Палочник

Дед

КПП совсем не изменился с тех пор, как Марк покинул город. Только кирпич по углам слегка раскрошился. Ступенька из деревянного поддона, на проходной — крашенная эмалью «карусель», облезлая и тёплая от чужих рук, тяжёлая. Исцарапанное пластиковое окошко плотно заклеено объявлениями: портреты пропавших без вести и преступников в розыске, все будто на одно лицо, какие-то расписания и указы с выцветшими печатями.

Охранник глянул в протянутый паспорт, поднял глаза на Марка. Ну да, непохож на здешнего, но прописка-то есть. Турникет поддался и пропустил в город.

Очень хотелось самостоятельно вспомнить, где нужная пятиэтажка, не звонить. А то дед обидится, да и самому стыдно будет. Марк шёл медленно, слушал стрёкот кузнечиков в заросших палисадниках да смотрел под ноги, боясь оступиться на разломанном асфальте. Было ещё тепло, бабье лето. Вышел на солнце — припекает, в тень зашёл — холодно.

Двадцать лет назад Марк любил в такие ясные вечера устроиться с местной шпаной на крыше разорившейся фабрики, на тёплом рубероиде, и мечтать о том, на кого пойдёт учиться, куда потратит первые деньги. Когда был ещё младше и плохо оценивал расстояния, то думал, что Москва начинается там, где виден высокий универмаг со светящимися вывесками. Однажды после школы даже дошёл до него, но разочаровался. Рядом не было ничего интересного, только платформа электрички. Через несколько лет с этой платформы он уехал к отцу с матерью, которые слёзно клялись, что пить бросили и готовы воспитывать сына. Что ж, полгода и правда чин чином воспитывали. Потом в такой штопор ушли, что Марк не выдержал и сбежал из дома. Насмотревшись на алкогольные психозы, употреблял он сам редко и смог выбиться в люди, хоть и мотался по чужим квартирам. От шараги дали общежитие, иногородний всё-таки. Так и вытянул себя, как Мюнхгаузен, из болота за волосы.

За все эти годы дед не просил ничего, ну или просто не жаловался, зная, что Марку и так нелегко. А тут заработал инсульт и стал сдавать. В прихожей лопнули и отошли старые бумажные обои, а подклеить — голова кружилась. Марк не стал ждать, что дед будет просить, да сам приехал. Похлопывая себя по икре новым запечатанным рулоном, с пачкой клея в маленьком рюкзаке, он проходил между домов, где жили некогда друзья. У Андрея мама пекла сладкие коврижки, о которых знали только избранные со двора. У Саши был видак с мультиками и приставка, а ещё его родители с дедом дружили. Из его окна видна была сгнившая «Волга», у которой колёса покрылись мхом и вросли в землю. Машину, конечно, давно убрали, но прямоугольник на земле почему-то особо травой не зарастал.

«Ага, если сзади КПП, Санин дом слева, значит наш справа», — вспомнил Марк.

Подъезд был открыт, деревянная дверь на пружине — распахнута. Внутри воняло кошками и прелыми тряпками. Лифт в таких домах вообще не предусматривался, так что пришлось подниматься по низким колотым ступенькам. Марк хорошо помнил, что этаж третий, ведь не раз с балкона запускал самолётики, застревавшие в кронах тополей.

Дед открыл дверь, и на гостя обрушился тёплый сладковатый запах стариковской квартиры.

— О, явился! Ну, проходи. Тапки твои вот. Причёска какая у тебя модная, ой! Сейчас все так ходят, чтоб с боков нет, а посередине волосья.

Марк вообще старался не упускать возможностей выглядеть, как столичный студент, хоть возраст уже и поджимал. Ему это придавало уверенности и напоминало о том, чего стоило так органично вписаться в колорит Москвы.

На кухне он забрался в свой любимый угол, где зимой после горок грелся у тёплой стены. Дед налил чаю: сначала заварку, потом горячую воду. Почему-то раньше, ещё до эры пакетиков, так было принято.

— Ну чего, как мать с отцом? — прохрипел он.

— Живы.

— Где работаешь-то?

— Рекламу настраиваю.

— Платят много?

— Мне хватает.

Когда напились из вежливости чаю, в ход пошёл самогон, тягучий и терпкий, отдающий подгнившими яблоками. Обои клеить всё равно было поздно, света в прихожей не хватало, и Марк отложил самое важное на утро.

На третьей рюмке, опрокинутой под классические сырно-колбасные бутерброды, он вышел на балкон подышать. Сумерки сгущались быстро. Перед ним был всё тот же двор, тот же Санин дом, вдалеке на фоне заката торчала полосатая труба фабрики.

Марк поспешил снять на телефон угрюмый пейзаж и задумался над текстом для поста в соцсеть. Чтобы не упустить мысль, быстро набрал:

«Есть два типа городков, в которых «ничего не меняется». В одних поддерживают порядок, в других всё просто деградирует и гниёт. И это не мило. Это печально».

Запись смотрелась хорошо. В меру мрачно, с картинкой. Только вот в ленту новостей ей не суждено было попасть.

— У вас тут сеть не ловит что ли? — Марк зачем-то стал крутиться с телефоном.

— Всё ловит.

— Я про интернет.

— А… знать не знаю интернет ваш.

На половине бутылки дед заметил, что внука уже клонит в сон и отправил в постель. В детстве Марк спал на солдатской раскладушке и очень её любил. Другие кровати казались ему жёсткими, а на хороший пружинный матрас нужно было не один месяц копить. Многие из его старых друзей такие матрасы встречали только в виде обгоревших остовов, на которых так здорово получалось прыгать во время прогулок. Их берегли и прятали в кусты от вездесущих бомжей, норовивших растащить детское добро: каркасы диванов, куски линолеума и всё, что красиво горело.

Засыпая, Марк всё сильнее погружался в воспоминания и напоролся на особенно неприятное. У детского дома стояли помойки, в которых редко выбрасывали еду, но часто разные вещи. Дед доставал из них книжки с картинками, и те, что оказывались почище, приносил домой. Какое-то время они воняли, потом выдыхались и их можно было листать без отвращения.

Проснувшись от навязчивых "вертолётов", Марк пожалел, что столько выпил. Привкус на языке прилип сивушно-кислый, алкогольная бессонница дала о себе знать. Он лежал неподвижно и просто пытался снова отключиться, разглядывая стену с ковром. Иногда возле дома проезжали машины и тени от оконных рам смещались из-за света фар. Движение было равномерным и параллельным, но вдруг что-то выбилось из этой скользящей картинки. В темноте всё равно ничего не было видно и Марк решил, что просто ветер тронул ветки тополя, растущего у фонаря.

Но движение повторилось. Медленное и целенаправленное. На потолке сместилось пятно, которое до этого момента Марк считал тенью от старой люстры со стеклянными привесками. "Пятно" оказалась продолговатым сегментированным брюхом, из которого по бокам тянулось несколько отростков.

Он закрыл глаза и зажмурился, подумав, что зрение его обманывает. А когда открыл, стал ещё лучше видеть невозможное.

По комнате, очень медленно переставляя тонкие лапы, передвигалось нечто вроде громадной мухоловки. Марк почувствовал, как сердце разогналось за считанные секунды, оно застучало как отбойный молоток, как старая стиралка, выжимающая бельё, рёбра вибрировали, язык омертвел и стал липким. Как только Марк пошевелился, пытаясь натянуть на голову одеяло, нечто замерло, чуть оторвав лапу-иглу от пола.

Оно явно среагировало на движение.

Нужно было замереть, слиться с раскладушкой, и тут Марк понял, как же это тяжело, когда от ужаса начинаются нервные колики в руках и ногах и ими хочется двигать. Всё тело тут же стало затекать, но даже дышать слишком часто было опасно. Тварь сдвинулась с места и бесшумно пошла дальше, пока Марк задыхался и терял контроль над собой, рискуя дёрнуться. Наконец, она приблизилась к двери и легко проскользнула в щель у косяка.

Мозг, оправдываясь, выдавал гипотезы, как сектант на проповеди: сонный паралич, стресс, обман зрения, галлюцинация в конце концов. Бывают же у людей галлюцинации? И ведь никому такое не расскажешь. Только если психиатру. Потом, когда всё станет совсем плохо.

Заблудившись в своих мыслях, Марк снова провалился в сон до утра.

Часов в девять дед по старой памяти завозился на кухне, соображая завтрак. Запах горелого масла просочился в комнату. Когда-то утро начиналось не с кофе, а с черничного варенья, щедро наваленного на истекающие маслом гренки и блины. И Марк решил вернуться к традиции.

Настька

День опять занимался тихий и солнечный. Тополь за окном молча отбрасывал неподвижную тень на асфальт. Дед в белой майке и тёплых тренировочных меланхолично жевал горбушку белого хлеба с веточкой вялого укропа, и соль липла к его губам.

— Слушай, это мы вчера первак пили? — Марк потёр ноющий висок.

— Обижаешь! Не-е-е, я первак ни-ни. Головы отсёк, хвосты отсёк. Приличный самогон.

— Накрыло меня знатно, такая дичь приснилась!

Марк покачал головой и решил, что увиденное ночью было игрой воображения. Длинноногая дрянь, будь она реальна, убила бы кого-нибудь, до того она хищно смотрелась. Об этом бы уже весь город знал. Решив окончательно стереть из памяти кошмар, он отправился на разведку. Оделся в уличное, залез в кроссовки и крикнул из прихожей:

— Я за сигами только схожу и вернусь.

— Ты ж бросил, негодяй! — сварливо отозвался дед.

— Захотелось вдруг.

У станции по-прежнему стоял ларёк, где продавалась всякая всячина. Марк вспомнил, как вставал на цыпочки и изображал из себя взрослого, когда покупал с утра пиво отцу. Теперь он до того вымахал, что к окошку приходилось сгибаться. А вот асфальта у ларька по-прежнему не было, гравий толкался в тонкие подошвы. На платформе почему-то так и не заменили старую табличку, которая белым по синему сообщала: «Наукоград Степинск».

На обратном пути он увидел знакомое лицо. Хотел отвернуться, но было поздно: женщина его тоже узнала.

— Какие люди! Привет!

С Настькой пересекаться не хотелось. Последние воспоминания о ней были совсем неловкими. Дети о таком взрослым не рассказывают. За такое родители могли отхлестать до крови и чёрных синяков. Хорошо хоть не застукали. Помнит ли она?

За руку Настька держала ребёнка лет десяти. Сразу стало понятно, что он не такой, как все: на ногах держался хорошо, но один глаз сильно косил, рот был открыт, взгляд куда-то мимо.

— Поздоровайся, Митюша, ну! Это дядя Марк, — потрясла женщина вялую, как дохлая рыбка, кисть ребёнка.

Тот не реагировал.

— Не ожидал тебя увидеть, здорово!

А ещё не ожидал, что объём Настьки увеличится в три-четыре раза и она неудачно выкрасит свои русые волосы в чёрный. У неё, конечно, имелась своя страничка, которая легко пробивалась в соцсети по городу рождения, но профиль был явно «мёртв», фотка на аватарке — замыленная и уделанная кривыми фильтрами.

— Надолго ты к нам?

— Уеду наверно завтра.

— Ну ты заходи. Познакомлю со своим Михой.

— Неудобно как-то, — стушевался Марк.

— Ой, брось! — махнула Настька одутловатой рукой, — У нас же тут все по гостям ходят. Отвык?

— Ладно, я пока к деду, а там посмотрим! За приглашение — спасибо!

Улизнув от подруги, Марк шмыгнул в подъезд.

Дед сидел на балконе с журналом.

— Чего так мало с невестой-то поговорили?

Настька всегда была Марку «невестой», как и любая девчонка, которую он знал дольше пяти минут.

— Да дела надо делать. Начать уже клеить.

— Она уже и замуж вышла и родила вон.

— Кстати, что с дитём?

— Ничего.

— Ну видно же, больной ребёнок.

— Нормальный.

— Ладно. Показалось наверно.

Потемневшие куски обоев отходили легко. Марк сбрасывал их на пол, а потом просто сгрёб в кучу и скомкал, чтобы не мешали. Было даже немного жаль, ведь на них остались его мелкие детские рисунки, сделанные полимерными карандашами. Оглядел критически стену и успокоился: можно было не выравнивать.

Он развёл клей водой и сел на банкетку ждать, пока тот загустеет. В комнату с телевизором идти не хотелось — совсем отвык от него Марк. Только он хотел по привычке достать телефон, покрутить в руках, хоть время глянуть, как на ум ему пришло ещё одно воспоминание.

«Нормальный. Да какой он нормальный Митюша этот? Во дворе был парень, который еле своё имя мог произнести, и тоже никто не обращал на это внимания. Не травили, но и не поддерживали. Он ходил как лунатик туда-сюда и ему приписывали разные занятия. Однажды я сочинил, что он в школе отличник. А зачем? Не помню».

В дверном проёме показался дед.

— Ну как ты тут?

— Задумался я чё-то. Уже, считай, полдела сделал.

Новые полотна в цвет старых присосались намертво к стене. Получилось даже интересно: прихожая как будто разделилась надвое. «На до и после», — мельком подумал Марк. Он окончательно решил, что останется ещё на день и до вечера прибирал квартиру. Дед жил чисто, барахла у него почти не было, но старик уже не видел ни потёков на кухонных тумбах, ни грязи кое-где на полу.

Снова быстро стемнело. Закончив с делами, Марк с наслаждением вынул из пачки сигарету. Он упал на стул в кухне и уж очень не хотел ковылять до балкона, поэтому повернул щеколду окна и подёргал рассохшуюся раму, выкрашенную облупившейся белой краской. Петли оглушительно скрипнули, и через секунду снаружи кто-то крикнул, будто бы от испуга. В палисадник под окном упало нечто продолговатое, похожее на доску или бревно.

— Чё происходит? — испуганно проговорил Марк и перегнулся через подоконник.

Бабка, сидевшая на лавочке у подъезда, тоже заинтересовалась. Опираясь на палочку, она подошла ближе к упавшему предмету и, рассмотрев его, вдруг припустила в подъезд.

«Карниз небось. Дом уже разваливается. Я бы тоже возле него на лавке не сидел, мало ли, прилетит кирпич в жбан, совсем мёртвый будешь», — решил Марк и закурил. Не успел он щёлкнуть бычком в темноту, как подъехала раритетная «Нива» с надписью «Милиция» на боку. Она приткнулась на узком тротуаре и выпустила двоих в форме.

«Ну, бабка! Сознательность на грани шизофрении. Бедные менты, приходится ехать на такие вызовы, да ещё и машины им до сих пор не поменяли. Сколько же лет прошло уже?» — усмехнулся про себя Марк. Он стал ждать, что стражи порядка заругаются на все лады, увидев вместо суицидника или чемодана с оружием карниз… или не карниз?

— А что это упало?

Мелькнули красные околыши фуражек. Милиционеры задрали головы.

— Кошка, — ответил один из них.

— А если серьёзно?

— Кошка, — сказал другой.

Они вытащили предмет из травы и поволокли его к машине, прицепили к верхнему багажнику, но всё никак не могли справиться с коленчатыми стеблями, свисавшими по бокам. Марк присмотрелся и замер. Это был не карниз, а продолговатое брюхо, виденное им ночью. Не провода, а длинные лапы.

Он бросился в комнату и чуть ли не силком выволок деда на балкон. В двери жалобно звякнуло стекло.

— Вот смотри, это что?!

— А… кошка.

За шиворот будто посыпались муравьи. Марк сжался от того что в голове зазвенело и мозг сделал сальто в черепной коробке.

— Ты чего? Зачем вы все так говорите?

Он смотрел на деда, на его седые пряди, которые ворошил ночной ветер, в его поблёкшие воспалённые глаза и не понимал, зачем тот врёт.

— Холодина какая, продует ещё. Пойдём, — задёргал он покрытыми старческой гречкой плечами.

Марк с четверть часа посидел рядом на диване, глядя на свои тапки. Потом встал и засобирался на улицу.

— Я к Настьке, — бросил он, — не жди, ложись без меня.

Подруга жила в высоченном доме с лифтом, забранным в кокон из решётчатых панелей. На металлических ячейках копилась пыль. Её было так много, что она свисала клочками, иногда их сбивали крупные бурые крысы, облюбовавшие шахту.

Разумеется, ничего не изменилось с тех пор, как Марк принёс «невесте» ко дню рождения невиданное сокровище — килограмм конфет. Лифт дёргался и грохотал, как гроб, сорвавшийся с верёвок на дно очень глубокой могилы. Даром, что ехал вверх. Дверной звонок разразился всё тем же птичьим щебетом, что и два десятка лет назад.

— Иду!

Настька вышла в общий тамбур и впустила Марка. Он осторожно поймал её за руку, чтобы задержать перед входом в квартиру.

— Слушай, поговорить надо, — зашептал он торопливо, — Я только что видел такую странную штуку…

— Тут соседи рано ложатся, пошли, — Настька настойчиво потянула его за собой.

Пришлось всё-таки войти. Разуваясь, Марк услышал, как за стеной забеспокоился Митюша — подвывая, звал мать и хныкал. Настька ушла на кухню и, замешкавшись в коридоре, Марк заглянул в открытую комнату. Там на диване лежал молодой, но с глубокими залысинами мужчина, и смотрел телевизор, выкрученный на изрядную громкость. С экрана гадко повизгивали участницы какого-то шоу.

— Здравствуйте! Я вот детский Настин друг, звать меня Марк, — неловко сказал гость.

— Михаил, муж, — ответил коротко хозяин и подошёл к топтавшемуся на пороге Марку, чтобы пожать руку, — вы на кухню проходите, чаю нальём.

— Да я заскочил просто вопросик один задать.

— Ничего-ничего, сто лет же не виделись.

Чайник с яркими гвоздиками на боку задрожал над синим цветком, растущим из газовой конфорки. Настька сняла его с огня и налила кипятка в заварник. Немного погодя, хозяйка заботливо развела его кипятком в чашке у Марка, который задумался и не успел её остановить. Тогда он решил подыграть: налил в блюдечко и стал дуть, остужая. Так он делал, когда блюдца ещё выпускали глубокими.

— Вот. Теперь рассказывай, чего хотел, — Настька села рядом.

На историю про странную тварь и милицейскую машину она отреагировала так, будто бы речь шла не просто о другом городе, а о другой галактике. Или о второсортном фантастическом фильме.

— Ну, не знаю, — смутилась она, — наверно, правда кошка, а тебе в темноте показалось.

— Два раза показалось?

— Всякое бывает.

В паузах, когда Марк прихлёбывал чай, он слышал, что по телевизору шоу сменилось политической передачей. Все разом орали друг на друга и в чём-то обвиняли, но сквозь густой ор ничего было не разобрать. Потом начался детский мультик. Миха канал не переключал, а лупил просто всё подряд. «Кажется, сын странный в отца. Этот тоже овощ», — подметил Марк.

Из Настьки тоже невозможно было ничего вытянуть. Она хоть и не твердила про кошку, но просто делала вид, что впервые слышит о таком. В детстве мать разговаривала с ней исключительно криком и Настька научилась триумфально врать на любую тему, глядя прямо в глаза. Вот и теперь её взгляд был абсолютно чист и неподвижен. Всё те же серые радужки с тёмными прожилками. И всё тот же жест — прядка из чёлки обвила указательный палец.

Суть этого нервного движения знал только Марк.

Она снова врала.

Уйти пришлось ни с чем. В этот раз ко сну нужно было подготовиться основательно. Минувшей ночью непонятный паучище пролез в форточку — Марк её закрыл и плотно задёрнул занавески. Поставил будильник так, чтобы уехать первой же электричкой.

«Не исключено, что с башкой у меня проблемы, — сокрушался он. — Переутомление словил. Кругом бред какой-то происходит. Ну нахрен ностальгию эту всю, один чёрт ничего по-настоящему хорошего и не вспомнить! Лишь бы собственные дети так не жили. Не удивительно, если я крышей поехал. Приеду — к врачу запишусь, пускай на учёт ставят».

Спал он долго и без снов.