Праздник к нам приходит

Гирлянда

Украшения, висящие на тонкой войлочной бечёвке, развешанные Фёдором Николаевичем под крышей двухэтажного деревянного дома, выглядели как вздёрнутые преступники. Стоя на стремянке, пытаясь закрепить гирлянду, он ругался, проклинал свою любимую жену, заставившую его вешать так высоко. Казалось, обвяжи вокруг гвоздя, протяни до другого — и повторяй, пока длины хватает. Только как это сделать на стремянке? Спускайся, переставляй её — и так каждый раз, под каждым гвоздём. Можно было бы вбить их подальше друг от друга, так и планировалось изначально. Узнав об этом, Надя запротестовала, сказала: «Ты что, свисать будет, некрасиво выйдет».

А кому эта красота нужна? Ну вот кому? В этом дачном посёлке, кроме него, её и сына с дочерью, никого особо и нет. Никто же не увидит всех его стараний. Ох, а ведь потом это всё и снимать придётся.

Рядом с Николаевичем стояла серебристая «Нива» с распахнутой дверцей. Из неё с великой тоской, надломленным хриплым голосом изливался шансон. Мужчина пел всякие разрывающие сердце песни о судьбе, о старушке-маме, об измаранной в крови фате и о погубленных судьбах многих столкнувшихся с исправительными колониями. Фёдор Николаевич никогда не сидел в тюрьме и даже не был к ней близок, в отличие от их исполнителей. Его отец прошёл по этапу. Тот и приучил стоявшего сейчас на стремянке мужчину к этому музыкальному жанру. В принципе, только благодаря ему в нём находились силы продолжать эту муторную работу. Не будет этих пронзительных, щемящих песен — проклятая лестница уже была бы разбита, а украшения — огромные игрушечные шары с детскими рисунками — лежали бы где-нибудь за забором.

— Музыка-то у тебя совсем не под новогоднее настроение, — прокомментировала обстановку жена, выглядывая из окна.

Фёдор скривил лицо, махнул рукой — мол, много ли ты понимаешь в новогоднем настроении!

На душе, как уже понятно, было скверно. Он вспоминал, сколько денег потратил на этот праздник: закупка продуктов, бензин, эта дача в конце концов. Приехал — и шамань её: там розетка прогорела, тут умывальник не работает. А надо ведь Наде, чтобы всё функционировало, — поскольку дети приедут, им даже умыться негде будет. А Феденька в их возрасте из бутылки умывался — и плохо ему почему-то не стало. Отпрысков своих Николаевич увидеть хотел, а то ведь год не встречались, так, пару раз созванивались, поздравления друг друга с днями рождения — не в счёт. Соскучился на самом деле по ним, непутёвым. Хотя куда там — гордился ими, на самом деле в пример всем ставил. А называл так просто, чтобы было им куда дальше стремиться, чтобы, как прапорщик в армии говорил, — не расслаблялись.

Лицо Фёдора засияло, лучом солнца расползлась улыбка по лицу. Протянул провод до гвоздя, накрутил, а перед тем как начать спускаться, взглянул наверх. На глаза попалась одна из игрушек. Блин, ещё и на эти украшения деньги пришлось тратить, твердил же ей: не бери ты это убожество, хрень безобразную. Да когда это она его слушалась. Запричитала, чуть ли не плача: как это не брать, детки же на них рисовали, сиротки. Помочь им надо, нельзя ведь так сразу не брать. Мы их куда-нибудь повыше повесим — никто рисунков и не заметит. И детям поможем, и дом украсим. И вот теперь Николаевич стоял и глядел на страшные рисунки этих самых невинных деток-сироток. А на него смотрели лица разных цветов: гангренозные, изувеченные, на монстров похожие. В них, кажется, даже не старались следовать анатомии лица. Носы дотрагивались до подбородка, уши больше головы. Гнойные пятна. Кровоточащие всеми цветами радуги раны. И весь этот паноптикум был оплачен из его кармана.

Надежда Игнатьевна закрыла окно: не по душе ей была музыка мужа. Сразу же вспоминался бывший любовник, обожавший, когда его душат во время секса. Голос был один в один. Ну не может же человек петь в момент оргазма с ремнём на шее. А эти как-то умудряются. Хотя пусть тужатся — раз мужу от этого легче. Нерешительно подошла к горе чистой посуды — нужно её перемыть — и принялась.

Настроение было на вершине радости: Новый год на дворе, деток увижу, всей семьёй посидим, наконец-то наобщаемся! Не хватало ей разговоров по душам. Фёдор уже редко подходит в компаньоны на эту роль. Слишком он стал предсказуемым. Да ведь она его как облупленного знает. Что у него было на душе двадцать лет назад — то и осталось.

На плите варились овощи для салатов, в духовке стоял пирог. Огромный противень с мясом ждал своей очереди. Нечищеная картошка готовилась к тому, что с неё сдерут кожу. Потом отправят заживо вариться в горячей солёной воде. А в конце перемолют, разомнут деревянной колотушкой.

Надежда шустро залезла с помощью табуретки в верхний шкаф, достала коробочку со свечами-цифрами и выбрала оттуда четыре штуки. Выставила их посередине обеденного стола на постамент, образуя год — две тысячи двадцать шестой. Ноль уже был использован в прошлом, поэтому он был ниже своих братьев.

Затем добежала до дивана, раскрыла его и вытащила коробку с ёлочными игрушками — их Надя развесит потом, с детьми, главное, чтобы Фёдор занёс ёлку в дом, выставил как ей надо. Во второй коробке лежали мишура, гирлянды и парочка упаковок конфетти. Таймер запищал, она метнулась в кухню, сняла с огня варившиеся яйца и, слив воду, скинула их в лёд. Вернулась в обеденную зону — украсила дверь мишурой, а дверной проём — гирляндой. В голове играла заедающая новогодняя музыка, а она ей подпевала: «Праздник к нам приходит…» Пение было замечательным, но слегка хрипловатым. Раньше Надежда пела на эстраде, перспектив у неё не было — не задалось лицом, голос хороший, но не уникальный. В общем, идеальный певец массовки, но случилось несчастье. Сорвался голос на одной из репетиций. Слишком перестаралась. Иногда, вспоминая тот злосчастный день, ей в горле до сих пор мерещится привкус крови.

Теперь запищал таймер духовки. Надя, как растерявший форму спринтер, махнула к ней, открыла дверцу, обдала себя случайно паром и вытащила мясной пирог с морковью, луком и говядиной. Она была против его появления на новогоднем столе, но очень уж он любим её мужем. Не смогла отказать — ведь благодаря этому Фёдор купил те самые шарики от детей-сироток. Женщина вынула пирог, накрыла его марлевой тканью и собралась бежать к холодильнику, как услышала дикий грохот, за ним — мат-перемат, оскорбления всего и вся, даже её шариков, и причитания на жизнь. До неё дошло: любимый Фёдор упал вместе со стремянкой.

Фёдор лежал на земле и смотрел на игрушки. Гневная тирада закончилась фразой:

— Да оно мне вот это зачем надо-то?! — и он по-театральному грозно поднял руки вверх.

Встал, стряхнул с себя снежно-грязевую кашицу, закурил. Грозно посмотрел на шарики. Кончится Новый год — я вам задам. Покажу, где раки зимуют.

— Федя, ты там чего? Не разбился? Болит что?

— Самолюбие моё болит! — брякнул он то ли честно, то ли шутя; наверное, на этот вопрос он бы не смог ответить и сам. — Вот если тебе эти шарики до жопы нужны — так помогла бы мне с ними. Задрало меня уже с этой стремянкой бегать, как маленький. Я чё, лошадь?

— Хватит хаять, горло простудишь! — усмехнувшись, ответила она. — Тебе ещё двор грести, с нами Новый год праздновать. Ты давай иди в дом, переоденься.

— Мне и так нормально! — ответил он, хотя это была неправда.

Фёдор нервно выдохнул дым, сплюнул под ноги, бросил чинарик туда же и раздавил его с остервенением, словно это была голова его давнего врага.

— И вот на хрен я отказался? — проговорил еле слышно, разводя руками. — Ну какой чёрт за язык потянул? Теперь в грязном работай…

Поднял лестницу, выдохнул с радостью, что не оборвал гирлянды. Хоть где-то вышло неплохо.

Новый год, признаться, Фёдор недолюбливал. В его детстве отмечать семьёй этот праздник было не принято. Не потому что они мусульмане или приверженцы других конфессий, а из-за банального: батя вечно сидел, мать вечно пила. Пока все сидели по домам в кругу любимых и родных, он отрешённо шатался по улицам, наблюдая, как веселятся другие. Конечно, когда он вырос, появились и способы повеселее встречать Новый год, но всё равно это было для него в тягость. Подарки дари всем и каждому, с кем хоть немного общался — траты бешеные, разоряло. Звони по телефону, поздравляй встречного-поперечного — утомляло. Украшай дом, ёлку, порой даже двор — напрягало.

Не было у него такого Нового года, где произошла бы трагедия. Как, например, у коллеги Сеньки — его брату тогда в пах нож воткнули, истёк и умер от потери крови. В его жизни пьяные парни фейерверками случайно сожгли его автомобиль. Фиолетовую «семёрку». Но какая это трагедия? Так, пустяк, мелочи жизни, как сказали бы жиды — лишние траты.

Веселее стало, когда появился Антошка, первый его сын, через три года родилась Дашка. Для них ему нравилось наводить суету, создавать новогоднее настроение, дарить подарки и всяко баловать, радовать, созерцать их веселье. А потом они выросли — и Фёдор задался главным для себя вопросом: а что они не могут сами себе новогоднее настроение создать, атмосферу эту треклятую? Им обязательно папка нужен! А бате — вот у бати-то спросил кто, оно-то ему на кой ляд нужно?

Он посмотрел на гирлянду, на один её конец, на другой и, выдохнув, сказал с такой тоской, будто на поминках знакомого:

— Порвалась, падла!

Надежда Игнатьевна взглянула на большой, длинный огурец и захихикала, вспоминая чернокожего мальчика, который подцепил её на гастролях. Она посмотрела на марку огурца «Дамский угодник». Лицо налилось румянцем, глаза блеснули озорством. Прикрыла рот свободной рукой.

— Угодит ли мне этот дамский угодник, — рдея сквозь смущение, прошептали её губы.

Надежда поднесла огурец к губам — и жар обдал её. Ей снова вспомнился тот парень, запах его пота, жар тела. Скакун! Тогда это было незабываемо, и как она могла об этом сейчас забыть? Её тонкие пальцы скользили по его накачанным бицепсам.

— Надя, где изолента, чёрт вас всех раздери? Куда ты опять её засунула? Сколько можно просить? Не лезь ты в мой ящик с инструментами!

Игнатьева вздохнула, бросила разочарованно огурец на доску. А, наверное, хорошо, что муж появился, а то уже вот-вот и потеряла бы контроль. Подумала про себя, а вслух произнесла:

— Что мне с твоей изолентой делать? Сам куда-то забросил — теперь вот ищи.

Снова схватила огурец, взяла нож и разрубила его пополам. Одним точным и резким движением. Полгода уже секса нет.

— В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла, — запела Надя, бойко шинкуя огурец на кубики.

Фёдор посмотрел на чёрный, тонкий, как удавка, провод гирлянды. Синий кусок изоленты соединял место обрыва. Гирлянда светилась разноцветными огоньками, будто плясала. На лице ремонтника — ухмылка удовлетворения: руки-то из того места растут. Хвалит он сам себя. Чешет шею, бросает сигарету и идёт за лопатой.

«Пляшет, как на моей могиле!» — проскочило в голове Фёдора.

По телевизору показывали «Иронию судьбы». Надя смотрела фильм в полглаза, занимаясь другими делами: сервировала тарелки, расставляла приборы, складывала в фигурки салфетки. Заметила сцену в бане, где герои пьют пиво. Её мозг достал из шкатулки её извращений воспоминание и показал сексуальную сцену. Она тоже была в бане, правда мужчин там было меньше. Дыхание её перехватило, разнёсся блаженный выдох. Теперь ей хотелось, чтобы их было больше. Чтобы они все пришли сюда, к ней, к чёрту этот стол, пусть придёт и тот африканский мальчик. Я ещё способна на подвиги. Я ещё могу многое. Мысли в её голове разбивались, как поезд. Вагоны расцеплялись и падали. Глаза закатывались. Жар обдавал тело, будто банный пар. Приходите все, я всех впущу. Удовлетворю каждого. Снова превратюсь в королеву. Буду вечной жрицей любви!

А затем до неё дошло — кроме мужа и детей никто не придёт.

Задумалась: а может, и не нужен ей кроме них никто? Она ставит тарелку на стол. Выставляет оливье в фарфоровом блюде, закрывает крышкой — пусть стоит, теплеет, так вкуснее будет. Надежда принюхивается, слышит запах гари. Стремительно бежит к плите, открывает духовку, а там обгорелые куски свёклы. Почему-то они так похожи на обгорелые головы.

Лицо её вытягивается в вымученной улыбке. Селёдка под шубой будет готова не скоро.

— Главней всего погода в доме, а остальное ерунда! — протягивает Надежда, с психом заворачивая сырую свёклу в фольгу.

Фёдор хмурится, лицо кривится. Смотрит на спину через зеркало, рассматривает небольшой синяк на лопатке, полученный после падения. Пустяки. Он накидывает на себя рубашку салатового цвета. Подмечает, что похож на бледный огурец. Брюки, ремень, новые чёрные носки. Выглядит солидно, сидит вроде хорошо, но ему неудобно: воротник натирает, штаны жмут зад, из-за чего он чешется. Или это из-за трусов? Ощущает себя пингвином — так как нормально не может поднимать колени. И чёртов ремень напоминает ему об армейском: ему деды в те времена очень любили затягивать ремень на поясе за то, что вечно расслаблял его. Так сильно стягивали, что дышать было трудно. Спецназ, твою мать.

Надя любит всем сердцем Новый год и потому отдаётся ему без остатка, как когда-то кавказцу с пышной бородой и длинным носом. Фёдор таких называет просто «хачи». Она улыбается. А ведь и правда — Хач, наобещал в три короба, наврал на несколько сказок и утёк в неизвестность. Были ещё мужчины, но она стала забывать их лица, стёрлись они из её памяти, будто и не были в ней. Затем думает о своём муже. Мы ведь могли жить в богатстве, да сама спровадила — по женской глупости.

Надежда Игнатьевна подходит к нарядившемуся Фёдору Николаевичу и нежно целует его в щёку:

— Ты прости меня за то, что я тогда отговорила тебя от покупки биткоинов.

— Ты фарш назад провернуть можешь? — спрашивает он её серьёзно, ёлозя из-за неудобства.

— Что? — её глаза расширяются, рот слегка приоткрывается.

— Ну вот если не можешь, то и вспоминать не стоит.

Всё готово к приезду детей. Надя накрыла на стол, запекает мясо. Похоронила под свёклой селёдку. Фёдор пытается пальцами достать из салата большой кусок мяса. Его огрубевшие пальцы не могут схватить небольшой кусок. Сказывается работа на заводе, отвыкли пальцы от мелкой моторики.

— А ну не трогай! — грозно говорит жена, наводя макияж.

— Ещё скажи, это на Новый год, — говорит он с усмешкой и продолжает тянуться к салату.

— Дети приедут — тогда поедим. Имей хоть каплю терпения.

— Да ты что? Я жрать хочу, я упахался.

— Раз упахался — возьми бутерброд со шпротами. Салат пока не трогай.

— А салат, я так и не понял, он что, целка?

— Целка не целка, а обычай — святое! Хотя ты даже пиво по пятницам не пьёшь. Откуда тебе о них знать?

Она надевает на шею колье, подаренное им десять лет назад. Вдевает в уши серёжки, подаренные пять лет назад. Просовывает в кольца, подаренные разными мужчинами, пальцы.

— Ну уж дикарём не выставляй меня, — говорит он, жуя помидор. — Помидор, кстати, безвкусный.

— Ты выбирал. — На самом деле выбрала она, но ему не нужно об этом знать.

— Серьёзно? — он задумывается, глядя на остатки хлеба, помидора и хвостика рыбки. Выходит из комнаты.

— Ты куда?

— Курить, — отвечает ей, не желая говорить, что ближайшие пять минут будет вспоминать, как выбирал помидор.

Надежда смотрит на себя в зеркало и растягивает довольную улыбку. Я красивая! Я ещё на многое сгожусь. Все мужчины будут у моих ног!

Каждый Новый год её родители устраивали для неё особое событие. Они украшали квартиру, дарили ей подарки, накрывали большой стол. И словно всё тогда было для неё одной. Они делали её королевой праздника. Словно весь город преображался ради её услады, ради её прихоти. Гости приходили не отметить праздник, а провести его с ней. Побыть хоть немного, капельку, рядом с королевой. Она получала кукол, игрушечные домики, красивые платья, украшения. Только знала, что это были не подарки, а подношения жрице Нового года. И с каждым годом мысль укоренялась в ней всё сильней.

Надя выросла. И в шестнадцать, под бой курантов, открыла новый способ стать королевой. Не кукольной, а настоящей. Влажной, смеющейся, всесильной. Квартира друзей, дым, шампанское. Взгляды — уже не восхищённые, а жадные. Она в центре круга. Не как кукла на троне, а как живое, пульсирующее сердце праздника. Её раздевали, мяли, прижимали к стене. Шептали похабности. И она смеялась. Это был её триумф. Каждое прикосновение, каждый стон, каждый новый мужчина — были её подарком. Они думали, что используют потаскуху. А девушка знала, что это она использует их — как кисти, чтобы нарисовать на себе портрет самой желанной, самой мощной, самой живой.

«Нравится?» — хрипели ей в ухо.

«Да!» — кричала она в ответ, и это была правда. Ей нравилась эта власть быть всем и сразу: и дарящей, и добычей, и богиней, и шлюхой.

«Хочешь ещё?»

«Да!» — пока не валилась с ног, не отключалось сознание, не гасла наконец эта ослепительная, невыносимая лампочка её собственной значимости.

А потом наступал следующий год. И ещё один год. Количество мужчин таяло, как снег на солнце. Их становилось всё меньше и меньше. Она перестала быть королевой и жрицей, но каждый год, как заведённая, пыталась повторить давно минувшее. Мужчин забавляло, когда она твердила, что хочет стать порно-моделью. Они не понимали, что их так затаскивали в постель. Теперь же всё стало стерильно, безопасно, обыденно. На смену шторму и цунами пришёл лёгкий бриз в виде Фёдора. А дети — они как стена огородили её от любых других ветров.

Она не порно-модель, Надя — модель-мать: заботливая и любящая. Её лицо растянулось в вымученной улыбке. Присмотрелась к кольцам. Закрыла глаза — на слишком долгое время, чтобы это принять за моргание. Её ноги намокли от воспоминаний. Она взглотнула ком, подкативший к горлу. Встряхнула головой и запела:

— Праздник к нам приходит!

В дверь постучали…

— Фёдор, открой, дети приехали!

Дети пришли...

Фёдор подходил к двери, попутно поправляя ремень. Штаны впились в зад, и там жутко чесалось. Вот бы их встретить в одних трусах — промелькнула озорная шутка в его раздражённой голове.

В дверь стучали как-то неправильно, неестественно, точно не так, когда приходят долгожданные гости. По ней барабанили — десятки маленьких ладоней?

Звук то усиливался, то ослабевал, будто выдыхались. Возле выхода висела цветная вывеска, поздравлявшая с Новым годом. Чуть ниже — прилепленный плакат со стихотворением, посвящённым году Красной Огненной Лошади. Николаевич подошёл, поправил воротник, сглотнул комок в горле. Натянул дежурную улыбку.

— Незваные гости хуже пожара, — процедил сквозь эту самодельную улыбку и, не раздумывая, потянулся к ручке.

Прикосновение к металлу ударило ознобом. Рука замерла, будто примёрзла. На миг ему почудилось, что он и впрямь прилип к ней, словно язык к ледяной скобе. Тело прошиб холодный пот, воротник рубашки и подмышки моментально взмокли. Весь организм кричал об опасности, сигналил о роковом шаге, после которого пути назад не будет.

Он простоял так секунду, другую — недвижимая статуя. Моргнул. Качнул головой, сбрасывая дурное предчувствие. И с силой, с каким-то отчаянным внутренним толчком, повернул ручку.

Щёлкнул замок, задвижка ушла внутрь. Дверь распахнулась навстречу промозглой ночи, открыв взгляду двух стоявших на пороге непрошеных гостей.

Увидев замёрзших детей, Фёдор сразу приказал им войти в дом. Его нижняя губа подрагивала. Дежурная улыбка разлетелась на осколки в первую же секунду, как перед собою он увидел истерзанных детей. Они были заросшими, грязными. В длинных волосах образовались колтуны. Босые ноги, испещрённые ранками, кровоточили, закрашивая синеву обморожения. Лица запуганные — взгляд блуждающий. На обнажённых руках и щиколотках сияли синяки. Они дрожали от всего сразу: холода, страха, голода.

— Надя, тут дети пришли, но не наши… — вроде сказал вполголоса, а вроде крикнул Фёдор.

Услышав только первые слова фразы, радостная женщина выбежала из комнаты, неся в руках подарки и гостинцы.

— С Новым… — конец фразы застыл на языке. С шумом упали презенты, разбилась стеклянная вазочка. Рассыпались дорогие конфеты.

— Помогите нам! — раздался жалобный голос одного из детей.

— Фёдор, ты кого привёл? — ошарашенно выдавила из себя Надежда.

До Нового года оставалось три часа.

Фёдор усадил детей за стол. Подбежала к ним Надя с заваренным чайником.

— Околели, маленькие, выпейте. Согреётесь, — цедила она суетливо, разливая по небольшим кружкам ароматный чай. Фёдор уловил его носом, и как-то потеплело на душе, стало чуть уютней, поспокойней. Он на своей территории, он в своём доме. Ему нечего бояться, остаётся только беспокоиться за них. Детишки не притронулись к их угощению, лишь глуповато посмотрели.

— Может, вам водички, газировки? Хотите чего-нибудь? — тараторила Надя, будто словами пыталась заглушить тревогу. — Сильно горячий? Подождите, остынет скоро, могу и разбавить холодной водой.

Дымка пара витала над их лицами, превращаясь в марево, делая из их лиц подобие призраков или ангелочков — угасших и изнасилованных жизнью.

Фёдор попросил, чтобы и ему налили чаю. А сам демонстративно взял со стола конфету, развернул фольгу.

Дети смотрели на него с некоторой осторожностью. Присматривались? Приценивались? Изучали?

Не было у Фёдора желания пить чай, есть конфеты, но шестое чувство подсказывало: так правильнее. Если показать детям нормально текущую жизнь, то, возможно, они расслабятся, прекратят нервничать и хоть немного успокоятся. Если он будет хозяином положения, то они зауважают его. Он крепко сжимал кисть руки другой рукой. Боялся показать им волнение.

— Бинты, бинты, бинты. Надо принести аптечку.

Остальные слова никто не услышал, Надежда выбежала из комнаты, не договорив мысль.

— Пейте, ешьте, не стесняйтесь! Устали, наверное, притомились. — Его слова не были для них весомыми, слушаться они не собирались. И только исступлённо смотрели в его сторону, часто моргая. — Вы откуда взялись? Что с вами случилось?

Он вглядывался в их чумазые лица. Пытался разобрать: девочки перед ним или мальчики?

Рот одного из ребят открылся, обнажая ряды маленьких детских зубов, обломанных, отсутствующих. Промежутки между оставшимися были забиты чем-то тёмным, вроде земли, или… У Фёдора больше не было мыслей. Всплыл образ алкаша Федьки, знакомого отца, тот улыбался такой же улыбкой, только с жёлтым налётом, огромными камнями, кариесными точками. Гордо говорил, что «клинья» ему повыбивали.

Ярость нахлынула волной. В голове всплыли репортажи новостей, газетные статьи, посты Telegram. Бачи-бази. Мигрант приставал к двенадцатилетней девочке. Несколько недель выходец из Узбекистана удерживал в подвале двух десятилетних девочек…

Апломб, тщательно выстроенный Фёдором, рухнул, рассыпался на кучу осколков. Ярость вспыхнула:

— Кто это сделал с вами? Говорите, сейчас же! Я его порву, суку! Это был насильник, мигрант, да? Отвечайте, не бойтесь.

Два юнца продолжали смотреть на него внимательно, безэмоционально, будто на калейдоскоп тривиальных картинок.

— Бойтесь его? Со мной не надо, доверьтесь! Я с ним разберусь. Вы только скажите — кто он? Я его падлу сразу уделаю, так что он больше ни к кому не прикоснётся. Не обидит ни вас, ни кого другого. Вы в моём доме, в моей крепости, здесь безопасно, он вас не тронет. Я вас защищу. Только скажите, кто он? — Его лицо побагровело от ярости. Глаза залились кровью. Дыхание глубокое, шумное. Грудная клетка вздымается вверх. По губе течёт одинокая слюнка, падает на подбородок.

— Дед Мороз, — одновременно ответили они.

Холодное непонимание сковало его душу. Стоявшая рядом Надежда, принёсшая аптечку, убрала её в сторону. Присела на стул и вдохнула:

— Дед Мороз, значит? Ага! — Фёдор ощутил её сарказм. Заметил, что спесь заботы слетела с неё в этот момент.

— Он похитил нас… — сказал ребёнок, и слёзы навернулись на его глазах.

— У наших родителей… — продолжил второй.

— Дед Мороз говорит, что родители плохие, а…

— Мы непослушные, — слёзы льются из глаз второго ребёнка.

— Он держал нас в лесу…

— В деревянном домике, в большом подвале.

— Если мы плохо себя вели…

— Он сильно бил нас…

— Нас кормили очень много…

— Чтобы потом скушать. — Дети обнялись, будто стараясь защитить друг друга.

— Знаешь, Фёдор, а давай-ка отойдём в сторонку. Потолковать надо, — голос Нади был как ледяной бокал: звонкий и холодный.

Они отошли в сторону, оставив детей за столом. Те разомкнули объятия и принялись снова наблюдать в точку, где раньше был глава семьи.

— Федя, ты милицию вызвал? — спросила она тихо, чтобы не было слышно.

— Какое там. Глушат связь. Ни до кого не дозвониться, не дописаться.

— Нам что с ними делать!? — она следила за ними, не выпускала из виду. — Ты же понимаешь, что они нас обворуют? Но это ладно, а если пустят кого в дом, когда спать будем, нас же прирежут, как свиней, Федя, а я такой смерти не хочу. Избавляться от них надо, любимый, и как можно скорее. Понимаешь? — она говорила искренне, веря в свою правоту. Она раскусила их, видит их сущность, как лакмусовую бумагу.

Фёдор вскипел. Выкинул руку, как змею, и вцепился в её горло, прижимая к стене. Лёгкий испуг промелькнул на её лице, а потом оно стало обычным, она снова увлеклась наблюдением за детьми.

— Ты совсем рехнулась? Ты понимаешь, что твоя тупая голова несёт? — слова из рта вылетали со скоростью пулемёта. Распалённый яростью, он тараторил, разбрызгивая слюну. — Детей на мороз выставить хочешь? Чтобы они, и так нахватавшие ужаса, ещё и передохли в страшных муках. Ох, Надя, не думал я, что ты такая тварь подколодная. Не-е, не думал. — Провёл ладонью по лицу, стирая пот, а затем выпустил из цепкой хватки горло своей женщины. Он продолжил так же возбуждённо, но уже порядком подостыв: — Тут помощь нужна детям, а ты о своём эгоистичном, как этот сраный год встретить повеселее. Прости уж их, что мешают веселью. Попроси, чтобы следующие дети сдохли по дороге к нам. А если бы таким Антоша пришёл? А? Тоже бы его выставила восвояси. Потаскуха ты, Надя! — последние слова вылетели с нескрываемым презрением.

— Ты ещё скажи, что поверил в их россказни про Деда Мороза.

— Не-е, ты реально не врубаешься. Пойми, не важны их россказни. Есть ублюдок, переодевался в Деда Мороза. Соображаешь? Они ещё дети. Не понимают, настоящий он или нет. Пойми суть. Дети! Он может рассказывать им любую чушь, а они, маленькие и запуганные, будут верить. Скажет, что у него хвост есть, поверят. Скажет, что между ног леденец торчит, и тоже поверят. Ты понимаешь весь ужас, Надь?

— Это ты, Федя, не понимаешь, посмотри на них. Разве похоже, что их держал в плену психопат? Это же обычные пройдохи, заметили украшенный дом. Решили поживиться. Пальцы даю на отсечение, что сейчас где-то третий бродит, а может, их и вовсе больше. А эти просто тянут время. Не показался ли тебе их рассказ слишком литературным, заученным? Мало того, что они вруны, так наверняка заразные, блохи, вши и что там ещё есть? Ты о детях говоришь, а о наших подумал? Когда они приедут, что с ними будет, ладно мы подхватим эту хворь, а из-за тебя и наши страдать будут. Оно тебе надо?

— Ты что за тварь, Надь?

— Я не тварь, Федь, я просто не настолько наивна, как ты. — Она протянула фразу, словно смакуя её. Будто заведомо выиграла в споре.

— Дура ты, Надя, дура. По ним же видно, что они ищут помощь, у них тела все в травмах и ссадинах. Ты ноги их видела? Ступни! Думаешь, ради спектакля они их так поубивали? Ты подумай малость.

— Федя…

— Короче, Надюша, заткни хайло… Делать будем, как я говорю. Ты им сейчас пойдёшь и обработаешь ноги. А я, чтобы твоей меркантильной душонке спокойней было, пойду по двору поброжу, твоего третьего поищу. Если он есть — то следы оставит.

Фёдор выходил из дома, смотря на детей, мирно сидевших на стульях, уставившись в одну точку. Будто не было ничего, не сбегали они ниоткуда, а всегда были здесь, двумя памятниками, статуями — интерьером дома. Его глаза наполнились грустью, он незаметно от Нади смахнул слезу. Что же нужно сделать с жизнерадостным, активным ребёнком, чтобы он перестал быть ребёнком? Какой монстр способен сотворить с беззащитными детишками ужасные вещи, создать из них безвольных кукол? Фёдор был готов поменяться с ними местами, пережить за них весь травмирующий опыт. Если бы он только мог, он бы не задумываясь отдал всё, что имел.

Прохлада промозглого вечера хлестнула его по лицу, выбив вместо крови клубы пара. Он включил фонарик и посмотрел на землю. Только сейчас начинало холодать. Грязь наконец-то леденела. Становилась твёрдой, но всё ещё податливой под тяжестью ног. Если тут кто-то ходил, то не смог бы не оставить следов. Планы разрушились, когда в голову пришло осознание, что следов не будет из-за им же убранного двора. Нервная усмешка парализовала лицо. Ругань разнеслась по чистому, опрятно убранному двору. Луч фонарика шмыгал по асфальтовой дорожке. Ноги свернули на тропинку, ведущую вглубь двора. Свет вывел из тьмы деревца яблони, кусты ягод, спящих до весны. Шаги оглушали тишину, хоть и старались быть тихими. Фёдор искал, высматривал, ожидал увидеть смыгнувшую тень, еле заметный след, да только теория жены никак не подтверждалась. За домом тоже было спокойно, строительный мусор лежал там, где его и оставили. Грядка компоста, припорошенная снегом, одиноко стояла поодаль возле забора. Проверил пустую теплицу. Даже заглянул в дыру сельского туалета и увидел то, что ожидал. Нет тут никого и не было.

Направившись домой, он вдали заметил одиноко стоящую машину. Зачем в новогоднюю ночь машине одиноко стоять посреди безлюдного дачного посёлка? Только затем, чтобы дождаться владельца, ищущего в это время детей. Он зашёл в прихожую и покрепче схватил молоток. Набравшись решимости, направился к ней.

Надежда стояла на коленях перед детьми, словно кланялась, вымаливала прощение, а на деле грубо перебинтовывала их израненные ноги.

— Ну, рассказывайте, чертенята. Кто подослал? Цыгане?

Они смотрели на неё исступлённо, не моргая.

— И что уставились, как умалишённые? Языки проглотили? Боитесь, что раскусила? Так и есть. Муж найдёт вашего подельника и прикончит. А потом мы с вами разберёмся. Боитесь ада? — её шёпот был похож на шипение раскалённого масла.

Дети переглянулись, будто не слышали её. В комнате расплывался запах жареного мяса, резко запищал таймер духовки.

— Да где же наши-то?.. — вслух произнесла Надя, вставая. — Чёртова война, даже позвонить нельзя…

Она пошла на кухню, бормоча что-то под нос. Двое за столом проследили за ней взглядом, снова переглянулись. Медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, положили друг другу руки на плечи — холодные ладони на холодные плечи. Так и сидели, сцепившись в немом ожидании.

Надя разогнулась над духовкой, поставила на стол дымящийся противень. Мясо шипело, покрытое румяной корочкой.

И в этот момент из зала, ровно, но с безнадёжной грустью, раздался голос:

— Он придёт…

— Обязательно…

— И всех…

— Убьёт.

— Даже нас.

— И нас тоже.

Надежда замерла, вслушиваясь в этот разорванный шёпот. Она забыла разжать пальцы. Раскалённый металл противня прожигал прихватку и въедался в кожу, но до сознания боль дошла только через секунду — ослепительная и неотвратимая.

Луч фонаря высветил пустой салон автомобиля. Фёдор подошёл к двери и дёрнул ручку, та легко поддалась, впустила внутрь. Уселся на водительское место. Тихо играла музыка на радио, пахло терпкими мужскими духами духами. Ключ зажигания оказался в замке, точно хозяин остановился и отошёл поссать. Словно скоро вернётся. В салоне было жарковато, и мужчина по-хозяйски вырубил печку. Пусть замёрзнет, мудень, подумалось злобно. Николаевич уже вынес приговор, и если бы встретился ему владелец машины, то вся ярость, собранная за вечер, полилась бы сквозь молоток на его лицо. Только никого не было, никто не вернулся, застёгивая ширинку. Никто не закричал, увидев чужого человека на своём месте. Было предательски тихо. Рука сама потянулась к ключу зажигания, повернула замок, и машина спокойно замурчала. Рабочая, сделал вывод новый водитель, движок ещё не заезженный, бак наполовину полон. Такие машины просто так не бросают. И куда же мог пойти человек, приехавший на ней? Куда же?

Свет фонаря осветил снег возле водительского сиденья, следов, кроме его, не было, как будто и не выходил никто. Просто доехал до сюда и испарился. Так бывает! Нервный тик саданул по лицу. Не бывает так… Выйдя из машины, он осмотрелся вокруг, нет следов, кроме его. Но ведь не может быть так, чтобы человек просто исчез. В Новый год случаются чудеса — подсказал ему внутренний голос. И Фёдор, светя на своё лицо, разразился гомерическим смехом. А где следы детей?

Добежав до ворот дома, осмотрев всё вокруг. Он смог различить в темноте четыре маленьких следа, ведущие из леса. Также заметил свет в окнах через три дома от своего. Сначала импульс подтолкнул его к лесу, пройтись по следам, понять, откуда они ведут. А здравый смысл взбунтовался, кричал о том, что надо идти к соседям. У них можно попросить помощи, они, возможно, что-то видели, а может, и знают какую-нибудь важную информацию. На худой конец, у них может оказаться рабочий телефон. Фёдор взвесил в голове аргументы и, махнув рукой на деревья, побежал к дому соседей.

— Ну, поганцы, рассказывайте, кто придёт? Ваш подельник, да? — Надежда Игнатьевна стояла, бинтуя обожжённые руки, строгая и бледная, как классная дама. — Да что же вы… постоянно молчите!

— Дед Мороз, — ответил один из детей.

— Вы меня не обманывайте, никакого Деда Мороза не существует. Перед вами всё-таки не девочка, чтобы верить в сказки.

— Я тоже так думал, что его не существует, — сказал один из детей голосом тихим, жалобным, словно жалел о своём неверии.

— А потом пришёл он, — продолжил за него второй.

— И мы поверили, — закончил первый.

— И вы поверите! Все начинают верить, когда он приходит.

Надя сглотнула слюну. Тыльной стороной протёрла губы, забыв, что на них помада.

— Понимаю, страшите меня, да? Думаете, запугаете, а потом ваш ряженый придёт, и мы ему сами всё на блюдечке вынесем. Так, да?

— Мы хотим помощи…

— Нам страшно…

— А вы ничего не делаете…

— Только говорите…

— Ничего, скоро закончим разговоры, Фёдор скоро вернётся… — она запнулась, что-то долго его не было. — А там в милицию увезём, пусть они с вами делают, что хотят, но, клянусь, у них вы запоёте!

— Когда мы плохо себя вели…

— Он заставлял нас петь…

— Возле ёлочки…

— Мы больше не хотим…

— Пожалуйста…

От этого хора, от того, как они достраивали фразы друг за друга, её покидала последняя уверенность. Так могут вести себя только паршивые бесенята, играющие в свою глупую игру, или жестокую шутку. Запуганные, замученные дети так бы себя не повели. Это же понятно, как пить дать. Только… А как ведут себя замученные дети?

Она вышла на кухню, выпила стакан воды, дабы успокоить нервы. Дети не ехали. Страх обуревал её душу, наполнял тело. А что, если их подельник встретил по дороге Антошу с Дашей? А что, если Фёдор сейчас лежит с пробитой головой где-то во дворе. Ужас поглощал её. Полностью и основательно.

До Нового года оставалось полтора часа…

Её метания по кухне не приносили никакого эффекта, она не могла успокоиться, придумать, чем себя занять. Ожидание мучило её. Терзало. Опершись об стол, тарабаня пальцами по нему, судорожно соображала. Остаться с детьми? Поискать Фёдора? Может, выйти навстречу своим детям? Снова опрокинула в себя стакан воды. Легче не становилось, она послала врача с YouTube, посоветовавшего этот приём. Подошла к холодильнику, вытащила бутылку коньяка. Ничего, Фёдор не обеднеет, если я накачу стопочку. Если, конечно, он ещё жив. Бульк — и нервы успокоились, но недостаточно. Бульк, теперь вроде лучше. Дети просто застряли где-то по дороге, или у них появились неожиданные планы, а позвонить не получается, не дозвониться же. Бульк. Бульк. Если бы Фёдор был мёртв, то подельник этих паршивцев был бы уже здесь. Бульк. В самый раз, именно то, что нужно. Голова обрела ясность, и ей пришла на ум здравая идея. Не только же детям рассказывать ей сказки. Она бегом добежала до второго этажа и почти через секунду спустилась обратно, держа в руках большую книгу сказок.

Она уселась за стол напротив детей и с садистской улыбкой проговорила:

— Бесенятки! Не хотите ли, чтобы я вам прочитала сказки?

Они вперили в неё свои глаза и промолчали, не понимая, что она задумала. Они поморщили носики, почуяв запах крепкого алкоголя. Она выдохнула силой на них.

— Приступаем. Настоящие сказки братьев Гримм. Пряничный домик. —

Она проговаривала слова и не могла сдержать в узде своё садистское удовольствие.

Сказка закончилась. Надя посмотрела на сжавшихся от страха детей, но не смогла понять этого. Для них рассказ был не сказкой, а хронологией преступления. Криминальной сводкой страшных дел старой ведьмы. Они поверили в произошедшее на страницах. Так, как будто бы были главными героями рассказа.

— Не надо…

— Пожалуйста…

Проговорили дети, едва удерживая слёзы. Женщина в душе ликовала, она смогла пробить брешь в обороне мошенников. С тактикой боя и ведения допросов она не была знакома, но сериалы по НТВ кое-чему её всё-таки подучили. Ещё чуть-чуть надавить — и они расколются, расскажут правду.

— Ешьте, что вы, угощайтесь. А потом я вам духовку покажу, хотите на неё посмотреть? — лицо её растянулось в злобном оскале. Она бы испугалась сама себя, если бы посмотрелась в зеркало в этот момент. Раздался звук капающей воды, будто кто-то пустил струйку из крана. Из кранчика — подумала Надя, — из кранчика.

— Ну так вы мне всё расскажете, или я перелистываю страницу на новую сказку?

Дети хотели говорить, но вместо этого рыдали навзрыд.

Надя расхохоталась. Ещё более гениальной, бесчеловечной и, что главное, логичной для человека, убеждённого в своей правоте, мысли не могло быть придумано.

На стук соседи не отвечали. Мёртвая тишина, разрываемая ударами в дверь, нависла над дачным посёлком.

— Спите, что ли уже? — сказал Фёдор, а потом крикнул: — Хозяева, бля!

Чистое звёздное небо освещало одиноко ждущие своих хозяев дома. Качались метрономом деревья, создавая гипнотический эффект — нагоняя сонливость. Казалось, что вокруг всё уснуло, не ровен час, притаились, выжидая чего-то или кого-то.

Дверь поддалась, когда её потянули за ручку. Прошмыгнул единственный бодрствующий на улице человек внутрь. Тепло заполонило его внутренности, и только тут ему стало понятно, что замёрз он как цуцик. Тело передёрнуло от отпускаемого мороза. Он достал сигарету и закурил. Потому что понял: нет тут никого.

— Зайка моя, я твой зайчик — пел с экрана телевизора Киркоров.

Накрытый стол ломился от еды. Пепельница лежала на кухне, и всё ещё в ней дымились бычки. Открытая бутылка водки стояла и не понимала, почему она ещё не пуста. Дом был пуст. Фёдор нашёл домашний телефон. Поднял трубку, услышал гудки и набрал «112».

Детская песенка ударила по его уху своей неожиданностью, неестественными детскими голосами, словно пели мёртвые.

— В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла…

Фёдор выругался, от испуга выронил сигарету.

Попробовал снова набрать номер. Тишина. Он сбросил гудки и заново.

— О-хо-хо — раздалось в трубке.

— Алло, алло! Мне срочно нужна полиция! Алло!

— Кто плохо себя ведёт, того заморожу! О-хо-хо!

— Кто ты? Это ты похитил детей, ты та тварь? Если да, то приходи, я из тебя сделаю то, что ты даже боялся помыслить в своих самых страшных снах. Я, сука, твой кошмар, твоя смерть!

— Кто плохо себя ведёт, того заморожу!

И связь оборвалась.

— Санта-Клаус хренов! — выругался Фёдор, и страшная мысль поразила его голову: дети, Надя, мои дети, они все в опасности. В большой опасности. Я совершил непростительную ошибку, оставив их одних. Николаевич выбежал из дому, снеся дверь плечом. Он бежал домой, в надежде, что успеет вовремя, что есть время всех спасти.

Восторг!

До нового года полчаса.

— Зря мы сбежали… — сказал один из малышей.

— И не говори… — подтвердил второй.

Маленькие ручки вытирали слёзы на заплаканных красных глазах. Сверху донёсся возбуждённый смех и возглас.

— Ну ничего, засранцы, я вам сейчас покажу!

— Она сожжёт нас, как та ведьма?

— Да, нас всё равно съедят…

— Зря мы по ходу сбежали…

— Мы хотя бы попытались…

— Максим не пытался…

— И он его съел.

Дети замолчали. По ушам резанул быстрый топот спускающихся по лестнице ног. Нервное хихиканье. Одышка… А потом оглушительный, торжественный голос с лёгкой хрипотцой огласил:

— Та-да-дам, засранцы, ну что вы все про Деда Мороза говорите! А про меня, Снегурочку, забыли совсем?

Они повернули головы, глаза округлились, пооткрывались рты.

Детский истерический крик разорвал нависшую секундную тишину.

Ребятня попадала со стульев, поволоклась по полу. Семеня хлипкими конечностями, отползали как можно дальше от монстра. От Надежды в наряде спутницы сказочного чудовища.

Детский крик донёсся до Фёдора, подбегающего к дому. Он рванул ещё быстрее, подстёгиваемый услышанным. Почти вбежал во двор. Лёгкие саднило. Дыхание сбилось. Нога резко, как лягающее копыто, вскинулась назад. Поскользнулся на ледяной корке. Тело устремилось вниз, приземлившись на колено. Раздался хруст кости. Он вскрикнул, сжимая зубы, чуть не прикусил язык. В голове хлопнуло от яркой боли. Попытался встать. Нога не выпрямлялась, отказывалась слушаться, пытала хозяина, вызывая новые вспышки обезоруживающих страданий. Превозмогая, поковылял дальше. Слёзы брызгали из его глаз, но бежал, хромая, подминая раненную ногу. Зачем-то вспомнился нелепый детский конкурс: кто быстрее проскачет на одной ноге?

Во что бы то ни стало он спасёт детей. Боль — это всего лишь напоминание о том, что ты живой. Толчком ладони он раскрыл дверь в дом.

Дети орали, умоляли, просили пощады. Они забились в угол, сжались, напоминая котят, оторванных от мамки. Тело их пробивал озноб да такой силы, будто им в бок воткнули работающий перфоратор.

Надя говорила с упоением, сладострастием победителя, захлёбываясь собственными слюнями. Торжествуя, Нероном, сжёгшим Рим:

— Ну, что, мрази, расскажете мне правду? Или продолжим наше маленькое представление?

— Ты что творишь, мразь? — через злобный голос Фёдора просачивалась ярость. Хлёсткой фразой обрубилось её театральное глумление. Послышался звук падения тяжёлого маленького предмета. Наконечник молотка слетел с ручки.

Надежда моргнула несколько раз, исступлённо посмотрела на детей и почти развернула голову в сторону Фёдора. Не для того, чтобы посмотреть на него. А чтобы его мощный кулак влетел ей прямо в губы. Она отшатнулась, провела рукой по ним, взглянула на окровавленные пальцы. И взглядом телёнка зыркнула на Фёдора. Отметила, что у него брючина одна в районе коленки была мокрой.

Дети застыли, обнимая друг друга.

Надо постирать брюки, скоро родные дети приедут, промелькнуло в её голове. Она разлепила губы, соединённые красной нитью слюны. Из рта брызнула кровь в перемешку с белой пенкой и пузырями. От его следующего удара её ноги оторвались от земли, и тело бухнулось на пол. Кровь из разбитого носа заливала лицо. А в голове вспыхнули ярким огнём фразы: я — королева, я — потаскуха, я — жрица!

Она увидела Фёдора над собою, его лицо было не таким, как раньше. И это возбуждало её. Перед нею был совершенно другой мужчина: пылкий, страстный, жёсткий. Как она любит. Её рука механически вытянулась вверх, словно просила, чтобы тот приласкал её измученное тело, овладел им. Поделился своею страстью.

Не могла она взять в толк, что ласки будут другого рода. Руки Фёдора дрожали. Живот её почувствовал тяжесть севшего тела. Теперь его красное, потное лицо было ещё ближе. Запах пота, жар ярости действовал на неё как афродизиак. Ох, как же я тебя хочу! И Фёдор дал ей себя — через хлёсткие удары в лицо.

Кулак постоянно снимал с её лица улыбку, а она всё продолжала её растягивать. Под хлюпанье крови, тяжёлое дыхание, под аккомпанемент ударов кости о кость.

Никто не услышал тяжёлых шагов.

Только дети, завидев зашедшего в дом, разлепились из объятий и робко, суетливо побежали к ёлочке. Они знали, что виноваты, совершили серьёзный проступок. За который нет прощения. Но как заведённые игрушки — механически, с чувством вины. Встали на колени перед неукрашенным деревцем — иконой, божеством. Принялись замаливать грехи в надежде, что их пощадят. И их слабые, писклявые, дрожащие голоски запели молитву:

— В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла!

Фёдор вспомнил пение из телефонной трубки. Голоса были очень похожи.

Замер! Его взгляд прикован к изуродованному лицу всё ещё своей жены. И он ужаснулся от того, что свершил. Кислота подкатила к горлу. Заплывший глаз смотрел на него через маленькую щёлочку, а улыбка обнажала покрытые кровью зубы, несколько осколков лежало в море крови, налившейся из рта.

Фёдор принялся бы извиняться перед нею, просить прощения за вспышку гнева. Только осуществление задуманного прервал новый голос. Холодный, как лёд, суровый, словно мороз, и древний, как сам мир.

— Вот и дедушка пришёл, всем подарочки принёс.

До нового года пятнадцать минут.

Детская песенка стала саундтреком дома. В глазах всё плыло, невозможно было рассмотреть даже потолок над собою. Кажется, что-то произошло с одним глазом. Надя попыталась встать, когда услышала чужой голос. Голова раскалывается, мамочки! Она болела с такой чудовищной силой, что казалось: подожди немного — и тогда разлетится на тысячи кусочков. А в придачу ещё и тяжесть, словно черепную коробку залили чугуном, из-за веса которого подняться было невозможно. Шея отказывалась сгибаться, словно гипсовая. Лицо чесалось и было влажным. Попытки осознать, что с ней произошло, не увенчались успехом. Мужской голос опять что-то сказал, и почудилось ей, будто приехал Антоша, а где он — там и Дарья.

— Дети приехали! — радостная мысль озарила голову.

Она попыталась сказать это вслух, но раздался лишь хрип и бульканье крови.

Губы жгло невыносимой болью, будто по ней потоптался табун лошадей. Да что же со мной случилось? Всплыла в её угасающем сознании мысль. Она отключилась.

Некогда было обращать внимания на резкую боль в фаланге пальца. Когда он лихорадочно наносил ей удары, то промазал, стукнул пол и выбил костяшку. Выбитое место опухало, кожа лопнула и заливала руку кровью. Это не важно! Чхать! Пустяки! Главное — что впереди, а там стояло нечто. Отдалённо похожее на фигуру Деда Мороза. Здоровая, тучная махина ростом в метра два. Он очень похож на человека, пока не всматриваешься в заледеневшее лицо, в чёрную бороду с висящими сосульками. В его синюшно-фиолетовую кожу и протухшие глаза. Фёдору показалось, что у пришедшего нет кожи, вместо неё — лёд. А в руке — огромный кровавый мешок.

— Зачем вы покрали моих детей? — спрашивает Дед Мороз. — Почто нарушили мой покой?

— Не крали мы их, сами к нам прибежали.

— Раз не покрали, так воротите! А то заморожу.

Фёдор нервно усмехнулся, понял, кто на самом деле перед ним стоит. Чёртов злой демон мороза, чьи подарки самые сокровенные и желанные, да одновременно ужасные, тот, кто забирает непослушных детей у родителей. Съедает или топит их в море. А если не отдать ребёнка, то заморозит всю семью.

Душа Фёдора оборвалась. Обречены! Ведь они пришли в его дом, и он принял их, считай, усыновил, разделил стол, пообещал защиту. Они стали его детьми в глазах беспощадности. Спасение было только одно — предать малышей и отдать ему. Он посмотрел на них. Запуганных, забитых. Стоящих на коленях, вымаливающих прощения у абсолютного зла. Не понимая, что прощения здесь никто не получит. В любом случае им осталось жить не так долго. Его решение — это лишь выбор их смерти: быстрая, безболезненная или мучительно долгая. Самым правильным выбором с точки зрения рационализма было не впускать их в дом, не открывать дверь, выгнать и заставить бежать дальше. Но разве он мог так поступить? И если бы время обернулось назад, то как бы тогда поступил? Я бы открыл дверь. В любом случае… Может, и хочется изменить многое, но именно здесь я сделал всё верно…

Только вот на кой оно мне надо? Зачем вы пришли ко мне? Ради чего? Ради защиты… Жаль, что они не знали, что в мире нет человека, способного их защитить. Жаль, что мне дали выбор без выбора.

Надя бы вот отдала… Он посмотрел на лежащую Снегурочку, всё лицо её было в крови, грудь мерно вздымалась, а бессмысленный взгляд смотрел в потолок. И как бы ей после этого жилось? Вот оно мне зачем надо? Знать, как ей бы жилось. Я-то так жить не хочу и не собираюсь! Чудище стояло, ждало ответа и получило его.

— Пососи, потом проси.

Дикий, неестественный смех Фёдора прервал детскую песню. Ржание обречённого, смирившегося со своею жестокой судьбой. Фатум, мать его! Пусть будет так. С ними до последнего. До того, как перестану дышать.

Надежда услышала смех, и в душе её потеплело. Дети приехали. Фёдор смеётся. Они смеются. Я тоже хочу! Скоро куранты пробьют, поспешим, успеем выпить шампанского. Она, превозмогая головную боль, села. Голова качалась из стороны в сторону. Хотелось найти Антошку или Дашечку. Но где они? Перед нею предстала двухметровая фигура, тучная, полная, и она подумала, что Антошка был намного ниже ростом.

— Фёдор… покажи… детей… где… они?

Никто не ответил ей. Не обратил внимания на её вопросы. Только заговорил Дед Мороз, но о своём, суровом и жестоком:

— У плохих родителей детей я забираю.

Она услышала Фёдора. В голове крутились догадки, мысли: кто и зачем забирает детей у родителей, и кто тут плохой родитель?

— Ты не можешь забрать, если не отдадут, — ответил Фёдор сбивчиво.

— Мне прямые не нужны ответы. — Слова растягиваются, становятся похожими на дуновение ветра. — Вот ваш подарочек!

Он бросил увесистый мешок возле Нади. Тот открылся, как по волшебству, словно она увидела фокус, и из мешка показались два бездыханных тела.

— Тварь! Убью! — бешено закричал Фёдор, попытался встать, но как-то даже мило упал, как ребёночек, что учится ходить. Надя улыбнулась. И снова принялась рассматривать подарок. Всё плыло перед глазами, и она не сразу смогла разглядеть… Дед Мороз волевым взмахом откинул назад нападающего на него Фёдора. Тот отлетел к стене, послышался удар об деревянную стену, что-то посыпалось с неё. Звук кровавого кашля. Плач детей.

Надя смогла разглядеть мёртвое лицо Антона, а потом и Даши.

Сквозь раненый глаз трупы казались ненастоящими, а стоп-кадром из фильма. В голове теплилась надежда, что это всё шутка, страшная шутка. Сейчас они встанут, крикнут: с Новым годом, мамочка! А возможно, это и вовсе куклы, реалистичные, в полный рост. Но всё же куклы, не могут ведь они быть настоящими. Правда же? Она подвинулась к мешку поближе, чтобы пощупать тела. Возможно, это и вовсе не они, просто похожие на них люди. Да, только где-то в глубине души она знала правильный ответ, понимала его, но не могла смириться. Барьер, защищающий от штормов, рухнул, рассыпался вдребезги. И казалось, больше ничто не помешает огромным волнам, приливам и цунами бушевать в её душе. Только не было больше воды, осталась лишь пустыня. Сухая, жгучая, опустошённая. И среди раскалённых горем песков пророс росток безумия. Надя запела диким, протяжным криком. Не чувствовало её тело, как разрываются связки, лопаются в горле капилляры. В горле застыл вкус крови. Она захрипела, засопела, забулькала. Ровно до того момента, пока из повреждённого горла, из открытого настежь рта перестали вырываться звуки. Она стояла на коленях так ещё несколько минут. Не в силах поверить в происходящее, не в силах смириться с утратой.

Сокровенная опасность самых потайных желаний в том, что они могут сбыться.

До нового года одна минута.

Дед Мороз рассмеялся скрипуче, злобно:

— Заморожу! — Он помахал руками, подул по комнате. Окна моментально покрылись инеем. Посмотрел на телевизор, и тот сам по себе включился.

Фёдор сидел на полу, уперевшись в стену. Его безжизненные стеклянные глаза устремились к потолку, из открытого рта капала на куртку кровь, марая подбородок. Дети вжались в него. В своего защитника, единственного, кто не предал их.

Мороз шагнул из дома в сильную пургу и был ею проглочен.

Владимир Владимирович Путин зачитывал новогоднюю речь:

— Дорогие граждане, поздравляю вас с новым две тысячи двадцать шестым годом!

Забили куранты. В другом мире, не в этом, взрывались петарды, стреляли фейерверки. Люди праздновали Новый год. Пили шампанское, лишались девственности. Признавались в любви. Разрывали отношения. Клялись в верности. Изменяли. Радовались! Дружили! Тепло многих домов разливалось по промёрзшим улицам застывшей от холода страны. Жизнь кипела.

А календарь в одиноком, промёрзшем холодом отношений доме, где живут Надя, Фёдор и двое детей, в очередной раз перевернулся снова на тридцать первое декабря.