни всё.

— Ну это смотря какой смысл ты вкладываешь в эти слова. Брать можно не только деньги или развлечения. Можно брать и радость, и смех, а главное, уметь восхищаться всем, что тебя окружает. Знаешь, какие тут закаты? Дух захватывает!

— Да ты даже на мусорный ящик взобраться не можешь! А снизу они не видны.

— Ээээ… — протянул чайка Джонатан, — не понимаешь? Недавно сюда притащили большое зеркало, почти целое, только сверху небольшая трещина. Уже две недели стоит — и никто не упёр. Люди разбитых зеркал боятся. Так вот если отойти подальше, в нём отлично виден закат: солнце — огромный раскалённый шар, купается в облаках — оранжевых, красных, сизых… Они бывают и бирюзовые с розовыми пятнами, и лиловые с золотой каймой. Небо всегда прекрасно и недостижимо — неважно, летаешь ты или ходишь по земле.

— А всё-таки ты остался романтиком.

— А почему бы и нет? Если при этом я трезво мыслю. И вам, людям, не мешало бы этому поучиться.

— А что значит по-твоему трезво мыслить?

— Уравнивать реальность и мечты. Вот ты например… Тебя ждут вкусные блюда и друзья детства, а ты страдаешь, мечешься, борешься с соблазном. Расслабься, повеселись от души! И забудь про этот несчастный ключ. Любите, вы люди, создавать проблемы на пустом месте, и вечно плачете о том, чего у вас нет, и не замечаете того, что есть.

— Послушай, — не сдавался я, — значит ты всё-таки отказался от высшей цели и самосовершенствования?

— Ха! — усмехнулся он, — думаешь, я променял небо на мусорку? Не попал в идеальный мир и не познал абсолютной истины? Не достиг мировой гармонии так, как об этом написано в книге? Тебе грустно, ведь ты всегда хотел быть похожим на меня. Цель чайки Джонатана — стать виртуозом в небе, а твоя — виртуозом в тире. Ты с трудом привыкал к костюму, часами отрабатывал стойку, учился контролировать дыхание — а всё для чего? Чтобы попасть на Кубок Урала, а тут — бац! Не хватило одного очка, одной малюсенькой цифры… К тому же в глубине души ты сетуешь на несправедливость. Ещё бы, ты, длинный и худой, тренируешься так же усердно, как и твой невысокий, плотный приятель. Однако он тебя превзошёл. А почему? Всего лишь потому, что у худых устойчивость хуже. Боишься, что он и на финальной тренировке тебя превзойдёт, вместо того, чтобы просто радоваться.

— Чему?! — воскликнул я.

— Ты уже входишь в тройку кандидатов, значит, в тройку лучших. Кстати, почему ты решил, что чайка Джонатан не познал абсолютной истины? Я могу в тишине и спокойствии размышлять о законах мироздания и любоваться закатом, и мне больше не нужно нырять за рыбой. Каждый из людей в глубине души хотел бы, чтобы его кормили бесплатно. Кто-то зовёт меня «Джокузька Помойный», а кто-то чайка Джонатан, однако и те, и другие угощают деликатесами. Чем не гармония? Викинги мечтали попасть в Валгаллу — небесный дворец, в котором все пируют и ничего не делают. А здесь чем не Валгалла?

— Помойка это, а никой не дворец, — проворчал я.

— В этом-то и твоя беда. Начитался книжек и ждешь, когда тебе на блюдечке принесут твою сказку. А мир ведь вовсе не обязан под твою дудку плясать.

— А я этого и не жду. И с чего ты взял, что жду-то? Как видишь, стремлюсь к результату…

Чайка не ответил. Вдруг я ударился ладонями о землю, едва не упав в лужу. Из трубы синего домика с чёрной крышей — это сочетание цветов всегда напоминало мне мой стрелковый костюм — поднимался кудрявый дымок. Джокузи не было видно, лишь его тёмный хвостик торчал из рваной сумки. Оказывается, я задремал…

Подъехав к дому, я увидел Нестора. Он был в любимой чёрной футболке с красной надписью «Ария», а волосы по-рокерски завязал в хвост. Мила строила ему глазки, но он обращал на неё не больше внимания, чем на щебечущих дроздов.

- Санёк, тебя только за смертью посылать, — проворчала Светка, выхватывая сетку с булкой из моих рук.

— Светик, да ладно тебе, — проговорил Нестор поднимаясь из-за стола, — забыла, какие там очередищи?

— Ага, — съехидничала сестра, — полбулки нету — опять Джокузьку своего кормил.

Имя всеобщего любимца она произнесла с теплотой в голосе, окончательно перестав сердиться. В нашей компании Нестор всегда играл роль миротворца. Сестра соглашалась с ним, даже если он ругал её любимые рэп-группы, говоря: «Ты совершенно прав, это музыка для ног, а не для ушей».

— Ну что, мир-дружба-жвачка? — спросил он, обнимая Светку за плечо, — а теперь… Подарки в студию!

Нестор занимался баскетболом, и даже высокая Светка едва доставала ему до плеча. Он поставил на табурет изрядно потрёпанную спортивную сумку и вынул оттуда кассету. В прозрачный подкассетник была вставлена яркая фотография. Смуглые, белозубые девушки улыбались так, будто выиграли в лотерею миллион. Наверное, я так же сиял бы, если б попал на Кубок Урала.

— «Миди макси»! — взвизгнула Светка, повисая на шее Нестора.

Тот слегка приподнял её, и Мила, о которой бессовестно забыли на несколько минут, попыталась отвоевать свою порцию внимания.

— А что, Дэна ждать не будем? Ну как-то совсем не по-товарищески…

— Он всегда опаздывает, — улыбнулся Нестор, — скажи спасибо, если вообще придёт.

Мой приятель снова принялся рыться в сумке. Я догадывался, что он ищет струны и не ошибся.

— С днюхой, Саня! Девятка, металлические, третья с обмоткой! — Он хлопнул меня по руке.

— Сашка, ты чего такой надутый? Давно же о них мечтал! — воскликнула Светка.

Она даже открыла рот от удивления. В ответ я промолчал. Все уставились на меня, но Нестор неожиданно пришёл на помощь:

— Да ничего он не надутый, просто голодный!

— Ой, — спохватилась Светка, — и правда, идёмте за стол!

— Эй!

Все обернулись — за воротами стоял Дэн в модных тёмных очках. Он осторожно открыл калитку, отвёл её подальше и вошёл чинно, не спеша, будто в замедленной съёмке. На металлических прутьях ещё блестели капли дождя, и он боялся запачкать белые шорты. В детстве Дэн был весёлым и добрым разгильдяем, и одноклассники не воспринимали его всерьёз. Однажды Дэна сравнили с Томасом Андерсом, и тогда его чердак, как говорится, впервые прохудился. Мы играли в крокодила. В этой игре водящий, не прибегая к помощи слов, показывает природное явление, человека, книгу или фильм — что угодно, а остальные должны угадать, что он показал. Дэну досталась «модница». Он выудил из шкафа парик с длинными тёмными волосами и, напялив его, смешно прошёлся по комнате. «Томас Андерс! — крикнула Светка, — офигеть, как похож!» По правде сказать, внешне он напоминал не только солиста «Модерн токинг», но и Элвиса Пресли. Если их обоих перемешать в одном котле, изрядно укоротить и слегка откормить, получится Дэн.

— Это кто там без меня за стол собрался? — спросил он, убирая тёмные очки в поясную сумку.

Мила шагнула навстречу, но он прошёл мимо неё, слегка кивнув.

— Поздравляю, ребята!

Он протянул нам две одинаковых светло-серых бейсболки с чёрной надписью «Adidas», красиво упакованные.

— Ух ты! Из Штатов? — Светка, широко улыбаясь, принялась разглядывать бейсболки.

— А нет, из местной Колупаевки… — съязвил Дэн.

Порою мне очень хотелось поставить его на место, но благодарность за спасение всякий раз мешала. Отец Дэна жил в Америке, и он при каждом удобном случае напоминал всем об этом.

— Очень крутые! Давно такую кепку хотела, мерси, Дэн, — поблагодарила Светка.

Она вовсе не страдала пристрастием к шмоткам, но активно подыгрывала Дэну, если дело касалось отца и Штатов.

Нестор подошёл к столу, пряча что-то за спиной.

— Народ, а у меня ещё один сюрприз!

Когда все обернулись к нему, он хлопнул на стол прозрачную бутылку с красно-белой этикеткой:

— Вуа-ля!

— Ух ты! — присвистнул Дэн. — «Распутин» что-ли?

— Откуда такое изобилие? — удивился я.

— Брат вчера зарплату получил. Им теперь водкой выдают. Целый ящик отвалили. Вот я и свистнул одну.

— А брат не заметит? — спросила Мила.

— А ему всё равно. Он вообще в рот не берёт. На Олимпийские игры собрался.

Светка нахмурилась и взглянула на меня, ища поддержки. Если честно, мы оба не любили родительских застолий. Конечно, у нас никто не падал под стол и не бил посуды, но подвыпившие взрослые порою вызывали смех. Они горланили песни, хохотали, иногда некрасиво ругались — одним словом, делали то, что нам крайне запрещалось. И мы с сестрой не понимали, почему мама с папой требуют от нас идеального поведения и вечно опасаются, как бы мы «не опозорили фамилию». Нестор слегка смутился:

— Светик, ну ты чего? Чем мы хуже родителей?

— Непьющие студентки уж вымерли давно, — съязвил Дэн, — студенты тем более. Тут он почему-то покосился на меня.

— А чего на меня-то смотришь? — вспылил я, — голосую «за». Ногами-руками-зубами…

— А может, ещё чем-нибудь? — не унимался Дэн. Тут у меня появилось желание слегка треснуть его по башке. Нестор почувствовал это, и желая разрядить обстановку, воскликнул:

— Наливай, хозяйка!

Глава 3 Последняя капля

— Сухой закон отменили, — усмехнулся Дэн, — наливай смело!

— Ребята, — твёрдо ответила Светка, — сначала за стол надо сесть, вам не кажется? Именинников поздравить как следует. И… Родители всегда с шампанского начинают.

Она улыбнулась, но как-то натянуто. Впрочем, сестра не пошла на поводу у Нестора, и это меня обрадовало. Мила поспешила усесться рядом с Дэном — так образовались две пары по разные стороны стола, а я, как один из именинников, занял председательское место. На самом деле это место вовсе не почётное, а служебное, ведь тот, кто его занимает, чаще всего обслуживает гостей.

— Шампанское пьют, когда заканчивается водка, — вставил Дэн.

— Так принято у алкашей, — парировала сестра.

Дэну не удалось завербовать её так, как это сделала Мила, хотя он спас мне жизнь. Светка немного подумала и взяла в руки бутылку, принесённую Нестором.

— А это я в холодильник поставлю: успела нагреться от жары.

Позже я понял, что она пыталась отвлечь нас. Сестра чуяла неладное и хотела отвести угрозу, нависшую над нами. Потом я долго ненавидел себя за то, что не поддержал её. Она отнесла «Распутина» в дом и поставила чекушку шампанского.

— Ну что, кто будет открывать? — поинтересовался Нестор.

— Можно я? Можно? — засуетилась Мила.

— Шампанское всегда открывают мужчины, — запротестовал Дэн, вставая с места, — давайте её мне. Я по-гусарски умею.

Он сосредоточенно повертел бутылочку в руках, затем наклонил и провёл по ней пальцем.

— Вот он, шов.

— Только на нас не направляй, — сказал я.

— Не боись, я пометче некоторых.

— Посмотрим.

В ответ Дэн лишь бросил на меня насмешливый взгляд. Думаю, никто кроме него не понял настоящего смысла моего «посмотрим».

У каждой бутылки есть точка, где шов соединяется с горлышком. Если резко провести по шву ножом и ударить по ней, горлышко эффектно отлетит. Уши Дэна слегка покраснели: видимо, он знал гусарский метод лишь теоретически. Все молча наблюдали, как мой приятель отрывает фольгу и раскручивает проволоку. Увы, он успел только это.

Сперва я даже не понял, что произошло. Раздался громкий хлопок, девчонки завизжали, и сверху, хотя небо было абсолютно ясным, вдруг хлынула вода. Холодные капли смочили макушку и потекли за шиворот. Самыми мокрыми оказались Светка и Дэн. Он обрёл дар речи первым, и надо сказать, речь у него получилась весьма красочная. Сестра, жмурясь, размазывала по лицу потёкшую тушь. Её мокрые волосы прилипли ко лбу, макияж «а-ля светофор» теперь напоминал палитру известного живописца, а нос слегка покраснел — так бывало, когда она собиралась заплакать.

— Придурки! — орал Дэн, — какой идиот шопманское в холодильник поставил?! Оно же от этого фонтаном бьёт!

— Вот это по-гусарски! — воскликнул Нестор. — Да не парься, Дэн, майка сейчас высохнет.

Но Дэн был в бешенстве.

— Не попало, не попало! — Мила, успевшая вовремя отскочить, была готова пуститься в пляс.

Тут я захохотал:

— Уууу-ха-ха! По-гусарски!

Если честно фиаско Дэна обрадовало меня. Моё веселье передалось Нестору, затем Светке и даже Миле. Правда, смеясь, она продолжала смотреть на Дэна с обожанием, и была готова захлопать в ладоши. Тот сперва злобно зыркнул в мою сторону, но потом не выдержал и тоже расхохотался. Первой пришла в себя Светка. Она взяла чекушку и, прищурившись, взглянула на неё. Оставшееся шампанское сиротливо плескалось на дне.

— У нас ещё водяра осталась, — заметил Дэн.

— Саня, — вкрадчиво сказала сестра, оглядывая стол, — хлеба нарезать забыли.

— Ага… — Нестор погладил её по плечу. — Саня нарежет, ты умоешься, а я пока что-нибудь спою. Музыкальная пауза. А, Сань! Свою гитару прихватишь?

Гитара Нестора в чёрном кожаном чехле, прислонённая к яблоне, дожидалась своего часа. Он грянул соло группы «Кино», а я поплёлся в дом, снова думая о ключе.

Нарезая хлеб, я почему-то вспомнил как в детстве, собравшись вместе, мы вызывали Пиковую Даму и гномика-матерщинника. Разгильдяй-гномик не явился, поэтому и решили вызвать Даму. Её появление сулило большие неприятности, но это никого не остановило. Поставили зеркало, нарисовали на нём маминой помадой лестницу, положили колоду карт и зажгли свечи. Ровно в полночь мы погасили свет и стали ждать. Когда Дэн, театрально завывая, воскликнул: «Пиковая Дама, приди-и-и-и!», свеча начала потрескивать, это означало, что Дама приближается. Тут раздался звонок в дверь — со страху мы ухватились друг за друга, Нестор задул свечу и стал лихорадочно стирать лестницу. Рассудительная Светка сказала, что это вовсе не Дама, ведь та появилась бы в зеркале, но открывать было всё равно боязно. Трезвонили так, будто спасались от погони, и я был рад, что никто не слышит, как стучат мои зубы. В конце концов мы бросили жребий, и открывать выпало мне. Светка предложила подержать меня за руку, но я наорал на неё: терпеть не могу, когда меня жалеют.

На пороге стояла соседка снизу. Это была весьма склочная тётка, её ненавидели все сотрудники ЖЭКа, а участковая врач даже боялась. Соседка кричала, что у неё с потолка хлещет вода. Мы обшарили все трубы, однако течь не нашли. Позже мы сожгли колоду карт, предварительно разорвав её в клочки и даже уговорили маму выбросить зеркало на помойку, но неприятности закончились лишь в день суда, когда родители уплатили соседке компенсацию «за нанесённый ущерб». Укладывая хлеб на тарелке, я готов был призвать на помощь всех гномиков и дам, лишь бы они вернули отцу ключ с серебристым брелком в виде уточки.

С улицы слышался лихой гитарный ритм. Пел Нестор тоже неплохо, и голосом слегка напоминал Бутусова. Дэн самозабвенно фальшивил, при этом ухитряясь даже заглушать Нестора. Я взглянул в окно: Светка, зажмурившись, плескала на лицо водой из рукомойника, Мила пританцовывала вокруг стола, как бы невзначай, стараясь попасть в поле зрения Дэна, однако тот, как глухарь, ловил кайф от собственного пения, ничего не замечая вокруг.

Мои друзья всегда идут по жизни маршем,

И остановки только у пивных ларьков…

— Сань! — крикнула Светка, — чего ты там копаешься? Есть уже хочется.

— Водяру захвати! — добавил Дэн.

Я повесил чехол с гитарой на плечо, взял в одну руку тарелку с хлебом и бутылку «Распутина» в другую.

Меня встретили дружными возгласами. Нестор продолжал петь: «И остановки только у пивных ларько-о-о-ов!» Он кивнул мне, предлагая подыграть. В оригинале эта песня звучит гораздо спокойнее и лиричнее, но Нестор, играя её, всегда лупил по струнам со всей дури. Звуки моей гитары влились в его разухабистый ритм, медиатор лихо заплясал в руке. Я взглянул на небо. В перистых облаках белела дневная луна — прозрачная как льдинка и кругленькая будто мишень. Мне вдруг стало легко и весело: даже предстоящая тренировка отошла на второй план, словно лёд, сковавший с утра мою грудь, наконец растаял.

Мы с Нестором взглянули друг на друга, чтобы закончить одновременно, и сыграли последний аккорд, медленно проведя по струнам. Такая мягкая концовка была весьма неожиданна. Светка села за стол, немного смущаясь скромной белой футболки, в которую пришлось переодеться.

— Во всех ты, душенька, нарядах хороша, — подытожил Нестор.

Не так давно он просил меня подсказать какой-нибудь комплимент из книги, я выбрал «Барышню-крестьянку», и Нестор выучил заветные слова наизусть.

— Шорты вообще не пострадали, — улыбнулась сестра.

Она умела во всём находить светлые стороны.

— Света, — встряла Мила, — за сколько футболку брала?

— За десять.

— А моя за тридцать…

Она погладила себя по плечу так гордо, будто по меньшей мере демонстрировала медаль, полученную на олимпиаде.

— Ну что, хозяйка, — спросил Дэн, — нальёшь? «Распутин», вроде, не стреляет.

Светка разлила напиток по рюмкам, затем принялась «следить за банкетом», как это обычно делала мама: она смотрела, у всех ли есть вилки, не приходится ли кому-то далеко тянуться за салатом, и всем ли достался хлеб.

— Светик, — сказал Нестор, похищая с тарелки два кружочка копчёной колбасы, — ты, вроде, грузинский тост хотела?

Недавно мама обменяла две пачки сигарет «Прима» на эту колбасу. Она ужасно радовалась проделанной операции и громко хвасталась по телефону всем подругам.

— Да, длинное красивое поздравление хотела бы, — улыбнулась Светка, протягивая Миле тарелку с хлебом.

Та поддела вилкой самый маленький кусочек и, отрезав от него половину, каким-то воровским жестом отправила её в рот. Она сидела на диете. Нестор озадачился: он не умел красиво говорить. Повисла неловкая пауза.

— Желаю, чтобы все! — выпалил Дэн.

— Ребят… — Нестор, чуть покраснев, поднялся со стула. — Ну… Чтобы всегда всё было…

— И чтоб за это ничего не было, — банально сострил Дэн.

— А ты, Светик… — Нестор обнял её за плечо. — Ты как всегда…

— Прекраснейшая из прекраснейших… — подсказал я.

— Распрекраснейшая… Эээ… В любых нарядах, — с горем пополам закончил Нестор.

Светочка, за тебя, — проворковала Мила.

— За вас, ребята, — добавил Дэн.

Мы «чокнулись». Мила протянула руку с бокалом, чтобы «чокнуться» с Дэном, но тот нарочно проигнорировал её. Он лихо опрокинул прозрачную рюмку с золотистой каймой, при этом уши у него покраснели ещё больше.

Однажды отец рассказывал нам, как боролись с пьянством Древние греки. Они напаивали рабов до скотского состояния и показывали их подрастающему поколению, чтобы вызвать у молодёжи отвращение к алкоголю. Он сетовал, что сейчас некого напоить. Мать тогда очень смеялась, говоря, что и без рабов, мол, есть на кого посмотреть. Действительно, иногда мне всё-таки приходилось видеть отца сильно пьяным: он слонялся по квартире, что-то бормоча, затем ложился и засыпал. Светка сердилась, а я лишь жалел его: уж очень смешным и беспомощным казался он мне в те минуты. Эти редкие срывы мать воспринимала как данность: «Пусть лучше пьёт дома, нежели где-нибудь».

Обычно отец помнил свою меру. После пропущенного стаканчика он порою вызывал у меня смех, однако говорил всегда занятно и умно, слова его всегда запоминались — неважно, будь то философия или дурачество. Он говорил, что нужно веселиться и расслабляться, что дурь должна выходить, а Светка злилась и не понимала, почему для веселья непременно нужен алкоголь.

За столом она подняла свою рюмку, сделала небольшой глоток и тут же поставила. Нестор глотнул, сосредоточенно отпил ещё немного и поморщился.

— Ну и гадость, — сказал он не свойственным для него басом, — и как они это пьют? — Он выплеснул содержимое рюмки на куст лопуха.

— Всё с тобой ясно, — подытожил Дэн, — ты уже хронический подкаблучник.

В ответ Нестор лишь обнял Светку и поцеловал её в щёку. Он не умел обижаться, ему было просто-напросто лень. Мила надула губки, но тут же вспомнила о своём изящном бокале: рюмок на всех не хватило. Она решительно подняла его и выпила залпом.

— Ну как? — спросила сестра.

На лице Милы отразилось удивление. Она захлопала ресницами и встряхнула головой. Все уставились не меня.

— Давай, именинник, — подначивал Дэн, — покажи класс!

— С днюхой, Саня! — крикнул Нестор.

— Позд-рав-ля-ем! — закричали все.

Опрокидывать рюмку, как Дэн, было опасно: можно закашляться и прослыть молокососом. От первого глотка в горле жутко зажгло. Я мысленно собрался, как на соревнованиях, и не спеша, маленькими глотками влил в себя обжигающий напиток. Голова чуть потяжелела, но это ощущение вскоре прошло, уступив место лёгкой, довольно туповатенькой окрылённости. Ничего страшного, если отцовский ключ подождёт ещё часа два.

— Ребят, — сказала Светка, — налегайте на рыбу! Она вытащила из-под круглой дольки кабачка ветку петрушки и отправила в рот. Я подцепил вилкой поджаристого окунька и принялся выбирать из него косточки. Нестор взял гитару и запел:

Ты смотришь мне в глаза,

Ты смотришь мне в глаза,

Но темные стекла хранят мою душу…

Отправив в рот последний кусок окунька, я успел подыграть в третьем куплете. Светка сидела, положив голову на плечо Нестора, и негромко подпевала. Тот мужественно выдерживал бэк-вокал Дэна.

— Оставь меня в покое,

Не тронь мою душу!

Моя импровизация неплохо вписалась в партию Нестора. Когда он заиграл соло, отбивая ритм ногой, я тут же перешёл на низкие ноты и дополнил партию друга басовыми ходами. Слова: «Вряд ли сможем быть вместе!» повторявшиеся много раз, Дэн пел речитативом, отчеканивая каждую букву. Нестор кивнул мне, чтобы одновременно ударить по струнам.

— Вряд ли сможем быть вместе! — выкрикнул Дэн.

При этих словах он многозначительно взглянул на Милу. Та вдруг заинтересовалась своими ногтями — пурпурно-красными и длинными как у бабы Яги.

Оглушительный последний аккорд вывел Светку из сладкого забытья, и она вдруг вспомнила об ответственной роли хозяйки.

— Саня, неси пирог и конфеты! И морс сделай. Закончился.

Нестор заиграл вступление «Гороховых зёрен» — я успел подхватить ритм.

— Песню дай доиграть…

В её голосе послышалось лёгкое раздражение. Раньше она всегда брала на себя часть работы, теперь же прилипла к Нестору так, будто не видела его по меньшей мере год. Судя по всему, недоброе предчувствие отпустило её, и сестра расслабилась. Мне захотелось швырнуть графин в кусты малины и наговорить гадостей, но мамины слова: «Испортишь настроение другим — самому легче не станет», неожиданно всплыли в памяти. Я взял графин и поплёлся в дом.

— Кто сказал, что бесполезно биться головой об стенку?

Стенкой мне казались мои друзья. Юность — это время, когда ты ещё и представления не имеешь о настоящих бедах, и поэтому страдаешь с особым вкусом. Размешивая прошлогоднее варенье, я разглядывал стул с облупившейся голубой краской и заржавевшими ножками. Ключ лежал под ним. Я самозабвенно жалел себя и слегка презирал за трусость.

— Таким ударным инструментом ты пробьёшь все стены в мире!

Ребята уже не пели, а выкрикивали слова. Пирог очень их обрадовал.

— Санька, опять копаешься, — проворчала сестра, — режь пирог! Только не как всегда, а поровнее.

В глубине души она чувствовала себя виноватой, взвалив на меня все обязанности, и злилась от этого. Ни один торт в мире не сравнился бы с маминым пирогом. Я всегда ел его не спеша, смакуя каждую вишенку, и вкус ароматных ягод перемешивался со сладостью хрустящей корочки, однако в день рождения кусок не лез мне в горло, а в груди будто засел увесистый булыжник.

Мои друзья с энтузиазмом уничтожали мамин кулинарный шедевр, и даже Мила, забыв о диете, уписывала его за обе щёки. После мы проорали «Перемен», «Я хочу быть с тобой» и «Скованные одной цепью».

В конце концов Нестор устал играть, положил гитару на табурет и сел, подперев рукой щёку. Глаза у него слегка слипались.

— Потом ещё сыграю. Только попсу не просите. На магнитофоне хватает.

Просить никто не собирался, он сказал это для проформы, ведь в то время каждый рок-музыкант считал своим долгом ругнуть попсу. Я принёс магнитофон — старенький чёрный кассетник «Весна».

— Поставь «Миди-макси», — сказала Светка, — только негромко.

Африканки тут же загнусавили «Бэд бойз», и Светка, не выпуская руки Нестора, принялась качать головой в такт и подпевать.

— Что тормозишь, Нестор? — спросил Дэн, бесцеремонно ставя перед собой вазочку с «Milkiway». — Не пил вроде…

— Поди ночью «Кефир-два» смотрел, — хихикнул я.

Так мы в шутку называли телепрограмму «Эфир-два».

— Ага, — зевнул Нестор, обнимая Светку за плечо, — «Зубастиков» показывали.

— А мне отец «Терминатора» из Штатов прислал, — сказал Дэн, — приходите смотреть в выходные…

Он оглядел нас с видом превосходства, будто был арабским шейхом, а мы его подданными. Дэн нагло врал, но не во всём. Его отец действительно жил в Америке, однако вспоминал о сыне лишь в день уплаты алиментов. Шмоток и кассет он никогда ему не присылал. Раньше он преподавал английский в университете и, возможно, всё сложилось бы иначе, если б там однажды не появилась молодая носительница языка Элис. Они в буквальном смысле нашли общий язык, и после недолгой борьбы с совестью отец Дэна благополучно отчалил за океан. Некоторые оправдывали его и даже восхищались прекрасной, хоть и запоздалой любовью, но мы со Светкой ненавидели Элис и злились: ужасно глупо называть предательство красивым словом. Светка подыгрывала Дэну из жалости и убедила нас, что это правильно.

В жизни матери Дэна наступила чёрная полоса. Тётя Женя попала под сокращение, но её талант не дал ей пропасть. Её не зря прозвали фея-швея. Она могла виртуозно вышить цветными нитками надпись на любом языке и ловко пристрачивала к джинсам, курткам и юбкам собственного производства фирменные этикетки. К тому же директор ателье, будучи обязанным выплатить долго задерживаемую зарплату, рассчитался с ней бэушным видеомагнитофоном «Panasonic». Подруги из ателье щедро снабжали тётю Женю материей, и она своими волшебными руками превращала её в крутой прикид фирмы «Adidas» и «Mawin». Она знала всех фарцовщиков в городе, и могла достать и обменять всё, что угодно — одним словом, тётя Женя успешно справилась с чёрной полосой, разрезав её на множество «фирменных» этикеток.

Так Дэн выбился из шестёрок в тузы. Одноклассники, раньше его не замечавшие, теперь ходили за ним толпой и напрашивались в гости. Их не смущало, что американский «Panasonic» был изрядно поцарапан и порою рябил. Они будто папуасы были готовы устраивать вокруг него ритуальные танцы. Дэн стал неоспоримым лидером, нам же судьба уготовила роль его верной свиты. Он говорил, что развод родителей — это абсолютная удача, и зазнался так, что стал хамить учителям, растягивать слова на блатной манер и даже иногда прогуливать тренировки. Одним словом, рухнуший в девяностые железный занавес изрядно придавил ему мозги.

— Кстати, у меня есть тост! Между первой и второй перерывчик небольшой, а у вас уже концерт какой-то, — встрял Дэн.

Он явно подражал кому-то из взрослых. Светка встала. Ей пришлось слегка поднатужиться, чтобы вытащить пробку из бутылки.

— Светик, — мне можешь не наливать, — сказал Нестор, поднимая фужер с морсом.

Мы снова подняли рюмки.

— Ну… — сказал Дэн. — Вздрогнули!

— Это что, весь тост? — спросила сестра.

— А что ещё надо? — удивился Дэн. — Мила, выпьем на брудершафт? Тут, оказывается, кроме нас пить никто не умеет…

Она вся встрепенулась, но Дэн вдруг осушил рюмку до половины и со стуком поставил её на стол. В тот момент я даже жалел Милу. Надежда — на самом деле довольно гадкая штука, она может медленно и верно сжирать человека изнутри, как червь-паразит. Дэн часто дразнил её, внушая мысль о том, что вот-вот ответит взаимностью. Это «вот-вот» длилось больше года, и энтузиазм Милы возрастал с каждым днём.

— Я передумал, давайте лучше через затяг… Саня, твоим предкам, вроде, недавно зарплату «Примой» выдали, поделишься?

— У нас не предки, а мама с папой, — заметила сестра.

Мила раскрыла сумочку:

— У меня «Мальборо» есть! Кто хочет?

Светка поморщилась, а Нестор покачал головой:

— Тренер не советует. На фиг нужно!

— А ты, Сань? — не унимался Дэн. — Или тут одни салаги собрались?

Его сарказм не сработал: Нестор что-то шептал Светке на ухо, и она, естественно, временно утратила связь с внешним миром.

— Выпью, а курить не буду, — ответил я и, кажется, покраснел.

— Он папин урок помнит, — встряла Светка.

— А тебя кто за язык тянет?

Я всей душой ненавидел тот случай из детства.

— А что такого? Он года в четыре повадился окурки подбирать. Подберёт — и в рот! Так батя заставил его одну сигарету по-настоящему выкурить.

— Да заткнись ты…

Светка пожала плечами и вновь стала шептаться с Нестором. Я сделал несколько глотков. Горло как и в первый раз обожгло, голова снова чуть потяжелела, но теперь эти ощущения скорее обрадовали меня, нежели смутили. Мир вдруг стал каким-то другим — чуть расплывчатым, ярким и давящим. По телу пробежала приятная волна, и мысль о ключе, ещё час назад пугавшая, теперь будоражила и веселила, хотя сомнения всё ещё не отпускали меня.

— Сань, — позвал Нестор, — морс передай!

Изящный пузатый графин с золотой каёмкой стоял на углу стола. Конечно, просто поставить его перед Нестором, было бы правильнее всего, тогда история, возможно, приняла бы иной оборот, но я сдуру принялся наливать морс в бокал и неловко плеснул на скатерть несколько капель.

— Меткий глаз, косые руки, — изрёк Дэн.

Мила противно хихикнула, Дэн громко захохотал, и бацилла тупого, беспричинного веселья поразила всех, даже идиоты-дрозды принялись драть глотки с ещё большим энтузиазмом. Внешне я остался спокойным, хотя внутри будто что-то лопнуло, и сомнения, так долго меня терзавшие, вдруг рассеялись. Они показались мне смешными и жалкими: зачем отказываться от такой лёгкой возможности получить триумф? Оставалось лишь дождаться подходящего момента.

Мила хихикала, однако продолжала сидеть с протянутой рукой, дожидаясь, когда Дэн соизволит взять у неё из пачки сигарету. Когда друзья мало-помалу угомонились, он наконец вынул из кармана шортов зажигалку с американским флагом и дал прикурить Миле. С полминуты он молча курил, пуская дым вверх, затем взял рюмку водки, словно диковинку поднёс её к глазам и стал рассматривать. На его щеках горел румянец. Глаза, раньше выражавшие обычное самодовольство, теперь выражали самодовольство тупое и беспринципное. Он был уже не настолько трезв, чтобы держать себя в узде, и ровно настолько пьян, чтобы чувствовать себя героем.

Дэн глубоко затянулся, отпил из рюмки и не спеша выпустил дым через нос. При этом вид у него был настолько гордый, будто он уже прошёл на Кубок Урала и занял первое место. Кудрявый дымок стремился вверх. Мила попыталась повторить «подвиг» своего кумира, но удержать дым в лёгких во время глотка не смогла. Она покраснела, закашлялась и очень смутилась.

— Ничего, с опытом придёт, — важно сказал Дэн.

Тогда я не верил в существование Бога и души, но знал, что внутри каждого из нас есть некая субстанция, неиспорченная и чистая, будто первый снег. Именно она поначалу всегда противится и бунтует, когда мы впихиваем в себя нечто плохое, но потом будто засыпает или исчезает вовсе, если этого плохого оказывается слишком много.

— Сань, — промямлил Дэн, — тащи «Приму», хочу сравнить зарубежные с нашими. Не жадничай.

— И не подумаю… жадничать, принесу.

Подходящий момент наступил. Меня радовало то, что выпитый алкоголь совсем не давал о себе знать. Отца шатало, когда он бывал «подшофе», я же шёл к дому легко и уверенно.

Жирные мухи ползали по оконному стеклу. Невысокий кухонный шкафчик и стул у стены слегка преобразились в лучах вечернего солнца. Я лёг на пол, ища ключ. У самой стены в серых комочках пыли лежали пластиковая бутылка, давно прокисшая конфета и старый блокнот. Уточка-брелок упиралась клювом в бутылку. Я медленно, по-воровски потянул уточку за хвост. Ключ был для меня вовсе не кусочком металла, а прекрасным, недосягаемым артефактом, ещё никогда не бывавшим в моих руках. Теперь он лежал на ладони и к моему величайшему удивлению тоже запылился. Я осторожно подул на него, и сердце вдруг заколотилось, как иногда во время стрельбы. В такие моменты приходилось пережидать волнение, чтобы мушка не ходила ходуном в такт разбушевавшемуся сердцу.

Меня переполняла уверенность в победе: и как можно было тянуть с таким лёгким решением? Ведь это же так просто — взять и показать всем, на что способен. Отцовский гнев больше не пугал, напротив, у меня будто выросли крылья, и ступеньки, накануне вымытые до блеска, казались ненужными: на второй этаж можно запросто взлететь. Смущала лишь одна досадная мелочь, способная разрушить все планы.

Замок открылся не сразу, будто почуяв чужие руки. Дверь кладовой тихонько скрипнула. Грязные фуфайки топорщились на вешалке как разжиревшие пингвины, рядом стоял новый чёрный сейф — высокий и узкий. Кодовый замочек — блестящая металлическая подковка с четырьмя колёсиками, — он и был той самой досадной мелочью, способной всё испортить.

Наш тренер не раз говорил: «Отмазка — первый признак неудачника. Только неудачники винят во всём судьбу или обстоятельства». Наверное, он прав, но тогда судьба, действительно, сыграла свою роль: она испытывала меня, и я не выдержал этого испытания. Однажды мы смотрели какой-то детектив, и отец вскользь упомянул, что в качестве цифрового пароля лучше использовать свой год рождения. Он и представить себе не мог, к чему приведут эти случайные слова.

Ладони вспотели, колёсики крутились туго, будто тоже не хотели слушаться. Я помнил мамины слова: «В психе ничего хорошего не сделаешь» и крутил их терпеливо, не спеша, крепко придерживая ригель замочка. Тысяча девятьсот сорок два — год рождения отца. Упрямый замочек не поддался ни на йоту. Тысяча девятьсот сорок пять — год рождения мамы. Не сработало. Оставалась последняя надежда: тысяча девятьсот семьдесят три — год рождения мой и светкин…

Замочек щёлкнул.

Глава 4 Танец под прицелом

Вот оно, отцовское ружьё «ИЖ-54»… Кожаный чехол, в нём три детали, завёрнутые в холщовую ткань. Я боялся дышать. И потёртое цевьё, и витиеватая гравировка на колодке, и блок стволов — всё хранило тепло рук отца. Мне очень хотелось подстрелить первого рябчика, но рябчики умирать не спешили. Однако же не было ничего прекраснее тех минут, когда мы сидели у костра и молчали. Тогда отец был мой, только мой, и он не ругал меня за промахи и не сравнивал с сестрой. Красное солнце пряталось за деревьями, затем догорало и гасло. Еловые ветви окутывал туман, я слушал дыхание леса и просто жил, не мечтая кого-либо догнать и перегнать.

Опасаясь, что меня потянет к поджигам или питардам, отец рано приобщил меня к охоте. Он так часто «гонял меня на время», что я научился собирать ружьё в два щелчка. Патроны лежали рядом, на полке. Я зарядил оба ствола, оставляя себе вторую попытку. Щёлкнул предохранитель. В школе олимпийского резерва я порою забывал снять винтовку с предохранителя, поэтому старался предусмотреть всё заранее.

Из окна второго этажа был хорошо виден участок: грядки с тройными листочками клубники, кудрявыми усами гороха и юными светло-зелёными кабачками, выглядывающими из-под роскошных пятипалых листьев. Прислонённая к теплице лопата будто отдыхала после напряжённого трудового дня. От стола к дому тянулась дорожка с метёлками ковыли и оборчатыми листьями лопухов, быстро восстанавливающихся после отцовской тяпки. Под окном пестрел мамин любимый цветник: огромные чопорные лилии всех сортов - нежно-розовые, бордовые, лимонно-жёлтые и белые аристократки-розы. У меня вдруг мелькнула мысль, что после моего отчаянного поступка, всё это будет так же расти и цвести, и родители ничего не узнают. Уж кто-кто, а Светка ябедничать не станет, а ребята тем более.

Родители давно мечтали заасфальтировать дорожку, на которой я собирался отсчитать десять шагов. Сверху ребята казались немного другими. Нестор что-то шептал Светке на ухо. Дэн продолжал курить, а Мила подливала в бокал с водкой ярко-красного морса, размешивала вилкой и пила. Их разговор был хорошо слышен:

— Нестор, как думаешь, — размышлял Дэн, — Кобра на треню придёт?

— Хватит курить, — вмешалась Светка, — вот что мы оба думаем.

— И правда, — согласился Нестор, — сам себе показатели испортишь. А директриса… Уж как пить дать, притащится. А ты что, собираешься ей в сумку дохлую крысу положить?

— Неплохая идея, — ответил Дэн, — будет знать, как копать под Пантелеича. Жалко, на тренировке не до этого будет.

— Да ну вас, — вздохнула Светка, — вы только хуже наделаете этой крысой. Кобра итак вечно про дисциплину гундит. Хотя дисциплина у нас лучшая. У нас и показатели выше, чем у её ребят. Вот и завидует. А после крысы вообще взбесится. Виктора Пантелеевича подведёте.

— Да пошутили же, — успокоил её Нестор.

Светка уткнулась ему в плечо. Мила достала зеркальце и принялась сосредоточенно причёсываться.

Я спустился вниз и достал из холодильника банку со шпротами. На дне лежали две жалких рыбёшки. Я сунул их в мусорное ведро, ополоснул банку водой из чайника, затем принялся делать из неё мишень. На столе рядом с чайной чашкой лежали два пакетика «Тип-топ» — красный и голубой. Я разорвал красный, сунул жвачку в рот, быстро разжевал и отрезал кусочек. По правде сказать, консервная банка всегда напоминала мне круглую мишеньку. Я оторвал красный уголок от обёртки «Тик-тока» и приклеил его к крышке банки строго в центре.

От дома до нашего стола было как раз метров двенадцать, и я решил соорудить мишень неподалёку от крыльца. Ребята не сразу заметили ружьё.

— Сань, ты где застрял? Опять копаешься, — спросила Светка.

Тут она вскочила.

— Санька, ты… это… это… зачем?

Её удивление не помещалось в словах. Нестор нахмурился, Мила, забыв о причёске, уставилась на меня.

— Ты что, дроздов стрелять собрался? Только теплицу испортишь, — съязвил Дэн.

— Не дроздов, кое-что другое.

Я отошёл к теплице, взял лопату и по-отцовски, одной рукой глубоко вогнал её в землю в двух шагах от крыльца. Затем я надел на лопату свою самодельную мишеньку и сделал так, чтобы крышка с «десяткой-жвачкой» стояла строго вертикально, потом отсчитал десять шагов и уверенно сказал:

— Попаду. С десяти метров.

Светка как всегда пришла в себя первой.

— Саша, — тихо, но твёрдо сказала она, — положи ружьё на место. Отцу скажу.

— Не скажешь, — злорадно ответил я.

Действительно, мы оба никогда не ябедничали, предпочитая отбывать наказание вдвоём, и родители втайне этим гордились.

— Да ты и с пяти промажешь, — ухмыльнулся Дэн.

— Увидим, — ответил я.

Отец всегда произносил это слово с точно такой же интонацией. Тут мне стало жаль, что он так и не оценит моего коронного выстрела и даже Виктору Пантелеичу я похвастаться не смогу. Хотя, о чём тут сожалеть? Вот-вот настанет момент, когда все зааплодируют и даже Дэн лопнет от зависти.

Светка сделала шаг ко мне, но Нестор удержал её за плечо. Они переглянулись, и как всегда, поняли друга без слов: с ружьём в руках для себя я был не менее опасен, нежели для других.

— Саша, — повторила сестра, — положи ружьё на место. Пожалуйста.

Она говорила спокойно, но как-то неестественно громко.

— Не мешай. Думаешь, плясать под тебя буду? Ошибаешься.

— Ребят, вы чего?

Нестор попытался нейтрализовать надвигающуюся беду, но никто его не услышал.

— Да не мешайте вы ему, — снова вмешался Дэн, — может, он в книгу рекордов Гиннеса попадёт. Прямо из местной «колупаевки».

Тогда я увы не понимал, что у каждого из нас есть слабое место, кнопка, на которую ни в коем случае нельзя нажимать, и ответил Дэну словами, без которых, возможно, адский механизм бы не сработал, и надвигавшая гроза легко прошла бы мимо.

— А ты вообще заткнись. — Голос у меня был вкрадчивый и тихий. — Тебя в Штаты пока тоже никто не звал. Из местной «колупаевки». Ты что, всерьёз думал, мы не знаем, откуда шмотки?

Светка широко раскрыла глаза и тихо проговорила:

— Саша…

Больше слов у неё не было, я удивил сестру во второй раз. Она стояла, опустив руки, и растерянно поглядывала то на меня, то на Дэна. Мила хлопала ресницами, Нестор молчал.

— А что? — ответил я, — ты до пенсии будешь ему лапшу вешать?

Дэн сильно покраснел, в глазах промелькнуло не свойственное ему выражение беспомощности, и непревзойдённый сердцеед на мгновение стал слабым и по-детски обиженным. Скорее всего, ребята не успели этого заметить, ведь Дэн быстро пришёл в себя: он ухмыльнулся и презрительно смерил меня взглядом. Если бы я знал, о чём он подумал тогда, то сразу отнёс бы ружьё на место и постарался больше о нём не вспоминать.

Я поднял ствол и стал не спеша опускать. Нестрашно, если пострадают соседские парники или вторая яблоня: отец всё равно собирался осенью её спилить. Конечно, пуля могла попасть в стену нашего дома, но меня не пугало даже это, ведь в тире пульки всегда остаются в стене. Крышка консервной банки с красным кусочком обёртки слегка качнулась вправо, затем пошла влево, потом снова вправо и наконец остановилась. Я всегда предпочитал стрелять между ударами сердца, поэтому мне часто приходилось ждать, когда оно успокоится, чтобы мушка не ходила ходуном. Теперь же пульс был абсолютно спокойным. Мною полностью завладело чувство невероятной лёгкости и, ловя мишень, я уже слышал аплодисменты и радостные возгласы друзей. Даже Дэн вытаращит глаза и скажет: «Ништяк», Нестор от души пожмёт мне руку и хлопнет по плечу, а Светка перестанет сердиться, пропоёт «Тушь» а, быть может, даже крикнет: «Качать именинника!» Я прислушался к своему дыханию. Вдох-выдох — раз, два, три — вот оно золотое мгновение!

Однако сладкого триумфа не последовало. Как известно, выстрел из охотничьего ружья — это хороший удар в плечо, и я шлёпнулся на грядку с кабачками, сильно ударившись об один из уже вполне созревших плодов. Я лежал на грядке, жмурясь от боли и ухватившись руками за пострадавшее место. Светка и Нестор бросились ко мне. Я не только осрамился, но и стал объектом ненавистной мне жалости, но хуже всего было вовсе не это. Открыв глаза, я разом протрезвел: в двух шагах стоял Дэн и преспокойно целился в консервную банку из отцовского ружья.

— Да вы что, все чокнулись? — крикнула Светка.

Её нервы не выдержали столь богатый впечатлениями праздник, но это был далеко не последний сюрприз.

— Дэн, — наконец обретя дар речи, произнёс я, — оружие не твоё. Отдай.

— Аааа… Конкуренции испугался… Значит, тебе можно, а мне нет? Так что ли?

— Дэн, это не игрушка, — снова попытался вмешаться Нестор.

— А кто тут играет? Вроде в школе олимпийского резерва у меня первый разряд. Ещё и кандидат, вроде.

Нестор шагнул было к нему, но тут же остановился, нервно покусывая губу. Тут Мила, слегка пошатываясь, подошла к лопате, сняла консервную банку и поставила её себе на голову.

— Сбивай, Дэн.

Конечно, древний английский лучник легко сбивал яблоко, лежавшее на голове приятеля, а молодой повеса из Царской России выбивал пулей часы из рук барышни, но Дэн едва ли смог сравниться с ними. Консервная банка на голове Милы напоминала декоративную шляпку и весьма гармонировала с её кукольным лицом. Мила хлопала ресницами и совершенно по-дурацки улыбалась, совсем как дама из какого-нибудь тупого телевизионного спектакля.

Светка решительно встала, загораживая спятившую подругу собой.

— Прекратите. Оба.

— Светик, — подражая Нестору произнёс Дэн, — отойди. И с чего ты взяла, что я промажу?

— А с чего ты взял, что попадёшь?

Голос у неё был очень звонкий. Она всегда говорила громче, когда боялась. Мила молча обошла Светку и встала впереди.

— Мила, уже не десять шагов, — заметил новоиспечённый снайпер, — отодвинься назад.

Та молча повиновалась. Дэн действительно не сомневался, что попадёт. Он был во власти того самого чувства, с которым мы когда-то резвились на велосипедах перед едущими машинами. Помню, как один шофёр кричал нам что-то матерное, а мы смеясь отвечали: «Не подавайте плохой пример!» С тем же чувством мы на спор ныряли в карьер, не зная дна, и на пятом этаже свешивались с подоконника, вытянув ноги. Тогда мы не допускали мысли, что с нами может произойти что-то плохое. Опасности не существовало, мы считали её смешной «пугалкой», придуманной наивными взрослыми, чем-то вроде бабы Яги, забирающей капризных детей.

Однако в ту минуту, когда я смотрел на Дэна, опускающего ствол, опасность предстала передо мной во всей своей красе. Мысль о том, что кто-то может пострадать из-за моего безрассудства, внушала ужас, страх непоправимой беды, которая ещё не произошла, но вот-вот случится. Сердце стучало где-то в горле, а тело будто стало каменным, совсем как во сне, когда пытаешься бежать и не можешь. По дорожке между кабачками и клубникой шла варакушка, маленькая светло-бежевая птичка с узорчатой васильковой грудкой. Она шла не спеша на тоненьких, будто проволочных ножках, олицетворяя собой мир, который всегда жил мудро и правильно, не поддаваясь мелочным страстям.

Тут я услышал Светкин пронзительный крик — варакушка метнулась вверх тёмным пятнышком.

— Эгей! Смотрите, смотрите мой хип-хоп! Эй-ей-ей-ей!

— Да видели твой хип-хоп. Сто раз, — проворчал Дэн, прицеливаясь.

— Такого не видели, — сладким голоском пропела сестра.

Я взглянул на неё и открыл рот от удивления: Светка резко сдёрнула с себя белую футболку, оставшись в шортах и лифчике. Она победоносно размахивала футболкой над головой, однако лицо у неё было очень бледное, почти как в тот день, когда я чуть не упал с балкона. Мила широко раскрыла глаза, затем недовольно скривилась.

— Нестор, врубай «Bad bous»! Погромче!

Дэн как раз стоял у стола, и Нестор получил возможность подойти к новоиспеченному снайперу чуть ближе. Старенький чёрный кассетник «Весна» играл лишь будучи поставленным на попа, клавиша перемотки порою заедала, однако плёнку он не жевал и воспроизводил довольно громко. Нестор легонько постучал подаренной кассетой о колено, вставил её в магнитофон и перемотал плёнку. После небольшой паузы мулатки снова заголосили:

— «Bad bad boys, Come with me, come with me…*

Светка вразвалочку прошлась по дорожке. Это был шутливый приём, когда танцор притворяется будто ничего не умеет, чтобы вскоре показать себя во всём блеске. Сестра послала Дэну воздушный поцелуй, и тот невольно расплылся в улыбке, однако ружья из рук не выпустил. Мила готова была взбеситься, однако не уходила. Светка провела рукой по бедру, делая ненавязчивый акцент на своих знаменитых шортах «Моntana». Они были сделаны из джинсов. Чтобы получить эффектные разводы на ткани Светка сварила их в стиральном порошке, затем отрезала штанины и вычесала место среза массажной щёткой. Получилась бахрома. Потом она позаимствовала у тёти Жени этикетку — так обычные тверские джинсы реинкарнировали в шорты «Моntana».

Светка прошла по дорожке, но уже одним из тех шагов, что так упорно репетировала дома: пританцовывая она ходила по квартире, чистила зубы и даже мусор выносила в стиле «хип-хоп».

Я вдруг почему-то вспомнил далёкое седьмое ноября. Тогда мы со Светкой остались дома одни и от скуки решили написать плакат: «Да здравствует великий советский народ — строитель коммунизма!» По телеку показывали парад советской армии, а мы, отыскав старую географическую карту, на белой обратной стороне старательно выводили карандашом крупные буквы. «Народ» и «коммунизм» у нас не поместились, поэтому пришлось написать покороче: «Да здравствует революция!» Ёмко и не менее патриотично. Фон мы закрасили акварелью, того же алого оттенка, что и знамёна, а буквы оставили белыми. Родители, вернувшись домой, пришли в восторг, хоть буквы и вышли немного кривыми и чуть-чуть «валились» вправо.

Светка продемонстрировала ещё несколько популярных движений — при этом каждый следующий элемент был сложнее предыдущего — и начала импровизировать, подмешивая к хип-хопу чуть-чуть «востока» и «гимнастики». Сестра садилась на шпагат, выписывала ногами кренделя и самозабвенно крутила бёдрами. Она улыбалась Дэну, игриво кивая в сторону двери, однако смотрела вовсе не на него, а на то, что происходило сзади. Нестор двигался к Дэну: шажок за шажком всё ближе и ближе. Нестор казался спокойным и сосредоточенным. Его чёрные волосы, завязанные в хвост, немного растрепались, выбившаяся прядь упала на лицо, и он, нервно поморщившись, заправил её за ухо.

— Ееее… А-ха… Ееее… А-ха, а-ха… Ееее… А-ха… Ееее… А-ха, а-ха… — голосили мулатки.

Сказать по правде, щеголять в лифчике с таким же успехом мог бы и я. Как известно, мы сестрой близнецы, и пикантная часть тела, которую она отважилась продемонстрировать всем, мало отличалась от моей. Светка сделала соблазняющий жест, но вышло так, будто она просто, вкусно поев, гладила себя по животу. Если бы она решилась исполнить этот танец на конкурсе, её либо исключили бы из комсомола, либо вручили гран-при.

— «Bad bad boys, Come with me, come with me… — девушки из «Миди-макси» продолжали звать плохих мальчиков.

Они входили в раж, и сестра не отставала: она придумывала всё новые и новые движения: то подражала механической кукле, то напротив притворялась, будто в её теле нет ни одной косточки, она извивалась змейкой, сжималась пружиной и скакала как чёртик под лобовым стеклом. Мы зачарованно следили за ней, однако Мила не двигалась с места, держа консервную банку в руке. Мама часто говорила: «Упрямство не имеет мозгов», а если человек пьян, да ещё и упрям, тогда вообще пиши пропало.

— Come with me, come with…

Вдруг музыка смолкла, магнитофон издал что-то вроде «пиу-пиу-иииии…» и окончательно затих. Я бросился к нему и снова нажал кнопку воспроизведения, но в ответ раздалось лишь кваканье и нечто похожее на визгливый лай. Я стал вынимать кассету, и за ней спутанным серпантином потянулась тоненькая коричневая плёнка. Кассету зажевало. Дэн будто очнулся от сна:

— А… Хитренькие! Отвлечь меня хотели? Не суйтесь — хуже наделаете.

Помню, как Светка зажмурилась, как Нестор за спиной Дэна поднял руку, и как Мила снова поставила консервную банку на голову и чуть приподняла подбородок, чтобы та не упала. Выстрел грянул, и эхо на несколько мгновений повисло в воздухе. Мила качнулась вперёд, закашлялась и упала на колени, держа ладонь у рта.

Наша старая теплица, пёстрые грядки с цветами, белое платье Милы — всё вдруг смазалось и поплыло как картинка, написанная акварелью, что-то сильно ударило меня в плечо и в висок, щёку обожгло крапивой, в глазах потемнело… Где-то далеко я слышал Светкин голос, она звала меня, успокаивала, и уже не наяву, а где-то в глубине сознания я видел Джакузи, и он летел. Летел низко, тяжело, но всё-таки летел.

Глава 5 "Баня-ремонта"

Рассказ продолжает Света Роголёва

За всю жизнь лишь дважды мне было по-настоящему страшно. Первый раз — когда Сашка чуть не разбился, и второй — когда он упал после выстрела. Брат упал, и мне вдруг захотелось зажмуриться; вот открою глаза и увижу, что ничего не было: ни дня рождения, ни танца, ни ружья.

Стыдно признаться, но во время танца я думала о Несторе. Боялась, что он меня не простит. А ему было вовсе не до ревности, и это даже чуть-чуть обидно. Нестор думал, как обезвредить Дэна. Мужики — это всё равно что дети. Так считает мама. Она права, но исключения всё-таки бывают.

Отец всегда говорил: «У страха, мать его, глаза велики», и это правильно, ведь если сильно перепугаться, даже бревно покажется трупом. Я металась между Сашкой и Милой. Та, испуганно хлопая ресницами, разглядывала розовую кашицу у своих ног. Если бы я тогда могла соображать, то поняла бы, что в нашем случае не может быть ни двух раненых, ни двух трупов. Когда Дэн выстрелил, ребята стояли слишком далеко друг от друга.

Краем глаза я видела, как Нестор сильным рывком отнял ружьё у Дэна. Как ни странно тот не сопротивлялся. Даже издалека было видно, какие красные у Дэна уши. Они всегда краснеют, когда он волнуется. Нестор и есть то самое исключение, без него мы все бы пропали.

— Нестор! — крикнула я, — беги к охранникам, у них телефон, скорую! Быстро!

Нестор щёлкнул предохранителем и, отойдя на несколько шагов, спокойно произнёс:

— Светик, не суетись. Охранники сейчас сами придут. Скорую не надо. Рвота, обморок… — Он кивнул с сторону Сашки. — Нефиг медицину беспокоить. Я… это… ружьё вверх сделал. Успел. Он хоть как не попал бы. Мила, чего расселась? Бери ведро, убирай своё… Как там… «Произведение из кустов».

Он часто сбивается, когда говорит, и у него это так чудесно выходит! Однажды наша литераторша сказала, что Нестор двух слов связать не может, а он ответил: «Два могу. А нафига мне больше? Я спортсменом же буду, а не писателем». Весь класс хохотал, а Нестора с урока выгнали, правда, завуч потом за него заступилась. Ещё бы, и с гитарой выступал, и в баскетбол играл за школу.

Нестор с ружьём в руках быстро зашагал к дому. Мила встала, взяла первое попавшее ведро и побрела к бочке. От Нестора веяло таким спокойствием, что его невозможно было не послушаться. Дэн, до этой минуты стоявший столбом, подошёл к ней со словами «давай помогу» но она, не замечая его, двинулась дальше. Мила подошла к бочке и осторожно, стараясь не замарать белое платье, зачерпнула воды. Странно было видеть наше испачканное землёй ведро в её руке с ярко-красным маникюром.

Я подняла валявшуюся в лопухах футболку и надела. Сашка лежал на боку, уткнувшись лицом в заросли крапивы.

— Саша… Саша! — Я осторожно подвинула его и встряхнула за плечо. — Сашечка, ты не виноват, все-все целы, Сашечка, миленький, ты только открой глаза, пожалуйста… Только открой! Я тогда… Тогда… Тогда две недели с Нестором видеться не буду!

Последние слова я прошептала, чтобы Нестор не услышал. Смешно, конечно, так выторговывать спасение у судьбы, но со страху чего не пообещаешь! За короткое время я успела мысленно пережить почти настоящую утрату Сашки. Невероятно жутко представить хоть на секунду, что у меня нет брата.

По мнению многих, близнецы связаны настолько, что могут читать мысли друг друга и чувствуют боль одновременно. Мы с братом не обладаем телепатией и можем болеть врозь, но однажды нам всё-таки удалось блестяще подтвердить это мнение. Сосед увидел, как мы перелезали через балкон в гости к Дэну и донёс родителям. Тогда нас с братом поразил общий недуг: болело ниже спины.

Потом Сашка схватил бронхит, я же отделалась насморком. В то время брат нарисовал для меня шапку Снежной королевы. Тогда я увлекалась рисованием. В мультфильме королева похищала Кая в высокой шапке, а не в короне. Я не очень хорошо её запомнила, а посмотреть повтор передачи «В гостях у сказки» не могла из-за школы. Больной Сашка остался дома и вызвался мне помочь. Потом, увидев его рисунок, я громко хохотала: королевская шапка напоминала отцовские плоскогубцы, если положить их рукояткой вверх. Родители тоже смеялись. Сашка и сам смеялся, но я знала: ему обидно. Он часто скрывает свои чувства, и это порою пугает. Как бомба замедленного действия; молчит-молчит, но уж если рванёт, так мало не покажется.

Мама говорит, что иногда человек должен совершить плохой поступок, чтобы не делать гадостей потом. В наш день рождения каждый из нас поступил плохо. Может быть, и не гадко, но плохо — это точно.

— Саша, Сашечка… Ну очнись! Я тогда у тебя за всё-всё прощения попрошу!

— Сейчас очнётся, — сказал вернувшийся Нестор, — бери его под мышки, в дом понесём. Мила, ты… тоже с нами. И бутылки прихвати. Мила, наблюдавшая, как розовая кашица, смешиваясь с водой, впитывается в землю, удивлённо на него взглянула. Выражение её лица изменилось, она выглядела смущённой, что раньше было ей совсем не свойственно.

— Почему? — тихо спросила она.

— Говорю же, сейчас патруль появится. Сами отбазаримся. Не обижайся.

— А мне что делать, товарищ командир? — подал голос Дэн.

Если бы наш отец в тот момент увидел выражение его лица, то сказал бы: «Ну и морда… Кирпича просит».

Никто не ответил.

Мы подняли Сашку и понесли. Никогда не думала, что он такой тяжёлый. Я и не заметила, как брат пришёл в себя:

— Эй-эй, вы чего? А ружьё… Ружьё где?

— У тебя на балде, — проворчала я, осторожно опуская его на землю.

Меня слегка трясло. От недавнего страха, от стыда, от злости. Я опустилась на траву, схватила брата за плечи и принялась трясти, повторяя: «Идиот, идиот, идиот…» Нестор крепко обнял меня сзади и оттащил от Сашки:

— Светик, волнуйся за брата маленько поменьше. А то убьёшь ненароком.

Наша литераторша непременно отчитала бы его за это «маленько поменьше».

— И убью! — крикнула я вырываясь, — так ему и надо!

Нестор стиснул меня ещё крепче и стал гладить по голове: — Ну… Убьёшь — сама плакать будешь. А ты, Сань, не сиди. Положь ружьё на место. Оно в доме. И чтоб батя завтра ничего не понял. А то тебе кирдык — «Кубка» не видать.

Мне ужасно захотелось уткнуться в плечо Нестора и зареветь, но от его тепла я немного успокоилась. Сашка воспрял было духом, но тут же опять сник. Я видела его таким подавленным, когда мы переехали: уж очень он тосковал по старой квартире. Взрослые недоумевали: «Неужели можно так страдать в девять лет?» Мы давно собирались съездить на Юг, и Сашкино горе стало последним толчком.

На море брат понемногу оттаял. Однажды мы поймали на берегу ящерку и посадили её в банку. Мы ловили для неё мух, каждый день меняли песок и часами просиживали вокруг банки, наблюдая. Ящерка — тоненькая, серая, с глазками-бусинками — то металась по дну, то наоборот, застывала будто каменная. Лапки у неё были коротенькие, смешные, похожие на лягушачьи. Однажды, меняя песок, мы опрокинули банку. Ящерка побежала по столу — я поймала её за хвост, и она подарила его мне, как это принято у ящериц. Брат успел накрыть беглянку банкой, а хвостик — мягкий и тоненький — извивался в пальцах. Мы держали его по очереди пока он не затих. Ящерка снова застыла как каменная, а на стекле рядом с ней появилось кровавое пятнышко. Увидев его, мы оба вдруг ощутили неловкость и стыд. Помню, как долго молчали, а потом брат спросил: «Что, не по себе?»

И мы решили её отпустить. Как сейчас помню её на большом сером камне, среди песка, скудной травки и осколков мелких ракушек. Ящерка, будто не веря своему счастью, на мгновение застыла, затем побежала по камню, перебирая лапками так быстро, что рябило в глазах.

После этого случая Сашка стал прежним, переболел. Тогда он читал какую-то книгу, и была там фраза: «Всё утраченное восполнится». Не знаю, как люди, а вот ящерицы знают это хорошо: один хвост потеряешь — другой отрастёт. Быть может, поездка на Юг снова спасла бы Сашку, но денег на неё не было. Значит, нужно искать другое средство, и я его нашла. Оставалось лишь дождаться тренировки. Конечно, исправляя, можно наделать хуже, но без риска не проживёшь.

Дэн слонялся между грядками.

— Что, — нагло спросил он, — решили мне бойкот устроить?

Тут меня снова захлестнула злость. Очень хотелось хоть кого-нибудь стукнуть. Я подошла к Дэну и с размаху хлестнула его по щеке. Он встряхнул головой и зажмурился, наверное, не мог поверить, что получил оплеуху. Придя в себя, разозлённый и красный, он замахнулся на меня, но за его спиной тут же вырос Нестор. Дэн едва доставал ему до плеча.

— А ну остынь. Или на Кубок Урала… Забьёшь. Он тебе не понадобится.

Если бы в его голосе слышалось хоть немного волнения, возможно, он и ударил бы меня, но угроза, произнесённая спокойно, почти всегда срабатывает. Дэн, часто дыша, отступил назад.

— Да не боись, баб не бью. А дур тем более, — проговорил он, отдышавшись.

— Да пошёл ты, — сказала я, — и «бутафорию» свою забирай.

Когда-то мы нашли в бабушкином шкафу чучело сороки. Оно показалось мне красивым: чёрные перья отливали бирюзовым и сизым, а вот Сашка его испугался. Он не понимал, для чего нужна «эта дохлая птица». Бабушка объяснила ему, что это чучело, бутафория, и что хранится оно в доме для красоты. С тех пор брат и называл так всё плохое и фальшивое.

Дэн даже не взглянул в сторону подаренных им бейсболок. Он презрительно сплюнул и зашагал к калитке. Открывая её, он обернулся и крикнул: "С радостью свалю! На фига вы мне сдались! Скукотища! Не днюха, а детский утренник!"

Никто не ответил. Его болтовня никогда не задевала ни меня, ни Нестора. Я жалела Дэна с тех пор, как его отец ушёл из семьи, жалела даже когда он стал всем хамить и задирать нос. Мама часто говорит: «Хамит — значит, страдает». А Сашка, однажды разозлившись, сказал: «Быть страдальцем очень удобно: любую гадость тебе простят, оправдание найдут, да ещё и пожалеют вдобавок». В общем, иногда пинок — лучшее лекарство от страданий.

Вскоре на дороге появился низенький таджик. Он шёл быстро и почему-то улыбался. Странно, патруль обычно не ходит в одиночку. Нестор взял меня за руку, мы вышли за ворота. Трава давно высохла. По дороге, шурша по серым камушкам, ехал мальчишка на велосипеде. За ним молодая женщина в шортах катила сумку-тележку, набитую пластиковыми бутылками. Где-то вдалеке жужжала пила, облака чуть-чуть золотились, и небо за деревьями уже начинало розоветь. Спокойный вечер будто проглотил выстрелы. Должно быть, люди приняли их за звуки взрывающихся петард. Нестор выбрал верный ход; глупо убегать от опасности: боишься — иди напролом!

Мы пошли навстречу таджику. Если повезёт, он даже проверять не станет. Я уже набрала воздуха, чтобы начать разговор, но Нестор сжал мою руку, давая понять, что будет говорить сам. Он опасался, что со страху я взболтну лишнее, хотя сам прозвал меня «патологичной отличницей», по своему обыкновению коверкая слово «патологический». На самом деле я лишь хорошистка, но учительницы при знакомстве всегда принимают меня за отличницу. Незнакомые мамы просят меня посидеть с их детьми, отлучаясь за газировкой или мороженым, а знакомые стараются заполучить в подруги своим дочерям. Одним словом, вид у меня крайне положительный, но всё-таки я излишне напориста, когда волнуюсь.

— Добрый вечер, — с улыбкой проговорил Нестор.

— Салом, — ответил таджик.

Он сиял так, будто выиграл миллион. «Притворяется». Я вздохнула и постаралась расслабить лицо; есть у меня такая привычка: всегда закусываю нижнюю губу, когда волнуюсь.

— Стройка-ремонта, крыша-ремонта, баня-ремонта-нада? — затараторил таджик.

«Зубы заговаривает, чтобы мы бдительность потеряли».

— Что? — не понял Нестор.

Он ожидал другого вопроса.

— Стройка-ремонта, крыша-ремонта, баня-стройка, баня-ремонта — всё сделаю!

— Ааааа… — Нестор улыбнулся. — Нет, спасибо. Нам тут только мозги-ремонта надо. Некоторым.

— Всё-всё-ремонта! Всё могу ремонта! — не унимался таджик.

«Это был, действительно, строитель. И как я сразу не поняла»?

— Не надо… — Нестор обнял меня за плечо. — У неё батя мастеровой. И сама тоже гвозди классно забивает. Не жена, а клад. Как раз мы тут… Это… После свадьбы. Медовый месяц отмечаем.

Однако Нестор старался зря: таджик совсем не чувствовал себя лишними и не думал уходить. Не зря отец говорит: «Некоторых чурбанов, мать их, на удочку тактичности не поймаешь» Однажды он пошутил: «Эх вы, современная молодёжь, даже врать не умеете. Вешаешь лапшу на чьи-то уши — сперва сам её попробуй. Только тогда убедительно получится». И я тут же представила себе медовый месяц с Нестором. Перед глазами засверкало море, песок приятно обжёг босые ступни. Нестор посадил меня на плечи и побежал. Берег… Пантон… Мы с разгона бултыхнулись в воду…

— Хушбахтӣ, хушбахтӣ! Счастья вам! — Он театрально развёл руки. — Надо ремонта? Крыша-ремонта… Баня-ремонта…

— Не надо нам ремонта! — не выдержала я, — других спросите.

Таджик наконец понял и закивал, однако всё равно всучил Нестору мятый листочек с телефоном:

— Расул, я, Расул, крыша-ремонта, баня-ремонта — всё могу…

Деятельный Расул пошёл дальше предлагать «ремонта». Нестор подхватил меня и закружил.

— Уууууха-ха! — завизжала я, повисая у него на шее, — пронесло! Нестор, ты гений! Что бы мы без тебя делали!

Он вдруг помрачнел:

— Ага, — язвительно сказал он, — нормально бы посидели. Водяру же я принёс.

— Неважно, — прошептала я, уткнувшись в его плечо.

Нестор такой спокойный и сильный, что я иногда удивляюсь: почему в него не влюбляются все девчонки? Хотя это хорошо.

— Сашка, пронесло! — крикнула я, вбегая в дом. — Пронесло! Пронесло-о! Думали охранник, а это строитель. Пронесло! Ты ружьё завернул? Как отец делает?

— Конечно.

— А ключ где?

— Под стулом. Отец туда его кинул. Думаешь, охранники уже не придут?

Брат говорил тихо и размеренно.

— Да нет, уже были бы тут! Что им теперь, все дачи проверять? Непонятно же, откуда громыхнуло! Перестраховались мы с Нестором… Перестраховались! Ну, это как отец говорит: «Лучше, мать его, перебдеть, чем недобдеть…»

Я тараторила, а брат улыбался. Он очень походил на актёра, старательно играющего роль. Будучи в нормальном настроении он сказал бы «без сопливых знаю» или «угум». Мила, уже успевшая умыться, вертелась перед зеркалом. Она вынула из сумочки блеск для губ и кивнула мне, вертя в руке поблёскивающий розовый флакончик. Это означало: «Смотри, что я прикупила, хочешь покраситься»? Это очень удобно: одновременно хвастаться и делиться. Я подняла вверх два больших пальца и покачала головой. Было не до косметики, брат очень меня беспокоил. Я всегда чувствую, когда ему по-настоящему плохо. Мне захотелось, чтобы Сашка посмеялся над нашим языком жестов, даже обозвал примитивными клушами или покрутил у виска, но он просто улыбался. Спокойно и безмятежно. И это пугало.

— Мила, — сказала я, — идём помоем посуду. А пацаны пусть отдохнут.

Глава 6 Тишина и "хвост"

Рассказ продолжает Виктор Пантелеевич (тренер)

Стрельба — особый вид спорта, противоречивый и таинственный. В тире просторно и светло, но его в шутку называют подвалом. Одно очко, одна маленькая, ничтожная единица может решить судьбу, «подзатыльник» упирается в плечо, а вовсе не в затылок, «пятёрки» никто не любит… Но одна из главных загадок и противоречий — Тишина. Она предшествует выстрелу. Поэтому стрельба — тихий вид спорта, хоть многие и не верят.

Ещё слишком рано. Слышно даже, как мои ботинки по бетонному полу шуршат, шумит вентилятор. Ветерок суетливо треплет красный уголок вымпела. Вымпелы — жёлтые, белые, синие с красным — почти закрывают стену. Есть среди них и новенькие — яркие, и совсем старые, выцветшие от времени. Многое изменилось за двадцать пять лет, но жёлтые пятна на потолке не меняются. Не успевают у нас вовремя делать ремонт. Впрочем, грех жаловаться: недавно партию «переломок» привезли, установили перемотку мишеней. Много кабинетов пришлось обойти, но результат того стоит. А ремонт — это уже, как сказал бы мой отец, буржуазная роскошь. Ну ничего, и ремонта постепенно добьюсь.

С обеих сторон выстроились в ряд столики — квадратные, высокие, похожие на этажерки. На каждом стоит коробка перемотки — зелёная, будто к бледно-жёлтым стенам подбирали. От каждой коробки к щиту с мишенью тянутся белые канатики. Как провода. Занятная штука эта перемотка «Свет». Это как в песенке поётся: «Нажал на кнопку чик-чирик…» — и мишенька сама к тебе приедет. Пять деревянных щитов в ряд у одной стены и пять у другой — противоположной. Пятьдесят метров — есть, где развернуться, стреляем с десяти. Передвину-ка я стол. Первый, второй и третий — щиты кандидатов. Нужно быть поближе. Слева шкаф с кубками и стена с вымпелами. Блестящие кубки — серебряные и золотые, пузатые и тоненькие, большие и поменьше — громоздятся на шкафу.

А красный уголок с белой бахромой всё мечется… Неужто трусишь, а Пантелеич? Пора привыкнуть к выбору кандидатов за столько лет. Выбираем двух по количеству очков, а за троих душа болит. Душа… Поповское слово. Хотя, что скрывать? Все мы вспоминаем поповские слова, когда припрёт.

Шесть-сорок. Тишина… Лёгкий детский топоток в коридоре. Это Витуся, внучка нашей уборщицы Анжелики Петровны. Экзотическое имя "Виолетта" совсем не прижилось.

- Витусь, ты не дома, - слышится голос бабушки, - так что бегать перестань.

Анжелика Петровна отличается весьма внушительной комплекцией, ходит важно и чинно, никогда не гремит вёдрами и даже швабру держит как скипетр. Иногда мне кажется, что судьба ошиблась, и ей следовало бы восседать на троне, а не драить пол. Говорит она тоже по-королевски: негромко, размеренно и властно.

- Ну поцему, поцему, бабуня? Никому зе не месаю! Девочка сильно картавит и говорит не "бабуля", а "бабуня".

- Ребята сейчас придут, им готовиться нужно. А ты тут топочешь как слон.

- Ну хоцу побегать, бабуня, хоцу-хоцу!

- А ты бегай как дядя-болерун, на цыпочках.

Невольно улыбаюсь. Дядя-болерун это бармалей из балета "Доктор Айболит" . Побывав в театре, Витуся без памяти в него влюбилась. Родители Витуси где-то челночат, поэтому её и воспитывает бабушка.

- А ты представь, что ты дядя-балерун и шприц у Айболита украсть хочешь. Будешь шуметь - он тебя заметит.

Топоток постепенно стихает, видимо, идея удалась.

Снова шаги. Ребята начали собираться. Здороваются вполголоса — чувствуют Тишину. Не знают о ней, но чувствуют. Илья Никифаровский, лентяй и весельчак, сегодня пришёл раньше всех. Улыбается, понимая моё удивление. К стрельбе его приобщили родители, чтоб сын, по их словам, «без дела не болтался». Вслед за ним подруги: Ирина и Наташа. Обе чем-то очень довольны, уже в термокостюмах, старательно причёсываются и наводят боевой раскрас. Зачем, если козырёк и наглазник скоро всё закроют? Девчата, разминаться пора. Вслух я этого не говорил, но подруги тут же закончили марафет и приступили к разминке. Ильнур Мамедгалиев небрежно бросает спортивную сумку на пол, слегка покусывает губу. Хочет быть в числе кандидатов, но пока не дотягивает. Пятьсот семьдесят шесть очков — его потолок. Пока. Потерпи ещё полгода, Ильнур.

Борис Клеменко, настырный, худенький новичок, поглядывает на столики кандидатов. Ему до кандидата ещё года два. Каблучки в коридоре зацокали. Борис поморщился: директрису узнал. Сейчас она войдёт и скажет: «Беспорядок у вас, Виктор Пантелеевич! А ведь мы должны подавать воспитанникам пример…» А я с улыбкой отвечу: «Зато у нас чисто, Вера Павловна!» Ещё бы, сам сегодня пол и столики протирал.

В разноцветных облегающих термокостюмах ребята похожи на космонавтов будущего. Продолжают разминку: отжимания, приседания, наклоны. Директриса вошла, едва кивнув.

— Опаздывают ваши кандидаты, Виктор Пантелеевич! Хромает дисциплина, хромает…

Голос у неё сладенький и грустный, будто сетует на судьбу. Отвечаю спокойно, мол, ещё рано, в семь ноль-ноль начинаем разминку. Она нарочно тренировку назначила в восемь утра. Одновременно с пистолетчиками. Раннее утро и жара — что может быть хуже? Да ещё и пистолетчики скоро застрекочут. Вера Павловна нарочно поворачивается к Борису Клеменко. Немудрено, ведь он испытывает к ней особую неприязнь.

— Не принесёшь мою сумочку? Она в комнате для отдыха. Не волнуйся, успеешь размяться.

Борис немного потоптался на месте и нехотя пошёл. Я мог бы ему запретить, но не хочу подливать масла в огонь, ребята и так на нервах. По их словам, «у Кобры жуткая аура». Выдумали прозвище, чудики.

Близнецы Рогалёвы легки на помине. Света как всегда уверенная и решительная: спортсменка, комсомолка — одним словом, красавица. А брат её Сашка какой-то вялый. Видать, не проснулся ещё. Говорю ему:

— Соберись, Саша. Или опять в хвосте будешь.

Сашка улыбается: не удаётся мне злость в нём разбудить. Сестра толкнула его локтем: поздоровайся, мол, с директрисой. Та любит, чтобы здоровались по полной форме — громко, отчеканивая каждую букву. «Здравствуйте, Вера Павловна!» — выпалил как робот. Почему-то Светлана избегает встречаться со мной взглядом. Обычно ребята прячут глаза, если я хмурюсь или зову их по фамилии. Обращение по фамилии на их языке называется «первым и последним предупреждением Пантелеича».

Смотрю на отцовские часы с большим круглым циферблатом. Секундная стрелка — красная и тоненькая — бежит по кругу. Шесть-пятьдесят. Девчата поглядывают на дверь — ждут Крестовского.

Быстро входит Борис Клеменко, брезгливо, будто дохлую крысу, несёт чёрную, блестящую сумочку. Вера Павловна кивает ему, показывая знаком «поставь, мол, на стол». Борис ставит сумочку на уголок стола и поспешно уходит в раздевалку, директриса берёт её и кладёт прямо на мой тренерский журнал. Думает, меня можно этим задеть. Наивная.

Вот и Крестовский, сегодня почти не опоздал. На красной спортивной сумке самодельный значок с надписью: «Ты тоже сумасшедший». Когда-то он привёз эту моду с соревнований. Теперь все ребята берут крышки от бутылок и садят английские булавки на клей. Помню, как мать Крестовского приходила, жаловалась, что сын от рук отбился, умоляла подход к нему найти: «Виктор Пантелеевич, вся надежда на вас, он ведь у меня теперь безотцовщина…» «Ножки буша»* принесла, да ещё и поясную сумку с заграничной надписью пыталась всучить — не взял. Вот чудачка… Ко всем у меня одно отношение. И уж если в войну с голоду не помер, так сейчас и подавно не помру. Вслух я, конечно, этого не сказал: смешно кичиться военным детством. А сумка… Не хватало мне ещё этих буржуазных штучек. Не взял, да ещё и пожурил её слегка: «Построже с сыном и без причитаний, Евгения Александровна. Не будет он у вас безотцовщиной, если сами его ненароком туда не впишете».

Крестовский слоняется по тиру, отвлекает девчат от разминки. На сей раз традициям не изменил. Хмурю брови:

— Крестовский, разминка тебя не касается?

Идёт разминаться: получил дозу внимания… Вторая его традиция — торчать у столика после команды «Принято». Можно случайно уронить винтовку, поэтому после этой команды положено класть её на столик и отходить в сторону. Обычно Крестовский маячит рядом, пока я на него не зыркну. Тогда сразу отходит.

Наконец входят двое остальных: Сергей Шестов и Вика Грач. Тоже в термокостюмах - фиолетовом и синем. На последних соревнованиях ребятам не очень повезло, в число кандидатов не попали, хоть и давно имеют первый разряд. Специально прошли в последний момент - притворяются, будто им всё равно.

— Всё-таки нет у вас дисциплины, Виктор Пантелеевич, — вздыхает Вера Павловна.

В ответ улыбаюсь:

— Это как же нет? Все ребята в сборе, разминаются…

Вера Павловна… Веруся. В школу олимпийского резерва она пришла худенькой рыжеволосой девчонкой в очках с толстыми стёклами. Из-за стёкол глаза казались огромными. Она всего пугалась, таращила огромные глаза и вечно роняла банку с пульками. Даже всплакнула однажды. Тогда я её рассмешил: сложил пальцы в кукиш и сказал: «Представь, что мушка — это фигушка. Так вот фигушка всегда должна быть под мишенью». Потом постепенно окрепла, выучилась, распустилась как цветок. Мастером спорта стала, а потом и директором. Теперь рыжеволосая львица в тоненьких очках с золотой цепочкой. Выучил на свою голову… Знаю, Веруся, для кого местечко отвоёвываешь… Каждый вечер приезжает на белой «волге» один тренер из пригорода. Черноусый. Ни дать, ни взять, горец.

Света Рогалёва закончила разминку. Протирает ружьё и время от времени поглядывает на брата. Уронила тряпку, и подзатыльник* дольше обычного подкручивала. Кивнула Сашке: проверь, мол, свой. По счастью, из его переломки больше никто не стреляет, но проверять настройку нужно всегда. Мне сперва показалось, что Сашка сонный, но нет, он, сокрее, спокойный. Даже равнодушный какой-то. Обычно у него при виде винтовки глаза загораются, а тут — на тебе: ушёл в себя. Разминаться сегодня не стал. Не вмешиваюсь. Иногда разминка может навредить.

Все кандидаты надели стрелковые костюмы. На фоне бледно-жёлтых стен и серых щитов горят их красные козырьки. Близнецы Рогалёвы в синих с чёрным куртках совсем неотличимы. Оба высокие, худые и носатенькие. Впрочем, костюмы, наглазники и козырьки уравнивают всех, не только близнецов. Теперь и худенький, неказистый Рогалёв, и коренастый красавчик Крестовский — все на одно лицо. Ребята занимают свои места: первый щит — Светлана, второй — Сашка, третий — Денис, четвёртый — Борис Клеменко. У Крестовского ухо слегка порозовело. Сегодня кандидаты почему-то не замечают друг друга. Даже не поздоровались. Казалось бы, ничего удивительного: многие замыкаются в себе перед соревнованиями, но что-то здесь не так. Раньше были ни разлей вода и всегда болтали.

Восемь ноль-ноль. Пистолетчики застрекотали, но Тишина не ушла, она лишь затаилась. Вера Павловна ходит между рядами. Ребята, едва заметно напрягаются, когда она подходит ближе.

— Первый щит к стрельбе готов!

Светлана выкрикнула эти слова громко и задорно, как на пионерском слёте. Однако прозвучал её голосок не звонко, а скорее, пронзительно. Света недаром стоит за первым щитом. Всегда первая.

— Седьмой щит к стрельбе готов!

Это Ильнур Мамедгалиев вклинился между кандидатами нарочно, чтобы всё-таки напомнить о себе. Потерпи, Ильнур.

Каждый называет номер щита. Почти все готовы, жду кандидатов.

— Третий щит к стрельбе готов!

Вот и Крестовский подоспел, ухо у него совсем пунцовое. Что же ты медлишь, Сашка?

— Второй щит к стрельбе готов.

Наконец-то. Голос у Рогалёва по-прежнему равнодушный. Светлана чуть поворачивается к брату. Что-то сегодня она не сводит с него глаз.

— Перемотать мишени! — командую я.

Светлана первая нажала кнопку перемотки. Бумажный квадрат поехал по канатику, будто по дороге. С некоторых пор я люблю смотреть, как белые квадратики с чёрными кружочками едут к щитам или столикам. Каждая мишень похожа на чёрную дыру в строгой паутине. Мишенька и есть чёрная дыра. Поглощает пульки. Крестовский, чуть помедлив, нажал кнопку перемотки. Иногда ему всё-таки не хватает выдержки: слишком рано нажимает спуск, поймав мишень. Спешит, ловит выстрелы. Если ловить выстрелы, пульки будут рвать мишень. Крестовский очень настойчив, но неудач своих в упор не видит и не хочет их анализировать. Поэтому не ведёт дневник. Полная противоположность Рогалёву.

Сашка нажал кнопку перемотки последним. Никак не может раскачаться. Равнодушно глядит перед собой. Соберись, Рогалёв! Я часто говорю с воспитанниками в мыслях, и они меня слышат. Сашка трудолюбив, настойчив, но чересчур много думает и сомневается, поэтому иногда суетится, но чаще передерживает выстрелы. Это и мешает ему догнать сестру.

Людям, далёким от спорта, стойка стрелка кажется нелепой и странной: ещё бы, стоять нужно боком, расставив ноги. Винтовка, довольно изящная, деревянная с поблёскивающим металлическим стволом, опирается на кулак или ладонь. Кому как удобнее. Рогалёвы стреляют с кулака, Крестовский - с ладони. Он ближе всех к моему столу. Целится вхолостую. Ребятам, склонным к полноте, таким, как он, правильная стойка даётся намного проще. Худым приходится тратить больше времени и сил, чтобы достичь того же уровня. Но худенькая Светлана всё равно лидирует. Девочки нередко обходят мальчиков. Ещё одно противоречие: холёные девичьи руки с длинными ногтями куда ловчее управляются с винтовкой. Командую:

— Пробную стрельбу начать!

Первые десять минут пристрелка. Выстрелы звучат негромко. Пневматика скорее щекочет барабанные перепонки. Рогалёв наконец включился. Движения точные, без суеты. Медленно опускает ствол, ловит мишень. Светлана встряхнула винтовку, пулька выпала из желобка. Перепутала: вставила пульку «юбочкой» вовнутрь — пришлось перезаряжать. Странно, она давно перестала этим грешить. Ну ничего, перезаряжать разрешается, но не больше двух раз. Сделала ещё два выстрела. Молодец, собралась. Пробные мишени Крестовского, отмеченные синими чернилами, уже лежат на столике. Денис меняет мишень, нажимает кнопку перемотки.

— Зачётную стрельбу начать!

Я говорил эти слова миллион раз: выкрикивал их, спокойно и чётко выговаривал, даже произносил вполголоса. Их всегда слышно. Тишина, снова Тишина… Она дарит удачу тому, кто ей приглянется. Как Хозяйка Медной горы. Впереди шесть серий, в каждой по десять выстрелов. Каждый стреляет в своём темпе, нужно лишь уложиться в установленное время. Снова едут по белым тугим канатикам бумажные квадраты — один за другим, будто по игрушечному шоссе.

Дождавшись белого бумажного конвертика с вырезанной серединкой, Света вынимает из него очередную мишень. Вставляет новую. Чуть-чуть спешит, поэтому мишень не вставляется. Сжала губы, старается не торопиться. Раньше говорила: «Не любит меня эта винтовка». Когда-то пробовала стрелять с ладони, но выяснилось, что винтовка «больше любит кулак». Теперь как родные.

У Сашки наоборот всё идёт как по маслу. Раньше и снять винтовку с предохранителя забывал, и ронял банку с пульками. Сегодня он будто с сестрой поменялся. Я никогда не верил в особую связь близнецов, но теперь эта странная перемена наводит на мысли: Света на время одолжила ему свой дар. Обычно она легко контролирует дыхание и безошибочно определяет нужный момент для выстрела. Три глубоких вдоха, три глубоких выдоха, далее нужно чуть-чуть подождать, чтобы в лёгких осталась нужная порция воздуха. Ни больше, ни меньше. Воздуха не хватает, значит, передержал — начинай сначала. Сделала ещё пару выстрелов. Выглядит спокойной, но всё-таки чувствуется в ней какое-то едва уловимое напряжение.

Не видится, а именно чувствуется. Для стрелка главное — чутьё. Порой он чувствует не только себя, но и других. Я мог бы подумать, что её стойка отслужила своё. Такое случается: на соревнованиях вдруг становится неудобно стрелять в привычном положении, но нет, здесь не тот случай. Мешает что-то внутри. Никогда ещё не обманывало меня чутьё. Соберись, Света…

У Сашки всё размеренно и чётко. Даже когда Вера Павловна подходит ближе, он не реагирует на неё. Наконец-то научился сосредотачиваться. Молодец, Сашка. Давно бы так. Раньше его нередко шатало. Шатание — первый враг стрелка. Бывает, поймал мишень, не зевал, не спешил, во время нажал спуск — и в этот момент предательски ведёт в сторону. И это снова Тишина, её проделки. Ползут, ползут белые квадратики по игрушечному шоссе. Растут на высоких, квадратных столиках чёрно-белые стопки мишенек. У Светланы самая толстенькая и аккуратная, у мальчишек потоньше. Сашка — левша, поэтому его стопка лежит слева.

Крестовский сегодня отстаёт от близнецов. Молодец Денис, решил победить свою торопливость. В таких случаях я говорю: «Повзрослел за сутки». Света снова опережает, но лишь по времени. Неизвестно, чьи показатели будут выше. Я мог бы предположить, что Светлана снова окажется впереди всех, если б Сашка как всегда медлил или наоборот суетился, но нет, нынче всё по-другому. Мальчишки собрали волю в кулак, а вот Светлана не совсем в форме, будто ждёт чего-то. Не хочет нынче Тишина ей помочь.

Тишина может принять, а может и оттолкнуть, но уж если приняла, не выпустит, внутри останется. Она когда-то спасла меня - от предательства исцелила. Наташа... Что же ты так? Пять лет прожили, потом собрала вещи и ушла. Предпочла более престижного, польстилась на его загранкомандировки, а мне сказала: «Ты весь в работе. Не по пути нам». На самом деле он просто чаще меня за границей бывал. Остался я один, в пустой квартире. Мог бы вернуться в Подмосковье к отцу и матери, но из гордости не захотел. Сперва тосковал, но Тишина помогла. Избавился от лишнего хлама, наклеил однотонные светло-зелёные обои. Чувствую покой, если горит яркий, электрический свет. Как в тире. Не люблю день и солнце: Тишина не отпускает.

— Седьмой щит стрельбу закончил!

Ильнур Мамедалиев отстрелял первым. Получив команду «принято», он отходит от столика. Недоволен, предчувствует плохой результат. Это не последняя тренировка в твоей жизни, Ильнур.

С детства нам внушали, что Бога нет, что человек сам устанавливает законы: и земные, и небесные. Человек — царь природы. А если так, то отчего же пулька иногда сама переворачивается в воздухе и губит хороший выстрел? Почему отработанная, крепкая стойка на соревнованиях даёт сбой? Отчего стрелок, вначале зачётной стрельбы рассыпавший пульки, несмотря ни на что занимает призовое место? Иногда и чужой тренер может помочь, запасные пульки отдать. Как ни крути, и ни пыжься, а Тишина всё решает за нас. Она управляет и подталкивает. И если Бога нет, то что же тогда Тишина? Я верю в Неё, и Она есть. Ох и смеялся бы отец, если б узнал… Когда-то люди придумывали богов. Каждый бог управлял своей стихией. Земля, вода, огонь, воздух — четыре. Мудрёно об этом в книгах написано, но не знает никто, что есть ещё и пятая стихия — Тишина. И не всякому удаётся её умилостивить. Тишина помогает лишь тому, кто сумеет обуздать своё тело, волю и разум. Ведь каждый стрелок в первую очередь соревнуется с самим собой и побеждает себя. Не других.

— Четвёртый щит стрельбу окончил!

— Принято!

Борис Клеменко, облегчённо вздыхая, отходит к стене.

— Шестой щит стрельбу окончил!

— Пятый щит стрельбу окончил!

Ирина и Наташа и здесь неразлучны. Отходят к стене с вымпелами и начинают негромко болтать. Глядят в затылок Крестовскому, обе по уши в него влюблены. Щиты четвёртый, восьмой, девятый — стрельбу закончили. Почти все. Наконец и Света кладёт винтовку на столик.

— Пер… Первый щит стрельбу закончил!

Она протараторила эти слова смешно, по-девчоночьи, заплетающимся языком. Вера Павловна снова подходит к кандидатам.

— Принято, — отвечаю я.

Светлана тут же делает шаг назад, отходя на безопасное расстояние. В руке у неё толстенькая стопка мишенек. Опять смотрит на брата. Сашка, судя по всему, закончит позже всех.

Едет к щиту последняя мишенька Дениса Крестовского. Я нередко даю ребятам дополнительных пять минут. Деловито бежит по кругу красная секундная стрелка. Все, кроме кандидатов, столпились у стены с вымпелами. Переглядываются, разговаривают вполголоса. Вера Павловна укоризненно смотрит на меня. В ответ я почему-то улыбаюсь.

— Третий щит стрельбу закончил!

— Принято!

Ну вот, Денис почти уложился. Голос у него весёлый и бодрый, ухо горит как мак.

Крестовский кладёт ружьё, но по старой привычке от столика не отходит, косится на меня. Впервые делаю вид, что этого не заметил. Ребята у стены притихли, ждут, когда достреляет последний кандидат. Тишина, снова Тишина, лишь она всё наперёд знает. Крестовский снимает козырёк, стоит как вкопанный. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Вера Павловна качает головой. Да-да, Веруся, ещё одна улика против меня. Крестовский добился всеобщего внимания. Почти всеобщего. Игнорирую — почему, ведь всегда замечал? Неужели на старости лет вредность взыграла, а Пантелеевич? Едет к столику ещё одна последняя мишенька. Сашкина…

— Второй щит стрельбу закончил.

Голос у Сашки слишком тихий.

— Принято.

Сашка кладёт ружьё и отходит к стене. Не взял мишеньки — небывалый случай. Чёрно-белая стопка осталась слева на столике. Девчонки пытаются заговорить с Сашкой, но он их не замечает. «Ушёл в себя и не вернулся» — негромко шутит Илья Никифаровский. Или, всё-таки, не рассчитал ты, Пантелеич? Слегка пережал?

Отбой, — командую я.

Крестовский всё ещё маячит у столика. Что же ты молчишь, Пантелеич? Ребята медленно подтягиваются к моему столу, но никто не решается подойти раньше кандидатов. Подходи, Света… Разглядываю её носатенький профиль и красный козырёк. Покусывая губы, она сжимает в руке мишеньки. Ногти на руке обкусаны, видно, нервничала перед стартом — не похоже это на неё, ох непохоже… Ребята перешептываются. Ждут. И Тишина ждёт.

Собираюсь поторопить кандидатов, но тут раздаётся пронзительный, недовольный голос Веры Павловны:

— Это ещё что?!

Ребята, все как один, поворачиваются к ней. Слышатся тихие смешки. Борис Клеменко выпучил глаза.

— Что?

— Это что?

— Ой-ой-ой!

— Откуда взялось…

— Ой, тянется…

- Виктор Пантлеевич, не я, да клянусь не я, я только сумку принёс! - кричит Борис Клеменко.

Он сильно побледнел, я спокойно киваю ему. Вера Павловна, сжав губы, вытягивает из сумочки шелестящий бумажный «хвост» ярко-красного цвета. Бумага осталась после Девятого Мая. Кто-то старательно свернул красную полоску в рулончик и выстриг бахрому - основательная подготовка. Скорее всего, в комнате для отдыха в сумочку и положили. Ребята прячут улыбки. Илья Никифаровский еле сдерживается, чтобы не прокомментировать случившееся, даже рот себе ладонью зажал. Ирина и Наташа переглянулись. Крестовский по-прежнему у своего столика, от удивления раскрыл рот. Вика Грач хмурится. Одна из всех. Если бы не моё присутствие, тир давно жужжал бы как улей. Света торжествующе улыбается, можно сказать, ликует.

Она осторожно, чтобы не задеть винтовку, бочком делает шажок к столику брата. Стрелковый костюм очень помогает при стрельбе, однако двигаться в нём трудно. Тут меня осенило. Я понял, чего она ждала всю тренировку — не верю глазам… Иногда ребята стреляют в чужую мишень, чтобы помочь новичкам, иногда прячут мишени, чтобы скрыть плохой результат, но чтобы такое! Ах вот ради чего она решила рискнуть…

— Всем тихо! Мишени на стол, — командую я, кандидаты, особое приглашение надо?

Я скомандовал негромко, но все почему-то вздрогнули, даже Вера Павловна едва заметно поёжилась, будто в ней снова ожила та испуганная маленькая девочка из прошлого. И снова Тишина, ребята даже не перешёптываются.

Мишеньки Светланы уже лежат на столике брата так же слева — не ошиблась. А Сашкины мишеньки у неё.

— Виктор Пантелеевич, не хотите ли разрешить конфликт? — Вера Павловна пришла в себя.

Говорит на редкость вежливо, покачивая в воздухе бумажной бахромой. На конце «хвоста» вижу значок с надписью «Ты тоже сумасшедший», им полоска была приколота изнутри для пущей яркости шоу.

— Обязательно, Вера Павловна, вот только очки подсчитаю.

Пытался сдержаться, но сарказм всё-таки просочился.

— Они вам понадобятся? Вы уверены? Только если виновник сам признается. А если нет, придётся ваших ребят отстранить. Очень сожалею.

Продолжая «сожалеть», Вера Павловна уходит. Что-то гулко ударяется о бетонный пол.

Глава 7 Двое из троих

Тишина имеет свойство сжимать и растягивать время, вот и сейчас хочу поторопить кандидатов, но не спешу. Долго, очень долго тянется эта минута. Вера Павловна ушла уверенная, что всё теперь в её руках. Вспоминаю её лицо: красивое, но злобное, властное, с надменно сжатыми губами. До чего же смешны бывают люди, ставя себя во главе всего сущего. Невдомёк тебе, Веруся, что Тишина давно распорядилась.

- Мишени на стол, - повторяю я, - Крестовский, винтовку тоже. Надеюсь, помнишь устав.

Ребята сгрудились у стены, перешёптываются, глядят на Дениса. У него теперь и щёки пунцовые, не только уши. Морщится, боится смотреть под ноги. Знаю, хочет козырьком в стену запустить, скомкать мишени, но не сделает этого: отучил я ребят психовать. Ирина и Наташа вот-вот заплачут: носы порозовели. Борис Клеменко удивлённо моргает: не ожидал такого. Вика Грач шепчет: «Допрыгался». Но всё-таки нет на её лице злорадства, скорее досада. Хочет она, как и все, попасть в кандидаты и злится, что её мечта даже у других не сбывается. Увидев мой взгляд, смущается, начинает расчёсывать примятые козырьком чёрные кудри. Делает вид, что ей всё равно.

- Да чего там считать-то? Чего считать? Всё равно всех отстранят!

Ильнур Мамедгалиев снимает козырёк. Тоже раздосадован.

- С чего ты взял? Ещё неделя целая... Всё сто раз поменяется.

Илья Никифоровский как всегда верит в лучшее. От его рыжей шевелюры и веснушек даже становится светлее. Типичное рыжее солнышко.

- Отставить разговорчики, - командую я, - Крестовский, со слухом проблемы?

Тут Светлана, откинув со лба волосы, решительно подходит к моему столу. Взгляд уже не отводит, глядит мне прямо в лицо, улыбается. Выдают её разве что побелевшие губы и блестящие от пота ладони. Ещё немного и мишеньки будут мокрые.

- Считайте, Виктор Пантелеевич!

Света легонько шлёпает потной ладошкой по столу - стопка бумажных квадратиков с продырявленными чёрными кружочками ложится на мой тренерский журнал.

Я сажусь, вынимаю из кармана ручку - семейную реликвию, привезённую с фронта. Открываю старенький потрепанный блокнот, но вместо того, чтобы считать, выжидательно рассматриваю ручку - толстую, короткую, со скошенным верхним концом, склеенную из тоненьких гранёных колечек. Кто-то подарил её отцу на память. Смотрю на Рогалёву снизу-вверх. Неужели из вредности, а, Пантелеич? Она глаз не отводит, улыбается - вот это вызов...

Ребята ждут, боятся дышать, и даже Тишина - тайная сила, могучая и предвидящая, тоже ждёт. Я медленно верчу в пальцах ручку, яркий свет отражается в её разноцветных колечках. Светлана глядит легко и весело. Пожалуй, слишком легко - неужели выдержит? Видимо, за несколько минут она успела состряпать ещё одну правду – новую, свою собственную, неоспоримую. Она верит, что мишеньки её, не брата.

Кто из нас первый отведёт глаза? У меня есть повод: проще всего уткнуться в блокнот, подсчитывая очки, или отвлечься на Крестовского и его упавшую винтовку. Но Светлана вдруг делает ход конём - хитро, по-женски. Она поворачивается к Сашке будто для того, чтобы наконец его растормошить, хотя брат уже взял мишеньки и ждёт у стола. В синем облегающем термокостюме Сашка кажется ещё более худым и неказистым. Глядит вперёд и словно ничего не видит: ни ребят, ни упавшей винтовки, ни мишенек.

Краем глаза слежу за Крестовским. Ружьё по-прежнему на полу. Он наконец отошёл от столика и медленно снимает стрелковую куртку и брюки - оттягивает момент, всё ещё цепляется за надежду.

- Денис, все тебя ждём.

Я чувствую жалость, поэтому смягчился. Крестовский поднимает винтовку, несёт, кладёт на мой стол. Старается не смотреть на прицел, боится увидеть трещину. Все, кроме Сашки и Вики Грач, не сводят глаз с винтовки. Вика в ярко-розовом термокостюме сидит на низенькой скамейке у стены. Продолжает прихорашиваться.

- Дэн, да, она, может, ещё и не сломалась? А сломалась так и что? Последний день живёшь, что ли?

Это Илья Никифоровский снова пытается разрядить обстановку. Вижу усмешку на лице Крестовского.

- Не последний, Илюх, вот и хочу пойти выспаться наконец.

Однако он не уходит. В тире снова Тишина, слышу, как дышат ребята. Даже если пулька вдруг упадёт, слышно будет. Здесь просторно, много воздуха, но сейчас я чувствую, как Тишина чуть сжимает и столики, и бледно-жёлтые стены, и яркий свет. А ты ведь тоже боишься осматривать ружьё, а, Пантелеич? Только не за Крестовского боишься, а за Рогалёва. Впрочем, и Светлана неизвестно, как отстреляла: из-за своего коварного плана сперва собраться не могла. Вика Грач и Сергей Шестов, хоть и наступают на пятки, но не хватает им пока как минимум трёх очков. Выбираю двоих - глупо бояться, если всё Тишина решила. Раз-два-три - не трусь и смотри...Детский стишок.

Медленно осматриваю винтовку, чувствую дерево и металл - тепло и холод в одном. Стволу всё нипочём, затвор, спуск - в порядке. Подношу к глазам прицел - заветное стёклышко, кругленькое будто луна в окошке. Стекло крепкое - уцелело, но вот мушка... Всё-таки погнулась слегка.

- Ну не томите, Виктор Пантлеевич, сломалась? Ну скажите?

У Ирины дрожат губы, вот-вот заплачет.

- Мушка погнулась, - отвечаю я.

Крестовский ядовито усмехается:

- Виктор Пантелеич, рады небось? Рогалёвы же теперь автоматом?

Илья Никифоровский, не ожидавший такого выпада, открыл рот и моргает непонимающе. Похож на голодного птенца. Ильнур Мамедгалиев крутит пальцем у виска, Борис Клеменко, не веря своим ушам, напряженно трёт лоб. Ирина и Наташа испуганно вертят головами: глядят то на меня, то на Дениса: нелёгкий выбор между влюблённостью и моим авторитетом. Даже Сашка встрепенулся, с неприязнью смотрит на приятеля. "Идиот"- шепчет Светлана. Первой пришла в себя Вика Грач:

- Как тебе не стыдно? Сам же виноват, ещё и выпендриваешься!

У неё даже слёзы на глазах выступили от возмущения.

- Стыдно, пойду поплачу.

- Отставить разговорчики, - командую я. - Верно, Крестовский, наделал ты мне радости. Обожаю винтовки чинить. Так что мушку плоскогубцами выпрямлю. Неделя до "Кубка". Пройдёшь - успеешь.

Денис застыл в изумлении: думал, отругаю или от тренировок отстраню. Вижу, хочет извиниться, но гордость не даёт. Он молча берёт мишеньки и кладёт мне на стол.

- Виктор Пантелеевич, да что вы с ним нянчитесь?! - не унимается Вика Грач. - Он же совсем обарзел!

- Ну где ты видишь, что обарзел? - усмехаюсь я, - уже полминуты молчит.

Ребята улыбаются, шутка удалась.

- Да отстранят ведь, - спохватился Ильнур, - это уж к бабке не ходи. Вы что, про Кобру забыли?

Одно мне не удаётся: приучить их уважать начальство. Командую:

- Ещё одно слово и все отправитесь по домам. И от стола отойдите.

Ребята притихли, чуть отступили назад.

Считаю я по старинке, столбиком. Ребята предлагали калькулятор принести, но я отказался. К перемотке быстро привык, а вот калькулятор как-то не по сердцу пришёлся. Даже знаю почему. В войну делал тетрадки из старых газет и решал в них примеры. Считал столбиком, совсем как сейчас. "Каждая пятёрка - удар по врагу!" - говорил учитель. Так и приучил меня, десятилетнего разгильдяя к дисциплине.

Светлана теребит козырёк, глаз не сводит с моей ручки. Смешная: надеется, боится, думает, перехитрила Тишину, да только невозможно Её обмануть. И пылинка не упадёт без Её приказа. Трусишь Пантелеич, не меньше, чем ребята, трусишь. Ты, как и все, только ничтожный слуга Тишины.

- Рогалёва - пятьсот восемьдесят девять.

- К-как? - Светлана широко раскрыла глаза: не может поверить.

Радость, сожаление, удивление, опасение, сомнение, чувство вины - всё это отражается на её лице. К счастью, лишь я знаю истинную причину всех этих чувств. Сумеет ли справиться с собой? Вздыхаю облегчённо: справилась, смогла улыбнуться.

Дружный возглас... Даже молчаливый Сергей Шестов оживился.

- Молодчага! - Илья Никифоровский умеет радоваться всему и за всех.

Вика Грач морщится, иногда её всё же захлёстывает зависть.

- Что и требовалось, - вздыхает Ильнур Мамедгалиев.

- А чего удивляешься-то, всегда же первая? - недоумевает Борис Клеменко, наконец забывший про "хвост".

Добряк Илья хлопает Светлану по плечу:

- А ты чё, не рада что ли?

Фальшивый триумф - нелёгкая ноша, во всяком случае для Светланы. Илья всё-таки заметил: что-то не так.

- Не отстранит, нее... Не сможет! Ухууу! - Борис уже ликует, слава Богу, Коброй Веру Павловну не назвал.

- А ну тихо, - командую я.

Гул разом умолкает.

- А сейчас? Сейчас чьи? - Ирина чуть не плачет, Наташа держит её за руку, успокаивая.

- Сашкины, он вторым подал! - Илья нетерпеливо переминается с ноги на ногу.

Светлана побледнела: видимо, засомневалась. Понимает ведь, что была не совсем в форме - хотела как лучше, а получилось как всегда.

Снова дыхание Тишины, снова орёл или решка - пан или пропал? Каждый стрелок испытал это на своей шкуре. Я ощутил Её присутствие ещё новичком. Жизнь летит, люди приходят и уходят, совершенствуется техника, всё устаревшее отмирает, а Тишина не меняется. Для неё нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Время едино. Целишься бывало и от волнения шатает, чувствуешь, что привычная, отработанная стойка отслужила своё. Будто не тебя шатает, а Тишина нарочно раскачивает мишени, играет с тобой.

Снова ручка скользит по листу. Моя лёгкая ситцевая рубашка взмокла. К счастью, день жаркий - никто не удивится. Я рад, что никто не заметил отчаянной проделки Светланы. Всё равно жаль её: уж очень волнуется за брата. Что ж, всегда владела собой, так, может, победит и сегодня.

Смотрю на Сашку: неужели так и не встрепенётся? Хмуро почёсывает затылок козырьком. Конечно, можно списать всё на подростковые причуды, но всё-таки сильно он меня тревожит. Никогда не был таким: тихим и равнодушным.

- Пятьсот восемьдесят семь, Рогалёв...

Он лишь пожимает плечами. Сестра покосилась на него, готова хлопотать как курица-наседка, но сдерживается, боится себя выдать. Поспешно достаёт зеркальце, вытирает белым платочком пот с лица. Остренький нос у неё чуть покраснел, но знаю, не заплачет.

- Юююху! - Это Борис Клеменко подал голос - уже окончательно забыл о "хвосте".

- Санёк, ну тоже нормально!

- Са-нёк-нор-ма-лёк!

Илья скандирует: устал держать себя в узде. Пора вмешаться, пока к нему не присоединились другие.

- Народ, ну тихо! Не на базаре же! - Меня опередила Вика Грач.

- Денис, Денис-то что? - снова Ирина.

Все разом умолкают. Денис скрестил руки на груди: изображает равнодушие, а сам косится на мой стол с мишеньками. Тишина уже проучила его, не любит она, когда её дразнят, но всё равно гад ты, Пантелеич, и больше никто. Если бы винтовка вышла из строя, всю ночь бы ворочался, убеждая себя, что Крестовский сам виноват, да так и не убедил бы.

Снова Тишина. Слышу, дверь заскрипела. Антонина Степановна, молоденькая тренерша, вбегает даже не спросив разрешения.

- Виктор Пантелеич, тут такое! Вы же кандидатов выбираете, а соревнования-то парные! Формат изменили... Вера Павловна просила вам передать. Только один из ваших мальчишек пройдёт. Или... Отстранит, если не найдёте виновника.

Ах вот как... Всё веселее - не дремлет Тишина, снова играет. Кто же станет напарником Светланы?

- Почтальон Печкин... - Никифоровский пошутил некстати.

Антонина краснеет, смущается. Подхалимкой она никогда не была, поэтому шутка её задела.

- Заткнись, тоже мне остряк-самоучка. - Вика Грач ставит его на место, опередив меня.

Тир снова гудит.

- Тихо, - командую я, - что это меняет? По сути так и было: двое из троих. А проказник, может, найдётся и сам. Кстати...

Не спеша вглядываюсь в лица ребят. Сашка смотрит перед собой, Денис насмешливо улыбается, Вика Грач вдруг заинтересовалась своей причёской: заплетает чёрные кудри в косу. Светлана улыбается мне, но лицо всё ещё бледное - знаю, чего стоит ей эта улыбка. Илья Никифоровский и Борис Клеменко тихо переговариваются. Сергей Шестов морщит лоб.

- А что сразу мы-то! - Ильнур не выдержал. - Не только мы в комнату отдыха заходим, ещё и пистолетчики могли.

- Ну да, - вздыхает Вика Грач, - их там сегодня не было, так что мы крайние. Не отвертеться. Виктор Пантелеич, ну вы-то нам верите?

- На меня не думаете, Виктор Пантелеич? - Борис сжал в руках козырёк.

- Да никто на тебя не думает, - Сергей Шестов наконец подал голос.

- Угум, ты вообще в комнату отдыха не заходил, - соглашается Вика Грач, - последний переодеваться пошёл. Когда бы успел-то?

- Да я же за этой чёртовой сумкой бегал.

- Ну и что! Вы же помните, чем хвост был приколот? Значком! "Ты тоже сумасшедший". А значок у тебя был, на твоей футболке - красной с надписью "СССР"! - Илья Никифоровский сияет, будто выиграл в лотерею миллион или по меньшей мере попал в кандидаты.

- И правда, ребят! Сейчас все переоденутся и мы посмотрим, у котого нет значка. Мы же все их носим! А у кого нету, тот и виновник, значит... - Сергей важно подбоченился, вообразив себя майором Прониным.

- Отставить следствие, - командую я, - значков у каждого может быть целый воз и маленькая тележка. Так что если шутник здесь, пусть признается. Можно и не сейчас, а потом, наедине. Самое худшее - на две недели от тренировок отстраню. А потом все и забудут.

Пауза тянется долго. Ребята напряглись, понимаю, в подобной ситуации даже невиновные чувствуют себя неловко. Невольно и сам начинаю играть в Пронина. Ни у кого нет алиби: все пришли в районе семи, все одинаково не любят директрису.

- Виктор Пантелеич, может посчитаете? Уж очень хочу результаты узнать? Можно ведь? - Антонина всех спасла.

Можно! - дружный хор ребят. Радуются, что томительная пауза закончилась.

- Виктор Пантелеевич, ну ждём же... - Ирина и Наташа даже заговорили хором. Любовь не шутка.

Смешно, но с возрастом меня всё чаще тянет на философию. Всё в природе идёт по кругу: четыре времени года, день сменяет ночь - и в стрельбе то же самое. Тир - маленькая копия настоящего мира, крошечная вселенная: одна серия выстрелов следует за другой, мишеньки бегут по тросам, снова и снова подсчёт очков - вечный круговорот.

И вновь моя ручка пляшет по бумаге. Антонина работает всего полгода. Ей ещё предстоит выставлять своих ребят, поэтому выбор кандидатов для неё особое событие. Тоже затаила дыхание, ждёт. Гляжу на Сашку, вижу, неожиданная новость его всё-таки чуть-чуть растормошила, только непонятно, рад он или нет: всегда был скрытным. Даже если оставить его после тренировки, едва ли будет откровенничать. Светлана облизывает губы, Ирина и Наташа тревожно переглядываются, Денис вышел вперёд: по-прежнему играет в супермена, но пунцовые уши и блестящее от пота лицо его выдают.

- Пятьсот восемьдесят шесть, Крестовский.

Ах вот как Тишина проучила Дениса: Светлана обстреляла его на одно очко. У Тишины особое чувство юмора, и она посмеялась, уменьшив результат на одну ничтожную, жалкую единицу. Особенно горько упустить удачу, когда она почти в руках.

Крестовский швыряет козырёк на пол. Ирина и Наташа плачут. Светлана поворачивается к брату, улыбается сперва робко, боясь себя выдать, а потом смеётся во весь рот. Глаза сияют. Хочет взъерошить Сашке волосы, но он довольно грубо отмахивается от неё.

- Сань, ты чего? - Никифоровский недоумевает.

Всеобщий гул. Тишина, смилостивилась, отпустила стены.

- УУУУ-х! - Вика Грач ликует вместе со всеми, забыв про зависть.

- Йю-ху-ху! Ю-ху-ху! Близнецы всех порвут! - Борис Клеменко хочет скакать между столиками, но боится уронить винтовки.

- По-орвут как Тузик грелку! Ю-ху-ху! - Илья не может оставаться в стороне.

Ребята столпились вокруг Рогалёвых, Борис хлопает Сашку по плечу, но тот, морщась отодвигается.

- Да что-то вы какие-то сегодня тормозные, ну вас!

Гул мало-помалу стихает, ребята берут ружья, чтобы вернуть их на склад. Денис молча смотрит на свой пустой столик: его винтовка у меня, ждёт мелкого ремонта. Изображая равнодушие, он берёт свои мишени и молча идёт к двери.

- Крестовский!

Он оборачивается через плечо.

- Денис, - вкрадчиво говорю я, - тебе выбирать: тренироваться дальше или сопли на кулак наматывать.

Рогалёвы идут к столикам, очень занятно на них смотреть: даже винтовки одновременно берут, только Сашка - левой рукой, Светлана- правой.

- Рогалёва!

Светлана вздрогнула.

- Да, Виктор Пантелеич...

- Останься - поможешь немного.

Сашка вопросительно смотрит на меня.

- Нет, Саша, ты свободен, а Светлана переоденется и веник принесёт.

- Та-та-та-там... Та-та-та-там... - Никифоровский запел пятую симфонию, изображая грозную поступь судьбы.

Ильнур Мамедгалиев останавливается у моего стола:

- Виктор Пантелеич, может, и я останусь? А то что же она весь тир подметать будет? - В нём вдруг проснулся джентльмен.

- Не весь тир, только первый рубеж. Нет, Ильнур, все остальные по домам. И поскорее.

Глава 8 О чём проскрипела дверь

Черчу таблицу для отчёта: не спеша, ровненько, по офицерской линейке. Широкая, прозрачная, со множеством разных отверстий - она досталась мне от отца.

Я часто вспоминаю его возвращение с войны. Рукав его чёрного пальто висел мёртвой тряпкой. Мать заплакала, а отец сказал:

- Дурёха ты, радуйся, что не правая. К тому же Витька подрос. Он и будет моей второй рукой. Так и случилось.

Вера Павловна могла бы прослезиться от моей аккуратности, но едва ли это сделает. Снова скажет: "Непонятный у вас почерк, Виктор Пантелеич". До чего же занятно бывает предсказывать слова и поступки людей. Что ж, Веруся, всё понимаю, шестьдесят лет - возраст пенсионный...

Линейка шуршит по бумаге. Светлана в конце галереи орудует веником. Жду, когда шум в коридоре окончательно стихнет. Ребята разойдутся, и позову - неважно, осилит ли она к этому времени первый рубеж.

Тир особенно хорош после тренировок. Я чувствую себя неотъемлемой частью огромной, полной света галереи. В детстве я подносил зеркало к зеркалу, чтобы увидеть бесконечный коридорчик из отражений, и сейчас галерея с её столиками, мишенями, кубками, громоздящимися на шкафу, напоминает мне его. Лёгкий скрип. Это старая дверь-барабашка - так прозвали её ребята. Она может открываться сама, вернее, как следует не закрывается. Где-то пульки бьются о металл - пневматика стреляет негромко, будто на железный лист сыплют крупу. Шаги в коридоре, скрип двери, шуршание линейки - всё дарит мне ощущение мира и покоя, будто Тишина бережёт всех нас. Мать с отцом, ярые атеисты, меня бы не поняли. Почти уверен: жизнь не заканчивается со смертью тела, и если это так, то я хотел бы навсегда остаться в тире, пусть даже невидимым сгустком энергии.

Красный "хвост" со значком по-прежнему лежит на моём столе. Шутник либо мстил за меня Вере Павловне, либо хотел, чтобы всех отстранили. Невольно вспоминаю спортивную сумку Ильнура Мамедгалиева : белую с синей полосой и большим гербом СССР. Ильнур из озорства прицепил на место красной звезды значок "Ты тоже сумасшедший". В чём-то он прав, в СССР, действительно, все сумасшедшие, однако сегодня значка на сумке не было. На днях я слышал разговор в коридоре. Маленькая Витуся упрашивала Ильнура: "Ильнул, а Ильнул, подали знацёк". Вот, видимо, "Ильнул" и подарил.

Одним словом, как в популярном детективе имею десять крепких подозреваемых и ни одного алиби. Нельзя сбрасывать со счетов ни тихого Сергея Шестова, ни правильную Вику Грач, ни тем более Светлану. Особенно после её сегодняшнего фокуса. Нельзя исключить и Сашку: в тихом омуте черти водятся. Смешно на старости лет записаться в Шерлоки Холмсы, но мысли бегут не спрашивая. Ильнур ведь мог и подбить Витусю на шалость.

Светлана подметает быстро: сильно приблизилась к моему столу. Прежде чем позвать её, прокручиваю в голове план разговора. На всякий случай выглядываю в коридор: не подслушивает ли кто-нибудь...

- Рогалёва! Поставь веник, достаточно.

- Виктор Пантелеевич, я же ещё не закончила...

Старается выкрутиться.

- Неважно, - тихо отвечаю я, - садись.

Я встаю, киваю ей на длинные низенькие скамейки у стены и сажусь.

- Рогалёва, вопрос к тебе...

Беру паузу. Паузы бывают пострашнее ножа, и сейчас я хирург, который, врачуя, причиняет боль. Знаю, скоро она не выдержит.

- К-какой вопрос, Виктор Пантелеевич? Я правда не знаю, кто эту бумажку подложил.

Однажды в детстве я рассказал отцу про своего приятеля. Он украл в магазине пакетик дешёвых леденцов. Просто так, из озорства. Отец тогда лишь вздохнул и произнёс: "Доносчику - первый кнут". Он никогда меня не порол, однако разговор этот был хуже любой порки. Говорю вслух:

- А я и не прошу тебя доносительством заниматься. "Доносчику - первый кнут" - знаешь такое?

- Знаю. Но, по правде сказать, я иногда взрослых не понимаю совсем. Раньше была у нас вожатая, так она нам втирала, что даже если твой друг класс обманул, надо всем рассказать. Всё наоборот, короче.

Она застала меня врасплох. Подростки нередко уличают нас во лжи и ловят на противоречиях. Именно за это мы и должны быть им благодарны. Я вздохнул:

- А своя голова затем и нужна, чтобы выбирать, кого слушать.

Отворачивается, делает вид, что рассматривает вымпелы. Наедине со мной ей страшнее, но держится.

- А я её и не слушала. Мы с братом никогда друг на друга не ябедничали. Один напакостит - накажут обоих. И вообще нас так воспитывали, что...

Она пытается отвлечь меня от опасной темы, но я её перебиваю:

- Рогалёва, давай-ка к соревнованиям вернёмся. Как думаешь, что в стрельбе главное?

Удивлённо поднимает брови:

- Так мы же это давно знаем, ещё новичками вызубрили! Вам благодаря. И вообще вы лучший тренер в тире.

Это слабая попытка лести. Так куропатка отводит бывалого охотника от гнезда с птенцами.

- Ну, и что ты вызубрила?

Светлана глубоко вдыхает, будто собираясь отвечать у доски.

- В стрельбе главное - уметь сосредоточиться и удерживать внимание на мишени как можно дольше.

- А ещё?

- Держать себя, конечно. Стрелять между ударами сердца, если его слышишь. Стараться не пропустить нужный момент. Недодержать и передержать - одинаково плохо. А ещё дыхание. Нужно следить, чтобы в лёгких осталось столько воздуха, сколько нужно для выстрела.

- Что главное, ты знаешь, а что самое главное?

- А самое главное - помнить, что стрелок всегда соревнуется не с кем-то, а с самим собой. Поэтому нужно научиться справляться со своим телом и своими мыслями. Если волнуешься на соревнованиях, нужно подышать и успокоиться. Если чувствуешь, что стойка отслужила своё, нужно как можно быстрее приспособиться, найти новое положение.

У неё даже щёки порозовели, вошла в азарт, немного расслабилась, возможно, самое время задать вопрос в лоб, но я медлю.

- Хорошо. Теперь про парные соревнования расскажи.

- Ну... Как это... Напарника не подвести.

- А что нужно, чтобы его не подвести?

Светлана задумалась, вижу знает, только не находит нужных слов.

- Нужно... Вообще про него забыть. Нужен... здоровый эгоизм!

Это верно, нас всегда учили, что эгоизм - это плохо, а в парных соревнованиях он просто необходим. Многие пары не могут полностью реализоваться лишь потому, что один боится подвести другого. Волнение - первый враг стрелка.

- Верно. А какие твои слабые места, точнее твоя ошибка?

Светлана вздрогнула.

- Мммм... Иногда тороплюсь, наверное.

- Нет. Сильно за брата переживаешь.

Я попал в цель.

- Ну да... Брат же.

Держится до последнего.

- Вот для таких случаев и придуман здоровый эгоизм.

- А я и так эгоистка.

- Ты уверена?

Светлана прокашлялась, потирает мокрые ладони. Я жду.

- Ещё бы. Конечно!

Снова пауза. Она опять заинтересовалась кубками. Задержала взгляд на самом большом - серебристом, похожем на греческую амфору.

- Виктор Пантелеевич, можно я пойду? Меня брат в саду ждёт. Ему приходится сейчас одному родителям помогать.

Ход конём. Однако ничего не выйдет.

- Саша подождёт. Мы с тобой разговор ещё только начали.

Опять молчу. Светлана старается дышать ровно. Совсем как на тренировке. Ждёт главного вопроса, готова обороняться.

- Света, что с братом происходит? Дома всё в порядке?

Она глядит на меня: карие глаза влажно блестят, нос порозовёл. Теребит край цветастого платья.

- Виктор Пантелеич, вы родителям не скажете?

- Не скажу, так что с Сашей?

Её губы дрогнули.

- Это... Ну... Понимаете... Сашка думает, он один виноват, а на самом деле все виноваты, все! Он, дурак, теперь себя ест! С родителями нормальный, а я-то вижу! А они нас то сравнивают, то под одну гребёнку! Вечно так... Сашке выделиться хотелось, а теперь казнит себя, хочет стрельбу бросить! А он не виноват! Не виноват!

- Так в чём не виноват-то?

- Он... Вы правда не скажете? Папино ружьё без спроса взял.

Я вздрогнул.

- И что? Покалечил кого-нибудь?

- Да нет, к счастью. Мой парень всех спас.

- Что ж, по порядку давай.

Она рассказывает, а мне остаётся лишь потирать лоб. Не рассчитал ты, Пантелеич, переборщил... Конечно, я не из тех тренеров, что не знают другого средства кроме кнута, но порою бездумно бью по больному, желая разбудить спортивную злость. Тренер должен идти по лезвию бритвы: кнут и пряник.

Нос у Светланы красный, однако держится, не плачет.

- И что, выходит, подруга твоя цела, а брат всё равно не может себя простить?

- Да.

Ах вот оно что. Рогалёв собрался бросать стрельбу, и на тренировке ему было уже плевать на очки, поэтому волнение и отступило.

- Иди домой, Рогалёва. Пусть брат отдохнёт, в саду поработает, глядишь - к соревнованиям успокоится. Только ты его не жалей, а то вижу, сильно опекаешь. Как маленького. Не надо слизняка из него делать.

Лукаво смотрю ей в лицо. Вспоминаю, как однажды мы с приятелем прогуляли уроки. Ему купили велосипед - уж очень хотелось испытать новую машину. К вечеру я вернулся домой будто бы из школы. Мать велела мне закрыть глаза и по команде открыть. Входя в комнату я услышал высокий, пронзительный звонок, а, открыв глаза, увидел новенький велик: ослепительно голубой с блестящими спицами и ещё не стёртыми об асфальт шинами. И тут я заревел и во всём сознался. Велосипед не отняли, но боль от незаслуженного подарка крепко засела в памяти.

- До свидания!

Светлана идёт к двери: шаг, ещё шаг - чем ближе тем медленнее. Уверен, окликну её сейчас - не выдержит. Жду. Интересно, накажет ли меня за это Тишина? Я медленно перевожу взгляд на пьедестал, стоящий у стены. Краска на нём потускнела, ступеньки стёрлись от множества ступавших по нему ног и ножек. Сколько пламенных сердец ликовало от триумфа и сетовало на второе или третье место! Я и сам изношенный свидетель больших побед, только вот не желаю пока стоять у стены ненужным хламом... Шаг ещё шаг...

Она взялась за ручку двери, смотрю ей в затылок.

- Виктор Пантелеич, не могу больше! Я... Я...

Из её глаз вот-вот брызнут слёзы.

- Знаю, Рогалёва. Пятьсот восемьдесят девять очков не твои, брата. Зачем мишени поменяла?

- Виктор Пантелеич, отстраните меня! Отправьте Грач, у неё ведь неплохие показатели... - Светлана вытирает нос платком.

- Брат знает? Может, он от столика нарочно отошёл, чтобы ты мишени поменять успела?

Хмурюсь, но уже больше для острастки.

- Нет! - Она некрасиво морщится, слёзы бегут по щекам. - Нет! Нет, я вам клянусь! Отстраните меня, только Сашку не наказывайте! Не дайте ему бросить стрельбу! Не виноват же, не виноват! Я на колени встану!

- Отставить, - мой голос звучит слишком громко для Тишины, но всё-таки я не кричу. - Не хватало ещё этих буржуазных штучек. Ишь чего выдумала, на колени вставать. Сядь и успокойся.

Она садится, её худенькая фигурка, взгляд, жесты - всё выражает мольбу.

- Если по совести, то надо бы тебя отстранить, но показатели у вас с братом высокие, Крестовский на одно очко отстал - так что неважно, поменяла ты мишени или нет.

- А если... Если нас всё-таки отстранят?

- А ты положись на судьбу, Рогалёва. - Я едва не сказал "доверься Тишине". - "Покорного судьба ведёт, а упрямого тащит". Слыхала такое?

- Да. Мама говорит. Терпеть это не могу.

В ответ я молчу. Здесь любые слова бесполезны, ведь этот закон можно понять, лишь получив от судьбы изрядного пинка. Однако вдруг на ум приходят слова, более ей близкие:

- А ведь у вас говорят: "Сделай проще - не делай ничего". Разве это не одно и то же?

Светлана широко раскрыла глаза от изумления.

- А... Ну... Да, вообще-то. Значит... - Она собралась с духом. - Значит вы меня не накажете? Не расскажете родителям?

- А для чего бы я тогда тебя после тренировки оставлял? Так сразу к вашим родителям и пошёл бы. Так что, считай, я ничего не видел. А наказание... Нет более жестокого судьи, чем собственная совесть.

Я едва не добавил "Тишина". Снова скрипнула дверь. Удаляющиеся шаги в коридоре. Лёгкие и торопливые.

Глава 9 Кабинет директора

Рассказ продолжает Денис Крестовский

Совсем не думал, что дверь-барабашка так мило мне поможет. Уверен, Пантелеич оставил Светку не только для того, чтобы она подметала первый рубеж: даст последнее напутствие, как всегда будет с ней нянчиться и попробует узнать про "хвост". Он всё делает назло: мог и меня после тренировки оставить. Я, конечно, отказался бы сперва, а потом остался. Люблю, когда Пантелеич злится. Мне легче, даже если на меня орут, по крайней мере не чувствую себя отказным.

Это чувство появилось, когда отец свалил в Штаты. Он пытался что-то там гуньдеть про жизнь, про любовь и про то, что "я уже взрослый и пойму", но в конце концов я послал его по-русски. С тех пор он даже не пишет. Близнецы долго делали вид, что не знают, откуда шмотки, жалели меня, и от этого сейчас ещё противнее.

Я не пошёл домой, а дождался пока ребята уйдут и встал на посту. Боялся дышать. Дверь-барабашка всегда открывается не в тему, а сегодня открылась вовремя. Слова хорошо слышны в пустой галерее. Ах вот, оказывается, на что способны эти любимчики тренера. Подслушивать, конечно, стрёмно, но мой поступок - цветочки по сравнению с тем, что они натворили. Это ещё додуматься надо. Мало того, что всю жизнь на готовеньком, так им ещё и "Кубок" подавай. Ну да ладно, посмотрю, что они запоют, когда всё станет известно Кобре.

Позже, когда Светка выходила из галереи, я незаметно прошмыгнул в соседнюю дверь. Там склад. Я затаился среди стеллажей с чемоданами и сумками, подождал немного, а потом уверенно зашагал к кабинету директрисы. Думаю, Кобра обрадуется, а мне, может, ещё после что-нибудь перепадёт. Потом на соревнования отправит. Вот стану олимпийским чемпионом - отец сам на коленях приползёт. Нас учили всегда сдавать нашкодивших друзей - так что я прав на все сто.

Раньше наш коридор не казался мне таким бесконечным. По телу пробежала лёгкая дрожь. Чтобы отвлечься, я стал глазеть по сторонам. Пёстрый бетонный пол, бегущие человечки, указывающие выход, решётки, старые плакаты: "Спуск курка", "Наводка, дыхание, прицеливание", "Меры безопасности при стрельбе". Волнение не отпускало - я стал считать шаги. Сбился на пятьдесят четвёртом. Справедливость всё-таки должна быть. Близнецы имеют высокие показатели, верны друг другу, а главное: у них есть отец. Не слишком ли много для этих двоих? Если наверху кто-то есть, то он явно переборщил.

Я опоздал. Кобра закрывала дверь в свой кабинет. Она пару раз уронила ключ, а потом суетливо достала круглое зеркальце и "подштукатурилась", как говорит моя бабуся. Ясен пень, этот урюк с усами опять за ней приехал. Неизвестно, надолго ли они усвистают. Придётся ждать.

Длинный коридор был пуст. Я ненавижу быть один: тогда ко мне приходят воспоминания об отце. Лет до семи я верил в Деда Мороза. Каждый Новый год отец надевал красный тулуп, парик, бороду и дарил мне подарки. Среди них была жёлтая машинка с открывающимися дверцами и прозрачными окнами - крошечная копия настоящего "Жигули". Днём я играл с ней, ночью клал под подушку, не расставался даже когда вырос. Потом отец променял нас с матерью на эту блондинистую шлюшку. Помню, как топтал машинку ногами: сначала хруснули окна, потом отломились дверцы.

Увлёкшись воспоминаниями, я не заметил, как вернулась Кобра. Может, внешне она и ничего, но глаза всё портят: даже когда Кобра улыбается они по-змеиному холодные. Директриса чем-то похожа на новую отцовскую пассию, такая же тварь. Не обратив на меня внимание, она открыла дверь в свой кабинет. Я встал, и мной овладела странная нерешимость. Представил лицо Пантелеича - умное и строгое.

Моя бабуля часто говорит: "Дружба-дружбой, служба-службой", поэтому я поступаю правильно, ведь близнецы сами меня подставили. В детстве я их любил, но оно прошло, поэтому не стоит сентиментальничать. К тому же если бы я вздумал поменять мишени, Пантелеич, не стал бы со мной нянчиться. Устроил бы повторную тренировку, это уж как пить дать, или вообще на время отстранил. На Пантелеича я злился больше, чем на ребят. Уж очень он их обожает.

Я остановился у двери, сделал три глубоких вдоха и постучал. Кобра ответила, голос у неё приятный, но я всегда морщусь, когда его слышу. Ноги вдруг почему-то перестали слушаться, в школе меня вызывали к директору много раз, и никогда я так не боялся.

Кобра сидела за столом и возилась с какими-то бумагами. Запиликал чёрный радиотелефон - я вздрогнул и тут же разозлился на себя за трусость. Легко доводить Кобру в галерее, когда вокруг ребята и тренер, а вот остаться с ней наедине, думаю, не решился бы ни одни из наших. Директриса указала мне на стул и взяла трубку. Скорее всего, звонили из какой-нибудь вышестоящей инстанции, потому что Кобра говорила по-деловому и очень вежливо. С ребятами она вела себя как смилостивившаяся королева, Пантелеевичу говорила гадости сладким голоском, а молодых тренеров не замечала вовсе, хотя они были её ровесниками. Чтобы успокоиться, я стал разглядывать кабинет. Меня бесило здесь всё: и аккуратные до тошноты полочки с толстыми папками, и торчащая антенна радиотелефона, и зелёные решётки на окнах.

- Да-да, конечно... Ведь вы потом сообщите? Хорошо.

Когда она повесила трубку, я встал, глубоко вдохнул, но вдруг забыл все заготовленные слова:

- Мммм... Здравствуйте.

- Что ты хотел?

Директриса впилась в меня своими змеиными глазами. Я стоял, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовал, как по спине течёт струйка пота. Мысли лихорадочно прыгали в голове. Как начать? "Вы должны об этом знать" или лучше " должен вам сообщить"? В голове даже всплыла фраза "Долг каждого пионера", хотя я год назад вступил в комсомол.

- Так что ты хотел?

Кобра уже начала злиться, я даже представил змеиный капюшон за её спиной.

Тут снова запиликал радиотелефон. Директриса взяла трубку и вдруг защебетала. Конечно, звонил "урюк".

- Ой, да-да, и я не могу дождаться... Ой, прости, никак не могу закончить!

Я слышал, что греческие царицы не стеснялись купаться в присутствии рабов, и Кобра точно также забыла о моём существовании и несла какую-то белиберду. Я хотел выйти за дверь, но почему-то не мог сдвинуться с места.

- Конечно-конечно, помню! - щебетала директриса.

И тут случилось то, чего я боялся больше всего на свете.

- Разрешите, Вера Павловна?

В кабинет, постучавшись вошёл Виктор Пантелеевич. В руках он держал толстый журнал. Кобра быстро повесила трубку. Она могла бы просто попросить тренера оставить журнал, однако не сделала этого. В горле у меня застрял комок, и я никак не мог его проглотить. Мысли прыгали: "Если заложить близнецов, что будет?" Кобра обрадуется. Не просто обрадуется, а победит. А Пантелеич? Что Пантелеич? Она же его совсем заест, выживет..."

- Отчёт принесли, Виктор Пантелеич? Одного вас жду, - ядовито проговорила Кобра.

- Спасибо, что подождали, - улыбнулся тренер.

Думаю, и ёжику ясно, что он сдаёт отчёт в числе первых. Тренер улыбался и смотрел на директрису как добрый папа смотрит на дочку, мажущую клеем его стул. Тут Пантелеич заметил меня и нахмурился, он стал ещё больше похож на Карла Маркса.

- Крестовский, неужто признаваться пришёл?

Помню, как в детстве я любил привязывать к водопроводному крану воздушный шарик и наблюдать, как он постепенно наполняется водой. Иногда шарики лопались, иногда срывались с крана, и точно так же я, набрав в лёгкие побольше воздуха, переступил с ноги на ногу и затараторил:

- Да! Конечно! Это я подложил "хвост!" Простите, ну просто пошутил. Хотел чтобы ну... Короче... Виктор Пантелеич, думаете, почему я позже всех пришёл? В комнате для отдыха был. Ну, размяться там, вхолостую поцелиться. Вижу сумка стоит и никого нету. Если честно, давно это сделать хотел. Весело же!

Я тараторил, глядя то на Виктора Пантелеевича, то на директрису. Она даже рот открыла от удивления, тренер если и удивлялся, то чуть-чуть, он смотрел на меня с любопытством и немного хмурился. Кобра была в большой непонятке и от этого ужасно залилась. Никогда не думал, что красивые бабы могут бесить. Кобру, возможно, даже приняли бы на телевидение, только потом у всех полопались бы экраны. Такой у неё паршивый характер. Она добреет, когда звонят старшие по званию или Усатый Юрюк. Такое прозвище я ему дал. Тренер заговорил первым:

- Ну что ж, Крестовский, ты сегодня герой дня. Но хорошо, что храбрости набрался и сам всё рассказал. Другие теперь не...

Тут директриса встала. Она считала, что так её речь будет значительнее.

- Подождите, Виктор Пантелеевич. Вижу, ваши воспитанники чрезмерно вас любят. На всё готовы ради вас.

Таким тоном обычно посылают по известному адресу. Пантелеич пожал плечами:

- Как вы это определили, Вера Павловна?

Кобра вдруг замолчала и взглянула на меня своими светлыми колючими глазами. Казалось, они прощупывают меня насквозь будто рентгеновский луч. Она тянула с ответом, желая нас вконец измотать. Спина у меня совсем взмокла. Тренер хмурился, однако в глубине его карих глаз я видел лукавые искорки, будто делающие нас сообщниками. Интересно, кто из них не выдержит и заговорит первым? Кобра почему-то взяла со стола красную подставку с ввинченной в неё ручкой и поставила её на место.

- Один из ваших воспитанников уже признался, - медленно проговорила она.

От этих слов я похолодел. Почему? Ну почему даже судьба снова на стороне близнецов? Тренер грустно улыбнулся. Директриса уже открыла рот, видимо, чтобы сказать имя шутника, но Пантелеич громко перебил её.

- Ах вот как? Денис! - Он повернулся ко мне. - Можешь быть свободен. Тренировка по обычному расписанию. Винтовка в порядке.

Глава 10 Гори-гори ясно

Рассказ продолжает Света Рогалёва.

Жара немного спала, и небо медленно затягивали рыхлые, будто ватные облака. Их края чуть-чуть золотились. Мы с братом воевали с сорняками: из-за дождей крапива вымахала в человеческий рост, а молодые побеги вишни совсем забили смородину. Корни тянулись глубоко под землёй, порождая всё новые и новые наглые кустики. Раньше Сашка называл их "баобабами" из "Маленького принца". Их нельзя выдернуть как обычные сорняки, поэтому брат в длинной отцовской рубашке втыкал лопату в землю, стараясь сразу перерубить стебель. Если он оказывался слишком толстым, приходилось раскапывать около него землю и пускать в ход секатор или пилу.

- Саш, - позвала я, - поменяй перчатки. Видишь, совсем порвались.

- Отстань, - буркнул брат, - я не баба, мне наряды менять ни к чему.

- Саш, ну обожжёшься же! Руки будут саднить, на фиг нужно? А эти вообще надо выкинуть.

- Угум, а ты давно под маму косишь? И вообще иди мойся. Скоро твой Нестор притащится, а ты как из шахты вылезла. Всё лицо в земле. И репей из волос вытащи.

Раньше я подбоченилась бы и ответила что-то вроде: "Нестору я нравлюсь в любом виде", но теперь лишь грустно посмотрела на брата. Желание рассказать Сашке о мишенях не давало мне покоя, но я знала: не простит. Брат встал, сгрёб большую охапку сорняков и потащил её к железной бочке с травой. Там уже высились две огромных кучи из крапивы, лопухов и репья. Одна из них уже успела высохнуть.

Брат снова замолчал, и это было хуже всего. В глубине души он продолжал себя казнить. Виктор Пантелеич был прав: никто не может наказать нас сильнее, чем мы сами. Я готова была стоять на голове и кукарекать, лишь бы Сашка хоть раз улыбнулся. При родителях он хорошо играл роль "прежнего себя", и они были уверены: всё в порядке.

На выходных отец спилил яблоню: она загораживала свет и перестала плодоносить. Ствол он пустил на дрова, а ветки велел распилить и сжечь. Сашка пилил их, равнодушно глядя в пространство. Я взяла спички и пошла к бочке с травой. Напихав в бочку побольше сушняка, я чиркнула первую спичку. По закону подлости подул лёгкий ветерок, и маленькое синее пламя погасло, едва коснувшись сухих стебельков.

- Дай сюда, - донеслось сзади.

Сашка поставил большое ведро с дождевой водой и взял у меня спички.

- Саша! - удивилась я, - ты вспомнил про душ!

Мы всегда нагревали на солнце дождевую воду: нет ничего прекраснее такого душа.

- Склерозом не страдаю. В отличие от некоторых. Целых два набрал.

Я перестала подтрунивать над братом, а он наглел на глазах.

Сашка разжигал костёр совсем не по-отцовски: терпеливо и спокойно. Отец же ругал костёр как упрямого осла: "Давай, так твою растак, я ж тебя мерзавца пестовал!" Сашка всегда поджигал хворост в разных местах и отходил от бочки только добившись яркого пламени. Нам часто попадались недостаточно сухие ветки, и тогда пламя гасло. Лишь густой дым и потрескивание давали понять, что хитрый огонёк притаился под травой и просто ищет сухое место, чтобы неожиданно прорасти и вспыхнуть. "Не спи, так тебя растак, - ворчал бывало отец".

Когда я вышла из бани, Нестор уже сидел на старенькой скамейке под вишней. На нём была чёрная футболка и клетчатые бриджи, волосы он по-рокерски повязал кожаной лентой. Мне стало немного жаль, что он пришёл чуть раньше. Обычно Нестор перелезал через забор и, ловко спрыгнув на землю, подхватывал меня и кружил. Как в кино. Теперь я подкралась сзади и закрыла его глаза ладонями.

- Светик! - Он уткнулся лицом в мои мокрые волосы.

Мы как шиповник и роза. Век розы недолог, поэтому её прививают. Если срезать стебель розы и соединить его с корнем шиповника, они срастутся, и цветок проживёт долгие годы. Мне нравится, что Нестор такой высокий: рядом с ним так хорошо быть маленькой и слабой. Я чувствую тепло и покой, прячась в его объятиях от всех неприятностей. Иногда роза теряет свою сущность и превращается в шиповник, поэтому главное - поддерживать друг друга, при этом не теряя себя.

- Ну, как вообще всё было? А то Санька как партизан "прошли и прошли" - спросил Нестор.

Я даже закрыла рот рукой - так хотелось разболтать ему об отчаянной проделке и разговоре с тренером. Сашка ушёл мыться, мы остались одни, и соблазн был велик. Нестор слушал молча, он то улыбался, то хмурился, а когда я упомянула о злополучном "хвосте", едва не вскочил.

После душа Сашка в чистой майке и шортах вернулся к костру и принялся равнодушно пилить ветки.

- Ну, а дальше что было? - не выдержал Нестор. - Шутник не признался?

Я уже собралась ответить, но тут мы услышали задиристый голос:

- Признался, ещё как! У меня для вас две новости. Так что прогоните меня - пожалеете.

Я вскочила от удивления: за воротами стоял Дэн. Увлечённые разговором, мы не заметили, как он подъехал на велике. Белоснежная футболка, шорты и поясная сумка "Adidas" местного производства вызывали у меня жалость и смех. Это же надо додуматься напялить белую одежду в сад, где земля и пепел! Помню, как он специально загорал, чтобы белый костюм смотрелся эффектнее. Нестор усмехнулся, а Сашка лишь злобно зыркнул на непутёвого приятеля. Дэн улыбался озорно, дружелюбно и слегка нагловато. Мне ещё никогда не приходилось чувствовать столько всего сразу: хотелось прогнать его или как следует хлеснуть крапивой, а потом пожалеть и погладить по головке как маленького. И как он посмел явиться после ссоры, да ещё и с такой наглой улыбкой?

Дэн открыл калитку и пытался закатить велосипед во двор, не запачкавшись. Все молча наблюдали за его мучениями. Наконец я не выдержала и, подойдя к калитке, помогла ему. Мы с Сашкой уже знали, кто шутник, но оба не спешили открывать тайну.

- Ну, и какие новости? - спросила я. - Плохая и ещё хуже?

- Это как посмотреть.

Слушай, Дэн, - вкрадчиво произнёс Нестор, - говори или вали отсюда.

Дэн усмехнулся, но я видела, что он побаивается увесистого кулака Нестора, к тому же ужасно хочет вызвать ажиотаж. Наш незадачливый приятель сорвал травинку, пожевал её, затем выбросил и наконец сдался.

- Светик...

Я терпеть не могла, когда он так меня называл.

- Светик, - нарочно повторил он, - я кое-что про тебя знаю.

Сердце у меня забилось. Неужели он всё-таки видел мой фокус с мишеньками? Или подслушал разговор? Но нет, ему не удастся меня поймать. "На воре шапка горит" не сработает. Дэн насмешливо взглянул на Сашку. Брат не спеша опускал в бочку длинную, раздвоенную веточку с сухими листьями, она упрямо чадила, не желая загораться. Нестор нахмурился.

- Да не боись, Нестор, - усмехнулся Дэн, - речь пойдёт не об измене, твоя тебе верна. Сегодня кое-что случилось в тире.

- Да он другого боится, - вкрадчиво произнесла я.

- Чего интересно?

- Случайно не удержаться и дать тебе в нос.

- Да нафига с ним драться, - зевнул Нестор.

Видя нашу непрошибаемую броню, Дэн решил кольнуть Сашку.

- Санёк, а тебя это тоже касается.

Брат молчал, будто его с нами и не было. На конце раздвоенной веточки появилась робкая, красная точка.

- Санёк, это касается твоих пятисот восьмидесяти семи очков.

Я вздрогнула. Взглянула на Сашку: он смотрел, как ползут по веточке оранжевые лепестки огня. Если Дэн знает о мишенях, то, возможно, уже знает и Кобра. Брат бросил веточку в костёр и не спеша взял новую. Он будто не видел нас.

- Ну ты оглох что ли? - съязвил Дэн.

- Угум, уши ватой заткнул, - ответил брат. Базар твой достал.

- Санёк, родной мой, - продолжал Дэн, - разуй глаза, ты и правда думаешь, что пятьсот восемьдесят семь очков твои? Ну да, логично казалось бы. У сестрицы как всегда больше...

- Перегрелся что ли? - спросил Сашка, бросая в костёр охваченную пламенем веточку, - так пойди водички хлебни.

Тут я не выдержала и, встав со скамейки, произнесла:

- Не утруждай себя, Дэн. Я сама ему скажу.

Дэн с кислым выражением лица опустился на скамью: триумф не удался. Нестор удивлённо поднял брови:

- Светик, а что происходит-то?

Я прокашлялась, меня вдруг охватил страх. Что, если Нестор не поймёт? Осудит? Все уставились на Сашку. Он продолжал возиться с костром. Новая веточка в руках брата ярко вспыхнула, и он бросил её в бочку, где уютно потрескивало пламя.

Я сделала глубокий вдох.

- Саша...

Повисла пауза. Было чувство, будто я никак не могу поймать упрямую мишень. Всегда кажется, что мишень раскачивается, на самом же деле шатает тебя.

Брат поднял голову:

- Ну, и что вам всем от меня надо?

- Да вот, - встрял Дэн, - она от тебя кое-что скрывает. Кое-что очень важное. Ну, Светик? Или кишка тонка?

- Саша! Я поменяла наши мишени. Пятьсот восемьдесят девять очков... - Я снова прокашлялась, руки дрожали. - Пятьсот восемьдесят девять очков на самом деле твои. Не мои. Просто хотела, чтобы ты прошёл на Кубок.

Я ожидала от Сашки чего угодно: бойкота, крика, грубых слов, даже оплеухи, но он превзошёл все мои ожидания. Брат сперва нахмурился, затем облизал губы, будто переваривая сказанное, и тихо проговорил:

- Ааа... Да мне теперь пофиг. Всё равно стрельбу бросать буду.

У меня предательски защипало в носу. Мы с Нестором переглянулись. Он взял меня за руку, желая поддержать.

- Ну даёшь дроздов, - проговорил он после недолгой паузы.

Нестор часто каверкал популярные поговорки, и это выходило у него просто обворожительно. Он не сразу осознал, что натворила "его Светик", и "даёшь дроздов" могло означать и восхищение, и удивление, и лёгкий укор.

Первым обрёл дар речи Дэн.

- Ну и дурак. Пантелеича подставить хочешь?

Сашка молча взял железный прут, разгрёб угасающий костёр и бросил в него охапку сухих стебельков и листьев. Затем он поднял с земли распиленные ветки и отправил их следом. Дэн растерялся: его игнорировали. Добившись яркого пламени, брат наконец снизошёл до ответа.

- А с чего ты взял, что я брошу сейчас? Кубок отстреляю. Потом скажу Виктору Пантелеевичу.

- Сань, - не выпуская моей руки спросил Нестор, - Сань, ты это... Ты совсем сам это решил?

- Ну сам. И вообще надоело из кожи вон лезть, беситься из-за этого Кубка. Решил - так теперь свободу чувствую. Беситься теперь не из-за чего.

Мне хотелось громко завыть. Поменять мишеньки под носом у Кобры, волноваться из-за шутника, дрожать от страха, что тренер заметит, и наконец признаться - всё зря?! Я тут с ним вожусь, а он мне как в "Простоквашино" фигвамы рисует?!

- Санька! - вспылила я, - ну ты что, издеваешься?

- Вполне типичное для него поведение, - съязвил Дэн.

- Не понимаю, с чего паникуешь, - спокойно ответил брат, - сказал отстреляю, значит, отстреляю.

- А ты уверен, что Кобра вас не отстранит? - насмешливо спросил Дэн.

- Уверен.

- Почему это?

Тут я напомнила о себе:

- Шутник признался.

Дэн недоверчиво взглянул на меня.

- Как? Ты знаешь?

- Представь себе, знаю.

Дэн вальяжно уселся на скамейку, достал пачку сигарет и зажигалку. Его очередной триумф накрылся медным тазом, поэтому он решил выделиться хотя бы так. Впрочем, чем сильнее он старался произвести фурор, тем больше я его жалела. Мне хотелось спросить прямо, донёс ли он Кобре, но я спросила иначе:

- Кобра знает?

- Я не стукач. Так кто шутник-то?

- Никифоровский. Я из тира выходила - его встретила. Кобра на две недели от тренировок отстранила, а он и рад. Только хвост подложил не он.

Все уставились на меня, лишь Сашка не сводил глаз с уютно потрескивающего костра. Сухие листья, охваченные пламенем, скручивались и чернели.

- Светик, - спросил Нестор, а почему?

- Он говорит, что первый пришёл и подложил. А на самом деле, раньше всех пришёл не он, а мы с Сашкой. Нас сосед подвёз, ему рано утром в город надо было. Посмотрела на часы: шесть-пятьдесят. Вот мы в комнату для отдыха и зашли. Там было пусто. Никогошеньки.

Нестор присвистнул.

- Ну и что, - заспорил Дэн, - а что ему мешало потом туда прошмыгнуть? Когда вы переодеваться ушли? Не он, так другой кто-нибудь.

- А это ещё не всё, - с торжеством продолжала я, - эта чёртова сумка уже стояла. Чёрная, довольно безвкустная, наполовину растёгнута.

Я специально сделала паузу.

Дэн задумался, рассматривая мамины цветы. Белые розы уже начинали осыпаться, покрывая дорожку нежным ковром из лепестков, а розовые и алые будто соперничали с рудбекией. Её остренькие золотые лепестки сияли будто солнечные лучи. Вдруг его взгляд упал на мою футболку.

- Слушай, - загадочно проговорил он, - а твой значок где? Он же у тебя раньше был вот тут!

Он ткнул себя пальцем в грудь, указывая место значка. Действительно, я прикалывала его к белой футболке, а сегодня на его месте виднелись две растянутые булавкой дырочки.

- Ты на что, царская морда, намекаешь? - рассмеялась я, - ну да, нет у меня значка и что?

- То, что это вы с Саньком постарались.

- Ага, - усмехнулся брат, - очень надо своего тренера подставлять.

Я на минуту замолчала.

- Светик, ну не тяни, - взмолился Нестор.

- Так вот. Как уже говорила, было шесть-пятьдесят. Сумка была не просто наполовину растегнута. Из неё чуть-чуть бумажный краешек выглядывал. Красненький такой. Выходит, "хвост" уже тогда в сумке был. А значок я на днях Витуське подарила. Она их копит. Ребёнку радость, а я ещё сделаю.

- Аааа... - протянул Дэн, так значит это...это... Витуська! Всё из-за этой соплюшки? Она вечно в самую спозарань в коридоре тусуется вместе с бабкой! Вот и подложила нам свинью.

- Ага, - усмехнулась я, - забыл, как сам бомбочками прохожих обстреливал?

- Паршивая ситуация, - процедил сквозь зубы Сашка.

Я была так рада, что он наконец ожил, что подошла и хотела растрепать ему волосы, но брат, поморщившись, оттолкнул мою руку. Нестор хотел было вступиться за меня, но я приложила палец к губам, прося его не вмешиваться.

- Вы что, не понимаете? - возмутился брат, - ну да, Витуська выходит набедокурила, а наши теперь будут на Никифоровского злиться. А он ни при чём! Тоже мне герой, за других хомут волочёт.

Он не любил, если кто-то страдал незаслуженно. Я попыталась его успокоить:

- Да нет, Саш, не всё так плохо. На две недели его отстранили, а потом он в Сочи с родителями улетает. Вернётся, а все уже и забудут.

- Ну да, - согласился Дэн, - техничку тоже подставлять не хочется. Хотя надо бы рассказать. Витуська нашкодила, но Анжелика - клёвая тётка, зачем обижать? Кобра ведь её сожрёт. Или уволит. С неё станется.

Брат пожал плечами, а Нестор вдруг подошёл к костру и медленно обвёл нас взглядом.

- Ребят, - сказал он, - всё ведь боле-менее нормалёк. Никого не отстранили, тренера не подставили. Виновник типа нашёлся. Пусть все так и думают. И Кубок теперь отстреляете. Так может, это... Светик, ты мишени сохранила?

- Ну да, - рассеянно ответила я.

- А ты, Сань?

Брат кивнул.

- И я сохранил, - сказал Дэн, хлопнув ладонью поясную сумку, - а зачем тебе?

- Ну... Чтобы всё переделать. Мой батёк говорит, если что-нибудь получилось хреново, и на душе хреново, то можно всё заново. Как это... С нового листа. В общем...

- Сжечь мишеньки, что ли?! - воскликнула я.

- Светик, ты как всегда права. И начинайте жизнь будто по новой.

- О, тогда я первый, - улыбнулся Дэн, даже здесь старающийся произвести впечатление.

Он подошёл к бочке, не спеша расстегнул молнию поясной сумки и вынул стопку мишенек.

- Гори, мои показатели! - воскликнул он.

Забытый нами костёр совсем сник. Серый пепел тлел робкими красными точками, они то исчезали, то разгорались ярче. В конце концов мишени - это просто бумажки, и не стоит так страдать из-за них. Дэн уже держал в руке белый квадрат с продырявленным чёрным кружком. Он сжигал мишени не спеша, по одной, растягивая удольствие. Бумажный уголок коснулся тлеющего пепла. По бумаге поползла чёрная кайма, мишенька вспыхнула, свернулась будто высохший лист и смешалась с пеплом. Сашка деловито подкинул сухих стебельков.

- Стой, Сань! - крикнула я и побежала в дом.

- Ну что ещё?

- Подожди говорю!

Я достала мишеньки из спортивной сумки и выбежала во двор.

- Держи! - Я впихнула их в руку брата. - Твои пятьсот восемьдесят девять! Жги!

Брат тоже сходил за мишеньками и молча отдал их мне.

Тут я почему-то снова вспомнила раннее детство. Однажды отец поручил нам с братом следить за костром, сам он колол дрова, время от времени поглядывая в нашу сторону. Огонь пугал нас и притягивал, мы долго не решались подойти к нему близко. В конце концов Сашка набрал сухих веточек и по-тихоньку, осторожно, чтобы не обжечься, принялся скармливать их костру. "Кушай, кушай, костелок, поплавляйся..."- картавя приговаривал он.

Теперь Сашка быстро подошёл к бочке и бросил туда свои показатели будто это были недавно распиленные им ветки или высохшая крапива. Бумажные квадратики чернели, морщились будто лепестки увядших цветов и осыпались пеплом. Сашка молча смотрел на огонь. Я видела в его глазах долгожданное умиротворение, брат стал таким как раньше: скрытным, задумчивым, непритворно спокойным. Тогда я поняла, что он вот-вот встрепенётся, что его душа, как хитрый огонёк, лишь затаилась, собираясь вспыхнуть.

Подошла моя очередь, но я почему-то медлила. Каждый из нас будто сбрасывал груз. "Сорняки, так их растак, нужно выдирать с корнем, иначе опять вырастут"- говорил отец, и мы избавлялись от всего плохого, будто очищая свои души от сорных трав. Чувство вины, вины за то, что могло бы случиться - и есть самый тяжкий груз, и Сашка от него избавился. Дэн отпускал свою неудачу и глупый поступок с упавшей винтовкой. Если честно, я была рада, что он заставил меня рассказать брату про свой фокус с мишеньками. Сашка простил мне ложь, и я прощала себя. Мы снова были весёлыми и беспечными как в детстве.

Я почувствовала руку Нестора на своём плече.

- Светик, давай, - шепнул он, целуя меня в макушку.

Яркое пламя плясало, вырываясь из бочки. Ладони вдруг вспотели, я скомкала мишеньки, скатала их в бумажный шарик и метко пульнула в костёр. Бочка проглотила его как распахнутая пасть дракона. Тут меня охватило непонятное веселье, и я начала танцевать хип-хоп, выкрикивая:

- Гори-гори ясно, чтобы не погасло! Гори-гори ясно! Уууу-х!

Нестор принялся прыгать и приплясывать вместе со мной, правда танец у него больше походил на забрасывание баскетбольного мяча в кольцо. Вскоре к нам подключился Дэн, его движения были самым что ни есть дискотечными.

- Сань! Пошли к нам! - крикнула я.

И брат наконец присоединился к нашему весёлому сумасшествию и принялся скакать по рок-н-рольному.

- Гори-гори ясно, чтобы не погасло! - кричали мы.

- Эй-эй! Давайте типа как греки! - закричал Нестор.

- Аааа! Грядки не затопчите! - спохватилась я.

Мы подбежали к воротам, выстроились в ряд и обняли друг друга за плечи: я, Нестор, Сашка и Дэн.

- Три-четыре - правая нога!

Юююю-ху! - завопил Дэн.

Сначала махи ногами получались у нас довольно слаженно, потом кто-то сбился и мы едва не упали.

- А теперь танец маленьких лебедей! - закричала я. - Беритесь за руки!

- Ю-ху!

- Ю-ху-ху!

Мы встали на носочки и затрусили вдоль забора. Сашка пел мелодию, у него получалось очень чисто. Дэн самозабвенно фальшивил, Нестор изображал губами ударную партию. Думаю, наша версия пришлась бы по душе даже великому Петру Ильичу.

Мало помалу мы начали уставать, костёр давно погас и умиротворённо чадил сизым дымком. Весёлые и запыхавшиеся, мы остановились, замолчали и просто улыбались друг другу, пытаясь отдышаться.

Вдруг мне на голову упали две крупных капли.

- Ребята, дождь! - крикнул Сашка, подставляя ладони.

Увлёкшись сумасшедшим весельем, мы не заметили как сад помрачнел, затаился, и серые, налившиеся свинцом тучи, казалось, повисли прямо над крышей.

- Кажется, дождь собирается! - хихикнул Дэн.

В доказательство его слов вдали громыхнуло, и сизые облака на мгновение прорезала тоненькая, золотистая трещина.

Я побежала закрывать бочку с костром круглым железным листом.

Когда я вернулась к ребятам Нестор подхватил меня на руки.

- Эй, а ну пляшите все! - крикнул он.

- А-ха-ха! Вторая серия! - завопил Дэн, уже не боясь испортить белый костюм.

Тут молния сверкнула прямо перед глазами, на мгновение ослепив меня. Но я не испугалась, ведь Нестор не просто был рядом, он продолжал вертеться и приплясывать со мной на руках. Небо вдруг нависло над нами, толкнуло, ударило, обрушилось лавиной дождя... Гром грянул так, будто за соседским забором лопнул гигантский воздушный шар.

Мальчишки улюлюкали, я визжала.

Нестор осторожно опустил меня на землю.

- В круг! В круг давайте! - крикнул он.

Насквозь мокрые, мы столпились, обняли друг друга за плечи, и хоть на смену огню пришла вода, снова завопили:

- Гори-гори ясно, чтобы не погасло! Гори-гори ясно, ух-ух-ух! Гори-гори ясно, у-у-у-ух!

Мы вновь закружились, неловко задевая друг друга коленями. Дэн, окончательно забывший про белые шорты и кроссовки, с энтузиазмом наступал мне на ноги.

Вскоре сплошной поток превратился в тонкие косые струйки. Дождь стихал, и мы тоже стали останавливаться, пытаясь отдышаться. Косые струйки исчезли, в воздухе повисла лёгкая моросящая пыль, которая вскоре тоже сошла на нет. Сашка вытирал ладонями мокрое лицо. Я с наслаждением вдохнула лёгкий, чистый, пропитанный свежестью воздух. Тучи почтительно расступились, и солнце, напоминая о себе, коснулось посветлевшего, умытого дождём сада.

- Смотри туда, - шепнул Нестор, обнимая меня.

Мы разом повернули головы. Высоко в небе, над крышами и деревьями робко светилась нежная, будто начерченная циркулем радуга. Сперва можно было различить только жёлтый и фиолетовый цвета, но вскоре она налилась красной, оранжевой и зелёной красками.

Мы затаили дыхание, и даже Дэн молчал. Его ресницы слиплись от воды. Нестор легонько сжал мою руку. Не успев как следует расцвести, радуга начала таять. Сперва поблёкли красный и оранжевый, затем жёлтый, но она всё ещё сохраняла свой чёткий правильный полукруг.

- Эй, что это с вами? - раздался вдруг насмешливый голос.

За воротами с розовым зонтиком в руках стояла Мила. Я не сразу её узнала: она выкрасила волосы в иссиня-чёрный цвет и завязала высокий хвост, в ушах покачивались большие круглые серьги. На ней был ярко-розовый топ и джинсовые шорты с бахромой. Подруга последовала моему примеру: обрезала джинсы и вычесала массажкой. Образ завершали золотистые босоножки на железных каблучках.

- Да так, каждый сходит с ума по-своему, - ответила я, - а ты как сюда "доплыла" в таких штиблетках?

- Привезли на машине, - с лёгким торжеством ответила подруга, - а вы, значит, веселитесь?

- Ну да, а что? - я пожала плечами.

Возможно, раньше меня смутил бы контраст между расфуфыренной Милой и нашей мокрой, счастливой компанией, но тогда всё казалось мне лёгким и смешным.

- Джокузи хотят застрелить. Он ребёнка клюнул. У входа объявление повесили. Дают три дня. Не пристроим - убьют.

Сперва я подумала, что Мила просто паникует или хочет привлечь к себе внимание, но внутри всё предательски сжалось. Не будь я промокшей до нитки, меня прошиб бы пот. Нестор нахмурился, капельки дождя блестели на его густых бровях словно бисер. Сашка побледнел: он больше всех любил Джокузи.

Я открыла калитку:

- Заходи. А точно три дня?

Подруга царственно прошествовала между грядок с земляникой и морковкой, подстелила красный пакет и села на мокрую скамейку. На листьях кабачков словно крупные прозрачные бусины блестели капли.

- Мила, - не выдержала я, - не тяни.

В ответ она открыла чёрную сумку-бочонок и достала сложенный вчетверо лист бумаги:

- Читайте!

Я развернула слегка намокший лист и прочла вслух:

- Садоводы! Живущая на территории садов чайка создаёт антисанитарные условия и представляет угрозу для безопасности. Ввиду этого правлением принято решение ликвидировать чайку. По истечении трёх дней меры будут приняты неза...

Печатные буквы поплыли перед глазами, я уткнулась в плечо Нестора.

- А число какое? - спросил он, крепко обнимая меня.

- Сегодняшнее.

- Мила, а нафига ты его сорвала? - спросил Дэн, - может, кто-нибудь прочитает и поможет?

Подруга вынула из сумочки пачку "Mаrlboro" и закурила тоненькую длинную сигарету.

- А не нужно...

- Что не нужно? - спросил Сашка.

Все взгляды были прикованы к Миле, она наслаждалась триумфом.

- Не нужно, чтобы кто-то помогал.

- Ты что, совсем ку-ку? - Дэн покрутил пальцем у виска. Родственные души его раздражали.

- Гонцов не бьют за плохие вести, - со сладкой улыбкой проговорила она, - и вообще, дайте докурить спокойно.

- Слушай, - Нестор, мой вечный миротворец, заговорил вежливо, но требовательно, - мы не понимаем. Объясни.

Подруга вальяжно затянулась и произнесла:

- Да-да, не нужно, чтобы кто-то помогал. Я знаю, что делать.

- Мила, - проговорила я, вытирая смешавшиеся с дождём слёзы, - ты правда знаешь?

Подруга встала, грациозно прошествовала к бочке, приподняла железный лист и бросила туда окурок. Миле самой не терпелось озвучить придуманный выход, но она упорно тянула паузу. Подруга достала из сумки-бочонка зеркальце, подкрасила губы и наконец сказала, взвешивая каждое слово:

- Мой парень работает в зоопарке.

- Нет же у нас зоопарка! - удивилась я.

- Нет у тебя парня. Только армия прилипал, - съязвил Дэн.

- Есть, - с торжеством в голосе ответила Мила. - И парень есть, и зоопарк. В Екатеринбурге. Вовик в отпуск приехал.

Не так давно Мила рассказывала мне о своём друге по переписке. Очевидно, теперь она ответила ему взаимностью.

- А повезём как? Он в автобусе четыре часа не выдержит, - забеспокоился Сашка.

- У Вовика есть машина, - ответила подруга, внимательно разглядывая кучи сорняков, - а в зоопарке Джокузи подсадят к уткам. Но сперва в изоляторе посидит - ветеринары его осмотрят.

- А с утками не подерётся? - забеспокоилась я.

- Не наша забота! - подытожил Нестор.- Ведь живой же будет же.

Его слова меня развеселили, совсем ка Буратино: "Школа никуда же не уйдёт же".

- Ну да, - поддержал Сашка, - домой-то его никто не возьмёт. Не кот, к лотку не приучишь.

- А как мы его поймаем? Он же в руки не даётся? - спросила я.

Упрямая Мила опять взяла паузу. Она внимательно рассмотрела свои длинные, блестящие перламутровым лаком ногти и проговорила:

У Вовика есть план.

Глава 11 План-капкан

Рассказ продолжает Саша Рогалёв

По совету Милы мы приготовили пару перчаток, запаслись водой, набрали мелкой клубники, съездили на базар и купили у местного рыбака свежепойманных краснопёрых окуньков.

К счастью, утро выдалось прохладным и пасмурным. В семь ноль-ноль к воротам подъехал белый "Ваз": Вова не опоздал и этим сразу расположил к себе всех. Я ожидал увидеть кого угодно: киношного красавца, бритоголового качка, скромного ботаника, но из машины не спеша вышел высокий, худощавый, но мускулистый парень с причёской "ёжиком". Он нёс большой рюкзак защитного цвета. Вова был старше всех нас, однако оказался скорее невозмутимым молчуном, нежели задавакой. Если Нестор не отличался красноречием, то друг Милы вообще почти не говорил. За всё утро мы услышали от него только четыре слова: "Вова", "Угум" и "Давайте рыбу".

Когда ребята обменивались приветствиями, я заметил, что Дэн пожимает ему руку с большой неохотой.

- А что, - спросил он, - в зоопарке много платят?

- Хватает... - так Дэн был удостоен пятым словом.

- Вова учится в вечернем институте на факультете иностранный языков, - глядя в пространство ответила Мила, - в зоопарке подрабатывает.

Внешность как всегда оказалась обманчива, и шпилька Дэна сломалась о броню здоровой самодостаточности Вовы.

- А ну, скажи что-нибудь по латыни! - не отставал Дэн.

- Dare verba in ventos.

- Это значит: "Не трать слова понапрасну", - перевела торжествующая Мила.

Вова вопросительно взглянул на неё, что в переводе на русский язык означало: "Где ваша чайка?" Они взялись за руки и, возглавляя спасательную экспедицию, зашагали к мусорке.

Она помещалась справа от ворот. Я всегда очень любил их рассматривать: две арки, сложенные из белых кирпичиков, украшали декоративные голубые башенки. Слева располагался шлагбаум. Заспанный охранник, сидевший в будке, внимательно взглянул на нас, но Вова кивнул и указал ему на мусорку. Поняв, что прибыла оперативная группа по спасению чайки, он отвернулся и даже не потребовал пропуска.

Я оглядел антикварное зеркало, расколотое посередине, оконные рамы с облезшей краской, коробки, мусорные ящики с торчащими из них листами карбоната, мешки с битым стеклом - Джокузи нигде не было. Вскоре я всё-таки заметил его тёмный хвостик, торчащий из коробки. Вова приложил палец к губам, затем кивком попросил нас отойти подальше.

- Слушай, давай я, - не выдержал Дэн.

- Opportune diffidentia securitatem gignit, - изрёк Вова.

- Это значит: "Без пальцев останешься", - поддержал беседу я, - Джокузька, к твоему сведению, умеет клеваться.

- Верно, - согласилась Мила, ты почти правильно перевёл: "Своевременное недоверие создаёт безопасность". А у Вовика есть опыт общения с животными.

- А с тараканами? - не сдавался Дэн.

Тут Нестор, тоже не прибегая к помощи слов, попросил его помолчать, отвесив дружеский подзатыльник.

Мы отошли подальше и спрятались за ворота. Вова поставил на землю рюкзак и вынул из него небольшую клетку с закруглённой крышей. На дне была подстелена клеёнка с толстым слоем соломы, а к задней стенке прикреплялась пластмассовая поилка, похожая на миниатюрный термос. Вова открыл дверцу, продел в кольцо маленький висячий замочек и поставил на землю белый пакет с окуньками. Он вытащил четырёх рыбёшек и разложил их по дну клетки так, чтобы одна из них лежала сверху, а остальные скрывались под соломой. Тут Светка не выдержала:

- А дверцу не сломает? Ведь сильный зараза...

В ответ Вова лишь сделал успокаивающий жест.

- Не боись, Светик, - успокоил её Нестор, - всё нормалёк.

Мы внимательно наблюдали за приготовлениями, и даже Дэн притих. Вова медленно, как готовящийся к операции хирург, надевал садовые перчатки ядовито-зелёного цвета. Это были мои самые любимые - кислотные.

Вова поставил клетку рядом с коробкой, распахнул дверцу и, притаившись за одним из ящиков, стал ждать. Джокузи всё ещё спал: он был сыт.

- Не высовывайтесь, - сказал Дэн, а то он неладное почует.

Так хитрые варакушки улетали, когда я пытался записать на магнитофон их хрустальное пение: они сидели на проводах и тут же вспархивали стоило мне нажать на кнопку записи.

Ждать пришлось недолго. Вскоре тёмный хвостик шевельнулся, и Джокузи, переваливаясь на перепончатых лапах, выбрался наружу. Он был гораздо мельче морских чаек, но не уступал им в жадности и склочности. Несомненно, он чуял окуньков, но был ещё сыт и поэтому ленился. Джокузи удерживала не только лень: его настораживал странный предмет. Конечно, ему не раз приходилось искать в коробках отходы, но коробок из железных прутьев да ещё и с закруглённой крышей он никогда не встречал.

Мы ждали, когда прославленная чаечья жадность победит инстинкт самосохранения, но Джокузи словно смеялся над нами. Мне даже показалось, что его глазки-бусинки глядят в нашу сторону с лёгкой ехидцей.

- Жадность фраеру поможет, - прошептал Нестор. Он любил каверкать крылатые фразы.

- Джокузенька, - взмолилась Мила, - ну покушай, смотри-смотри, какая рыбка...

- Скотиняка, так тебя растак, - процедил сквозь зубы я, теряя терпение и невольно подражая отцу.

Нестор держал Светку за руку: он всегда чувствовал её волнение.

Вова не выходил из своего укрытия. Джокузи поковырял клювом землю и не спеша двинулся в сторону клетки. Я замер, боясь вздохнуть. Повадки Джокузи напоминали голубиные: его тёмная головка поворачивалась из стороны в сторону будто заводная. Он снова клюнул землю и решительно засеменил к рыбе. Все замерли, только Мила постукивала наманикюренными пальцами по своей пузатой сумочке. Джокузи с трудом протиснулся в проём дверцы - мешало повреждённое крыло - схватил первую рыбёшку и начал втягивать её себя словно пылесос. Однако торжествовать не следовало: он был слишком близко от дверцы и мог помешать её закрыть.

Джокузи теребил солому клювом. Он выуживал из неё карасиков и, задрав голову, глотал их одного за другим. Вскоре остался один: в углу клетки из соломы торчал лишь его красный хвост. Момент настал - Вова захлопнул дверцу и щёлкнул замочком. Джокузи бросился назад, но было поздно. Пленник визгливо застрекотал, собираясь дорого продать свою свободу. Он теребил клювом прутья клетки, пытался просунуть между ними свою тёмно-коричневую головку, но друг Милы невозмутимо обернул клетку светлой лёгкой материей и поставил в рюкзак. Закрывать его Вова не стал. Доносившиеся из рюкзака звуки напоминали нечто среднее между визгливым каркарьем и хохотом, будто смеялся спятивший Пьеро со старой пластинки.

- Джокузенька, миленький, - причитала Мила, - в зоопарке тебе понравится!

Мы двинулись к машине. Солнце лениво выглянуло из-за облаков.

- Ой, а мы все поместимся? - засомневалась сестра.

- Светик, ты ко мне на колени сядешь, - распорядился Нестор.

- Расслабьтесь, я остаюсь, - фыркнул Дэн.

Вова нёс рюкзак за лямки, время от времени поглядывая на строптивого пленника. Джокузи, утомлённый ролью спятившего Пьеро, слегка притих.

У меня вдруг почему-то защипало в носу, а в груди появилась какая-то тяжесть, и я спросил глуховатым, не свойственным мне голосом:

- Ребят, - можно я его повезу?

Вова молча протянул мне рюкзак, по-прежнему держа его за лямки. Сверху Джокузи казался коричнево-белым комком перьев, крайне склочным и визгливым.

Вова галантно открыл дверцу перед Милой и кивнул нам, чтобы мы садились.

Втроём мы всё-таки поместились на заднем сидении. Я поставил рюкзак на колени и добавил в поилку воды из пластиковой бутылки. Вова просигналил и медленно выехал на шоссе. За окнами проплывали пышные деревья и разноцветные козырьки остановок. Чтобы отвлечься от нахлынувшей тоски я стал рассматривать интерьер машины. Руль был замысловато оплетён трубками от капельниц, лазерные диски под лобовым стеклом отливали перламутром.

Время от времени Джокузи возобновлял борьбу за свободу, и рюкзак ходил ходуном. Тогда я подбрасывал в клетку новую рыбёшку или ягоду - к счастью, они легко проходили между прутьями. Ветерок, врывавшийся сквозь открытое окно, трепал волосы.

Я вдруг явственно увидел небольшой вольер, окружённый сетчатой оградой. В центре помещался маленький пруд с декоративным островком, сложенным из камней разной величины и формы. Были в нём и небольшие отшлифованные волнами голыши, и угловатые, поросшие мхом глыбы. Между ними пробивалась нежная, молодая травка, а позади островка покачивались бархатные головки камыша. Берег был усыпан мелкой галькой. Из зарослей камыша выплыли две кряквы: одна бурая с зелёной, отливающей синим головой, другая серая с тёмными пятнами на крыльях - селезень и утка. Вскоре селезень задремал, спрятав голову под крыло, а утка принялась теребить клювом волоросли. Приглядевшись, я увидел на берегу ещё одну птицу поменьше - белую с тёмной головкой. Птица деловито семенила по берегу, волоча крыло.

- Докузи! - воскликнул я. - Это ты!

- Что ты раскричался? - всё тем же резким голосом ответил чайка, - а кто же ещё?

- Но как? Как такое может быть? Ведь ты ещё не приехал в зоопарк?

- Скажи, разве тебе в новогоднюю ночь не звонили московские родственники?

- Ну звонили, а что?

- Ведь ты не удивлялся тому, что у вас Новый год наступил, а у них ещё нет, не так ли? Ты всего-навсего говоришь со мной в будущем. Вернее, для тебя это будущее, а для меня уже настоящее. Мы, чайки, можем легко перемещаться во времени и пространстве. Так было в книге - помнишь?

- Но ведь в прошлый раз ты говорил, что врезался в свою стаю и сломал крыло? Значит, ты не смог познать абсолютную истину - так как же ты путешествуешь во времени?

Джокузи проковылял на своих перепончатых лапах к большому, покрытому мхом камню и уселся, нахохлившись.

- Я перемещаюсь, применяя силу мысли.

- Но как же тебе удалось перетащить в своё будущее меня?

- Вы, люди очень наивны. Барахтаетесь в лужице своего сознания и не желаете выходить за её границы. Ведь только наивные умы считают, что "здесь" и "сейчас" - это одна и та же пространственно-временная точка. А ты представь, что две этих величины на время разъединились, и я склеил твоё "сейчас" с моим "здесь". Понимаешь?

- Не совсем.

- Значит, не понимаешь. Ну ничего, поймёшь чуть позже.

Чтобы не заострять внимание на своей некомпетентности, я перевёл разговор на другую тему:

- Значит, ты прижился в зоопарке?

- Конечно. А почему бы и нет? Здесь всё, как в реальной природе. И даже есть водоём.

- А как отношения с утками? Достигли согласия в философских вопросах?

- Конечно! - ответил чайка и почему-то покосился на селезня. - Когда еды вдоволь, согласия достичь гораздо легче. Всё более чем прекрасно.

- А что же ты тогда истерику закатил, когда тебя ловили?

- Угум, - усмехнулся чайка. Вспомни, как ты ревел, когда вы переезжали. Всегда жаль покидать обжитое местечко. Ну да ладно. Ты, я вижу, наконец доволен. Вселенная преподнесла тебе урок: мечта исполняется лишь тогда, когда ты перестаёшь на ней зацикливаться.

- То есть, я попал на Кубок Урала, потому что решил бросить стрельбу?

- Не совсем так. Ты понял, что есть на свете вещи более важные, чем Кубок. Например, твоя чистая совесть. Кстати, пора тебе расстаться с чувством вины. Ты уже наказан: угрызения совести - самая жестокая кара.

Я вздохнул.

- Прошлое, - продолжал Джокузи, - должно отмирать как высохший стебель, поэтому ты должен простить самого себя и жить дальше.

В моей голове вертелись два надоедливых вопроса, я мучился, не зная, какой из них задать. Тут Джокузи пришёл на выручку:

- Я знаю, о чём ты хочешь меня спросить. Ты мучаешься сомнениями: реален я или всё-таки существую лишь в твоём раззадоренном книгами воображении?

В ответ я улыбнулся.

- Человек придумывает себе проблемы с тех пор, как научился маломальски мыслить. Вместо того, чтобы просто радоваться долгожданному примирению с самим собой ты опять сомневаешься. Расскажу-ка я тебе притчу: одному китайскому философу приснилось, будто он бабочка. Проснувшись, философ подумал: а вдруг он и вправду бабочка, а реальная жизнь ему всего лишь снится?

- А причём здесь бабочка?

- Ну допустим: я могу мыслить и говорить только в твоей голове, но даже если так, кто докажет, что окружающий тебя мир не иллюзия? Твои глаза и уши тоже могут ошибаться. Бывает так, что руки уже нет, а она продолжает болеть - слыхал про такое?

- Конечно, о фантомных болях я знаю. И про драку двух философов тоже читал: один утверждал, что все наши ощущения иллюзорны, а другой, чтобы доказать обратное - как вмажет ему книжкой по башке! Всё равно не убедил.

Джокузи прошёлся по берегу, вертя своей темной головкой, его маленькие глазки лукаво поблёскивали, и даже сломанное крыло не мешало ему быть важным без напыщенности и деловитым без суетливости. Он ковырнул клювом влажную землю, выудил оттуда червя и тут же втянул его в себя.

- Так вот, - продолжал чайка, - если наш мир, возможно, тоже обман, то одной иллюзией больше, одной меньше - разницы нет. Ведь себя ты считаешь реальным, не так ли?

- Ну да, - ответил я и засомневался.

- А я существую в твоей голове - значит тоже реален. Но не буду тебя обманывать: говорить с тобой в будущем я уже не смогу. Но ты меня навестишь и не раз. Знаю-знаю, чего ты ждёшь - предсказания... Так вот, мечтаешь достичь успеха на музыкальном поприще? Достигнешь. Пройдёт несколько лет, и у каждого из вас будет маленький такой персональный телек. Благодаря ему тебя услышат тысячи людей.

Тут я расхохотался:

- Ну ты шутник!

- Можешь не верить. Но всё случится именно так. С гитарой ты всю жизнь не расстанешься. Как и с друзьями. Разве что Дэн всё-таки уедет за океан. Сбудется его мечта - носить настоящие фирменные вещи. Поначалу он будет вам их присылать, а потом необходимость в этом отпадёт.

- Почему?

- Их можно будет купить в любом магазине одежды.

Я расхохотался.

- Потом он и мать с собой заберёт, его отец раскается, но родители не помирятся никогда. Дэн не вернётся в Россию, но ты будешь не только слышать его, но и видеть. Поможет всё тот же маленький телек.

- Угум, - хмыкнул я, - очень смешно. Ты, наверное, фантастики начитался.

- Переубеждать тебя не буду. Позже убедишься сам.

- А Светка и Нестор?

- Они решат проверить свои чувства и на время расстанутся. Но потом поженятся всё равно. Мила очень скоро переберётся в Екатеринбург.

Джокузи, переваливаясь, прошёлся по берегу, ступил в воду и принялся постукивать перепончатыми лапами по гальке. Время от времени он выуживал из песка личинок и водоросли.

Насытившись, он снова примостился у большого, поросшего мхом, камня. И тут меня осенило: я забыл спросить главное:

- Джокузи! - закричал я. - Джокузи! А Кубок-то, Кубок... Мы с сестрой выиграем? Или проиграем?

Чайка лукаво взглянул на меня.

- Сашка, Нестор! Просыпайтесь! Уже по мосту едем! - это был голос Светки.

Я открыл глаза, потёр их ладонью и увидел затылок Милы с заколкой-бабочкой. Мила дремала, положив голову на плечо Вовы, тот сосредоточенно вёл машину. В зеркальце водителя были видны его глаза и блестящий от пота нос. За окнами, далеко внизу не спеша проплывало сверкающее солнечными звёздами водохранилище с белыми треугольничками парусников, пляжными берегами, полными отдыхающих, и разноцветными зонтиками-грибками. Светка держала рюкзак на коленях, в нём вяло копошился Джокузи.

Глава 12 Дерево и металл

Рассказ продолжает Виктор Пантлеевич

Вот "Кубок" и закончился. Соревнования всегда пролетают в один миг, но ожидание результатов тянется целую вечность: не иначе как Тишина снова играет временем. Здешняя галерея отличается от нашей: стены бежевого цвета, рубеж со столиками и мишенями только с одной стороны. У противоположной стены стол и разноцветный пьедестал. Три ступеньки с крупными белыми цифрами; первое место - оранжевая, второе - синяя, третье - зелёная. Нет, скорее, защитного цвета. Сквозь новый слой краски видны царапины. Сколько ног по нему ступало - не сосчитать. Трусишь, Пантелеич? Повтори себе миллион раз, что пьедестал - всего лишь деревянные доски, а медаль - кусок металла, а всё равно будешь думать о заветной оранжевой ступеньке. На столе поблёскивают три пузатеньких кубка с фигурками стрелков - золотой, серебряный и бронзовый. Участники, их тренеры, группа поддержки - нет-нет да поглядывают на них.

Солнечный свет льётся в зал из окон. Здесь они расположены очень высоко, и поэтому допустимы. В галерее прохладно. С одной стороны хорошо, не душно, с другой - волнуюсь за ребят: не ожидали похолодания, приехали налегке. Их форменные костюмы - оранжевые с жёлтыми полосками - выделяются на фоне синих, фиолетовых и бирюзовых олимпиек остальных участников. Рогалёвы облачились в полный комплект: и брюки, и олимпийка форменные. Сашка улыбается, будто невидимый груз сбросил с плеч. Света немного хмурится - боится, что не выложилась по полной. Слишком много у неё ответственности. Рослый парнишка с девчоночьим "хвостиком" на затылке держит Светлану за руку. Сама стриженая, а кавалер "с хвостиком" - забавно. Тот самый спаситель.

- Светик, - говорит спаситель, - помнишь, как мамка тебе говорит: "Что будет, то будет". А за меня болеть поедешь?

- Естественно, Нестор! И Санька поедет.

Она едва достаёт ему до плеча: очень удобно искать поддержки.

Нынче участвовали шесть пар. Тренеры: Иван Михалыч, мой ровесник, седой как мел, Сергей - парень лет тридцати, Валентина, бойкая девушка с косой, и Роза Григорьевна, моложавая дама в бирюзовой с синим олимпийке и джинсах. Шестой тренер задерживается. По цвету легко определить, где чьи воспитанники. Рядом с Розой Григорьевной улыбчивый подросток, остриженный коротко, почти лысый, и смуглая армяночка. Она вот-вот заплачет - губы дрожат. Тренерша ласково похлопывает её по плечу.

Высокая, длинноногая девочка с белокурыми кудряшками ходит туда-сюда так быстро, что кудряшки развеваются. Похожа на Мальвину, только повзрослевшую и сменившую кружевное платьице на голубую олимпийку.

- Всё было стабильно. Стабильно, - говорит "Мальвина", обращаясь в пространство.

- Ага, везёт тебе, - вздыхает её напарник, - а я с перепугу торопился. И плёчом дёргал - тебя подвёл.

Подростком его уже не назовёшь, скорее, юноша: чёрные усики уже видны и голос басовитый.

- Ну ты, дурак, не волнуйся! - утешает его "Мальвина".

Не ожидал я такого мальчшичьего обращения от барышни с кудряшками.

Их тренер Валентина улыбается мне. Помню её ещё десятилетней девчушкой: ни толстая коса, ни напористый характер не изменились. Цвет их олимпиек, пожалуй, самый красивый - небесно- голубой.

Пара в синих костюмах болтает без умолку. Оба небольшого роста, у них даже причёски одинаковые: короткие стрижки с длинными чёлками, только у девочки волосы подлиннее.

Наставник Иван Михалыч, или просто Михалыч, подходит ко мне.

- Ну, как оно?

Он спросил неожиданно громко. Ребята в синих формах даже перестали болтать, думая над смыслом вопроса. "Как оно" означает "как дела".

- Помаленьку, - отвечаю.

- Которые ваши?

Киваю в сторону близнецов.

- А мои в синем. Самые болтливые.

Рядом высокий, склонный к полноте мальчик в тёмно-синей с белым олимпийке. Рост у него как у взрослого, а лицо совсем детское: испуганное, доброе и растерянное. Его напарница, тоже уже скорее барышня, чем девочка с волосами цавта "а-ля свёкла" внимательно изучает своё отражение в зеркальце.

У шкафа с кубками беспокойный мальчишка в больших очках и серьёзная, склонная к полноте девочка - уравновешивают друг друга. Глазам не верю - входит "горец" из Копейска. Ах вот оказывается, чьи это воспитанники. Заговорил с ними. Держится слегка высокомерно, поглядывает в мою строну. Надо же, и здесь "привет" от Веры Павловны меня нашёл. В общем гуле можно уловить отдельные слова. "Горца" зовут Николай Николаевич.

- Николай-колаич, - спрашивает мальчишка, - какое место, как думаете, ну какое?

"Колаич" молчит, а серьёзная девочка легонько толкает напарника в бок: не надоедай, мол, тренеру. По-женски держит в узде. Говоря откровенно, я испытываю теплоту и к чужим воспитанникам: перед Тишиной все равны. Почему-то хочется защитить ребят, укрыть, спрятать от чего-то плохого. Они вовсе не маленькие и не беспомощные, но спасти их от беды хочется.

Наконец входит главный судья. Это невысокая женщина средних лет в сером спортивном костюме.Тёмные волосы с заметной проседью зачёсаны назад. На её руке висят шесть медалей. Ленточки из трёх цветов: белый, голубой, красный. Все взгляды обращены к ней. Тишина. Снова Тишина, пятая стихия...

- Всех приветствую, - взвешивая каждое слово, говорит судья.

Голос у неё очень мягкий и тихий, однако в галерее слышно каждое слово.

- Во-первых, хочу выразить благодарность всем тренерам. Ребята молодцы: показали очень хороший уровень, нас порадовали. И теперь, чтобы очень вас не утомлять, перейду к результатам.

Повисла недолгая пауза. Верный Нестор обнял Светлану за плечо. Армяночка всхлипнула - тренер подала ей платок.

- Синицин Пётр... - Мальчик в голубой олимпийке открыл рот. - Кегель Наталья, Екатеринбург - пятьсот девяносто шесть очков, первое место.

Валентина завизжала. Я подмигнул ей, помахал рукой. Первая награда в её жизни. Молодёжь впереди, достойная смена пришла. Рад, а всё-таки шевелится внутри червячок досады.

- Ура-а! - крикнул кто-то из болельщиков.

Громкие аплодисменты.

- Наши горы, они помогут нам, - говорит кто-то сзади, - хозяева - вот и взяли золото.

Ребята бегут к пьедесталу. У Натальи покраснели щёки - стала ещё больше походить на Мальвину.

Юноша с усиками ловко подсадил напарницу и вспрыгнул на оранжевую ступеньку сам. Судья надевает медали: сперва Наталье, затем её напарнику. Её большие, светлые глаза сияют, разноцветная ленточка примяла кудряшки.

Народ притих, Светлана кусает губы, прижалась лбом к плечу кавалера. Жду, хватаюсь за соломинку. Смешно, но я боюсь дышать, ловлю удары сердца, как на соревнованиях. Как долго тянется пауза, снова Тишина химичит. Стриженый подросток и армяночка жмутся к Розе Григорьевне как котята.

- Рогалёв Александр...

Светлана, выпучив глаза, закрывает ладонями рот, чтобы не завизжать. Считает, ни к чему здесь показывать эмоции. Нестор обнял её сзади и приподнял. Целует в макушку.

- Рогалёва Светлана, Челябинск, пятьсот девяносто четыре очка, второе место!

- Ю-ху-ху! - это кричит Нестор.

Вскоре к нему присоединяются другие. Громче всех кричит молодой крепыш в клетчатой рубашке и кепке. Странно, мы вроде незнакомы.

Аплодирую, чувствую, как что-то внутри отпускает, будто тяжёлый шарик потихоньку сдувается. Нестор подталкивает Светлану к пьедесталу. Рогалёвы запрыгивают на синюю ступеньку почти одновременно, как и подобает зеркальным близнецам. Сашка улыбается, улыбка у него светлая и спокойная: теперь он с собой в ладу. Светлана удивлённо моргает: до сих пор не может поверить.

Николай Николаевич, тот самый "горец", вдруг почему-то встаёт впереди меня, загораживая пьедестал.

Главный судья поднимает правую руку, призывая к Тишине. Кто последний избранник Пятой стихии, сейчас будет ясно.

Мальчишка в больших очках, серьёзная девочка, пара в синих костюмах, стриженый подросток и армяночка, мальчик с испуганным лицом - не сводят с неё глаз.

- Костенко Вячеслав...

Армяночка открыла рот, стриженый подросток хмурится, улыбается, морщится - что чувствует, пока не знает сам.

- Закарян Мари, Троицк, пятьсот девяносто три очка - третье место!

- Одно, одно очко... Одно не попал... - вздыхает он, но его голос тонет в шуме.

Лицо Мари светится от счастья, она первой встаёт на пьедестал. Все пары в сборе.

- Бронза... Бронза - тоже неплохо, - говорит кто-то сзади.

Главный судья раздаёт кубки. Сашка взял свой трофей и сразу отдал сестре. Гул мало-помалу стихает.

Николай, стоявший ко мне спиной, вдруг поворачивается и протягивает руку:

- Поздравляю! - Он улыбается, но взгляд у него едкий, колючий, глаза слегка прищурены.

- Спасибо, мы знакомы?

- Николай Стрельцов, много слышал о вас. Мои... - Он кивает в сторону мальчишки в очках и серьёзной девочки. - Сегодня продули. Всего пятьсот девяносто.

Киваю и выхожу в коридор. Здесь всё как у нас: бесконечные стены с плакатами и пёстрый бетонный пол. Близнецы выбегают следом за мной.

- Виктор Пантелеич, можно я вас обниму? Можно? - щебечет Светлана.

Благодарность в её глазах понятна до конца лишь мне. Обнимаемся все трое. Сашка улыбается скромно и сдержанно: истинный восторг молчалив. Ну вот, ещё один рубеж пройден. К счастью ребятам не знакомо чувство радости и теплоты пополам с лёгким опустошением. Нестор пожимает мне руку и ребята шумной стайкой убегают на улицу.

- Ну вот, Светик, - слышу голос Нестора, - а ты ещё говорила, что торопилась...

- Санька, а ты что всё молчишь?

Что ответил Сашка, я уже не слышал.

И вдруг хрипловатый голос а спиной:

- Не узнаёте, Виктор Пантелеевич?

Оборачиваюсь - тот самый крепыш в клетчатой рубашке и кепке, надетой козырьком назад. Приглядываюсь и вдруг вскрикиваю:

- Лёшка! Лёшка Соколов!

Да это он - сильно повзрослел, но такой же круглолицый, белоголовый, со светлыми, смеющимися глазами. Голос у него хриплый с детства. Лёшка брал на соревнованиях призовые места, а в свободное время болел бронхитом. Мы обнялись.

- Виктор Пантелеич, поздравляю! Поздравляю! Серебро у вас в кармане! Как всегда молодцы ваши ребята!

- Да, достойная смена выросла...

- А по-другому и быть не могло!

- Спасибо, но а ты тут какими судьбами? Я слышал, недавно тренерскую деятельность начал? В Москве, так?

- Ну да, у меня старший брат теперь там живёт, помог немного.

- Ну что, шумит Москва, шумит? - шучу я. - Как с продуктами?

- Да вполне себе ничего. Главное, приспособиться. У нас на лестничной клетке четыре квартиры, вот и обмениваемся, кто чем богат. Недавно зарплату макаронами получил.

- Родители как?

- Болеют немного. Я скоро их к себе заберу. Уговорить главное...

Недолго молчим. Лёшка глубоко вдыхает, будто собирается с духом.

- Виктор Пантелеич, а я ведь по вашу душу приехал. Знал, что будете. Ни один "Кубок" без вас не обходится.

Молчит.

Краем глаза наблюдаю, как из двери выходит народ. Счастливая Валентина пробирается бочком, Наталья и Вячеслав легонько подталкивают друг друга плечами. Спорят, кто будет идти рядом с ней. Горец Николай встаёт неподалёку от нас и начинает внимательно изучать плакат: "Относись к любому оружию как к заряженному!"

- Выйдем на улицу, Леша, - предлагаю я.

Недавно прошёл дождь, мокрые камушки поблёскивают будто рассыпанные пульки. Упитанные голуби купаются в лужах, смешно хлопая крыльями. Один из них, ослепительно белый, сидит в воде, нахохлившись. Как ни странно, они напоминают мне Девятое мая давно прошедшего сорок пятого. Меня часто спрашивают, помню ли я День Победы. Помню. Тогда незнакомые люди обнимали друг друга. Какой-то солдат, совсем молодой, с круглым лицом, усыпанным веснушками, подарил мне блокнот - книжечку с клееным форзацем защитного цвета и тёмной твёрдой обложкой. Блокнот был абсолютно чистый, только края обложки чуть-чуть истерлись. Я не стал в нём писать, просто храню. И ещё одно из моих воспоминаний - голуби. Они так же купались в луже. Казалось, один из них клюёт ослепительное солнце, отражающееся в воде. Война или нет - птицам всё равно.

- Виктор Пантелеич! - Лёша напоминает о себе.

- Так что у тебя за дело?

- У нас одна тренерша в декрет уходит. Замену ищем. Так вот я и подумал, чем чёрт не шутит? Давайте к нам, а?

- Старый конь борозды не испортит, - улыбаюсь.

- Так в том-то и дело, что у нас одна молодёжь. А ведь без корней-то нельзя. Погибнет дерево.

- Да неужто в столице своих нет?

- Есть, конечно. И опыт, и репутации хорошие. Да только ничего нельзя понять, пока человека лично не узнаешь.

Невольно вспоминаю Веру Павловну. Всё думают, что новые переломки и перемотка "Свет" - её заслуга.

- Верно, Лёш, - говорю вслух.

- Так что, согласны? У вас ведь родители в Подмосковье, я не путаю?

Киваю.

- Если что, мы и жильём обеспечим. Соглашайтесь! И родители ваши рады будут!

Глава 13 Ты тоже сумасшедший

Письмо Веры Павловны

Здравствуй, любимый. Не могу дозвониться в гостиницу, поэтому пишу как обычно "До востребования". У меня для тебя потрясающая новость, но о ней позже.

Ты говорил, что задержишься ещё на две недели - целая вечность! - очень скучаю и надеюсь, что дочитав письмо, ты бросишь все дела и поспешишь ко мне. А сейчас я хочу погрузиться в прошлое, чтобы пережить все наши счастливые и волнующие моменты снова.

Помнишь нашу первую встречу? Это тоже был Кубок Урала, тогда мы оба проиграли, и ты пригласил меня в ресторан, отметить поражение. Никогда не думала, что неприятность можно превратить в настоящий праздник. Вечер в ресторане "Ермак" был роскошен! Тогда ты просил прощения за ужин в синем зале: там более простые блюда. Я ответила: "Синий - мой любимый цвет".

Да-да, это так и сеть. Он очень идёт к твоим глазам-хамелеонам. Они всегда берут краски у того, что рядом. Хотела бы я знать, какие они сейчас: карие, серые, голубые? С тобой я стала неисправимо романтичной. Ты подарил мне способность совершать безумные поступки и будешь очень смеяться, когда узнаешь, что я сделала для тебя.

На следующий день ты принёс мне цветы. Это были розы - огромные, тёмно-алые будто бархатные. Ты всегда даришь мне алые розы. С тобой я поняла, что этот цвет имеет множество оттенков: кроваво-красный, пурпурный, бордовый, почти чёрный... Каждый твой букет остаётся в моей памяти бесценным сокровищем.

Помнишь наш пикник в осеннем лесу? Ты уговорил меня сфотографироваться на фоне пруда. Вода в нём была настолько тихой, что пожелтевшие берёзы отражались в ней как в зеркале. Ты усадил меня на серый, поросший мхом камень и вручил букет кленовых листьев. Фото и сейчас на столе. Оно чёрно-белое, но я вижу все цвета и оттенки, запечатлённые в тот день.

Подумать только, раньше я не замечала красоты мира и думала лишь о спортивной карьере... Люди говорят, что любовь живёт в душе или в сердце, но я знаю: они неправы. Моё чувство к тебе не только внутри души, оно в каждом дуновении ветерка, в запахе цветов, в каплях дождя, дрожащих на стекле, в тиканье часов - везде!

Однако я увлеклась. Пора перейти к главному. Я не раз говорила, что несмотря на молодость ты имеешь опыт. Тебе не везёт, но это только пока. Ты достоин большего и очень скоро будешь вознаграждён с лихвой. Есть, конечно, и маленькая неприятность, но она не столь существенна.

Знаю, что заинтриговала тебя, но наберись терпения. Конечно, ты помнишь нашу техничку: рыхлая дама, полностью запустившая себя. Я часто смотрю на её внучку Виту. Конечно, она страшненькая, похожа на обезьянку, но всё равно я невольно любуюсь ею. Маленькие дети не оставляют меня равнодушной. Ты обещал мне, что у нас будет семья, но позже, когда ты добьёшься успеха в спорте.

Однажды маленькая Вита догнала меня в коридоре и сказала картавя: "Тётя-директор, а тётя-директор! Ты такая сердится и грустная, хочешь значок?"

- А как же ты? - спросила я.

- А у меня их много!

И она гордо показала мне сундучок, склеенный из поздравительных открыток. Внутри лежало множество самодельных значков. На каждом из них красовалась надпись: "Ты тоже сумасшедший". В тот момент меня и посетила идея, которую я с полной уверенностью могу назвать самой безумной в моей жизни.

И когда строгая директриса обнаружила в своей сумке алый бумажный хвост, приколотый к подкладке значком, её праведный гнев, конечно, обрушился на тренера и его воспитанников. Я была уверена, никто не станет признаваться в том, чего не совершал, однако же двое ребят Строгина взяли вину на себя. Я до сих пор не могу понять, за что его так любят.

Впрочем, не стану больше тебя утомлять. Строгин всё-таки написал заявление. Наконец-то он понял, что старые должны уступать место молодым, а не лишать их главных возможностей. И плохая новость: почти все его ребята покинули тир. Остался лишь Никифоровский, но его сейчас нет в городе. Так что тебе придётся начинать всё с нуля.

Крепко обнимаю тебя и надеюсь на скорую встречу.

Твоя Вера.