Карл Густав Юнг

О психологии бессознательного

Карл Густав Юнг

О психологии бессознательного

I. Психоанализ

Если врач – прежде всего «специалист по нервным заболеваниям» – хочет помочь своему пациенту, он должен обладать соответствующими психологическими познаниями, ибо нервные расстройства, а также все то, что подразумевают под терминами «нервозность», истерия и т. д., имеют психическое происхождение и, следовательно, требуют психотерапевтического лечения. Холодная вода, свет, воздух, электричество и тому подобное в лучшем случае производят временный эффект, а иногда и вовсе оказываются бесполезными. У такого пациента болен разум, нарушены высшие и самые сложные его функции, которые едва ли можно отнести к сфере медицины. Соответственно, доктор должен быть не только медиком, но и психологом, а это значит, что он обязан знать и понимать устройство человеческой психики.

В прошлом, т. е. лет пятьдесят назад, психологическая подготовка врача никуда не годилась. Авторы учебников по психиатрии довольствовались клиническими описаниями и систематизацией психических расстройств, а психология, преподаваемая в университетах, сводилась либо к философии, либо к так называемой «экспериментальной психологии», учрежденной Вундтом[1]. Первые шаги к психотерапии неврозов были предприняты школой Шарко, в больнице Сальпетриер в Париже; Пьер Жане[2] начал свои эпохальные исследования психологии невротических состояний, а Бернгейм[3] в Нанси весьма успешно возродил старую и давно забытую идею Льебо[4] о лечении неврозов с помощью внушения. Зигмунд Фрейд не только перевел книгу Бернгейма, но и почерпнул из нее определенное вдохновение. В то время психологии неврозов и психозов еще не существовало. Фундамент этой науки – заслуга исключительно Фрейда. В основе его учения лежал практический опыт лечения неврозов с помощью метода, который он назвалпсихоанализом.

Прежде чем перейти к более подробному рассмотрению нашего предмета, необходимо кое-что сказать о его связи с наукой того времени. Здесь мы еще раз убеждаемся в истинности замечания Анатоля Франса: «Les savants ne sont pas curieux»[5]. Первая серьезная работа[6] в этой области вызвала лишь слабый отклик, хотя и содержала в себе совершенно новую концепцию неврозов. Некоторые авторы высказывались о ней с одобрением, однако затем, на следующей же странице, продолжали толковать случаи истерии по-старому, подобно человеку, который во всеуслышание превозносит идею, что Земля – это сфера, но спокойно продолжает рисовать ее плоской. Следующие публикации Фрейда остались вовсе незамеченными, хотя в них и излагались наблюдения, имевшие бесценное значение для психиатрии. Когда в 1900 году Фрейд опубликовал первый значимый труд по психологии сновидений[7] (до этого в данной области царил непроглядный мрак), это вызвало смех, а когда в 1905 году он пролил первый луч света на психологию сексуальности[8], смех сменился открытыми оскорблениями, нередко самого отвратительного толка. Подобный взрыв негодования, безусловно, сыграл не последнюю роль в широкой огласке теорий Фрейда; отчасти именно из-за него они обрели ту дурную славу, которая вышла далеко за пределы научных интересов.

Соответственно, мы должны более пристально взглянуть на эту новую психологию. Уже во времена Шарко было известно, что невротический симптом носит «психогенный» характер, т. е. берет начало в психике. Благодаря работам школы Нанси также было известно, что все истерические симптомы можно вызвать внушением. Равным образом благодаря исследованиям Жане кое-что было известно и о психологических механизмах, которые лежат в основе таких истерических явлений, как анестезия, парез, паралич и амнезия. Однако врачи ничего не знали о том,как именноистерический симптом возникает в психике; иными словами, психические каузальные связи были совершенно не изучены. В начале 80-х годов д-р Брейер, старый венский врач, сделал открытие, ставшее отправной точкой для новой психологии. Одна его пациентка – молодая, очень умная женщина, страдавшая истерией, – выказывала следующие симптомы: спастический (ригидный) паралич правой руки, а также периодические приступы рассеянности или сумеречных состояний сознания. Кроме того, она утратила способность к речи настолько, что больше не могла изъясняться на родном языке, и выражала свои мысли только на английском (систематическая афазия). В то время эти расстройства пытались объяснить с помощью анатомических теорий, хотя корковый центр, обеспечивающий функцию руки, у таких больных работал не хуже, чем у любого нормального человека. Симптоматология истерии полна анатомических чудес. Одна дама, полностью утратившая слух как следствие истерии, часто пела. Однажды ее врач сел за фортепиано и начал ей тихо аккомпанировать. Переходя от одного куплета к следующему, он внезапно изменил тональность; то же сделала и пациентка. Следовательно, она слышала – и не слышала. Аналогичные явления характерны и для различных форм систематической слепоты: так, мужчина, страдавший от истерической слепоты, вновь обрел способность видеть в процессе лечения. Впрочем, вначале зрение вернулось к нему лишь частично и оставалось таковым довольно длительный период. Он видел все, за исключением человеческих голов. Всех окружающих людей он видел без голов. Следовательно, он видел – и не видел. На основании множества наблюдений был сделан вывод, что не видит и не слышит только сознательный разум больного, тогда как в остальном сенсорная функция находится в рабочем состоянии. Разумеется, это прямо противоречит самой природе органического расстройства, которое всегда подразумевает нарушение функции как таковой.

Но вернемся к пациентке Брейера. Поскольку органические причины отсутствовали, данное расстройство следовало рассматривать как истерическое, т. е. психогенное. Брейер заметил, что если во время сумеречных состояний (спонтанных или вызванных искусственно) пациентка озвучивала наводнявшие ее разум воспоминания и фантазии, ее состояние улучшалось на несколько часов. Это открытие он систематически использовал при дальнейшем лечении. Пациентка называла это «разговорной терапией» или в шутку – «чисткой дымохода».

Женщина заболела, когда ухаживала за умирающим отцом. Естественно, ее фантазии главным образом были связаны с этими тяжелыми днями. В сумеречных состояниях воспоминания о том периоде поднимались на поверхность с фотографической точностью. Едва ли можно полагать, что бодрствующая память способна на такое пластичное и точное воспроизведение – слишком уж яркими и живыми были эти реминисценции. (Подобное обострение памяти, часто встречающееся в состояниях сужения сознания, получило название гипермнезии.) И здесь обнаружились удивительные вещи. Одна из множества историй, которые рассказала Брейеру эта женщина, заключалась в следующем:

Однажды ночью она сидела рядом с больным, у которого был сильный жар, в тревоге и напряженном ожидании: из Вены должен был приехать хирург, чтобы сделать операцию. Мать ненадолго вышла из комнаты, и Анна (пациентка) сидела у постели больного, положив правую руку на спинку стула. Она стала грезить наяву и увидела, как к больному ползет черная

Таковы были обстоятельства, в которых возникли паралич и нарушение речи; рассказ о них позволит устранить само нарушение. В этом смысле можно считать, что данный случай закончился полным излечением.

Я вынужден ограничиться лишь одним этим примером. В упомянутой мной книге Брейера и Фрейда приведено множество подобных случаев. Понятно, что ситуации такого рода производят сильное впечатление, а потому люди склонны придавать им особое каузальное значение в генезисе симптома. Общепринятые в то время взгляды на истерию – возникшие из английской теории «нервного шока» и энергично поддерживаемые Шарко – вполне могли объяснить открытие Брейера. Отсюда родилась так называемая теория травмы, согласно которой истерический симптом и, поскольку совокупность симптомов и составляет болезнь, истерия в целом проистекают из психических травм, следы которых бессознательно сохраняются годами. Фрейд, сотрудничавший с Брейером, нашел этому открытию многочисленные подтверждения. Оказалось, что ни один из сотен истерических симптомов не возникает случайно – они всегда вызваны некими психическими событиями. Новая концепция открыла широкие перспективы для эмпирической работы. Однако пытливый ум Фрейда не мог долго оставаться на этом поверхностном уровне, ибо уже стали вырисовываться более глубинные и сложные проблемы. Очевидно, что моменты крайней тревоги, подобные тем, которые пережила пациентка Брейера, могут оставлять невероятно сильное впечатление, которое сохраняется годами. Однако почему у нее вообще возникли подобные переживания, которые уже сами по себе свидетельствуют о патологии? Возможно, они были вызваны напряжением, связанным с уходом за больным? Если да, подобное должно случаться сплошь и рядом: к сожалению, необходимость изнуряющего ухода за больным не редкость, а нервное здоровье сиделки зачастую оставляет желать лучшего. На этот вопрос медицина дает превосходный ответ: «Xв уравнении – это предрасположенность». Одни люди просто «предрасположены» к этому. Однако для Фрейда проблема заключалась в другом: что составляет предрасположенность? Данный вопрос логически ведет к исследованию предыстории психической травмы. Давно замечено, что волнующие сцены оказывают разное действие на разных людей и что вещи, которые одним людям безразличны или даже приятны, у других вызывают величайший ужас – например, лягушки, змеи, мыши, кошки и т. д. Так, некоторые женщины совершенно спокойно ассистируют при кровавых операциях, но дрожат от страха и отвращения при прикосновении кошки. В данной связи мне вспоминается одна молодая дама, у которой после сильного испуга развилась тяжелая форма истерии[10]. Она была в гостях и около полуночи возвращалась домой в сопровождении нескольких своих знакомых. Неожиданно сзади появился экипаж. Лошади шли крупной рысью. Ее друзья отступили в сторону; она же, словно зачарованная, осталась на середине дороги и в ужасе бежала перед лошадьми. Кучер щелкал кнутом и выкрикивал ругательства, но все было напрасно: она пробежала всю улицу и выскочила на мост. Там силы оставили ее; чтобы не оказаться под копытами лошадей, она в отчаянии прыгнула бы в реку, не помешай ей добрые прохожие. Эта же самая дама оказалась в Санкт-Петербурге, в кровавый день 22 января [1905 г.], на той самой улице, которую солдаты «очищали» залповым огнем. Вокруг нее падали убитые и раненые; она же, сохраняя удивительное спокойствие и здравомыслие, приметила ведущие во двор ворота и перебежала на другую улицу. Эти страшные мгновения не вызвали у нее никакой ажитации. После она чувствовала себя хорошо – пожалуй, даже лучше, чем обычно.

Отсутствие реакции на явный шок наблюдается часто. Отсюда следует, что интенсивность травмы сама по себе имеет крайне малое патогенное значение, однако она должна иметь особое значение для больного. Иными словами, не шок как таковой оказывает патогенное влияние при любых обстоятельствах; чтобы возыметь эффект, он должен наложиться на особую психическую предрасположенность, которая может, при определенных условиях, состоять в том, что пациент бессознательно придает шоку особое значение. Здесь мы обнаруживаем возможный ключ к тайне «предрасположенности». Нам следует спросить себя: каковы особые обстоятельства в ситуации с экипажем? Пациентка испугалась, как только услышала цокот копыт; на мгновение ей показалось, что этот звук – предзнаменование страшной беды: ее гибели или чего-то не менее ужасного. В следующую секунду она уже не отдавала себе отчет, что делает.

Настоящий шок, очевидно, исходил от лошадей. Предрасположенность пациентки к тому, чтобы столь необъяснимым образом отреагировать на столь незначительный инцидент, таким образом, могла состоять в том, что лошади имели для нее какое-то особое значение. Можно предположить, например, что однажды она пережила некий связанный с лошадьми опасный эпизод. Так и было. Однажды, когда ей было около семи лет, она ехала в карете со своим кучером; лошади испугались и понеслись к высокому и крутому берегу реки. Кучерспрыгнулна землю и кричал ей, чтобы она сделала то же самое, но она была так напугана, что никак не могла решиться. К счастью, в последний момент она все же спрыгнула, после чего лошади рухнули в пропасть вместе с каретой. То, что подобное событие оставит глубокое впечатление, едва ли нуждается в доказательствах. Однако это не объясняет, почему впоследствии абсолютно безобидный намек на схожую ситуацию вызвал столь острую реакцию. Пока нам известно лишь то, что возникший симптом уходит своими корнями в детство, однако его патологический аспект по-прежнему остается неясен. Дабы проникнуть в эту тайну, нужны дополнительные знания. Накопленный опыт подсказывает нам, что во всех до сих пор проанализированных случаях помимо травматических переживаний присутствовал другой, особый класс нарушений, относящихся к любовной сфере. Общеизвестно, что любовь – понятие эластичное, простирающееся от небес до преисподней и объединяющее в себе добро и зло, высокое и низкое. Это открытие кардинально изменило взгляды Фрейда. Если раньше, находясь под влиянием теории Брейера о травмах, он искал причины неврозов в травматических переживаниях, то теперь центр тяжести сместился в иную плоскость. Наш случай

Дама знакома с одним молодым человеком, с которым думает обручиться; она любит его и надеется быть с ним счастливой. Поначалу больше ничего узнать не удается. Однако отрицательные результаты предварительных расспросов не должны помешать нам продолжить исследование. Когда прямой путь не позволяет достичь цели, всегда найдутся окольные пути. Посему мы снова возвращаемся к тому моменту, когда женщина бежала перед лошадьми. Мы интересуемся ее спутниками и праздником, в котором она приняла участие. Это был прощальный ужин в честь ее лучшей подруги, которая, дабы поправить нервы, на долгое время уезжала на заграничный курорт. Эта подруга замужем и притом, как мы узнаем, счастлива; кроме того, у нее есть ребенок. Мы вправе усомниться в том, что подруга счастлива; будь оно действительно так, у нее, вероятно, не было бы причин «нервничать» и ехать на лечение. Зайдя с другой стороны, я выяснил, что друзья, догнав нашу пациентку, отвели ее обратно – в дом мужа ее лучшей подруги, ибо в столь поздний час это было ближайшим местом, где она могла получить надлежащий уход. Там ее приняли весьма радушно. Здесь пациентка прервала свой рассказ, смутилась и, заерзав на своем месте, попыталась сменить тему. Очевидно, в ее памяти всплыло некое неприятное воспоминание. После того как в высшей степени упорное сопротивление больной удалось преодолеть, оказалось, что той же ночью произошло еще одно весьма примечательное событие. Гостеприимный хозяин страстно признался ей в любви, из-за чего возникла ситуация, которую, ввиду отсутствия хозяйки дома, можно было счесть неловкой и тягостной. Пациентка утверждала, что это признание в любви было для нее как гром среди ясного неба, однако подобные вещи обычно имеют долгую историю. Посему задача следующих нескольких недель состояла в том, чтобы шаг за шагом выяснить все подробности этой любовной истории. В итоге я получил полную картину, которую попытаюсь вкратце изложить следующим образом.

В детстве пациентка была настоящим сорванцом в юбке, любила только бурные мальчишеские игры, презирала свой собственный пол и не проявляла интереса к каким бы то ни было женским увлечениям и занятиям. С наступлением половой зрелости и приближением эротического конфликта она стала сторониться общества, ненавидела и презирала все, что хотя бы отдаленно напоминало ей о биологическом предназначении женщины, и жила в мире фантазий, не имевшем ничего общего с суровой реальностью. Так, примерно до 24 лет ей удавалось избегать всех тех милых авантюр, надежд и ожиданий, которые обычно волнуют девичье сердце в этом возрасте. Но затем она познакомилась с двумя молодыми людьми, которым было суждено прорваться сквозь окружавшую ее колючую изгородь. Господин А. был мужем ее лучшей подруги; господин Б. был его холостым приятелем. Ей нравились оба. Тем не менее вскоре она пришла к выводу, что господин Б. ей нравится больше. Между ней и господином Б. быстро установились близкие отношения; вскоре друзья и близкие стали поговаривать о возможной помолвке. Благодаря тесному общению с господином Б. и подругой она часто контактировала и с господином А., чье присутствие заставляло ее волноваться и нервничать самым необъяснимым образом. Примерно в то же время пациентка оказалась на большом званом вечере. Присутствовали там и ее друзья. Она задумалась и играла своим кольцом, когда оно вдруг соскочило с ее пальца и укатилось под стол. Оба молодых человека бросились его искать. Найти кольцо посчастливилось господину Б. Он с лукавой улыбкой надел кольцо ей на палец и сказал: «Вы знаете, что это означает!» Ее охватило странное, непреодолимое чувство; она сорвала кольцо с пальца и выбросила в открытое окно. Последовал неловкий момент, и вскоре пациентка покинула праздник. Вскоре после этого так называемая судьба распорядилась так, что она приехала на тот же курорт, где отдыхали господин и госпожа А. Госпожа А. много нервничала и из-за плохого настроения часто оставалась дома. Пациентка гуляла вдвоем с господином А. Однажды они решили покататься в лодке. Пациентка так веселилась, что внезапно упала за борт. Плавать она не умела, и господину А. стоило больших трудов втащить ее, в полуобморочном состоянии, обратно в лодку. А затем он ее поцеловал. После этого романтического эпизода связь между ними стала только крепче. Однако пациентка не пускала в сознание всю глубину своей страсти: она давно привыкла игнорировать такие вещи, а еще лучше – бежать от них. Дабы хоть как-то оправдать себя в собственных глазах, она с еще большим рвением стала стремиться к помолвке с господином Б. и каждый день твердила себе, что в действительности любит только его. Естественно, это не могло ускользнуть от проницательных глаз супружеской ревности. Госпожа А. догадалась о тайном увлечении своего мужа, в результате чего ее состояние заметно ухудшилось. Возникла необходимость поездки госпожи А. за границу на лечение. На прощальной вечеринке злой дух подкрался к нашей пациентке и прошептал ей на ухо: «Сегодня вечером он будет один. Что-то должно случиться, чтобы ты оказалась в его доме». Так и произошло: из-за своего странного поведения она вернулась в его дом и достигла своей цели.

После такого разъяснения, пожалуй, любой предположит, что лишь дьявольское вероломство могло измыслить подобную цепь обстоятельств и воплотить ее в жизнь. Вероломство не вызывает сомнений; сомнительна его моральная оценка, ибо я должен подчеркнуть, что мотивы, которые привели к этой драматическойdénouement[11], отнюдь не были сознательными. С точки зрения пациентки все случилось само собой. Тем не менее предшествующая история ясно указывает на то, что все было бессознательно направлено к этой цели, тогда как сознательный разум пытался добиться помолвки с господином Б. Бессознательное влечение оказалось сильнее.

Итак, мы снова возвращаемся к нашему первоначальному вопросу об этиологии патологического (т. е. особого или преувеличенного) характера реакции на травму. На основании вывода, сделанного из аналогичного опыта, мы предположили, что и в данном случае, помимо травмы, должно иметь место нарушение в эротической сфере. Это предположение полностью подтвердилось; мы убедились, что травма, мнимая причина болезни, есть не более чем толчок к манифестации того, что ранее не осознавалось, а именно важного эротического конфликта. Соответственно, травма теряет свое исключительное значение и уступает место более

Часто можно услышать вопрос: почему именно эротический конфликт должен быть причиной неврозов, а не какой-либо другой? На это мы можем дать следующий ответ: никто не утверждает, что так должно быть, однако часто бывает именно так. Несмотря на все возмущенные утверждения обратного, факт остается фактом: любовь[12] с ее проблемами и конфликтами представляет огромную важность для человека и, как неизменно показывают тщательные исследования, имеет гораздо большее значение, чем это подозревает сам индивид.

Как следствие, от теории травмы отказались как от устаревшей; ибо с открытием того, что не травма, а скрытый эротический конфликт есть истинный корень невроза, травма полностью теряет свое каузальное значение[13].

II. Теория эроса

В свете данного открытия вопрос травмы разрешился самым неожиданным образом; однако разгадав эту загадку, исследователь столкнулся с проблемой эротического конфликта, который, как показывает наш пример, содержит множество анормальных элементов и на первый взгляд не имеет ничего общего с обычным эротическим конфликтом. Самым поразительным и почти невероятным является то, что осознается лишь внешний предлог, тогда как подлинная страсть остается скрытой. В случае, упомянутом выше, несомненно, что истинное чувство было покрыто мраком, в то время как в поле сознания доминировала мнимая симпатия. Если взглянуть на эти факты с теоретической точки зрения, мы придем к следующему выводу: при неврозе имеют место две тенденции, противоположные друг другу, одна из которых сознательна, а другая бессознательна. Данное положение умышленно сформулировано в общих терминах; этим я хочу подчеркнуть, что патогенный конфликт не только носит личный характер; это – общечеловеческий конфликт, проявляющийся в индивиде, ибо разлад с самим собой есть один из отличительных признаков цивилизованного человека. Невроз – лишь особый случай такого расщепления, а посему требует от больного прежде всего гармонизации природы и культуры внутри него самого.

Как известно, развитие культуры состоит в прогрессирующем обуздании животного в человеке. Это процесс одомашнивания, который не может протекать без восстания со стороны животной природы, жаждущей свободы. Время от времени на людей, слишком долго мирившихся с ограничениями их культуры, накатывают волны безумия. Античность пережила это в дионисийских оргиях, пришедших с Востока и ставших неотъемлемым и характерным элементом классической культуры. Дух этих оргий сыграл не последнюю роль в развитии стоического идеала аскетизма в многочисленных сектах и философских школах последнего дохристианского столетия, породившего из политеистического хаоса той эпохи две близкие друг другу аскетические религии – митраизм и христианство. Вторая волна дионисийской распущенности накрыла Запад в эпоху Ренессанса. Трудно оценивать дух своего времени; однако в числе революционных вопросов, возникших в последние полвека, был и «сексуальный вопрос», положивший начало абсолютно новому направлению в литературе. В этом «движении» коренятся и начала психоанализа, на теории которого оно оказало в высшей степени одностороннее влияние. В конце концов, никто не может быть полностью независим от течений своего времени. С тех пор «сексуальный вопрос» по большей части оттеснили на второй план политические и духовные проблемы. Это, однако, отнюдь не меняет того основополагающего факта, что инстинктивная природа человека всегда восстает против норм, навязанных цивилизацией. Названия меняются, но суть остается прежней. Кроме того, сегодня мы знаем, что не только животная природа пребывает в конфликте с культурными ограничениями; очень часто новые идеи, стремящиеся вырваться из бессознательного, оказываются в такой же дисгармонии с доминирующей культурой, как и инстинкты. Так, мы могли бы с легкостью выдвинуть политическую теорию невроза, ибо современного человека волнуют главным образом политические страсти. «Сексуальный вопрос» послужил им лишь незначительной прелюдией. Более того, вполне может статься, что политика не более чем предвестница гораздо более глубокого религиозного пароксизма. Сам того не осознавая, невротик участвует в господствующих течениях своей эпохи и отражает их в собственном конфликте.

Невроз тесно связан с проблемой нашего времени и в действительности представляет собой безуспешную попытку со стороны индивида разрешить общую проблему в своей собственной личности. Невроз – это саморасщепление. У большинства людей причина этого расщепления кроется в том, что сознательный разум желает придерживаться своего морального идеала, тогда как бессознательное стремится к своему – в современном смысле – аморальному идеалу, который сознательный разум отвергает. Люди данного типа жаждут быть более респектабельными, чем они есть на самом деле. Впрочем, конфликт может заключаться и в обратном: некоторые люди пользуются весьма дурной репутацией, однако с виду ничуть не тяготятся данным обстоятельством. В сущности, их безнравственность наиграна: они не менее нравственны, чем остальные, однако если у нравственного человека в бессознательное вытеснена его безнравственная природа, то у таких людей – ее моральная составляющая. (Таким образом, крайностей всеми силами следует избегать, ибо они всегда вызывают подозрение в противоположном.)

Эти общие рассуждения были необходимы, дабы прояснить идею «эротического конфликта». Далее мы можем перейти к рассмотрению техники психоанализа, а затем – вопроса терапии.

Очевидно, что самый главный вопрос, касающийся этой техники, состоит в следующем: каков наиболее быстрый и эффективный способ узнать, что происходит в бессознательном пациента? Первоначально использовался гипноз: либо расспросы в состоянии гипнотической концентрации, либо спонтанное генерирование фантазий пациентом, находящимся в этом состоянии. Данный метод применяется до сих пор, однако по сравнению с современной техникой он примитивен и часто неудовлетворителен. Второй метод был разработан в Психиатрической клинике в Цюрихе; это так называемый метод ассоциаций[14]. Последний четко показывает наличие конфликтов в форме «комплексов» чувственно-окрашенных идей, каковые проявляются через характерные нарушения в ходе эксперимента[15]. Тем не менее самым действенным методом, позволяющим добраться до патогенных конфликтов, является, как показал Фрейд, анализ сновидений.

Можно сказать, что сновидение есть «камень, пренебреженный вами, зиждущими, но сделавшийся главою угла». Лишь в наше время сон, этот мимолетный и с виду незначительный продукт психики, столкнулся с глубочайшим презрением. Прежде в нем видели глашатая судьбы, знамение и утешение, вестника богов. Сегодня мы рассматриваем его как посланца бессознательного, задача которого – обнажить тайны, скрытые от сознательного разума. И с этой задачей он справляется на удивление хорошо. «Манифестное» сновидение, т. е. сновидение как мы его помним, есть, согласно теории Фрейда, лишь фасад, который не дает нам никакого представления о внутреннем наполнении, но, напротив, тщательно скрывает его с помощью «цензора сновидения». Если, однако, соблюдая определенные технические правила, побудить сновидца рассказать о деталях увиденного, станет очевидно, что его ассоциации обладают особой направленностью и группируются вокруг определенных тем. Последние имеют личное значение и несут смысл, о котором невозможно догадаться,

Упомянутое выше сновидение, судя по всему, связано с муками инфантильной ревности. Сновидица в некоторой степени влюблена в отца и по этой причине хочет избавиться от матери. Однако подлинный конфликт кроется в том, что она, с одной стороны, мечтает выйти замуж, а с другой – не может решиться на это, ибо ни одной женщине не дано знать заранее, как сложится семейная жизнь, будет ли жених хорошим супругом и т. д. Дома так хорошо, но что произойдет, когда придется расстаться с любимой мамочкой и стать взрослой и самостоятельной? Она не замечает, что вопрос брака вышел на первый план и настолько захватил ее, что она уже не может вернуться домой к отцу и матери, не принеся его в лоно семьи. Она больше не ребенок, каким была когда-то; она – женщина, которая мечтает выйти замуж. Но в семье муж – это отец, и, сама того не осознавая, она переносит свое желание иметь мужа на него. Но это жеинцест! Как следствие возникает вторичная инцестная интрига. Фрейд полагает, что склонность к инцесту первична и является реальной причиной того, почему сновидица не может решиться выйти замуж. В сравнении с этим прочие приведенные нами причины мало что значат. Учитывая данный взгляд, я уже давно придерживаюсь мнения, что периодические случаи инцеста отнюдь не являются доказательством универсальной склонности к инцесту, равно как факты убийства не доказывают существования общечеловеческой мании убивать, продуцирующей конфликт. Разумеется, я не стану утверждать, что зародыши всевозможных преступных деяний не присутствуют в каждом из нас. Однако существует огромная разница между наличием подобных зародышей и фактическим конфликтом, который приводит к расщеплению личности, характерному для невроза.

Если внимательно проследить историю невроза, мы обязательно обнаружим в ней определенный критический момент, когда возникла некая проблема, от которой больной попытался уклониться. Такая реакция столь же естественна и распространенна, как лень, вялость, трусость, тревога, неведение и бессознательность, лежащие в ее основе. Всякий раз, когда ситуация принимает неприятный или опасный оборот, мы начинаем колебаться и по возможности стараемся дистанцироваться от нее. Я считаю эти причины вполне достаточными. Симптоматология инцеста, несомненно существующая и отмеченная Фрейдом, по моему мнению, явление вторичное, уже патологическое.

Сновидение часто изобилует якобы нелепыми деталями, из-за чего производит впечатление абсурдности, или же настолько непонятно, что оставляет нас в полном недоумении. Нам всегда приходится преодолевать определенное сопротивление, прежде чем мы сможем всерьез приняться за кропотливый труд по распутыванию его сложных хитросплетений. Когда же наконец нам удается проникнуть в истинный смысл, мы погружаемся в тайны сновидца и с удивлением обнаруживаем, что казавшееся бессмысленным сновидение в действительности обладает особой значимостью и что в реальности оно повествует исключительно о важных и серьезных вещах. Это открытие внушает несколько большее уважение к так называемому суеверию о значении снов, к которому рационалистическое умонастроение нашего времени относится чересчур предвзято.

Как утверждает Фрейд, анализ сновидений естьvia regia[16] к бессознательному. Он напрямую ведет к сокровенным тайнам личности и, следовательно, может стать бесценным инструментом в руках врача и инженера душ человеческих.

Аналитический метод вообще, а не только фрейдовский психоанализ, преимущественно состоит из многочисленных анализов сновидений. В ходе лечения сновидения последовательно поднимают на поверхность содержания бессознательного, дабы подвергнуть их дезинфицирующему воздействию дневного света, благодаря чему сновидец вновь обретает много ценного и, казалось бы, утраченного навсегда. Разумно ожидать, что для многих людей, питающих ложные представления о самих себе, лечение обернется настоящей пыткой. В соответствии со старой мистической поговоркой «Отдай и

Сторонники фрейдовского способа исследования стремились доказать, что первостепенную роль в происхождении патогенного конфликта играет эротический, или сексуальный, фактор. Согласно данной теории склонности сознательного разума находятся в противоречии с аморальными, несовместимыми с ними бессознательными желаниями. Бессознательные желания инфантильны, то есть проистекают из детства и уже не вписываются в настоящее, а потому вытесняются из моральных соображений. Невротик обладает душой ребенка, которому нелегко мириться с произвольными ограничениями, смысла которых он не понимает; он стремится усвоить эту мораль, но оказывается в разладе с самим собой: одна его часть хочет подавить, другая – обрести свободу; именно эта борьба и происходит под названием невроза. Будь этот конфликт осознанным во всех его аспектах, он, вероятно, никогда бы не породил невротические симптомы; последние проявляются лишь в том случае, когда мы оказываемся неспособны увидеть другую сторону своей природы и насущность ее проблем. Только при этих обстоятельствах возникает симптом, дающий выражение непризнанной части нашей психики. Таким образом, симптом, по мнению Фрейда, есть осуществление непризнанных желаний, которые, будучи осознанными, вступают в жесточайший конфликт с моральными убеждениями. Как уже было отмечено выше, эта теневая сторона психики недоступна сознательному анализу со стороны больного. Он не может ни исправить ее, ни примириться с ней, ни игнорировать ее, ибо в действительности он вообще не «обладает» бессознательными побуждениями. Будучи вытесненными из иерархии сознательной психики, они стали автономными комплексами. Вернуть их под контроль сознания вопреки всякому сопротивлению и есть главная задача анализа. Многие пациенты хвастаются, будто теневой стороны для них не существует; они уверяют нас, что не страдают внутренним конфликтом; однако они не замечают, что на их пути стоят другие явления неизвестного происхождения: истерические припадки, нервный катар желудка, боли в различных частях тела, беспричинная раздражительность и целое множество прочих нервных симптомов.

Фрейдовский психоанализ упрекали в высвобождении вытесненных (к счастью) животных инстинктов и тем самым причинении человеку непомерного вреда. Подобные опасения показывают, как мало мы верим в действенность наших моральных принципов. Люди делают вид, будто лишь мораль, проповедуемая с амвона, удерживает человека от необузданной распущенности; однако куда более эффективным регулятором является необходимость, устанавливающая гораздо более реальные и убедительные границы, чем любые моральные предписания. Разумеется, психоанализ переводит животные инстинкты в сферу сознания, однако он делает это не с целью предоставить им безграничную свободу, как полагают некоторые, а с целью их интегрирования в значимое целое. При любых обстоятельствах всецело владеть собственной личностью – это преимущество; в противном случае вытесненные элементы неизбежно проявятся снова, причем именно там, где мы уязвимы больше всего. Если людей можно научить отчетливо видеть теневую сторону их природы, стоит надеяться, что вместе с этим они научатся лучше понимать и любить своих ближних. Немного меньше лицемерия и больше знаний о себе пойдут окружающим только на пользу: слишком легко мы переносим на них несправедливость и насилие, которые чиним над собственной природой.

На первый взгляд фрейдовская теория вытеснения действительно предполагает, что только гипернравственные люди способны подавлять свою аморальную, инстинктивную природу. Соответственно, безнравственный человек, руководствующийся в жизни исключительно инстинктом, должен быть неподвержен неврозу. Опыт показывает, что это, разумеется, не так. Такой человек может страдать неврозом, как и все остальные. Подвергнув его анализу, мы обнаружим, что в вытесненном состоянии у него пребывает не инстинктивная, а, наоборот, моральная составляющая. В этом отношении невротичный аморалист подобен, как метко выразился Ницше, «бледному преступнику», который живет в разладе с самим собой.

Конечно, можно принять точку зрения, согласно которой вытесненные остатки порядочности в этом случае являются лишь традиционным пережитком младенчества, который налагает на инстинктивную природу ненужные оковы и, следовательно, должен быть искоренен. Тем не менее принципécrasez l’infâme[17] неизбежно приведет к теории абсолютного либертинизма. Естественно, это было бы весьма фантастично и абсурдно. Никогда нельзя забывать – и об этом следует напомнить представителям фрейдовской школы, – что мораль не была ниспослана свыше в виде синайских скрижалей и навязана людям; мораль – это функция человеческой души, которая так же стара, как и само человечество. Мораль не навязана извне; мы несем ее в себе с самого начала – не закон, но нравственную природу, без которой коллективная жизнь человеческого общества невозможна. Именно поэтому мораль обнаруживается на всех уровнях социума. Она – инстинктивный регулятор поведения, который также управляет коллективной жизнью стада. Моральные законы, однако, имеют силу лишь внутри небольшой группы. За ее пределами их действие прекращается. Там действует иной, куда более древний закон:Homo homini lupus. С развитием цивилизации одних и тех же нравственных норм стали придерживаться более крупные группы людей. Тем не менее за пределами социальных границ, т. е. в свободном пространстве между взаимно независимыми обществами, никакого общего морального кодекса пока не существует. Здесь правят беззаконие, распущенность и безнравственность – хотя, конечно, только враг осмелится сказать об этом вслух.

Представители фрейдистской школы настолько убеждены в основополагающей, даже исключительной роли сексуальности в неврозе, что сделали логический вывод и храбро атаковали сексуальную мораль наших дней. Это было, без сомнения, полезно и необходимо: в данной области господствовали и продолжают господствовать идеи, которые ввиду крайне сложного и запутанного положения дел носят чересчур недифференцированный характер. Как в раннем Средневековье к финансовой сфере относились с презрением, ибо отсутствовала дифференцированная финансовая мораль, а была лишь мораль массовая, так и сегодня существует лишь общая сексуальная мораль. Девушку с незаконнорожденным ребенком порицают, и никто не спрашивает о том, порядочный она человек или нет. Любая не санкционированная законом форма любви считается аморальной, будь то между достойными людьми или подлецами. Мы по-прежнему настолько загипнотизированы тем,чтопроисходит, что забываем о том,какис кемэто происходит, подобно тому как в Средневековье деньги были не чем иным, как сверкающим золотом, вожделенным и, следовательно, дьявольским.

Однако не все так просто. Эрос – фигура сомнительная и всегда останется таковой, что бы ни думали по этому поводу законодатели будущего. С одной стороны, он принадлежит к изначально животной природе человека, которая будет сохраняться до тех пор, пока человек обладает животным телом. С другой стороны, он связан с высшими формами духа, а потому процветает

«Эрос – великий демон», – говорит Сократу мудрая Диотима. Нам никогда не удастся победить его, а если удастся, то это будет лишь во вред. Эрос не вся наша внутренняя природа, но один из ее важнейших аспектов. Таким образом, сексуальная теория невроза, предложенная Фрейдом, построена на верном принципе. Главный недостаток ее состоит в односторонности и ограниченности; кроме того, она весьма опрометчиво пытается ухватить неуловимый Эрос с помощью грубой сексуальной терминологии. В этом отношении Фрейд является типичным представителем материалистической эпохи[18], мечтающим решить загадку мироздания в пробирке. С годами Фрейд и сам признал этот недостаток равновесия в своей теории и противопоставил Эросу, который он называл либидо, инстинкт разрушения или смерти[19]. В одной из работ Фрейда, опубликованных уже после его смерти, сказано:

«После долгих сомнений и колебаний мы решили принять существование лишь двух базовых инстинктов:Эросаиинстинкта разрушения… Цель первого из этих основных инстинктов – формирование и сохранение все возрастающих единств, т. е. объединение; цель второго – напротив, разрыв связей и, следовательно, разрушение… Посему мы называем его такжеинстинктом смерти»[20].

Я вынужден ограничиться этим беглым упоминанием, не вдаваясь в сомнительную природу данного понятия. Очевидно, что жизнь, как и любой процесс, имеет начало и конец и что всякое начало есть также начало конца. Судя по всему, в данном случае Фрейд имеет в виду, что каждый процесс – явление энергетическое и что всякая энергия может возникать лишь из напряжения противоположностей.

III. Другая точка зрения: воля к власти

До сих пор мы рассматривали проблему этой новой психологии преимущественно с точки зрения Фрейда. Несомненно, он показал нам нечто истинное, нечто в высшей степени реальное, чему наша гордость, наше цивилизованное сознание может сказать «нет», хотя что-то другое в нас говорит «да». Многие люди находят данный факт крайне раздражающим; он вызывает у них враждебность или даже страх; как следствие, они не желают признавать конфликт. В самом деле, мысль, что человек обладает теневой стороной, которая состоит не просто из маленьких слабостей и причуд, а из демонического динамизма, пугает. Индивид редко это осознает; ему, как индивиду, кажется невероятным, чтобы он при любых обстоятельствах мог выйти за пределы себя. Но стоит этим безобидным существам сбиться в толпу, как рождается исступленное чудовище; каждый есть лишь крошечная клеточка в теле этого чудовища, а значит, ему приходится сопровождать сего зверя в его кровавых бесчинствах, а то и оказывать ему всяческую помощь. Смутно подозревая об этих мрачных возможностях, человек закрывает глаза на теневую сторону человеческой природы. Он слепо борется против целительной догмы о первородном грехе, хотя она поразительно правдива. Более того, он даже не решается признать конфликт, который столь мучительно ощущает. Неудивительно, что психологическая школа, акцентирующая нашу темную сторону – даже если она предвзята в том или ином отношении, – будет неугодной, если не сказать пугающей, ибо она заставляет нас открыто взглянуть в бездонную пропасть данной проблемы. Смутное предчувствие подсказывает нам, что без этой отрицательной стороны мы не можем достичь цельности, что мы обладаем телом, которое, как и все тела, отбрасывает тень, и что если мы отрицаем это тело, то утрачиваем трехмерность и становимся плоскими, нематериальными. Однако это тело – зверь со звериной душой, организм, беспрекословно подчиняющийся инстинкту. Объединиться с этой тенью – значит сказать «да» инстинкту, тому непреодолимому динамизму, который вечно таится на заднем плане. Именно от этого стремится нас спасти аскетическая мораль христианства, рискуя, однако, дезорганизовать животную природу человека на самом глубинном уровне.

Прояснил ли кто-либо для себя, каково сказать «да» инстинкту? Именно это желал и проповедовал Ницше, причем со всей свойственной ему серьезностью. С необычайной страстью он принес в жертву себя, всю свою жизнь идее Сверхчеловека, который, подчиняясь инстинкту, выходит за пределы себя. И как же прошла эта жизнь? Так, как сам Ницше пророчил в «Заратустре», в том фатальном падении канатного плясуна, «человека», который не желал быть «превзойденным». Заратустра говорит умирающему канатоходцу: «Твоя душа умрет еще скорее, чем твое тело!» Позже карлик скажет Заратустре: «О Заратустра, ты камень мудрости, ты камень, пущенный пращою, ты сокрушитель звезд! Как высоко вознесся ты, но каждый брошенный камень должен упасть! Приговоренный к самому себе и к побиению себя камнями: о Заратустра, как далеко бросил ты камень, но на тебя упадет он!» Когда же прокричал он над собой свое «Ессе homo!»[21], было уже слишком поздно, как и тогда, когда это выражение произнесли впервые, и распятие души началось еще до того, как умерло тело.

Необходимо в высшей степени критически взглянуть на жизнь того, кто учил говорить «да», дабы оценить влияние этого учения на собственную жизнь учителя. Рассматривая жизнь Ницше с данной точки зрения, нельзя не признать, что он жил по ту сторону инстинкта, в недосягаемых высях героического величия. Эту возвышенность он поддерживал благодаря строжайшей диете, тщательно выбранному климату и большому количеству снотворного – до тех пор, пока напряжение не разрушило его мозг. Он призывал говорить «да», но сам говорил «нет». Его отвращение к людям, к человеческому животному, который живет инстинктом, было слишком велико. Вопреки всему, он так и не смог проглотить жабу, которую часто видел во сне. Рычание льва Заратустры загнало обратно в пещеру бессознательного всех «высших» людей, которые требовали жить. Посему его жизнь не убеждает нас в его учении. Ибо «высший» человек хочет засыпать без хлорала, жить в Наумбурге и в Базеле, несмотря на «туманы и тени». Он хочет иметь жену и потомство, пользоваться особым положением и уважением среди стада, он жаждет бесчисленного множества самых обыкновенных вещей. Ницше не следовал этому инстинкту, не питал животное стремление к жизни. Несмотря на все свое величие и важность, Ницше был патологической личностью.

Но чем же он жил, если не инстинктом? Можно ли действительно обвинить Ницше в том,

Именно об этом последнем инстинкте, воле к власти, очевидно и говорит Ницше. Все остальные инстинкты, с его точки зрения, вторичны. С позиций сексуальной психологии Фрейда это вопиющая ошибка, ложная трактовка биологии, заблуждение декадента-невротика. Ибо любой сторонник сексуальной психологии легко может доказать, что все возвышенное и героическое в ницшевских взглядах на жизнь и мир не более чем следствие вытеснения и неверного понимания «инстинкта», которыйэтапсихология признает фундаментальным.

Случай Ницше показывает, с одной стороны, последствия невротической односторонности, а с другой – те опасности, которые влечет за собой выход за рамки христианства. Ницше, без сомнения, остро чувствовал христианское отрицание животной натуры, а потому искал более высокую человеческую цельность за гранью добра и зла. Но тот, кто всерьез критикует базовые установки христианства, лишается и защиты, которую они ему даруют. Он неизбежно и всецело отдается во власть животной психики. Это момент дионисийского буйства, всепоглощающей манифестации «белокурой бестии»[22], которая рождает в ничего не подозревающей душе невыразимый трепет. Он превращается в героя или богоподобное существо, в сверхчеловеческую сущность. Он по праву ощущает себя «по ту сторону добра и зла».

Наблюдателю-психологу это состояние известно под названием «идентификация с тенью» – явление, которое с завидной регулярностью возникает в подобные моменты столкновения с бессознательным. Единственное, что может здесь помочь, – осторожная самокритика. Во-первых, крайне маловероятно, чтобы некая поразительная истина была открыта только что, ибо подобные вещи случаются во всемирной истории очень редко. Во-вторых, необходимо тщательно исследовать, не произошло ли нечто подобное в другом месте. Например, Ницше как филолог мог бы привести некоторые четкие классические параллели, которые наверняка бы успокоили его разум. В-третьих, следует учитывать, что дионисийский опыт может быть не чем иным, как возвратом к языческой форме религии; в этом случае ни о каких новых открытиях не может быть и речи – история просто повторяется сначала. В-четвертых, нельзя не предвидеть того, что за радостным взлетом духа к героическим и богоподобным высям неизбежно последует равно глубокое падение в бездну. Такие рассуждения – выгодная позиция: приняв ее, мы можем свести всю эту фантасмагорию к масштабам отчасти утомительного восхождения в горы, которое сменяется рутинной повседневностью. Подобно тому как всякий ручей ищет долину и широкую реку, несущую свои воды в низины, жизнь не только протекает в рутине, но и превращает в нее все остальное. Необычное, если оно не заканчивается катастрофой, может проскользнуть в нашу жизнь, но это происходит не часто. Если героизм становится хроническим, он заканчивается спазмом, а спазм ведет к катастрофе, к неврозу или к тому и другому одновременно. Ницше застрял в состоянии высокого напряжения. Однако в этом экстазе он мог бы с равным успехом существовать и под сенью христианства. Разумеется, это отнюдь не отвечает на вопрос о животной психике, ибо экстатическое животное – это чудовище. Животное исполняет закон своей собственной жизни, не больше и не меньше. Мы можем назвать его послушным и «хорошим». Экстатическое животное, напротив, обходит этот закон и ведет себя, с точки зрения природы, неуместно. Данная неуместность есть исключительная прерогатива человека, чье сознание и свободная воля могут периодическиcontra naturam[23] отрываться от своих корней в животной природе. Такова непременная основа всякой культуры, которая, тем не менее, в своей гипертрофированной форме ведет к духовной болезни. Человек может вынести лишь определенное количество культуры без вреда для себя. Бесконечная дилемма культуры и природы – это всегда вопрос слишком многого или слишком малого, а не либо того, либо другого.

Случай Ницше ставит перед нами следующий вопрос: что открыло ему столкновение с тенью, а именно с волей к власти? Следует ли рассматривать ее как нечто фальшивое, как симптом вытеснения? Воля к власти подлинна или вторична? Если бы конфликт с тенью вызвал поток сексуальных фантазий, то все было бы ясно, однако случилось иначе. «Kern des Pudels»[24] была не в Эросе, а во власти эго. Отсюда вытекает следующий вывод: то, что было вытеснено, не Эрос, а воля к власти. На мой взгляд, нет никаких оснований полагать, что Эрос является подлинным, а воля к власти – фиктивной. Определенно, воля к власти – такой же великий демон, что и Эрос; она так же стара и первична.

Жизнь, подобную жизни Ницше, прожитую до своего фатального конца в согласии с инстинктом власти, нельзя счесть просто фальшивкой. В противном случае нас можно было бы обвинить в том же несправедливом приговоре, который Ницше вынес своему антиподу Вагнеру: «Все в нем фальшиво. То же, что подлинно, скрыто или приукрашено. Он – актер во всех, хороших и плохих, смыслах этого слова». Откуда такое предубеждение? Вагнер воплощает собой другой фундаментальный импульс, который не заметил Ницше и на котором построена вся психология Фрейда. Если мы спросим, знал ли Фрейд об этом другом инстинкте, стремлении к власти, то обнаружим, что он рассматривал его под названием «эго-инстинкта». Однако эти эго-инстинкты занимают в его психологии весьма скромный уголок по сравнению с широко – даже слишком широко – представленным сексуальным фактором. В действительности человеческая природа несет бремя ужасного и бесконечного конфликта между принципом эго и принципом инстинкта: хотя эго – это сплошные барьеры и ограничения, а инстинкт безграничен, оба принципа одинаково сильны. В определенном смысле человеку повезло, что ему «знакомо лишь одно стремленье»; следовательно, с его стороны в высшей степени разумно всячески избегать осознания другого. Ежели такое все-таки произойдет, он пропал: он вступает в фаустовский конфликт. В первой части «Фауста» Гете показал нам, что значит принять инстинкт, а во второй части – что значит принять эго с его странным бессознательным миром. Все незначительное, мелочное и трусливое в нас ежится и отступает перед этим. И для этого есть веские основания: мы вдруг обнаруживаем, что этот «другой» в нас – еще один реальный человек,

Судьба распорядилась так, что один из первых учеников Фрейда, Альфред Адлер, сформулировал концепцию невроза[25], базирующуюся исключительно на принципе власти. Весьма любопытно и даже увлекательно наблюдать, насколько по-разному выглядят одни и те же вещи с противоположных точек зрения. Рассмотрим основной контраст: если у Фрейда все проистекает из антецедентных обстоятельств в рамках строгих каузальных взаимосвязей, то у Адлера все построено на телеологическом принципе. Возьмем простой пример. Одну молодую женщину начинают мучить приступы тревоги. Ночью ей снятся кошмары, после которых она просыпается с душераздирающим криком, подолгу не может успокоиться, прижимается к мужу, умоляет его не оставлять ее, требует заверений, что он действительно ее любит, и т. п. Постепенно у нее развивается нервная астма, а приступы начинают происходить и в дневное время.

Фрейдовский метод требует немедленного погружения во внутреннюю каузальность болезни и ее симптомов. Каково было содержание первых тревожных снов? На пациентку нападали разъяренные быки, львы, тигры, злодеи. Каковы ассоциации пациентки? Вот одна из историй, которая произошла с ней, когда она еще не была замужем. Она отдыхала на горном курорте, много играла в теннис, заводила обычные знакомства. В числе таких новых знакомых оказался один молодой итальянец, который превосходно владел теннисной ракеткой, а по вечерам чудесно играл на гитаре. Завязался невинный флирт. Во время прогулки при луне итальянец «неожиданно» дал волю своему темпераменту, немало встревожив этим ничего не подозревавшую девушку. Он одарил ее «таким взглядом», который она не могла забыть. Этот взгляд преследует ее даже во сне; дикие звери, которые гонятся за ней в кошмарах, смотрят на нее точно так же. Но действительно ли этот взгляд исходит только от итальянца? В этой связи весьма поучительно другое воспоминание. Когда пациентке было около 14 лет, ее отец погиб в результате несчастного случая. Он обладал богатым жизненным опытом и много путешествовал. Незадолго до своей смерти он взял ее с собой в Париж, где они, помимо прочего, посетили и «Фоли-Бержер». Произошедшее там произвело на нее неизгладимое впечатление. При выходе из театра ее отца самым возмутительным образом толкнула какая-то размалеванная девица. Девушка испуганно взглянула на отца в ожидании, что он сделает, и увидела тот самый взгляд, тот самый звериный огонь в его глазах. Это необъяснимое «нечто» преследовало ее день и ночь. С тех пор ее отношение к отцу изменилось. Иногда она раздражалась и становилась язвительной, иногда проникалась к нему непомерной любовью. Позже ее начали мучить внезапные и беспричинные приступы плача. Всякий раз садясь с отцом за стол, она давилась едой. Такие случаи обычно сопровождались приступами удушья, из-за которых на один-два дня она теряла голос. После известия о внезапной кончине отца ее охватила невыразимая скорбь, которая затем уступила место приступам истерического смеха. Вскоре, однако, она успокоилась; ее состояние быстро улучшилось, и невротические симптомы практически исчезли. На прошлое была наброшена вуаль забвения. Лишь эпизод с итальянцем всколыхнул в ее сердце нечто, чего она страшилась. Спустя несколько лет она вышла замуж. Первые проявления ее текущего невроза возникли после рождения второго ребенка – именно тогда она обнаружила, что ее муж питает нежные чувства к другой женщине.

Эта история вызывает много вопросов: например, а что насчет ее матери? Об этой женщине известно, что она отличалась излишней нервозностью и испробовала все возможные санатории и методы лечения. Кроме того, она также страдала нервной астмой и повышенной тревожностью. Отношения с супругом, насколько помнила пациентка, были крайне холодными. Мать плохо понимала отца; пациентке всегда казалось, что она понимает его гораздо лучше. Она была явной любимицей отца и в глубине души относилась к матери весьма прохладно.

Этих сведений вполне достаточно, чтобы дать нам общее представление о болезни. За имеющимися симптомами кроются фантазии, непосредственно связанные с итальянцем, но четко указывающие на отца, чей неудачный брак очень рано дал дочери возможность занять то место, которое надлежало занимать матери. В основе этого завоевания, конечно, лежит фантазия о том, что именно она – более подходящая жена для отца. Первый приступ невроза случился в тот момент, когда эта фантазия получила тяжелый удар, по всей вероятности такой же, какой получила ее мать, хотя ребенок и не мог об этом знать. Сами симптомы можно легко понять, если рассматривать их как выражение разочарованной и ущемленной любви. Кашель и удушье во время еды были вызваны ощущением сдавливания в горле, часто сопутствующим сильным эмоциональным реакциям, которые нельзя просто «проглотить». (Метафоры повседневной речи, как известно, часто содержат отсылки к таким физиологическим явлениям.) Когда отец умер, ее сознательный разум горько оплакивал утрату, но ее тень смеялась подобно Тилю Уленшпигелю. Последний впадал в уныние, когда все шло под откос, и преисполнялся веселья, как только дорога начинала идти в гору. Когда отец был дома, она была подавлена и больна; когда его не было, она всегда чувствовала себя гораздо лучше, подобно тем бесчисленным мужьям и женам, которые тщательно скрывают сладкую тайну, что вполне могут обойтись друг без друга.

То, что бессознательное в этот момент имело некоторые основания смеяться, подтверждается последующим периодом вполне удовлетворительного состояния. Пациентке удалось предать прошлое забвению. Лишь эпизод с итальянцем угрожал вновь воскресить этот темный мир. Однако она быстро захлопнула дверь и оставалась здорова до тех пор, пока дракон невроза не пробрался обратно, причем именно тогда, когда она уже мнила себя в безопасности, в идеальном качестве, так сказать, жены и матери.

Сексуальная психология утверждает: причина невроза состоит в базовой неспособности пациентки освободиться от своего отца. Вот почему

Если, однако, мы посмотрим на ту же клиническую картину с точки зрения «другого» инстинкта, воли к власти, то она примет иное обличье. Несчастливый брак родителей дал пациентке отличную возможность удовлетворить ее детское стремление к власти. Инстинкт власти требует, чтобы эго было «первым» при любых обстоятельствах, причем для достижения этой цели все средства хороши. «Целостность личности» должна быть сохранена любой ценой. Любая – пусть даже кажущаяся – попытка окружающей среды получить малейшее господство над субъектом встречает, по выражению Адлера, «маскулинный протест». Крушение иллюзий матери и ее уход в невроз создали благоприятные условия для демонстрации власти и утверждения господства. Любовь и хорошее поведение являются, с точки зрения инстинкта власти, лучшим средством для достижения цели. Добродетельность частовызываетпризнание и одобрение окружающих. Уже ребенком пациентка знала, как обеспечить себе привилегированное положение в глазах отца с помощью вкрадчивости и ласки и взять верх над матерью – не из любви к отцу, но потому, что любовь отличный способ добиться превосходства. Приступ смеха, охватившего ее при известии о смерти отца, – неопровержимое тому доказательство. Мы склонны видеть в подобном объяснении ужасную девальвацию любви, если не сказать злонамеренную инсинуацию, но стоит нам на минуту задуматься и заставить себя увидеть мир таким, какой он есть, как мы понимаем, что ошиблись. Разве мы не видели бесчисленное множество людей, которые любят и верят в свою любовь, но, достигнув цели, отворачиваются, словно никогда и не любили? И наконец, разве сама природа не поступает так же? Возможна ли вообще «незаинтересованная» любовь? Если да, то она принадлежит к тем высшим добродетелям, которые, как известно, встречаются крайне редко. Возможно, существует общая тенденция как можно меньше думать о цели любви; в противном случае мы можем увидеть нашу любовь в менее благоприятном свете.

При известии о смерти отца пациентку охватил приступ смеха – она наконец-то достигла вершины. Это был истерический смех, психогенный симптом, нечто возникшее из бессознательных мотивов, а не из мотивов сознательного эго. Это важное различие подсказывает нам, откуда и как возникают определенные человеческие добродетели. Их противоположности снизошли в ад или, выражаясь современным языком, в бессознательное, где издавна аккумулировались антиподы наших сознательных добродетелей. Соответственно, мы не желаем ничего знать о бессознательном; вершина добродетельной мудрости – провозгласить, что бессознательного вообще не существует. Но увы! Оно существует во всех нас; мы все подобны Медарду из «Эликсира сатаны» Гофмана: у каждого есть где-то страшный брат, зловещий двойник, который удерживает и накапливает все то, что мы столь охотно «спрятали бы под столом».

Первая вспышка невроза у нашей пациентки случилась в тот момент, когда она осознала, что в ее отце было нечто, над чем она не имела власти. И тогда на нее снизошло великое озарение: теперь она поняла, для чего ее матери был нужен невроз: когда сталкиваешься с препятствием, которое нельзя преодолеть рациональными методами и шармом, остается еще один, прежде не известный способ – невроз. Результат: пациентка начинает имитировать невроз матери. Но какая же польза от невроза, удивленно спросит читатель. Что он может дать? Любой, кто сталкивался с четкими случаями невроза среди своих близких, знает что. Лучшего средства тиранить домашних не существует. Сердечные приступы, приступы удушья, всевозможные спазмы и судороги производят невероятный эффект, который едва ли можно превзойти. Больной купается в океанах сочувствия, родители мучаются от тревоги, слуги снуют туда-сюда, неумолчно звонит телефон, врачи спешат на помощь. Все это, разумеется, сопровождается страшными диагнозами, тщательными обследованиями, длительным лечением, большими расходами. Посреди всей этой суматохи лежит невинный страдалец; когда же ему, наконец, удается выздороветь от своих «спазмов», окружающие преисполняются к нему искренней благодарности.

Именно эту непревзойденную схему или «устроение», как писал Адлер, и открыла для себя наша пациентка и успешно применяла всякий раз, когда отец находился рядом. После его смерти все это стало ненужным. Итальянец был выброшен за борт сразу после того, как имел неосторожность подчеркнуть ее женственность, напомнив о собственной мужественности. Однако как только представилась подходящая возможность выйти замуж, она полюбила и безропотно покорилась судьбе жены и матери. Пока сохранялось ее превосходство, все шло как по маслу. Но когда однажды у супруга появилось несерьезное увлечение на стороне, она, как и раньше, прибегла к тому же чрезвычайно эффективному «устроению», ибо вновь столкнулась с препятствием, на этот раз в муже, которое в случае с отцом ей так и не удалось преодолеть.

Так выглядит ситуация с точки зрения психологии власти. Боюсь, читатель неизбежно уподобится томукади, который, выслушав представителя одной стороны, сказал: «Ты говорил хорошо. Я вижу, что ты прав». Но затем слово взял защитник другой стороны; когда он умолк,кадипочесал за ухом и сказал: «Ты говорил хорошо. Я вижу, что ты тоже прав». Безусловно, стремление к власти играет крайне важную роль. Несомненно и то, что невротические симптомы и комплексы суть искусные «устроения», преследующие собственные цели с невероятным упорством и хитростью. Как установил Адлер, невроз телеологически ориентирован.

Какая же из этих двух точек зрения верная? Над этим вопросом, вероятно, придется немало поломать голову, ибо они абсолютно противоречат друг другу. В первом объяснении главным и решающим фактором являются Эрос и его судьба, во втором – власть эго. В первом случае эго выступает лишь своего рода придатком Эроса, во втором – любовь есть просто средство для достижения цели, т. е. господства. Те, кто ставит во главу угла власть эго, воспротивятся первой концепции; те же, кому больше важна любовь, никогда не примирятся со второй.

IV. Проблема типов

Несовместимость двух теорий, рассмотренных в предыдущих главах, требует позиции, супраординатной по отношению к обеим, позиции, в рамках которой эти теории могли бы прийти к согласию. Мы определенно не вправе отбросить одну теорию в пользу другой, каким бы удобным ни казался этот выход: изучив обе теории непредвзято, мы неизбежно придем к выводу, что в обеих содержатся важные истины, которые, вопреки их кажущемуся противоречию, не следует рассматривать как исключающие друг друга. Теория Фрейда заманчиво проста – настолько проста, что многие

Поскольку обе теории в значительной степени верны – иными словами, поскольку каждая из них объясняет свой материал, из этого следует, что невроз должен обладать двумя противоположными аспектами, один из которых описывает теория Фрейда, а другой – теория Адлера. Но как так получается, что каждый исследователь видит только одну сторону и почему настаивает на том, что именно его точка зрения истинна? Возможно, это потому, что в силу своих психологических особенностей каждый исследователь прежде всего видит в неврозе тот фактор, который этим особенностям соответствует. Едва ли можно допустить, что случаи неврозов, которые наблюдал Адлер, в корне отличаются от тех, которые наблюдал Фрейд. Оба явно работают с одним и тем же материалом, но из-за личных особенностей видят вещи по-разному и, следовательно, отстаивают принципиально различные взгляды и теории. По мнению Адлера, субъект, чувствующий себя подавленным и неполноценным, пытается сохранить иллюзорное превосходство с помощью «протестов», «устроений» и прочих приемов, направленных в равной степени против родителей, педагогов, правил, авторитетов, ситуаций, институтов и т. д. Даже сексуальность может фигурировать среди его инструментов. Данный подход предполагает излишний акцент на субъекте, перед которым идиосинкразия и значимость объектов полностью исчезают. В лучшем случае объекты рассматриваются как носители подавляющих тенденций. Вероятно, я не ошибусь, полагая, что к существенным факторам Адлер также относит любовные отношения и другие желания, направленные на объекты; однако в его теории неврозов они не играют принципиальной роли, приписываемой им Фрейдом.

Фрейд рассматривает своего пациента в свете постоянной зависимости от значимых объектов и их отношений с ними. Отец и мать играют здесь большую роль; какие бы другие значимые влияния или условия ни присутствовали в жизни пациента, они оказываются в прямой каузальной связи с этими главными факторами.Pièce de résistance[26] его теории – понятие переноса, т. е. отношение пациента к доктору. Специфически оцениваемый объект либо желанен, либо сталкивается с сопротивлением; при этом реакция всегда следует образцу, усвоенному в раннем детстве через отношение к отцу и матери. То, что исходит от субъекта, есть, в сущности, слепое стремление к удовольствию; однако это стремление всегда приобретает свое качество от специфических объектов. У Фрейда объекты обладают важнейшим значением и почти исключительно детерминирующей силой, тогда как субъект остается в высшей степени незначительным и в действительности представляет собой не более чем источник стремления к удовольствию и «очаг тревоги». Как уже было упомянуто выше, Фрейд выделяет эго-инстинкты, однако сам этот термин указывает на то, что его представление о субъектеtoto coelo[27] отличается от адлеровского, в котором субъект фигурирует в качестве детерминирующего фактора.

Разумеется, оба исследователя рассматривают субъект в отношении к объекту, но насколько разным видится это отношение! У Адлера акцент сделан на субъекте, который вне зависимости от объекта стремится к собственной безопасности и господству; у Фрейда акцент сделан исключительно на объекте, который в соответствии с его специфическим характером либо содействует, либо препятствует стремлению субъекта к удовольствию.

По всей вероятности, это различие есть не что иное, как различие темпераментов, контраст двух типов человеческой ментальности, один из которых видит детерминирующий агент главным образом в субъекте, а второй – в объекте. Промежуточная позиция – например, позиция здравого смысла – предполагала бы, что человеческое поведение обусловлено как субъектом, так и объектом. С другой стороны, оба исследователя, вероятно, согласились бы, что их теория не дает психологического объяснения нормального человека, а является теорией неврозов. В этом случае Фрейду пришлось бы анализировать и лечить некоторых своих пациентов в духе Адлера, а Адлеру – в определенных случаях самым серьезным образом прислушаться к точке зрения своего бывшего учителя. Как известно, этого не делали ни тот, ни другой.

Эта дилемма заставила меня задуматься: не существуют ли по меньшей мере два разных человеческих типа, одного из которых больше интересует объект, а другого – он сам? И объясняет ли это, почему один видит одно, а другой – другое, а потому оба приходят к совершенно разным выводам? Как мы уже говорили, едва ли судьба столь тщательно сортирует пациентов, что определенная их группа неизменно попадает к определенному врачу. Некоторое время назад я заметил – как у себя самого, так и у своих коллег, – что одни случаи обладают явной притягательностью, тогда как другие почему-то не пользуются «популярностью». Возможность установления хороших отношений между доктором и пациентом имеет важнейшее значение для успешного лечения. Если в течение короткого времени между ними не возникает естественное доверие, то пациенту лучше выбрать другого доктора. Лично я никогда не стеснялся рекомендовать своему коллеге пациента, чьи проблемы лежали вне сферы моей компетенции или по иными причинам не привлекали меня, и прежде всего поступал так в его же интересах. Я убежден, что в таких случаях едва ли добьюсь хороших результатов. У каждого имеются свои собственные личные ограничения, и психотерапевт обязан их учитывать. Слишком большие личные различия и несовместимости вызывают несоразмерное и неуместное сопротивление, хотя и вполне оправданное. Противоречие «Фрейд – Адлер» есть просто парадигма, единичный случай среди многих возможных типов.

Я давно занимался этим вопросом и наконец, на основании множества наблюдений, пришел к выводу о существовании двух фундаментальных установок, а именноинтроверсиииэкстраверсии. Первая установка обычно характеризуется нерешительной, рефлексивной, сдержанной натурой, которая ориентирована на саму себя, избегает объектов, всегда занимает более или менее оборонительную позицию и предпочитает прятаться за недоверчивыми, испытующими взглядами. Вторая установка, напротив, как правило, характеризуется общительной, непринужденной и уступчивой натурой, которая легко приспосабливается к любой ситуации, быстро формирует привязанности и часто, отринув возможные опасения, ввязывается в рискованные предприятия. В первом случае первостепенное значение, безусловно, имеет субъект, во втором – объект.

Разумеется, я обрисовал эти типы лишь в самых общих чертах[28]. В реальности эти установки, к которым я вскоре еще вернусь, редко встречаются в чистом виде. Они бесконечно варьируют и компенсируются, в силу чего установить тип не всегда легко. Причина подобных вариаций – наряду с индивидуальными флуктуациями – кроется в преобладании одной из сознательных функций (мышления или чувствования), которая придает базовой установке особый характер.

Существование важных типических различий, из которых я описал восемь групп[29] в книге, упомянутой выше, позволяет мне рассматривать две противоречащие друг другу теории неврозов как манифестации антагонизма, существующего между типами.

Это открытие потребовало возвыситься над противоположностями и создать теорию, которая отдавала бы должное не какой-то одной концепции, а обеим в равной мере. В данной связи первостепенное значение имеет критика вышеприведенных теорий. Обе стремятся свести высокие идеалы, героические установки, благородство чувства, глубокие убеждения к некой банальной реальности, если их, разумеется, применять к таким вещам. Подобного не следует делать ни в коем случае, ибо обе теории суть терапевтические инструменты из арсенала врача, чей скальпель должен быть острым и безжалостным, дабы отсекать больные и вредоносные участки. Именно этого стремился добиться Ницше своей разрушительной критикой идеалов, которые он считал болезненными наростами на душе человечества (каковыми они иногда и бывают). В руках хорошего врача – врача, который действительно знает человеческую душу, который, по словам Ницше, обладает «чувством нюансов», – обе теории, при их применении к больной части души, суть полезные каустики: спасительные в дозировке, соответствующей каждому индивидуальному случаю, но вредные и опасные в руках того, кто не умеет измерять и взвешивать. Это – критические методы, обладающие, как и любая критика, способностью приносить пользу там, где есть нечто, что должно быть разрушено, уничтожено или ограничено, но причиняющие вред там, где надлежит не разрушать, а созидать.

Таким образом, обе теории можно принять, не опасаясь пагубных последствий, при условии, разумеется, что они вверены твердой руке врача, ибо успешное применение этих каустиков невозможно без превосходного знания человеческой психики. Тот, кто применяет их, должен уметь отличать патологическое и бесполезное от ценного и достойного сохранения, а это – одна из труднейших задач. Всякому, кто желает получить наглядное представление о том, как безответственно психологизирующий доктор может исказить внутренний мир субъекта из-за ограниченных, псевдонаучных предрассудков, достаточно обратиться к работам Мебиуса о Ницше или – еще лучше – к многочисленным «психиатрическим» трудам о «случае» Христа. Едва ознакомившись с ними, он не преминет горько «оплакать» пациента, которому выпало несчастье столкнуться с подобным «пониманием».

Обе теории неврозов отнюдь не являются универсальными: это каустические средства, так сказать, местного применения. Они деструктивны и редуктивны. По любому поводу они говорят: «Это не что иное, как…» Они объясняют больному, что его симптомы имеют такое-то и такое-то происхождение и суть не что иное, как то-то или то-то. Было бы некорректно утверждать, что такая редукция в любом конкретном случае будет всегда ошибочна; однако, возведенная в статус общего объяснения как больной, так и здоровой психики, редуктивная теория сама по себе невозможна. Человеческая психика, будь она больной или здоровой, не может быть объясненаисключительноредукцией. Эрос, без сомнения, присутствует всегда и везде, стремление к власти, безусловно, пронизывает всю психику сверху донизу; однако психика не естьлибооднолибодругое, и даже не то и другое вместе. Этотакжеи то, как она с ними взаимодействовала и будет взаимодействовать. Узнав, как возник внутренний мир человека, мы постигли его лишь наполовину. Если бы все сводилось только к этому, он с равным успехом мог умереть много лет назад. Как живое существо он не понят, ибо жизнь состоит не только из вчера и не может быть объяснена простым сведением настоящего к прошлому. В жизни есть еще завтра, и сегодня становится понятным лишь тогда, когда мы можем прибавить к нашему знанию того, что было вчера, то, что будет завтра. Это относится ко всем психологическим проявлениям жизни, включая патологические симптомы. Симптомы невроза не просто следствия канувших в небытие причин, будь то «инфантильная сексуальность» или инфантильная жажда власти; они суть попытки нового синтеза жизни – безуспешные, но тем не менее попытки, не лишенные ценности и смысла. Они суть семена, которые не могут прорасти в силу неблагоприятных условий внутренней и внешней природы.

Читатель, несомненно, спросит: в чем же ценность и смысл невроза, этого бесполезнейшего и ужаснейшего проклятия человечества? Какая польза невротику от его невроза? Вероятно, такая же, как от мух и прочих вредителей, которых Боже милостивый сотворил с тем, дабы человек мог проявить полезную добродетель терпения. Какой бы нелепой эта мысль ни казалась с точки зрения естественной науки, она вполне разумна с точки зрения психологии, если вместо «нервные симптомы» подставить «вредители». Даже Ницше, как никто презиравший глупые и банальные мысли, не раз признавал, сколь многим он обязан своей болезни. Я сам знал нескольких людей, которые были обязаны всей своей полезностью и смыслом существования именно неврозу, не дававшему им совершать глупости инавязавшемуим такой образ жизни, который позволил развить самые ценные задатки. Последние, возможно, были бы задушены на корню, если бы невроз, с его железной хваткой, не удерживал этих людей на положенном им месте. У некоторых людей весь смысл жизни, их истинная значимость кроются в бессознательном, тогда как сознательный разум есть не что иное, как ошибка и соблазн. У других все наоборот, и здесь невроз имеет другое значение. Во втором случае (но не в первом!) действительно показана основательная редукция.

Здесь читатель может согласиться, что в определенных случаях невроз действительно имеет такое значение, однако будет по-прежнему отрицать возможность столь масштабной целенаправленности в обычных, повседневных случаях. Какова, например, ценность невроза в вышеупомянутом случае астмы и истерических приступов тревоги? Я признаю, что ценность здесь не так очевидна, особенно если этот случай анализировать с редуктивной точки зрения, т. е. с позиций теневой стороны индивидуального развития.

Обе рассмотренные нами теории имеют нечто общее: они безжалостно вскрывают все то, что принадлежит теневой стороне человека. Это теории – вернее, гипотезы, – которые объясняют, в чем состоит патогенный фактор. Следовательно, они стремятся описать не положительные, а отрицательные ценности человека, чьи проявления особенно выражены.

«Ценность» – возможность демонстрации энергии. Однако поскольку отрицательная ценность точно так же есть возможность демонстрации энергии (что наиболее явственно можно наблюдать в характерных манифестациях невротической энергии), то и она есть определенная «ценность», только такая, которая

Можно допустить, что данный взгляд не лишен оснований в той мере, в какой человек вообще способен наметить четкую линию, которой должна следовать его жизнь. Однако мы знаем, что не существует такой человеческой дальновидности или мудрости, которая могла бы придать определенное направление нашей жизни, за исключением разве что небольшим ее отрезкам. Это, разумеется, справедливо только в отношении «обычной» жизни, но не «героической». Последний тип тоже существует, но встречается гораздо реже. Здесь мы не вправе сказать, что никакого направления жизни придать нельзя, или можно, но исключительно коротким промежуткам. Героический стиль жизни абсолютен, т. е. он определяется судьбоносными решениями, причем решения двигаться в неком направлении иногда придерживаются до самого конца. Общеизвестно, что доктор большей частью имеет дело с обычными людьми, редко с героями, но и тогда это в основном тот тип, чей поверхностный героизм не более чем инфантильное противление всемогущей судьбе, если не напыщенность, призванная скрыть болезненное чувство неполноценности. В этом всепоглощающе рутинном существовании, увы, почти не бывает здоровой незаурядности и слишком мало места для явного героизма. Не то чтобы от нас вообще не требовали героизма: напротив – и это самое раздражающее и тягостное – банальная повседневность предъявляет банальные требования нашему терпению, нашей преданности, выдержке, самоотверженности; чтобы выполнить эти требования со смирением, без показных жестов, требуется героизм, который невидим со стороны. Он лишен блеска, не ждет похвалы и вечно прячется в повседневном одеянии. Таковы требования, неисполнение которых приводит к неврозу. Дабы избежать их, многие принимали смелые решения о своей жизни и придерживались их, пусть даже по мнению большинства это было большой ошибкой. Перед такой судьбой можно лишь склонить голову. Но как я уже говорил, такие случаи редки; остальные же составляют подавляющее большинство. Для них направление жизни отнюдь не четкая, прямая линия; их судьба подобна замысловатому лабиринту, переполненному возможностями, но из этих многочисленных возможностей лишь одна – их собственный верный путь. Кто мог бы, даже вооруженный самым полным знанием собственного характера, заранее определить эту единственную возможность? Многое, бесспорно, может быть достигнуто с помощью воли, однако, учитывая судьбу некоторых явно волевых личностей, было бы фундаментальной ошибкой пытаться любой ценой подчинить судьбу своей воле. Наша воля есть функция, регулируемая размышлениями; следовательно, она тесно зависит от качества таких размышлений. Эти размышления – если это действительно размышления – должны быть рациональны, т. е. они не должны противоречить здравому смыслу. Однако разве кто-нибудь доказал – и докажет ли когда-нибудь в будущем – что жизнь и судьба находятся в согласии со здравым смыслом, что они тоже рациональны? Напротив, у нас есть веские основания полагать, что они иррациональны или, в крайнем случае, уходят своими корнями за пределы человеческого разума. Иррациональность событий проявляется в том, что мы называем случаем и что, разумеется, вынуждены отрицать: человек в принципе не может представить себе процесс, который не был бы каузально обусловлен, а если процесс каузально обусловлен, значит, он не случаен[31]. На практике, однако, случай правит везде, причем настолько бесцеремонно, что с тем же успехом мы могли бы спрятать свою каузальную философию куда-нибудь подальше. Многообразие жизни управляется законом и вместе с тем не управляется законом, оно рационально и вместе с тем иррационально. Посему разум и воля, которая коренится в разуме, имеют силу лишь до определенной степени. Чем дальше мы движемся в направлении, избранном разумом, тем больше мы можем быть уверены, что исключаем иррациональные возможности жизни, имеющие такое же право быть прожитыми. Разумеется, более развитая способность определять направление своей жизни была крайне целесообразной для человека. Можно с полным правом утверждать, что обретение разума есть величайшее достижение человечества; тем не менее это не означает, что так должно быть или так будет всегда. Страшная катастрофа Первой мировой войны жирной чертой перечеркнула расчеты даже наиболее оптимистически настроенных рационалистов культуры. В 1913 году Вильгельм Оствальд писал:

«Все человечество сходится на том, что текущее состояние вооруженного мира нестабильно и постепенно становится невозможным. Оно требует от каждой нации колоссальных жертв, значительно превосходящих затраты на культурные цели, но не гарантирующих какие-либо позитивные ценности. Если бы человечество могло найти пути и средства прекратить подготовку к войнам, которыеникогда не происходят, наряду с иммобилизацией значительной части нации самого эффективного и работоспособного возраста для содействия военным целям и всем прочим бесчисленным бедствиям, которые порождает современное положение дел, то тем самым будет сэкономлено такое огромное количество энергии, что с этого момента следовало бы ожидать небывалого расцвета культуры. Ибо война, равно как и личная борьба, есть самое древнее из всех возможных средств разрешения противоречий воли и именно поэтому самое непригодное, сопряженное со злейшим расточительством энергии. Посему отказ от любых военных действий – как потенциальных, так и реальных – есть категорический императив продуктивности и одна из важнейших культурных задач современности»[32].

Иррациональность судьбы, однако, не совпала с рациональностью благонамеренных мыслителей; она предопределила не только уничтожение накопленного оружия и армий, но и чудовищное, безумное опустошение, беспрецедентное массовое убийство, из которого человечество, вероятно, сделает вывод, что с помощью рациональных намерений можно овладеть только одной стороной судьбы.

То, что истинно относительно человечества вообще, истинно и в отношении каждого индивида, ибо человечество состоит исключительно из индивидов. Аналогичным образом, какова психология человечества, такова

Однажды в Америке ко мне обратился за консультацией один предприниматель лет 45, чей случай наглядно иллюстрирует все сказанное выше. Это был типичный американец, который всего добился сам. Он был очень успешен и основал гигантское предприятие. Кроме того, ему удалось организовать бизнес так, что сам он уже мог отойти от дел. За два года до нашей встречи он так и поступил. До тех пор он жил исключительно своим детищем и посвящал ему всю свою энергию с тем невероятным рвением и однобокостью, которые свойственны всем успешным американским коммерсантам. Он купил себе роскошное поместье, в котором надеялся «пожить»; при этом под «жизнью» он подразумевал лошадей, автомобили, гольф, теннис, вечеринки и т. д. Однако он ошибся в расчетах. Энергия, которую он мечтал направить на все эти соблазнительные перспективы, устремилась совершенно в ином направлении. После нескольких недель долгожданной безмятежной жизни он начал прислушиваться к необычным, смутным ощущениям в теле, а еще через несколько недель погрузился в состояние сильнейшей ипохондрии. У него произошел нервный срыв. Из здорового, физически крепкого и энергичного мужчины он превратился в капризного ребенка. Это был конец его блаженства. Он постоянно находился в мучительном состоянии тревоги и чуть ли не до смерти изводил себя ипохондрическими мыслями. Он обратился к одному известному специалисту, который сразу же определил, что с ним все в порядке. Проблема заключалась в том, что ему попросту было нечем себя занять. Пациент с таким выводом согласился и вернулся на работу, заняв свою прежнюю должность. Однако, к его несказанному разочарованию, он больше не питал ни малейшего интереса к своему делу. Ни терпение, ни решимость не помогали. Направить энергию в работу не удавалось никакими способами. Естественно, его состояние только ухудшилось. Вся его живая творческая энергия обернулась теперь против него со страшной разрушающей силой. Его творческий гений, если угодно, восстал против него; если прежде он строил великие организации, то теперь его демон создавал не менее изощренные системы ипохондрического бреда, который полностью уничтожил его. Когда я его увидел, он уже был безнадежной моральной развалиной. Тем не менее я все же попробовал растолковать ему, что хотя такую колоссальную энергию и можно перенаправить в иное русло, главный вопрос остается: в какое именно? Самые прекрасные лошади, самые быстрые автомобили и самые веселые праздники едва ли привлекут энергию, хотя, разумеется, было бы вполне разумным предположить, что человек, посвятивший всю жизнь серьезной работе, имеет естественное право отдохнуть и приятно провести время. Да, если бы судьба вела себя по-человечески рационально, так бы оно и было: сначала работа, потом заслуженный отдых. Но судьба почти всегда поступает иррационально, и энергия жизни требует того градиента, который желателен ей; в противном случае она просто накапливается и обретает деструктивный характер. Она регрессирует к прежним ситуациям – в случае с этим мужчиной к воспоминанию о сифилисе, которым он заразился 25 лет назад. Однако даже это было лишь шагом на пути к возрождению инфантильных реминисценций, которые уже почти исчезли. Именно его отношение к матери определило развитие симптомов: они представляли собой «устроение», целью которого было вызвать внимание и интерес его давно умершей матери. Однако эта стадия была не последней; конечная цель состояла в том, чтобы вернуться назад, в свое собственное тело, ибо с юности он жил лишь в своей голове. Он дифференцировал одну сторону своего существа; другая сторона осталась в инертном физическом состоянии. Но именно эта другая сторона нужна была ему для того, чтобы «жить». Ипохондрическая «депрессия» толкала его обратно к телу, которое он всегда игнорировал. Если бы он мог последовать в направлении, указанном его депрессией и ипохондрической иллюзией, и осознать те фантазии, которые проистекали из такого состояния, это стало бы путем к спасению. Однако мои аргументы остались без ответа, как и следовало ожидать. Столь запущенный случай можно лишь облегчить, но не вылечить.

Данный пример ясно показывает, что не в нашей власти произвольно переводить «свободную» энергию на тот или иной рационально выбранный объект. То же самое в целом справедливо и в отношении якобы свободной энергии, которая высвобождается, когда мы разрушаем ее непригодные формы посредством редуктивного анализа. Как уже было сказано выше, такая энергия в лучшем случае может быть применена произвольно лишь очень короткое время. В большинстве случаев она отказывается сколько-нибудь длительный период использовать рационально предлагаемые ей возможности. Психическая энергия крайне требовательна и настаивает на выполнении ее собственных условий. Сколько бы энергии у нас ни было, мы не можем использовать ее до тех пор, пока нам не удастся найти правильный градиент.

Проблема градиента носит в высшей степени практический характер и возникает в большинстве случаев анализа. Например, когда свободная энергия, так называемое либидо[33], устремляется на рациональный объект, заманчиво предположить, что мы вызвали эту трансформацию через сознательное усилие воли. Но это иллюзия, ибо даже самых напряженных усилий будет недостаточно в отсутствие градиента, имеющего то же направление. О том, насколько важен этот градиент, свидетельствуют те случаи, когда несмотря на самые отчаянные усилия и тот факт, что выбранный объект или желаемая форма представляются в высшей степени рациональными, трансформации по-прежнему не происходит, а вместо нее наблюдается лишь новый виток вытеснения.

У меня не вызывает сомнений, что жизнь может течь лишь в направлении градиента. Однако в отсутствие напряжения противоположностей нет и энергии; посему необходимо найти установку, противоположную установке сознательного разума. Интересно наблюдать, как эта компенсация противоположностями проявляется в истории исследования неврозов: теория Фрейда отстаивает Эрос, концепция Адлера – волю к власти. По логике вещей, противоположностью любви является ненависть, а Эроса – Фобос (страх); однако с точки зрения психологии это воля к власти. Там, где царствует любовь, воля к власти отсутствует, а там, где главенствует власть, нет любви. Одно есть тень другого: человек, выбравший позицию Эроса, находит свою компенсаторную противоположность в воле к власти, а тот, кто акцентирует власть, – в Эросе. С позиций сознательной установки тень – низший компонент личности, вытесняемый посредством интенсивного сопротивления. Тем

То, что побудило Фрейда назвать противоположность Эросу инстинктом разрушения и смерти, было уступкой, с одной стороны, интеллектуальной логике, а с другой – психологическому предрассудку. Во-первых, Эрос не есть эквивалент жизни; однако всякому, кто так думает, противоположностью Эроса, естественно, будет казаться смерть. А во-вторых, мы все убеждены, что противоположностью наших высочайших принципов должно быть нечто сугубо деструктивное, смертоносное и злое. Мы отказываемся наделять его позитивной жизненной силой; следовательно, мы избегаем и страшимся его.

Как я уже упоминал, существует много высших принципов как в жизни, так и в философии, и, следовательно, столь же много различных форм компенсации противоположностями. Выше я выделил два, как мне кажется, главных типа противоположностей, которые я обозначил как интровертный и экстравертный. Уже Уильям Джеймс[34] отмечал существование обоих этих типов среди мыслителей. В частности, он различал «мягкий» и «твердый» характеры. Оствальд[35] обнаружил аналогичное разделение на «классический» и «романтический» типы среди ученых. Таким образом, я отнюдь не одинок в своих представлениях о типах, даже если упомянуть только эти два хорошо известных имени. Исторические изыскания показали, что немало великих духовных споров коренятся в противоположности данных двух типов. Наиболее значимый случай такого рода – противостояние номинализма и реализма. Это противостояние, начавшись с разногласий между платоновской и мегарской школами, было унаследовано схоластической философией. В своем «концептуализме»[36] Абеляр по крайней мере попытался объединить две противоположные точки зрения. Этот спор продолжается по сей день, проявляясь в противопоставлении идеализма и материализма. Опять-таки, не только человеческий разум вообще, но и каждый индивид участвует в данном противопоставлении типов. Более тщательное исследование показало, что представители обоих типов склонны вступать в брак со своими противоположностями, при этом один бессознательно дополняет другого. Рефлексивная природа интроверта заставляет его всегда думать и размышлять перед тем, как действовать. Это, естественно, обусловливает его относительную медлительность. Его стеснительность и недоверие к вещам порождают нерешительность; как следствие, он с трудом приспосабливается к внешнему миру. Экстраверт, напротив, относится к вещам положительно. Они его, так сказать, привлекают. Новые незнакомые ситуации очаровывают его. Чтобы поближе познакомиться с неизвестным, он буквально прыгает в него обеими ногами. Как правило, он сначала действует и только потом думает. По этой причине он быстро принимает решения и не склонен к опасениям и колебаниям. Таким образом, два типа кажутся созданными для симбиоза. Один занимается размышлениями, другой берет на себя инициативу и практические действия. Когда представители двух типов вступают в брак, высока вероятность, что их союз будет идеальным. Пока они всецело заняты приспособлением к разнообразным внешним потребностям, они отлично уживаются друг с другом. Но если, например, мужчина заработал достаточно денег или если судьба послала им большое наследство, в силу чего внешнее давление ослабевает, у них появляется время заняться друг другом. До этого они стояли спиной друг к другу и оборонялись от нужды. Теперь же они поворачиваются лицом к лицу, ища понимания, однако вскоре обнаруживают, что никогда не понимали друг друга. Каждый говорит на своем языке. Как следствие, возникает конфликт двух типов. Начинается жестокая, яростная борьба, ведущая к взаимному обесцениванию, ибо ценность одного всегда есть отрицание ценности другого. Разумно предположить, что каждый, сознавая собственную ценность, мог бы мирно признать ценность другого, а значит, любой конфликт был бы избыточен. Я наблюдал много случаев, когда такого рода аргументация признавалась убедительной, но при этом не давала удовлетворительных результатов. Если речь идет о нормальных людях, такие критические переходные периоды преодолеваются более или менее гладко. Под «нормальным» я разумею человека, который может существовать при любых обстоятельствах, обеспечивающих ему необходимый жизненный минимум. Однако многие на это неспособны; посему нормальных людей не слишком много. Чаще всего под «нормальным человеком» мы подразумеваем некую идеальную личность, чье счастливое сочетание черт – большая редкость. До сих пор подавляющее большинство более или менее дифференцированных людей требуют жизненных условий, гарантирующих не только пищу и сон. Для них конец симбиотических отношений оборачивается тяжелым потрясением.

Понять, почему все обстоит так, а не иначе, непросто. И все же, если учесть, что ни один человек не является сугубо интровертом или экстравертом, но потенциально содержит в себе обе установки – хотя только одна из них получила развитие в качестве функции приспособления, – мы немедленно придем к выводу, что у интроверта экстраверсия дремлет где-то на заднем плане в неразвитом состоянии, а у экстраверта аналогичное теневое существование ведет интроверсия. Так и есть. Интроверт в самом деле обладает экстравертированной установкой, но она бессознательна, ибо его сознательный взор всегда направлен на субъект. Конечно, он видит объект, но имеет о нем ложное представление и по возможности держит дистанцию, как будто объект представляет собой нечто страшное и опасное. Поясню, что я имею в виду, на следующем примере.

Предположим, двое молодых людей путешествуют по сельской местности. Они подходят к прекрасному замку, и оба хотят зайти внутрь. Интроверт говорит: «Интересно, как он выглядит изнутри». Экстраверт отвечает: «Давай войдем» – и направляется к воротам. Интроверт пятится назад. «Возможно, туда нельзя ходить», – говорит он, представляя полицейских, штрафы и злых собак. «Что ж, тогда давай спросим. Уверен, нас пропустят», – возражает экстраверт, воображая добрых старых привратников, радушных хозяев и романтические приключения. Благодаря оптимизму экстраверта они в конце концов оказываются внутри замка. И тут наступаетdénouement[37]. Внутри замок оказывается перестроен; в нем осталась лишь пара залов с коллекцией старых манускриптов. Естественно, рукописи приводят в восторг юношу-интроверта. Увидев их, он словно преображается. Он погружается в созерцание сокровищ, временами громко выражая свое изумление. Он вовлекает в разговор смотрителя, желая узнать от него как можно больше. Поскольку тот может сообщить не так уж много, юноша просит разрешения увидеться с хранителем, дабы задать ему все интересующие его вопросы. Его застенчивость исчезает, объекты обретают соблазнительный блеск, и мир предстает в новом обличье. Между тем настроение экстраверта все больше и больше ухудшается. Лицо его вытягивается, и он начинает зевать. Здесь явно нет ни добрых привратников, ни рыцарского гостеприимства, ни намека на романтические приключения – это просто замок, переделанный в музей. Зато есть манускрипты, но их можно рассматривать и дома. Пока

Что же произошло? Оба гуляли в счастливом симбиозе друг с другом, пока не подошли к роковому замку. Склонный сначала думать и только потом действовать (прометеевский) интроверт сказал, что замок хорошо бы осмотреть изнутри, а склонный сначала действовать, а потом думать (эпиметеевский) экстраверт распахнул двери[38]. В этот момент происходит инверсия типов: интроверта, который сначала не хотел заходить внутрь, уже не выманишь наружу, а экстраверт, который мечтал оказаться внутри, теперь горько сожалеет о том, что переступил порог замка. Первый увлечен объектом, второй – своими негативными мыслями. Как только интроверт увидел рукописи, он пропал. Его робость исчезла, объект завладел им, и он охотно отдался ему. Экстраверт, напротив, почувствовал нарастающее сопротивление объекту и в итоге оказался пленником своей собственной раздраженной субъективности. Интроверт стал экстравертом, а экстраверт – интровертом. Однако экстраверсия интроверта отличается от экстраверсии экстраверта, и наоборот. Пока оба бродили по дорогам в радостной гармонии, они не мешали друг другу, ибо каждый оставался верен своему естественному характеру. Оба были настроены доброжелательно, ибо их установки взаимно дополняли друг друга. Однако подобная комплементарность была обусловлена тем, что установка одного включала в себя установку другого. Мы видим это в коротком разговоре у ворот. Оба юноши хотели войти в замок. Сомнение интроверта по поводу того, возможно ли это, также было свойственно и экстраверту, а инициативность экстраверта – интроверту. Таким образом, установка одного включает в себя установку другого; в той или иной степени это справедливо всегда, когда человек придерживается естественной для него установки, ибо эта установка более или менее коллективно адаптирована. То же относится и к установке интроверта, хотя она всегда исходит от субъекта. Установка интроверта просто переходит от субъекта к объекту, а установка экстраверта – от объекта к субъекту.

Однако как только, в случае интроверта, объект пересиливает и притягивает субъект, его установка теряет свой социальный характер. Он забывает о присутствии друга, погружается в объект и не замечает, как скучно его товарищу. Аналогичным образом и экстраверт перестает обращать внимание на своего спутника; он разочаровывается в своих ожиданиях и погружается в субъективность и хандру.

84 Посему мы можем сформулировать следующий вывод: у интроверта влияние объекта порождает низшую экстраверсию, тогда как у экстраверта место его социальной установки занимает низшая интроверсия. Тем самым мы возвращаемся к тому положению, с которого начали: «Ценность одного есть отрицание ценности другого».

Как положительные, так и отрицательные события могут констеллировать низшую противофункцию. Когда это происходит, возникает особая чувствительность. Чувствительность – верный признак наличия чувства неполноценности. Последнее обеспечивает психологический базис для разногласий и недопонимания, причем не только между двумя людьми, но и внутри нас самих. Отличительное свойство низшей функции[39] – автономия; она независима, она нападает, очаровывает и опутывает нас так, что мы перестаем быть хозяевами самих себя и уже не можем верно проводить грань между собой и другими.

И все же для развития характера необходимо, чтобы мы дали возможность другой стороне, низшей функции, найти свое выражение. Мы не можем долго позволять одной части нашей личности симбиотически заботиться о другой, ибо момент, когда у нас возникнет нужда в другой функции, может наступить в любое время и застать нас врасплох, как это показывает вышеприведенный пример. Последствия могут быть плачевными: экстраверт теряет необходимую ему связь с объектом, а интроверт – с субъектом. В то же время интроверту равно необходимо найти такой образ действий, который бы исключил вечные сомнения и колебания, а экстраверту – научиться рефлексировать, не ставя под угрозу свои отношения с миром.

В основе экстраверсии и интроверсии, несомненно, лежат две антитетические естественные установки, или тенденции, которые Гете назвал диастолой и систолой. Своим гармоничным чередованием они придают жизни определенный ритм, однако достижение этого ритма, судя по всему, требует особого искусства. Человеку надлежит либо действовать бессознательно, дабы естественный закон не нарушали никакие сознательные акты, либо стать сознательным в гораздо более высоком смысле, что позволит ему обрести способность к осуществлению антитетических движений. Поскольку мы не можем развиваться в обратном направлении, к животному бессознательному, остается более трудный путь вперед, к более высокому сознанию. Разумеется, сознание, которое позволило бы нам жить согласно великим Да и Нет нашей собственной свободной воли, есть сверхчеловеческий идеал. И все же такова цель. Возможно, наша современная ментальность позволяет нам лишь сознательно жаждать Да и мириться с Нет. Если это действительно так, многое уже достигнуто.

Проблема противоположностей как принципа, внутренне присущего человеческой природе, – следующий этап нашего процесса реализации. Как правило, большинство из нас сталкиваются с ней в зрелом возрасте. Практическая работа с пациентом едва ли начнется с этой проблемы, особенно если этот пациент – молодой человек. Неврозы у молодых обычно возникают вследствие коллизии между силами реальности и неадекватной, инфантильной установкой, которая с каузальной точки зрения характеризуется аномальной зависимостью от реальных или воображаемых родителей, а с телеологической точки зрения – неосуществимыми фикциями, планами и притязаниями. В таких случаях уместны редуктивные методы Фрейда и Адлера. Тем не менее существуют многочисленные неврозы, которые либо проявляются только в зрелом возрасте, либо усиливаются до такой степени, что пациенты теряют способность к работе. Естественно, и в таких случаях можно указать на необычную зависимость от родителей, которая существовала уже в юности, а также всевозможные инфантильные иллюзии; однако все это не помешало таким людям выбрать профессию, успешно трудиться на своем поприще и жить семейной жизнью вплоть до того момента, когда прежняя установка вдруг дала сбой. Таким больным осознание детских фантазий, зависимости от родителей и т. д. принесет мало пользы, хотя и является неотъемлемой частью процедуры и часто дает положительные результаты. Настоящая терапия начинается только тогда, когда пациент понимает, что

Освободив молодых людей от прошлого, мы увидим, что они всегда переносят имаго своих родителей на более подходящие замещающие фигуры. Так, чувство, которое ранее было связано с матерью, теперь переходит на жену, а авторитет отца – на уважаемых учителей, начальников или институты. Это не фундаментальное решение проблемы, но путь, по которому бессознательно и, следовательно, без выраженных внутренних препятствий и сопротивления идет нормальный человек.

Проблема взрослого кроется в другом. Так или иначе – с большими или меньшими трудностями – он уже прошел эту часть пути. Он уже отмежевался от своих родителей (возможно, давно умерших) и нашел мать в жене, или в случае женщины – отца в муже. Он, как и должно, почитал своих отцов и их институты, сам стал отцом, и теперь, пережив все это, возможно, пришел к пониманию того, что все, что ранее означало прогресс и удовлетворение, ныне обернулось тягостной ошибкой, частью заблуждений юности, на которую теперь он оглядывается со смесью сожаления и зависти, ибо впереди его не ждет ничего, кроме старости и конца всех иллюзий. Здесь уже нет ни отцов, ни матерей; все иллюзии, которые он проецировал в мир и вещи, постепенно возвращаются к нему, истрепанные и разбитые. Энергия, проистекающая из всех этих многообразных отношений, устремляется в бессознательное и оживляет в нем то, развитием чего он пренебрег.

Молодому человеку высвобождение скованных неврозом инстинктивных сил приносит душевный подъем, надежду и возможность раздвинуть жизненные рамки. Для человека, находящегося во второй половине жизненного пути, развитие функции противоположностей, дремлющих в бессознательном, означает возрождение, обновление; но это развитие уже не происходит через растворение инфантильных связей, через разрушение инфантильных иллюзий и перенос старых имаго на новые фигуры: оно происходит через проблему противоположностей.

Принцип противоположностей, безусловно, является фундаментальным даже в подростковом возрасте, и психологическая теория подростковой психики склонна признавать этот факт. Следовательно, взгляды Фрейда и Адлера противоречат друг другу лишь тогда, когда их выдвигают в качестве общеприменимых теорий. Оставаясь техническими, вспомогательными концепциями, они не противоречат друг другу и не исключают друг друга. Таким образом, психологическая теория, если она стремится стать чем-то большим, нежели техническим паллиативом, должна базироваться на принципе противоположностей. В ином случае все, на что она будет способна, – это восстановление невротически неуравновешенной психики. Без противопоставления нет равновесия, нет системы саморегуляции. Психика как раз и есть такая саморегулирующаяся система.

Если мы теперь вернемся к рассуждениям, которые оставили ранее, то увидим, почему ценности, которых не хватает индивиду, обнаруживаются в неврозе. Вернемся к упомянутому выше случаю молодой женщины и применим к нему полученные знания. Предположим, что эта пациентка «подверглась анализу», т. е. благодаря лечению осознала природу бессознательных мыслей, скрывавшихся за ее симптомами, в результате чего вновь овладела той бессознательной энергией, которая составляла силу этих симптомов. Возникает вопрос: что же делать с этой так называемой свободной энергией? Учитывая психологический тип пациентки, было бы разумно перенести эту энергию на объект – например, благотворительность или какую-нибудь другую полезную деятельность. У особенно энергичных натур, которые, возникни такая необходимость, не боятся смертельно устать, или у людей, которые находят удовольствие в тяжелом труде, такой путь возможен, хотя в большинстве случаев он неприемлем. Не будем забывать, что либидо (так по-научному называется эта психическая энергия) уже обладает объектом бессознательно, в виде молодого итальянца или какого-либо равно реального человеческого субститута. В этих обстоятельствах сублимация столь же желательна, сколь и невозможна, ибо реальный объект обычно предлагает энергии значительно лучший градиент, чем самая похвальная этическая деятельность. К несчастью, слишком многие из нас говорят лишь о том, каким человеку желательно быть, но никогда о том, каков он на самом деле. Доктор, однако, вынужден иметь дело с реальным человеком, который упрямо остается самим собой, пока не будут осознаны все стороны его реальности. Подлинное просвещение может строиться только на голой действительности, а не на иллюзорном идеале.

К несчастью, человек не в силах придать так называемой свободной энергии то или иное направление по своему усмотрению. Энергия следует собственному градиенту. На самом деле она нашла этот градиент еще до того, как мы освободили ее из непригодной формы. Ибо мы обнаруживаем, что фантазии пациентки, которые прежде были направлены на молодого итальянца, теперь перенесены на доктора[40]. Доктор сам стал объектом бессознательного либидо. Если больной напрочь отказывается признавать факт переноса[41] или если доктор не понимает или толкует его неверно, то возникает яростное сопротивление. Последнее направлено на то, чтобы сделать отношения с доктором абсолютно невозможными. В результате пациент уходит и ищет другого врача или человека, который его поймет; если же он воздерживается от таких поисков, то «зацикливается» на своей проблеме.

В тех случаях, однако, когда перенос на врача распознан, энергия принимает естественную форму, которая не только заменяет прежнюю, но и обеспечивает ее относительно бесконфликтный выход. Посему если предоставить либидо свободу, то оно найдет собственный путь к предначертанному ему объекту. Там, где этого не происходит, причина всегда кроется в намеренном нарушении законов природы или в неком возмущающем влиянии.

При переносе проецируются самые разные инфантильные фантазии. Они должны быть выжжены, т. е. устранены с помощью редуктивного анализа. При этом энергия снова высвобождается из непригодной формы, и мы вновь сталкиваемся с проблемой ее утилизируемости. Здесь нам не остается ничего другого, кроме как опять довериться природе в надежде на то, что заранее будет избран

V. Личное и коллективное (трансличное) бессознательное

Здесь начинается новый этап в нашем процессе реализации. Мы довели анализ инфантильных фантазий переноса до той точки, когда стало достаточно ясно, даже пациенту, что он видел в своем докторе отца, мать, дядю, опекуна, учителя, а также все остальные родительские авторитеты. Однако, как неоднократно показывает опыт, возникают и другие фантазии, где доктор выступает в качестве спасителя или богоподобного существа – разумеется, в полном противоречии со здравым сознательным суждением. Кроме того, выясняется, что эти божественные атрибуты выходят далеко за рамки христианства, в котором мы выросли; они обретают языческий ореол и очень часто предстают в животной форме.

Сам по себе перенос есть не более чем проекция бессознательных содержаний. Сначала проецируются так называемые поверхностные содержания бессознательного, о чем свидетельствуют симптомы, сновидения и фантазии. В этом состоянии доктор интересен как возможный любовник (наподобие молодого итальянца в описанном нами случае). Затем он выступает больше в качестве отца: либо хорошего, доброго отца, либо «громовержца» в зависимости от качеств, которые он проявлял в отношении пациента. Иногда доктор обретает материнские черты, что кажется весьма необычным, однако не выходит за рамки возможного. Все эти фантазийные проекции основаны на личных воспоминаниях.

Наконец, бывают фантазии, которые носят весьма экстравагантный характер. В таких случаях доктор наделяется сверхъестественными свойствами: он может быть волшебником, злым демоном и соответствующим олицетворением добра, спасителем, или же смесью обоих. Разумеется, он вовсе не обязательно представляется таким сознательному разуму пациента; это просто фантазии, которые поднимаются на поверхность и наделяют его определенными качествами. Такие пациенты часто не могут признать, что их фантазии в действительности исходят от них самих и не имеют ничего или почти ничего общего с характером доктора. Заблуждение базируется на том, что для данного вида проекций в памяти нет никаких личных оснований. Иногда можно показать, что аналогичные фантазии, имевшие место в определенный период в детстве, были связаны с отцом или матерью, хотя ни отец, ни мать не давали к ним фактического повода.

100

В одном коротком очерке[42] Фрейд продемонстрировал, какое влияние на взрослого Леонардо да Винчи оказал тот факт, что у него было две матери. Факт наличия двух матерей, или двойственного происхождения, в случае Леонардо был вполне реальным, однако он играет важную роль и в жизни других художников. Так, фантазии о двойственном происхождении были свойственны Бенвенуто Челлини. В целом это мифологический мотив. Многие герои легенд имеют двух матерей. Данная фантазия возникает не потому, что у героев обычно бывает две матери; это общераспространенный первообраз, принадлежащий не к области личных воспоминаний, но к тайнам психической истории человечества.

101

В каждом человеке, помимо личных воспоминаний, живут великие первообразы, как их однажды весьма удачно назвал Якоб Буркхардт, т. е. унаследованные возможности человеческого воображения в том виде, в котором оно существовало с незапамятных времен. Факт такого наследования объясняет поистине удивительное явление, а именно повторение определенных мотивов из мифов и легенд во всем мире в одинаковых формах. Именно по этой причине наши пациенты могут в точности воспроизвести те же образы и ассоциации, которые нам известны из старинных текстов. Некоторые примеры я привожу в своей книге «Символы трансформации»[43]. При этом я отнюдь не утверждаю, что наследуются сами идеи; по наследству передается только возможность таких идей, что совсем другое.

102

На этой стадии лечения, когда продуцируются фантазии, основанные уже не на личных воспоминаниях, мы сталкиваемся с манифестациями более глубинного слоя бессознательного, где дремлют первообразы, общие для всего человечества. Эти образы или мотивы я назвал «архетипами», а также «доминантами» бессознательного. Для более подробного изложения этой идеи я вынужден отослать читателя к соответствующей литературе[44].

103

Данное открытие означает очередной шаг вперед: признание наличия в бессознательном двух слоев. Следует различать личное ибезличное(илитрансличное)бессознательное. Последнее мы также называемколлективным бессознательным[45], ибо оно отделено от всего личного и является общим для всех людей: в отличие от личных содержаний содержания коллективного бессознательного могут быть обнаружены всюду. Личное бессознательное содержит утраченные воспоминания, вытесненные (т. е. намеренно забытые) болезненные идеи, сублиминальные (подпороговые) перцепции, т. е. чувственные образы, которые оказались недостаточно сильными для того, чтобы достичь сознания, и, наконец, содержания, которые еще не созрели для сознания. Оно соответствует фигуре тени, столь часто встречающейся в сновидениях[46].

104

Первообразы – это наиболее древние и наиболее универсальные «мыслеформы» человечества. Они в равной мере представляют собой как чувства, так и мысли; они ведут свою собственную, независимую жизнь, подобно парциальным душам[47], что легко можно видеть в тех философских или гностических системах, которые опираются на восприятие бессознательного как источник знания. Представление об ангелах, архангелах, «престолах и господствах» у Павла, архонтах у гностиков, небесной иерархии у Дионисия Ареопагита – все это происходит из восприятия относительной автономии архетипов.

105

Итак, мы обнаружили объект, который выбирает либидо, высвобождаясь из личной, инфантильной формы переноса. Оно следует своему собственному градиенту, погружаясь в глубины бессознательного, и пробуждает там то, что до сих пор дремало. Оно обнаруживает спрятанное сокровище, из которого всегда черпало человечество, из которого извлекло своих богов и демонов и все те высокие и могущественные мысли, без которых человек перестает быть человеком.

106

В качестве примера рассмотрим одну из величайших мыслей, порожденных девятнадцатым веком: идею сохранения энергии. Роберт Майер – подлинный создатель этой идеи – был врачом, а не физиком или натурфилософом, в устах которого подобные идеи были бы более уместны. Однако важно понять, что сама идея, строго говоря, не была «создана» Майером. Не могла она возникнуть и в результате слияния бытовавших в те времена представлений или научных гипотез; она проросла в своем творце подобно растению. В 1844 году Майер писал Гризингеру:

«Эту теорию я отнюдь не высидел за письменным столом… [Далее он сообщает о некоторых физиологических наблюдениях, которые он сделал в 1840 и 1841 годах, будучи корабельным врачом.] Дабы прояснить физиологические вопросы, необходимо кое-что знать о физических процессах, если, разумеется, вы не предпочитаете рассматривать их с метафизической точки зрения, которую лично я нахожу бесконечно отвратительной. Посему я придерживался физики и избранного мной предмета с такой любовью, что, хотя многие из-за этого могут посмеяться надо мной, мало обращал внимания на то далекое место на Земле, в котором мы пребывали, предпочитая оставаться на борту, где мог работать без помех и где чувствовал себя будтовдохновленным. Ничего подобного я

107

В своей книге по энергетике Хельм выражает мнение, что «новая идея Роберта Майера выделилась из традиционных представлений об энергии не постепенно, в результате глубоких размышлений, а принадлежит тем интуитивно постигаемым идеям, которые, возникая в других сферах духовной природы, как бы овладевают разумом и вынуждают его трансформировать традиционные понятия по своему подобию»[49].

108

Здесь возникает вопрос: откуда произошла эта новая идея, которая навязала себя сознанию, подобно стихии? И где она взяла силу, которая смогла настолько захватить разум, что полностью затмила многочисленные впечатления от первого путешествия в тропики? На эти вопросы ответить нелегко. Однако если мы применим нашу теорию, то объяснение может быть только одно: идея энергии и ее сохранения – первообраз, дремавший в коллективном бессознательном. Данный вывод, естественно, требует от нас доказательства, что подобный первообраз действительно существовал в психической истории человечества и сохранялся на протяжении столетий. На самом деле такое доказательство отыскать не трудно: наиболее примитивные религии в самых удаленных друг от друга уголках земли зиждутся именно на этом образе. Это так называемые динамистические религии, единственная и определяющая мысль которых состоит в том, что существует универсальная магическая сила[50], вокруг которой вращается все остальное. Тайлор, известный английский исследователь, равно как и Фрэзер, неверно истолковали эту идею как анимизм. В действительности дикари имеют в виду не души или духов, а нечто, что американский исследователь Лавджой обозначил как «примитивные энергетики»[51]. Это понятие эквивалентно идее души, духа, Бога, здоровья, телесной силы, фертильности, магии, влияния, власти, престижа, медицины, а также определенным чувственным состояниям, характеризующимися высвобождением аффектов. У некоторых полинезийцевмулунгу– то же самое примитивное понятие силы – означает дух, душу, демонизм, магию, престиж; когда происходит что-то необычное, люди кричат: «Мулунгу!» Данная концепция силы также является самой ранней формой представлений о Боге и образом, который подвергался бесчисленным трансформациями на всем протяжении истории человечества. В Ветхом Завете магическая сила сияет в пылающем терновом кусте и в лице Моисея; в Евангелиях – нисходит с небес вместе со Святым Духом в виде огненных языков. У Гераклита она предстает как мировая энергия, как «вечно живой огонь»; у персов это огненное свечениехаомы, божественной благодати; у стоиков – изначальное тепло, власть судьбы. В средневековых легендах она принимает форму ауры или ореола и вырывается, словно пламя, из-под крыши хижины, где в экстазе лежит святой. В своих видениях святые созерцают эту силу как солнце, обилие света. Согласно древним представлениям, сама душа есть эта сила; в идее бессмертия души уже заложено представление о ее сохранении, а в буддийском и первобытном понятии метемпсихоза (переселения душ) – утверждение о ее безграничной изменчивости и постоянстве.

109

Таким образом, данная идея присутствовала в человеческом мозгу целую вечность. Вот почему она содержится в бессознательном каждого человека. Однако чтобы она проявилась, необходимы определенные условия. В случае Роберта Майера эти условия, очевидно, были выполнены. Величайшие и наилучшие мысли человечества представляют собой своеобразные оттиски этих первообразов. Меня часто спрашивают, откуда берутся архетипы, или первообразы. На мой взгляд, их происхождение можно объяснить лишь тем, что они суть отложения постоянно повторяющихся переживаний человечества. Одно из самых обычных и вместе с тем впечатляющих переживаний – это движение Солнца, которое человек наблюдает каждый день. Мы определенно не можем обнаружить ничего подобного в бессознательном до тех пор, пока речь идет об известном физическом процессе. Зато мы обнаруживаем миф о солнечном герое во всех его бесчисленных вариантах. Именно этот миф, а не физический процесс, образует архетип Солнца. То же можно сказать о фазах Луны. Архетип есть своего рода готовность снова и снова воспроизводить одни и те же или схожие мифические идеи. Следовательно, запечатленное в бессознательном представляется исключительно субъективными идеями-фантазиями, пробужденными физическим процессом. Таким образом, можно предположить, что архетипы суть повторяющиеся отпечатки, оставленные субъективными реакциями[52]. Естественно, это допущение отнюдь не решает проблему. Ничто не мешает нам допустить, что определенные архетипы существуют даже у животных, что они коренятся в особенностях самого живого организма и, следовательно, представляют собой непосредственные выражения жизни, природа которой не поддается дальнейшему объяснению. Очевидно, архетипы – это не только отпечатки постоянно повторяющихся типичных переживаний; вместе с тем они эмпирически ведут себя как агенты, склонные к повторению этих самых переживаний. Ибо когда архетип появляется в сновидении, в фантазии или в жизни, он всегда приносит с собой некое «влияние» или силу, благодаря которой он либо оказывает нуминозный или завораживающий эффект, либо побуждает к действию.

110

Разобравшись на этом примере, как новые идеи возникают из сокровищницы первообразов, продолжим обсуждение процесса переноса. Мы видели, что в качестве своего нового объекта либидо ухватилось за эти на первый взгляд абсурдные и странные фантазии – содержания коллективного бессознательного. Как я уже говорил, на данной стадии лечения проекция первообразов на доктора представляет серьезную опасность, которую нельзя недооценивать. Эти образы содержат не только все самое прекрасное и великое, что когда-либо мыслило и чувствовало человечество, но и все те наихудшие подлости и гадости, на которые только способны люди. В силу своей специфической энергии – ибо эти образы ведут себя как заряженные автономные центры силы – они оказывают завораживающее воздействие на сознательный разум и, как следствие, могут производить в субъекте масштабные изменения. Последнее можно наблюдать в религиозных обращениях, в случаях суггестивного влияния и в особенности на начальных стадиях некоторых форм шизофрении[53]. Если пациент не в состоянии отделить личность врача от этих проекций, всякая надежда на понимание утрачивается и человеческие отношения становятся невозможными. Если пациенту удается избежать этой Харибды, он терпит крушение у берегов Сциллы,интроецируяэти образы – другими словами, он приписывает их свойства не доктору, а себе самому. Последнее равно деструктивно. В случае проекции он мечется между экстравагантным и болезненным обожествлением доктора и презрением, смешанным с ненавистью. При интроекции он предается самообожествлению или моральному самоуничижению. Ошибка, которую он совершает в обоих случаях, состоит в приписываниичеловекусодержаний коллективного бессознательного. Таким способом он превращает

111

Гераклит, будучи действительно великим мудрецом, открыл самый чудесный из всех психологических законов: регулятивную функцию противоположностей. Он назвал ееэнантиодромией(бег навстречу), имея в виду, что рано или поздно все сталкивается с собственной противоположностью. (Здесь я бы хотел напомнить о рассмотренном выше случае американского коммерсанта, прекрасном примере энантиодромии.) Так, рациональная установка культуры неизбежно сталкивается со своей противоположностью, а именно с иррациональным опустошением культуры[56]. Мы никогда не должны идентифицировать себя с рассудком, ибо человек никогда не был и не будет порождением одного только рассудка – факт, на который следует обратить внимание всем педантичным торговцам культурой. Иррациональное не может и не должно быть искоренено. Боги не могут и не должны умирать. Я только что сказал, что в человеческой психике, по-видимому, есть нечто, некая высшая сила, и что если это не идея Бога, то «чрево». Тем самым я хотел подчеркнуть, что тот или другой базовый инстинкт или комплекс идей будет неизменно концентрировать на себе максимум психической энергии, тем самым вынуждая эго подчиняться ему. Как правило, эго настолько сильно тяготеет к этому энергетическому средоточию, что идентифицирует себя с ним, и ему кажется, будто оно ничего другого не желает и ни в чем другом не нуждается. Так возникает помешательство, мономания, или одержимость, сильнейшая односторонность, ставящая под серьезную угрозу психическое равновесие. Без сомнения, именно в способности к такой односторонности и кроется тайна определенного успеха, в силу чего наша цивилизация усердно ее культивирует. Страсть, накопление энергии в таких мономаниях есть то, что древние называли «богом», и в обыденной речи мы поступаем так же. Разве мы не говорим: «Он делает бога из того-то и того-то»? Человек думает, что он желает и выбирает, и не замечает, что он уже одержим, что его интерес стал его господином, присвоившим себе всю власть. Такие интересы действительно своего рода боги, которые, если они признаны многими, постепенно образуют «церковь» и собирают вокруг себя стадо верующих. Это мы уже называем «организацией». За организацией следует дезорганизующая реакция, стремящаяся выбить клин клином. Энантиодромия, угрожающая всегда, когда движение обретает неоспоримую власть, не дает решения проблемы, ибо она столь же слепа в своей дезорганизации, как и в своей организации.

112

Единственный, кто способен обойти беспощадный закон энантиодромии, – это человек, который умеет отделять себя от бессознательного, не вытесняя его (ибо тогда бессознательное просто нападет сзади), но ставя его перед собой и исследуя его как нечто,чем сам он не является.

113

Это приближает нас к решению проблемы Сциллы и Харибды, описанной выше. Пациент должен научиться различать, что есть эго, а что есть не-эго, т. е. коллективная психика. Тем самым он обнаружит материал, к которому ему отныне придется приспосабливаться. Его энергия, прежде заключенная в непригодные, патологические формы, перешла в надлежащую ей сферу. При дифференциации эго и не-эго крайне важно, чтобы человек был крепко привязан к своей эго-функции; иными словами, он обязан исполнить свой долг по отношению к жизни, дабы во всех аспектах быть эффективным членом общества. Все то, чем он в этом отношении пренебрегает, оседает в бессознательном, в результате чего оно не только упрочивает свою позицию, но и грозит поглотить человека целиком. Цена за это слишком велика. Как давным-давно заметил Синезий, именно «вдохновленная душа» (πνευματική ψυχή) становится богом и демоном и в качестве таковой претерпевает божественное наказание, будучи разрываемой на куски, подобно Загрею. Именно это испытал Ницше в начале своей болезни. Энантиодромия означает разрыв на пары противоположностей, которые есть атрибуты «бога» и, следовательно, богоподобного человека, обязанного своим богоподобием победе над богами. Как только мы заговариваем о коллективном бессознательном, мы оказываемся в такой сфере и перед такой проблемой, которые исключены при практическом анализе молодых людей или тех, кто слишком долго оставался на инфантильной стадии. Там, где имаго отца и матери еще предстоит преодолеть, где еще предстоит подчинить себе часть жизни, к чему естественным образом стремится

114

Наша жизнь подобна движению солнца. Утром оно непрерывно набирает силу и в полдень достигает зенита. Тогда наступает энантиодромия: неуклонное движение вперед уже означает не увеличение силы, а ее уменьшение. Таким образом, задачи, которые стоят перед нами в работе с молодыми и пожилыми людьми, отличаются друг от друга. В первом случае достаточно устранить все препятствия, мешающие экспансии и восхождению; во втором мы должны питать все то, что содействует нисхождению. Неопытный юноша, возможно, думает, что пожилых можно оставить в покое, ибо с ними уже ничего не может случиться: жизнь у них позади и они ничуть не лучше окаменелых столпов прошлого. Однако было бы ошибкой полагать, что смысл жизни исчерпывается периодом юности и экспансии; что жизнь женщины, например, заканчивается с наступлением менопаузы. Вторая, послеполуденная половина жизни столь же полна смысла, как и первая; только ее смысл и замысел совсем иные[57]. Человек преследует две цели; первая – естественная, рождение и забота о потомстве; к этому же относятся материальное и социальное положение. Когда эта цель достигнута, начинается новая фаза – культурная. В достижении первой цели нам помогает природа и, кроме того, образование; в достижении второй цели у нас нет помощников. Нередко сохраняется ложное устремление: старый вновь мечтает стать юным или, по крайней мере, чувствует, что должен вести себя как молодой, хотя в глубине души и сам в это не верит. Именно поэтому для многих людей переход от природной к культурной фазе оказывается таким трудным и горьким; они цепляются за иллюзии юности или за своих детей, надеясь таким образом спасти последнюю каплю молодости. Особенно часто мы наблюдаем это у матерей, которые видят смысл своей жизни исключительно в детях и воображают, будто погрузятся в бездонную пустоту, когда им придется расстаться с ними. Неудивительно, что многие тяжелые неврозы возникают в начале второй половины жизни. Это своего рода второй пубертатный период, «опасный возраст». Однако проблемы, возникающие в этом возрасте, уже нельзя решить с помощью старых рецептов: стрелку этих часов невозможно перевести назад. То, что молодой находил и должен находить снаружи, человек во второй половине жизни должен найти внутри. Здесь перед нами встают новые проблемы, которые нередко доставляют доктору немалую головную боль.

115

Переход от первой ко второй половине жизни означает переоценку ценностей. У нас возникает настоятельная необходимость определить ценность антиподов наших прежних идеалов, найти ошибку в наших прежних убеждениях, увидеть неистинность нашей прежней истины, почувствовать, сколько антагонизма и даже ненависти заключено в том, что прежде считалось любовью. Многие из тех, кто оказывается втянут в конфликт противоположностей, отбрасывают все то, что они раньше считали благим и достойным стремления, и отныне пытаются жить в полной противоположности своему прежнему эго. Смена профессии, разводы, религиозные конвульсии, всевозможные виды отступничества – таковы симптомы этого резкого перехода к противоположному. Главная проблема столь радикальных перемен состоит в том, что прежняя жизнь вытесняется и тем самым порождает такой же дисбаланс, как и раньше, когда противоположности сознательных добродетелей и ценностей пребывали еще в подавленном и бессознательном состоянии. Если раньше невротические расстройства возникали потому, что противостоящие друг другу фантазии были бессознательны, то теперь возникают другие нарушения, чей источник кроется в вытеснении прежних идолов. Разумеется, было бы грубейшей ошибкой полагать, что стоит нам распознать неценность в ценности или неистину в истине, как ценность или истина перестают существовать. Они просто становятсяотносительными. Все человеческое относительно, ибо все зиждется на внутренней полярности; все есть феномен энергии. Энергия, в свою очередь, зависит от предсуществующей полярности, без которой никакая энергия невозможна. Уравновешивающий процесс, который и есть энергия, не может протекать в отсутствие высокого и низкого, горячего и холодного и т. д. Посему тенденция отказываться от всех прежних ценностей в пользу их противоположностей – такое же преувеличение, как и прежняя односторонность. А поскольку речь идет об отказе от общепринятых и несомненных ценностей, результатом оказывается фатальная потеря. Кто действует подобным образом, тот опустошает самого себя, как отмечал еще Ницше.

116

Смысл заключается не в переходе в противоположность, но в сохранении прежних ценностей наряду с признанием их противоположностей. Естественно, это означает конфликт и автотомию. Понятно, что люди избегают этого как в философской, так и в моральной плоскости; посему чаще всего они выбирают альтернативный путь – судорожное упрочнение прежней установки. Следует признать, что в случае пожилых людей в этом весьма неприятном явлении заключена немалая польза; по крайней мере, они не становятся ренегатами, продолжают стоять прямо и не впадают в растерянность; они суть мертвое дерево или, говоря более деликатно, столпы прошлого. Однако сопутствующие симптомы, косность, ограниченность, чопорность этихlaudatores temporis acti[58] неприятны, если не сказать вредны; ибо тот способ, каким они отстаивают некоторую истину или любую другую ценность, настолько негибок и насильственен, что отталкивает сильнее, чем притягивает истина. Результат – полная противоположность изначально добрым намерениям. Фундаментальная причина такой косности – страх перед проблемой противоположностей: они втайне боятся «зловещего брата Медарда». Таким образом, должны быть только одна истина и только один руководящий принцип, который должен быть абсолютным; в противном случае он не защищает от неминуемой катастрофы, которую люди предчувствуют всюду, кроме самих себя. В действительности самый опасный революционер живет в нас самих; это обязан понимать всякий, кто желает безопасно вступить во вторую половину жизни. Разумеется, это подразумевает обмен кажущейся уверенности, которой мы наслаждались до сих пор, на неуверенность, внутренний разлад, противоречивые убеждения. Хуже всего то, что из этого состояния, по-видимому, нет выхода.Tertium non datur, говорит логика, – третьего не дано.

117

Практические потребности лечения заставляют нас искать пути и средства, которые помогли бы пациенту выйти из этого невыносимого состояния. Когда человек сталкивается с кажущимся непреодолимым препятствием, он отступает назад: он прибегает к тому, что технически называется регрессией. Он возвращается к тем временам, когда оказывался в подобных ситуациях, и

118

Ранее мы уже упоминали о том, что бессознательное содержит два слоя – личный и коллективный. Личный слой заканчивается самыми ранними детскими воспоминаниями; коллективный, напротив, охватывает доинфантильный период, т. е. остатки анцестральной жизни. В то время как образы памяти личного бессознательного имеют, так сказать, определенное наполнение, ибо они суть образы, лично пережитые индивидом, архетипы коллективного бессознательного не наполнены, ибо они суть формы, индивидуально не пережитые. С другой стороны, когда психическая энергия регрессирует, выходя за пределы периода раннего детства, и вторгается в наследие анцестральной жизни, пробуждаются мифологические образы; именно они и есть архетипы[59]. Перед нами открывается внутренний духовный мир, о котором мы прежде даже не подозревали, и демонстрирует содержания, которые кажутся резко контрастирующими со всеми нашими прежними представлениями. Эти образы настолько интенсивны, что неудивительно, почему миллионы образованных людей привлекают теософия и антропософия. Так происходит потому, что эти современные гностические системы удовлетворяют потребность в выражении и формулировании внутренних, безмолвных событийлучше, нежели любая другая из существующих форм христианской религии, включая католицизм. Последний, безусловно, способен придавать этим фактам гораздо более исчерпывающее выражение, чем протестантизм, посредством своих догм и ритуальной символики. Однако ни в прошлом, ни в настоящем даже католицизм не обладал многообразием древней языческой символики, вследствие чего она сохранялась и во времена христианства, а затем постепенно трансформировалась в глубинные течения, которые, начиная с раннего Средневековья и заканчивая сегодняшним днем, так и не утратили своей жизнеспособности. В значительной мере они исчезли с поверхности; однако, меняя свою форму, они возвращаются снова, дабы компенсировать односторонность нашего сознательного разума с его современной ориентацией[60]. Наше сознание настолько пропитано христианством, что бессознательная контрпозиция не может найти в нем опору – хотя бы потому, что слишком противоречит господствующим представлениям. Чем более односторонне, твердо и безусловно удерживается одна позиция, тем более агрессивной, враждебной и несовместимой становится другая, так что на первый взгляд их примирение едва ли возможно. Однако как только сознательный разум признает по крайней мереотносительнуювалидность всякого человеческого мнения, оппозиция утрачивает часть своего непримиримого характера. Тем временем конфликт ищет подходящее выражение, например в восточных религиях: буддизме, индуизме, даосизме. Синкретизм теософии в значительной мере способствует удовлетворению этой потребности, что и объясняет ее многочисленные достижения.

119

Процесс аналитического лечения порождает переживания архетипической природы, требующие выражения и формовки. Разумеется, это не единственный случай, когда проявляются такие переживания; нередко они возникают спонтанно и не только у «психологически ориентированных» личностей. Я слышал о самых удивительных снах и видениях от людей, в психическом здоровье которых не мог сомневаться даже профессиональный психолог. Переживание архетипа часто оберегается человеком как самая сокровенная тайна, ибо оно затрагивает саму суть его естества. Это – своего рода первозданное переживание не-эго, внутреннего оппонента, бросающего вызов всем его представлениям. Естественно, в таких случаях мы ищем соответствующие параллели и часто истолковываем первоначальное событие сквозь призму производных идей. Типичный случай такого рода – видение Троицы брата Николая из Флюэ[61] или видение многоглазой змеи у св. Игнатия, которое сначала он истолковал как божественное явление, а затем – как посещение дьявола. С помощью таких перифрастических интерпретаций подлинное переживание замещается образами и словами, почерпнутыми из чуждого источника, а также воззрениями, идеями и формами, которые выросли не на нашей почве и связаны не с нашим сердцем, но лишь с нашей головой. Более того, даже наше мышление не в состоянии полностью постичь их, ибо не оно их изобрело. Это подобно краденому добру, которое не приносит счастья. Такие субституты делают людей призрачными и нереальными; они ставят пустые слова на место живых реалий и выскальзывают из болезненного напряжения противоположностей в бледный, двухмерный иллюзорный мир, где все живое и творческое увядает и гибнет.

120

Бессловесные события, поднятые на поверхность регрессией к доинфантильному периоду, не нуждаются в субститутах; они требуют индивидуальной формовки в соответствии с жизнью и работой каждого отдельного человека. Это образы из жизни, страданий и радости наших предков; они стремятся снова вернуться к жизни – не только в переживаниях, но и в делах. В силу своей оппозиции сознательному разуму они не могут быть непосредственно транслированы в наш мир; следовательно, необходимо найти путь, который мог бы послужить своеобразным мостом между сознательной и бессознательной реальностью.

VI. Синтетический, или конструктивный, метод

121

Процесс примирения с бессознательным – тяжелый труд, работа, включающая не только определенные действия, но и страдания. Она получила название трансцендентной функции[62], ибо представляет собой функцию, основанную на реальных и воображаемых (или рациональных и иррациональных) данных и тем самым служащую мостом через зияющую пропасть между сознательным и бессознательным. Это естественный процесс, манифестация энергии, исходящей из напряжения противоположностей. Данный процесс состоит в серии фантазий, спонтанно возникающих в снах и видениях[63]. Тот же процесс наблюдается и на начальных стадиях некоторых форм шизофрении. Классическое описание такого процесса можно найти, например, в автобиографическом сочинении Жерара де Нерваля «Аврелия». Однако наиболее значимым литературным примером, безусловно, является часть II «Фауста». Естественный процесс объединения противоположностей послужил мне моделью и основой для метода, который, по существу, заключается в следующем: мы намеренно поднимаем на поверхность и интегрируем в сознание все то, что происходит по велению природы, бессознательно и самопроизвольно. Неуспех во многих случаях обусловлен именно тем, что у таких людей нет психических и духовных средств, необходимых для овладения происходящими в них событиями. Здесь требуется медицинская помощь в виде особого метода лечения.

122

Как мы убедились, теории, рассмотренные в начале этой книги, основаны на исключительно каузальной и редуктивной процедуре, которая разлагает сновидения (или фантазии) на составляющие их воспоминания и базовые инстинктивные процессы. Выше я привел как обоснования, так и ограничения данного подхода. Он дает сбой тогда, когда символы сновидений больше не могут быть сведены к личным реминисценциям или стремлениям – иными словами, когда начинают проявляться образы коллективного бессознательного. Было бы бессмысленно пытаться свести эти коллективные идеи к чему-либо личному – не только бессмысленно, но и определенно вредно, чему научил меня болезненный опыт. Только с большим

123

Одна пациентка, которая только что достигла критической грани между анализом личного бессознательного и появлением содержаний из коллективного бессознательного, увидела следующий сон.Она хочет перебраться через широкую реку. Моста нет, но она находит брод, где можно перейти на другую сторону. Она уже собирается сделать это, как вдруг большой краб, который прячется под водой, хватает ее за ногу и не отпускает. Женщина в ужасе просыпается.

Ассоциации:

124

Река: «Образует границу, которую трудно пересечь, – я должна преодолеть препятствие – вероятно, это связано с тем, что я слишком медленно продвигаюсь вперед, – я должна перебраться на другой берег».

125

Брод: «Безопасный способ перейти – возможный путь; в других местах река слишком широка – лечение дает возможность преодолеть препятствие».

126

Краб: «Краб скрывался под водой, вначале я его не видела – рак очень страшная, неизлечимая болезнь (отсылка к госпоже X, умершей от карциномы) – я боюсь этой болезни – краб – это животное, которое пятится назад – и, очевидно, хочет затащить меня в реку – он вцепился в меня, и я ужасно испугалась – что мешает мне перейти на другую сторону? Ах да, у меня была очередная ссора с моей подругой».

127

В отношениях с этой подругой есть кое-что особенное. Это чувственная привязанность, которая граничит с гомосексуальной и длится много лет. Подруга во многом похожа на пациентку и также нервозна. Обе обладают явно выраженными художественными интересами. Из них двоих пациентка – личность более сильная. Поскольку их взаимоотношения отличаются чрезвычайной близостью и исключают слишком много других жизненных возможностей, обе нервозны и, несмотря на идеальную дружбу, устраивают друг другу бурные сцены, порожденные обоюдной раздражительностью. Таким образом бессознательное пытается установить дистанцию между ними, но они не слушают его. Ссора обычно начинается с того, что одна из них приходит к выводу, будто ее не понимают, и предлагает откровенно поговорить, после чего обе с энтузиазмом высказывают все то, что накопилось у них на душе. Естественно, тут же возникает недопонимание, и конфликт усугубляется.Faute de mieux[65], подобные ссоры долгое время были для обеих суррогатом удовольствия, от которого не желала отказываться ни та, ни другая. Моя пациентка в особенности не могла обойтись без сладкой боли быть непонятой своей лучшей подругой, хотя каждая сцена «смертельно утомляла» ее. Она давно поняла, что эта дружба изжила себя и что лишь ложные амбиции заставляли ее верить, будто из нее еще может получиться нечто идеальное. Ранее пациентка питала преувеличенные, фантастические чувства к своей матери и после ее смерти перенесла их на подругу.

Аналитическая (каузально-редуктивная) интерпретация:[66]

128

Эту интерпретацию можно сформулировать в одном предложении: «Я хорошо понимаю, что должна перебраться через реку (т. е. отказаться от отношений с подругой), но я бы предпочла, чтобы моя подруга не выпускала меня из своих клешней (т. е. объятий); как инфантильное желание это означает, что я хочу, чтобы меня снова обняла мама». Несовместимость желаний кроется в скрытой гомосексуальной тенденции, щедро подтверждаемой фактами. Краб хватает пациентку за ногу. У пациентки большие, «мужские» ноги; в отношениях с подругой она играет мужскую роль и питает соответствующие сексуальные фантазии. Нога, как известно, имеет фаллическое значение[67]. Таким образом, общая интерпретация такова: причина, по которой она не хочет расстаться с подругой, заключается в вытесненных гомосексуальных желаниях. Поскольку эти желания морально и эстетически несовместимы с тенденцией сознательной личности, они оказываются вытеснены и, следовательно, более или менее бессознательны. Ее тревога соответствует вытесненному желанию.

129

Данная интерпретация подразумевает девальвацию экзальтированного идеала дружбы пациентки. Разумеется, на данном этапе анализа она уже не возражала против такого толкования. Некоторое время назад определенные факты убедили ее в наличии гомосексуальной тенденции, так что она смогла признать эту склонность, хотя это и было весьма неприятно. Посему если бы на данной стадии я предложил эту интерпретацию, то не встретил бы с ее стороны никакого сопротивления. Она уже преодолела болезненность этой нежелательной тенденции и признала ее. Но она могла бы сказать мне: «Почему мы все еще анализируем этот сон? Он всего-навсего повторяет то, что я уже давно знаю». Толкование действительно не говорит пациентке ничего нового; следовательно, оно неинтересно и неэффективно. Такое толкование было бы невозможно в начале лечения, ибо необычайная стыдливость пациентки ни при каких обстоятельствах не позволила бы ей признать ничего подобного. «Яд» понимания пришлось вводить крайне осторожно и в очень малых дозах до тех пор, пока она постепенно не стала более рассудительной. Теперь же, когда аналитическая, или каузально-редуктивная, интерпретация уже не сообщает ничего нового, но обнажает уже известное в разных вариациях, настало время сменить интерпретативную процедуру. Каузально-редуктивная процедура имеет определенные недостатки. Во-первых, она не позволяет уделить достаточное внимание ассоциациям пациентки, например ассоциации «краба» с «раком». Во-вторых, остается неясным сам выбор такого символа. Почему подруга-мать предстает в виде краба? Гораздо более симпатичной и более графической репрезентацией была бы русалка. («Она наполовину высунулась из воды, он наполовину погрузился» и т. д.). Ту же роль могли бы сыграть осьминог, дракон, змея или рыба. В-третьих, каузально-редуктивная процедура не учитывает того, что сновидение – явление субъективное и что, следовательно, исчерпывающая интерпретация никогда не сможет соотнести краба только с подругой или матерью, но обязана соотнести его также с субъектом, т. е. с самой сновидицей. Сновидица и есть все сновидение в целом; она и река, и брод, и краб; точнее, все эти детали выражают условия и тенденции в бессознательном субъекта.

130

В связи с этим я ввел два новых термина. Интерпретацию, в рамках которой образы сновидения приравниваются к реальным объектам, я называюинтерпретацией на объективном уровне. Ее

131

Следовательно, синтетический или конструктивный процесс интерпретации[68] – это интерпретация на субъективном уровне.

Синтетическая (конструктивная) интерпретация:

132

Пациентка не осознает того факта, что препятствие, которое надлежит преодолеть, находится в ней самой: а именно пограничная линия, которую трудно переступить и которая препятствует дальнейшему прогрессу. Тем не менее преодолеть этот барьер возможно. Однако именно в этот момент возникает особая и неожиданная опасность – нечто «животное» (не- или недочеловеческое), которое движется назад и вниз, угрожая утащить за собой всю личность сновидицы. Эта опасность подобна смертельной болезни, которая возникает где-то в потайном месте и оказывается неизлечимой (превосходящей по силе). Пациентка воображает, будто ее подруга мешает ей и тянет ее вниз. Пока она в это верит, она вынуждена продолжать «тянуть» подругу «вверх», поучать и совершенствовать ее; она вынуждена предпринимать бесполезные и бессмысленно идеалистические усилия остановить свое погружение. Естественно, ее подруга поступает точно так же. В итоге они наскакивают друг на друга, словно дерущиеся петухи, и каждая стремится одержать верх. И чем сильнее одной удается накрутить себя, тем сильнее муки другой. Почему? Потому что обе видят вину в другом, в объекте. Интерпретация на субъективном уровне избавляет от этой бессмыслицы: сновидение показывает пациентке, что в ней самой заключено нечто такое, что мешает ей переступить границу, т. е. перейти от одной ситуации или установки к другой. Толкование перемены места как перемены установки подтверждается оборотами речи в некоторых примитивных языках, где, например, фраза «Я подумываю о том, чтобы уйти» звучит так: «Я нахожусь в месте ухода». Дабы сделать язык сновидений доступным для понимания, нам требуются многочисленные параллели из психологии примитивной и исторической символики, ибо сновидения главным образом вытекают из бессознательного, которое содержит остатки функциональных возможностей всех предшествующих эпох эволюции. Классический пример тому – «Переход через великую реку» в китайской книге «И Цзин».

133

Очевидно, все теперь зависит от того, что означает краб. Прежде всего мы знаем, что это нечто связанное с подругой (ибо сама пациентка ассоциирует его с подругой), а также с матерью. Действительно ли мать и подруга обладают этим качеством, не имеет значения. Ситуация может измениться лишь через изменение самой пациентки. В матери уже ничего нельзя изменить, ибо она умерла. Подругу тоже нельзя заставить измениться. Если она желает измениться, это ее личное дело. Тот факт, что качество, о котором идет речь, связано с матерью, указывает на нечто инфантильное. Возникает вопрос: что есть общего в отношениях пациентки с матерью и подругой? Общий фактор – страстное, сентиментальное требование любви. Это требование обладает свойствами непреодолимого инфантильного влечения, которое, как мы знаем, слепо. Следовательно, мы имеем дело с неорганизованной, недифференцированной и еще не очеловеченной частью либидо, которая по-прежнему обладает компульсивным характером инстинкта – частью, которая еще не укрощена приручением. Для этой части образживотного– подходящий символ. Но почему это животное – именно краб? Пациентка ассоциирует его с раком, от которого госпожа X умерла примерно в том же возрасте, в котором теперь находится она сама. Таким образом, не исключена идентификация с госпожой X. Пациентка сообщает о ней следующее: госпожа X рано овдовела; она была очень веселой и жизнерадостной; у нее было несколько романов с другими мужчинами, в частности с одним чрезвычайно одаренным художником, с которым пациентка была лично знакома и который всегда производил на нее завораживающее впечатление.

134

Идентификация может происходить лишь на основе некоторого нераспознанного, т. е. бессознательного, сходства. Но в чем состоит сходство нашей пациентки с госпожой X? Здесь я напомнил пациентке о ряде предыдущих фантазий и сновидений, которые ясно свидетельствовали о том, что и она обладала фривольной жилкой, которую всегда подавляла из страха, что эта смутно ощущаемая тенденция может подтолкнуть ее к аморальному образу жизни. Тем самым мы сделали еще один важный шаг на пути к пониманию «животного» элемента; мы снова столкнулись с тем же самым неукрощенным, инстинктивным влечением, только в этот раз направленным на мужчин. Кроме того, мы обнаружили еще одну причину, по которой она не может отпустить свою подругу: она вынуждена цепляться за нее, дабы не пасть жертвой этой другой тенденции, которая кажется ей гораздо опаснее. Соответственно она остается на инфантильном, гомосексуальном уровне, ибо последний служит ей своеобразной защитой. (Как показывает опыт, это один из самых действенных мотивов к поддержанию нецелесообразных инфантильных отношений.) Тем не менее в этом животном элементе также заключено и ее здоровье, зародыш будущей разумной личности, которая не станет увиливать от опасностей, кои таит в себе жизнь.

135

Однако моя пациентка сделала совершенно иной вывод из судьбы госпожи X. Она восприняла ее внезапную болезнь и раннюю смерть как наказание за легкомысленность. Этой легкомысленности больная втайне всегда завидовала. Когда госпожа X умерла, она долгое время сохраняла высоконравственную позу, за которой скрывалось слишком человеческое злорадное удовлетворение. Чтобы наказать себя за это, она постоянно использовала пример госпожи Х, чтобы отпугнуть себя от жизни и дальнейшего развития, и взвалила на себя бремя неудовлетворительной дружбы. Естественно, вся эта последовательность событий не была ей ясна, иначе она бы никогда так не поступила. Правильность этого предположения легко подтвердил имеющийся материал.

136

История данной идентификации отнюдь на этом не заканчивается. Позднее пациентка подчеркивала то обстоятельство, что госпожа X обладала значительными художественными способностями, которые развились у нее только после смерти мужа и затем привели к дружбе с художником. Этот факт представляется одной из ключевых причин идентификации, если вспомнить слова пациентки о том, какое сильное и завораживающее впечатление произвел на нее художник. Очарование подобного рода никогда не распространяется исключительно от одного человека к другому; это всегда феномен отношений, который требует двух людей, ибо у очарованного обязательно должна присутствовать соответствующая предрасположенность. Однако эта предрасположенность должна быть бессознательной, иначе очаровывания не произойдет. Очаровывание – компульсивное явление в том смысле, что здесь

137

Таким образом, следует допустить, что у пациентки имеется бессознательная предрасположенность, схожая с таковой художника. Соответственно, она также отождествляет себя с мужчиной[69]. Вспомним анализ сновидения, в котором мы столкнулись с аллюзией на «мужскую» ногу. Пациентка в самом деле играет мужскую роль по отношению к своей подруге; она выступает активной стороной, которая постоянно задает тон, командует и иногда насильно заставляет ее делать то, чего хочет она сама. Ее подруга демонстрирует выраженную женственность, даже во внешнем облике, тогда как пациентка явно принадлежит к мужскому типу. Даже голос у нее более громкий и низкий, чем у ее подруги. Госпожу X пациентка описывает как очень женственную женщину, по мягкости и ласковости сравнимую с ее подругой. Это дает нам очередную подсказку: в отношениях с подругой пациентка очевидно играет ту же роль, какую играл художник в отношениях с госпожой X. Таким образом, она бессознательно завершает свою идентификацию с госпожой X и ее любовником и тем самым, несмотря ни на что, дает выражение фривольной жилке, которую она с таким страхом подавляла. Однако она не проживает ее сознательно; скорее, она – игрушка этой бессознательной тенденции. Другими словами, она одержима ею и становится бессознательным экспонентом своего комплекса.

138

Теперь мы знаем о крабе гораздо больше: он содержит внутреннюю психологию неприрученной составляющей либидо. Бессознательные идентификации затягивают пациентку все глубже и глубже. Их сила обусловлена тем, что они, будучи бессознательными, недоступны инсайту или коррекции. Соответственно, краб служит символом бессознательных содержаний. Эти содержания стремятся вернуть больную к ее отношениям с подругой. (Краб пятится назад.) Но связь с подругой синонимична болезни: именно через нее у моей пациентки и развился невроз.

139

Строго говоря, все это относится к анализу на объективном уровне. Тем не менее мы не должны забывать, что обязаны этим знанием субъективному уровню, который тем самым оказывается важным эвристическим принципом. На практике можно было бы удовлетвориться результатом, достигнутым до сих пор, однако мы должны удовлетворить и теоретические требования: пока не все ассоциации оценены, а выбор символа объяснен недостаточно.

140

Вернемся к замечанию пациентки о том, что краб спрятался под водой и что сначала она его не видела. Также не замечала она и бессознательных отношений, которые мы только что обсудили; они тоже были скрыты под водой. Река – препятствие, которое не позволяет перебраться на другую сторону. Очевидно, именно эти бессознательные отношения с подругой и мешали моей пациентке. Бессознательное было этим препятствием. Вода, таким образом, символизирует бессознательное или, точнее, состояние бессознательности, сокрытия; краб также есть нечто бессознательное, динамическое содержание, скрытое в его глубинах.

VII. Архетипы коллективного бессознательного

141

Далее перед нами стоит задача поднять на субъективный уровень те феномены, которые до сих пор мы пытались понять на объективном уровне. Для этой цели нам необходимо отделить их от объекта и принять как символические экспоненты субъективных комплексов пациентки. Если мы хотим интерпретировать фигуру госпожи X на субъективном уровне, мы должны рассматривать ее как персонификацию парциальной души или, скорее, определенного аспекта сновидицы. В таком случае госпожа X становится образом того, кем пациентка хотела бы быть, но боится. Она воплощает, так сказать, парциальную картину будущего характера пациентки. Очаровательный художник не может быть так легко возведен на субъективный уровень, ибо бессознательные художественные способности, дремлющие в пациентке, уже принадлежат госпоже Х. Тем не менее можно сказать, что художник – образ маскулинности пациентки, которая не осознается и потому находится в бессознательном[70]. Это истинно в том смысле, что пациентка фактически обманывает себя в этом отношении. В собственных глазах она выглядит необыкновенно хрупкой, чувствительной и женственной и ни в коей мере не мужеподобной. Посему она была удивлена и возмущена, когда я указал на ее маскулинные черты. Однако странный, зачаровывающий элемент отнюдь не согласовывается с этими чертами. Он практически полностью отсутствует в них. И все же он должен где-то скрываться, ибо она извлекла это чувство из себя.

142

В тех случаях, когда такой элемент не обнаруживается в самом сновидце, опыт подсказывает нам, что он всегда проецируется. Но на кого? По-прежнему ли он привязан к художнику? Он уже давно исчез из поля зрения пациентки и, надо полагать, не мог забрать с собой проекцию, ибо она коренится в бессознательном пациентки. Кроме того, несмотря на его притягательность, личных отношений с этим мужчиной у нее не было. Для нее он был больше фантазийной фигурой. Однако в проекции такого рода где-то должен быть некто, на кого проецируется данное содержание; в противном случае она бы четко осознавала его в себе.

143

Здесь мы снова возвращаемся к объективному уровню, ибо без него локализовать проекцию невозможно. Помимо меня, пациентка не знает ни одного мужчину, который бы хоть что-то для нее значил; я же как доктор значу довольно много. Предположительно, это содержание проецируется на меня, хотя я определенно не замечал ничего подобного. Впрочем, эти неочевидные содержания никогда не лежат на поверхности; они всегда проявляются вне стен консультационного кабинета. Посему я осторожно спросил ее: «Скажите, каким я кажусь вам, когда вы находитесь не со мной? Я такой же, как сейчас?» Она ответила: «Когда я с вами, вы очень приятный человек, но когда я одна или когда долго не вижу вас, то картинка удивительным образом меняется. Иногда вы кажетесь мне идеализированным, а потом опять другим». Она умолкла. «Каким другим?» – подсказал я. «Иногда очень опасным, зловещим, как злой волшебник или демон, – ответила она. – Я не знаю, почему такие мысли вообще приходят мне в голову – вы совсем не такой».

144

Следовательно, содержание было зафиксировано на мне как часть переноса и поэтому отсутствовало в ее психическом инвентаре. Здесь мы узнаем еще один важный факт: я был отождествлен с художником, так что в своей бессознательной фантазии она, естественно, играла роль госпожи X. Я смог с легкостью доказать ей это на основе выявленного ранее материала – сексуальных фантазий. Но тогда я сам есть препятствие, «краб», мешающий ей перебраться на другой берег. Если бы в данном конкретном случае мы ограничились объективным уровнем, то оказались бы в весьма затруднительном положении. Какой прок был бы от моего объяснения: «Но я не тот художник, во мне нет ничего зловещего, я не злой волшебник»? Это не произвело бы на пациентку ни малейшего впечатления, ибо она знает это не хуже

145

Именно на этой стадии лечение во многих случаях останавливается. Нет никакой возможности выбраться из тисков бессознательного, если только доктор сам не поднимется на субъективный уровень и предстанет в качестве образа. Но образа чего? В этом заключается самая большая трудность. «Ну что ж, – скажет доктор, – образом чего-то в бессознательном пациентки». На это она ответит: «Значит, я мужчина, вдобавок зловещий и очаровывающий, злой колдун или демон? Ни за что! Я не могу это принять, это чушь! Я скорее поверю, что это вы такой». Она права: абсурдно переносить такие вещи на нее. Она не может принять превращение в демона, как не может сделать этого и доктор. Ее глаза сверкают, на лице появляется злое выражение, проблеск невиданного ранее сопротивления. Я внезапно сталкиваюсь с опасностью мучительного недопонимания. Что это? Разочарованная любовь? Она чувствует себя обиженной, недооцененной? В ее взгляде кроется нечто хищное, нечто поистине демоническое. Может, она и правда демон? Или это я хищник, демон, а эта женщина, что сидит передо мной, – преисполненная ужаса жертва, которая отчаянно пытается защититься от моих злых чар? Все это, безусловно, нонсенс – фантастическое наваждение. К чему я прикоснулся? Какая новая струна звучит сейчас? И все же это длится мгновение, не больше. Выражение лица пациентки проясняется, и она говорит явно с облегчением: «Странно, но сейчас у меня было такое чувство, что вы затронули нечто, что я никогда не могла преодолеть в отношениях с моей подругой. Это ужасное чувство, что-то нечеловеческое, злое, жестокое. Я просто не могу описать, какое это необычное ощущение. Оно заставляет меня ненавидеть и презирать мою подругу, хотя я изо всех сил борюсь с ним».

146

Это замечание проливает свет на случившееся: я занял место подруги. Подруга побеждена. Лед вытеснения сломлен, и пациентка, сама того не осознавая, вступила в новую фазу своей жизни. Теперь я знаю, что все болезненное и плохое в ее отношениях с подругой перейдет на меня, как и все доброе, но это будет в яростном столкновении с таинственным Х, которым пациентка никогда не могла овладеть. Началась новая фаза переноса, которая, однако, еще не обнажает природу спроецированного на меня Х.

147

Одно несомненно: если пациентка «зациклится» на этой форме переноса, впереди ждет самое мучительное недопонимание, ибо она будет склонна вести себя со мной так, как она вела себя со своей подругой – другими словами, неизвестное X будет постоянно витать в воздухе и порождать двусмысленности. Это неизбежно приведет к тому, что она увидит демона во мне, ибо не может принять его в себе. Таким образом возникают все неразрешимые конфликты. А неразрешимый конфликт означает остановку жизни.

148

Или другая возможность: пациентка может использовать свой старый защитный механизм и просто игнорировать эту неизвестность. Иначе говоря, она снова может начать вытеснять нежелательный материал, вместо того чтобы удерживать его в сознании, что является необходимым и очевидным требованием всего метода. Однако это ничего нам не даст; напротив, теперь таинственное X угрожает со стороны бессознательного, а это еще более неприятно.

149

Всякий раз, когда появляется такое неприемлемое содержание, мы должны определить, является оно личным качеством или нет. «Волшебник» и «демон» вполне могут репрезентировать качества, сами названия которых мгновенно дают понять, что это не личные, не человеческие качества, а мифологические. Волшебник (колдун) и демон – мифологические фигуры, выражающие неизвестное, «нечеловеческое» чувство, которое охватило пациентку. Это – атрибуты, ни в каком смысле не применимые к человеческой личности. Тем не менее как интуитивные суждения они постоянно проецируются на окружающих в ущерб человеческим отношениям.

150

Эти атрибуты всегда свидетельствуют о том, что содержания трансличного, или коллективного, бессознательного проецируются. Личные воспоминания не могут объяснить «демонов» и «злых волшебников», хотя каждый из нас, конечно, когда-то слышал или читал о подобных вещах. Мы все слышали о гремучих змеях, но мы не называем гремучей змеей ящерицу или слепуна и выказываем соответствующие эмоции только потому, что нас напугало их шуршание. Аналогичным образом мы не станем называть нашего знакомого демоном, если только он в самом деле не оказывает на нас некое демоническое влияние. Однако если бы это влияние действительно было частью его личного характера, оно проявлялось бы во всем, а значит, этот человек и правда был бы демоном, своего рода оборотнем. Но это мифология, т. е. коллективная психика, а не индивидуальная. Пока через наше бессознательное мы причастны к исторической коллективной психике, мы естественно и бессознательно живем в мире оборотней, демонов, волшебников и т. д., ибо таковы фигуры, которые все прежние эпохи наделяли невероятной аффективностью. Равным образом мы говорим о богах и дьяволах, спасителях и злоумышленниках; однако было бы абсурдно приписывать эти потенциальности бессознательного себе лично. Следовательно, абсолютно необходимо провести четкую грань между личными и безличными атрибутами психики. Это, разумеется, отнюдь не опровергает существования содержаний коллективного бессознательного; я лишь хочу подчеркнуть, что как содержания коллективной психики они противопоставлены индивидуальной психике и отличны от нее. Необразованный люд, естественно, никогда не отделял эти вещи от индивидуального сознания, ибо боги и демоны рассматривались не как психические проекции и, следовательно, как содержания бессознательного, а как самоочевидные реалии. Лишь в эпоху Просвещения мы обнаружили, что боги на самом деле не существуют, а являются проекциями. Тем самым с богами было покончено, но не с соответствующей им психической функцией: она погрузилась в бессознательное, и люди оказались отравленными избытком либидо, который прежде находил выход в культе божественных образов. Девальвация и вытеснение такой сильной функции, как религиозная, разумеется, имеют серьезные последствия для психологии индивида. Бессознательное, непомерно усиленное притоком либидо, начинает оказывать мощнейшее влияние на сознательный разум через свои архаические коллективные содержания. Период Просвещения, как известно, закончился ужасами Французской революции. Сегодня мы вновь переживаем подъем бессознательных деструктивных сил коллективной психики. Результатом стало массовое убийство беспрецедентных масштабов[71]. Именно к этому и стремилось бессознательное. Предварительно его позиция была безмерно усилена рационализмом современной жизни, который, обесценив все иррациональное, низвергнул функцию иррационального в бессознательное. Но как только эта функция оказывается в бессознательном, ее действие приобретает опустошающий характер, подобно неизлечимой болезни, очаг которой не может быть уничтожен, ибо он невидим. В этом случае и индивид, и вся нация вынуждены проживать иррациональное в своих собственных жизнях, вплоть до посвящения их высочайших идеалов и ума выражению его безумия в самой совершенной форме. То же самое, только в миниатюре, мы видим в нашей пациентке, которая бежала от образа жизни, казавшегося ей

151

Ничего другого не остается, кроме как признать иррациональное необходимой (ибо она вездесуща) психологической функцией, а ее содержания рассматривать не как конкретные реалии – это был бы явный регресс! – а как психические реалии, реальные потому, что ониработают. Коллективное бессознательное, будучи репозиторием человеческого опыта и в то же время предварительным условием этого опыта, есть образ мира, на формирование которого ушли эоны. С течением времени в этом образе выкристаллизовывались определенные черты, так называемые архетипы, или доминанты. Это правящие силы, боги, образы главенствующих законов, принципов и типичных, регулярно повторяющихся событий в цикле переживаний нашей души[72]. В той мере, в которой эти образы суть более или менее верные копии психических событий, их архетипы, т. е. их общие характеристики, акцентуированные в процессе накопления схожих переживаний, соответствуют определенным общим характеристикам физического мира. Следовательно, архетипические образы можно рассматривать метафорически, как интуитивные представления о физических явлениях. Например, представления об эфире, первородном дыхании или душевной субстанции, встречаются по всему миру; равно распространено и интуитивное понятие об энергии как о магической силе.

152

В силу своей близости к физическим явлениям[73] архетипы обычно появляются в проекции, а поскольку проекции не осознаются, они переносятся на людей из непосредственного окружения, преимущественно в форме анормальной пере- или недооценки, ведущей к разного рода недопониманиям, ссорам, фанатизмам и безумствам. Мы говорим: «Он боготворит то-то и то-то» или: «Такой-то и такой-тоbête noire[74] господина Х». Аналогичным образом возникают современные мифологические образования, т. е. фантастические слухи, подозрения, предрассудки. Следовательно, архетипы крайне важны: они оказывают на нас мощное влияние и заслуживают самого пристального внимания. Их нельзя просто подавить; напротив, их следует тщательно взвешивать и учитывать, хотя бы потому, что они несут с собой опасность психического заражения. Поскольку обычно они проявляются в виде проекций и поскольку проекции сохраняются лишь там, где имеется подходящий «крючок», их оценка и анализ отнюдь не простая задача. Посему если некто проецирует образ дьявола на своего соседа, то это потому, что в упомянутом человеке есть нечто, что делает фиксацию этого образа возможной. Разумеется, это не означает, что сосед действительно дьявол; напротив, он может быть славным малым, который, однако, несовместим с проецирующим, в результате чего между ними возникает «дьявольский» (т. е.разделяющий) эффект. Равным образом и проецирующий не обязан быть «дьяволом», хотя должен признать, что и он несет в себе нечто «дьявольское» и столкнулся с этим только благодаря проекции. Но это не делает его дьяволом; в действительности он может быть ничуть не хуже своего соседа. Появление образа дьявола в таких случаях просто означает, что два человека в данный момент несовместимы; именно по этой причине бессознательное отделяет их друг от друга и держит на расстоянии. Дьявол – вариант архетипа «тени», т. е. опасного аспекта непризнанной, темной половины личности.

153

Один из архетипов, который почти неизбежно присутствует в проекциях бессознательных коллективных содержаний, – «магический демон», наделенный таинственной силой. Отличный пример – Голем Густава Майринка, а также тибетский колдун в «Летучей мыши» того же автора, развязавший мировую войну с помощью магии. Естественно, Майринк узнал это не от меня; он извлек это самостоятельно, из своего бессознательного, облачив в слова и образы чувство, схожее с тем, которое моя пациентка спроецировала на меня. Магический тип также фигурирует в «Заратустре», тогда как в «Фаусте» он – полноценное действующее лицо.

154

Образ этого демона составляет одну из низших и самых древних стадий в развитии концепции Бога. Это тип племенного колдуна или знахаря, особо одаренной личности, наделенной магической силой[75]. Данная фигура часто обладает темной кожей и относится к монголоидному типу, и тогда она представляет собой отрицательный и, возможно, опасный аспект. Иногда ее практически невозможно отличить от тени; но чем больше преобладает магическая нота, тем легче провести эту грань. Последнее крайне важно, ибо демон может иметь и положительный аспект «мудрого старца»[76].

155

Распознание архетипов – значительный шаг вперед. Магическое или демоническое воздействие, исходящее от ближнего, исчезает, когда таинственное чувство удается проследить к некому четкому единству в коллективном бессознательном. Но теперь перед нами встает совершенно новая задача: вопрос о том, каким образом эго может примириться с этим психологическим не-эго. Можно ли удовлетвориться констатацией существования архетипов и предоставить им возможность самим позаботиться о себе?

156 Это значило бы вызвать перманентное состояние диссоциации, расщепление между индивидуальной и коллективной психикой. С одной стороны, мы должны обладать дифференцированным современным эго, а с другой – своего рода негроидной культурой, предполагающей в высшей степени примитивное состояние развития. Фактически мы должны обладать тем, что имеем в действительности, – налетом цивилизации поверх темнокожего дикаря. В этом случае раскол предстал бы перед нашим взором со всей своей ясностью. Но такая диссоциация требует немедленного синтеза и развития того, что осталось неразвито. Должно произойти объединение обеих частей, ибо в противном случае, несомненно, дикарь неизбежно будет вытеснен снова. Но такой союз возможен лишь там, где существует по-прежнему валидная и потому живая религия, которая обеспечивает дикаря адекватными средствами выражения с помощью богатой символики. Другими словами, в своих догматах и ритуалах эта религия должна обладать таким образом мысли и действия, который восходит к самому примитивному уровню. Так обстоит дело в католицизме, и это – его особое преимущество и величайшая опасность.

157

Прежде чем перейти к этому новому вопросу о возможном союзе, вернемся к сновидению, с которого мы начали. Все это обсуждение позволило нам лучше понять сновидение, в особенности одну его важную часть – чувство страха. Этот страх – первобытный ужас перед содержаниями коллективного бессознательного. Как мы видели, пациентка идентифицирует себя с госпожой X, тем самым показывая, что она также состоит в неких отношениях с таинственным художником. Это подтвердило, что доктор был отождествлен с художником; далее мы убедились, что на субъективном уровне я стал образом для фигуры колдуна в коллективном бессознательном.

158

В сновидении все это выражено символом краба, который пятится назад. Краб – живое содержание бессознательного, которое не может быть исчерпано или выведено из строя посредством анализа на объективном уровне. Тем не менее мы можем отделить мифологические или коллективные психические содержания от объектов сознания и консолидировать их как психологические реалии вне индивидуальной психики. Через акт познания мы «утверждаем» реальность архетипов или, точнее, мы постулируем психическое существование таких содержаний на когнитивной основе. Необходимо подчеркнуть, что это не только вопрос

159

Пока коллективное бессознательное и индивидуальная психика образуют недифференцированное целое, прогресс невозможен; или, выражаясь языком сновидения, невозможно пересечение границы. Если же, несмотря на это, сновидица все же готова пересечь черту, бессознательное активизируется, хватает ее и прочно удерживает. Сновидение и его материал характеризуют коллективное бессознательное отчасти как низшее животное, живущее на глубине, а отчасти как опасную болезнь, которую можно вылечить только своевременной операцией. Насколько эта характеризация верна, мы уже видели. Символ животного указывает на сверхчеловеческое, трансличное, ибо содержания коллективного бессознательного представляют собой не только остатки архаических, исключительно человеческих способов функционирования, но и остатки функций наших животных предков, история существования которых бесконечно длиннее непродолжительной эпохи человеческого существования. Эти остатки, или «энграммы», как их называет Земон[77], способны не только затормозить развитие, но и обратить его в регресс, пока не будет израсходован весь запас энергии, который активировал бессознательное. Однако энергия снова становится пригодной через сознательную установку по отношению к коллективному бессознательному. В религии этот энергетический круговорот осуществляется посредством ритуального приобщения к богам. Такой метод, однако, не согласуется с нашей интеллектуальной моралью и, кроме того, был основательно потеснен христианством, чтобы мы могли считать его идеальным или даже возможным решением проблемы. Если, с другой стороны, мы рассматриваем фигуры бессознательного как коллективные психические феномены или функции, эта гипотеза никоим образом не противоречит нашей интеллектуальной совести. Она предлагает не только рационально приемлемое решение, но и возможный способ прийти к соглашению с активированными остатками нашей расовой истории. Это соглашение делает переход прежних границ вполне возможным, а потому имеет полное право называтьсятрансцендентной функцией, синонимичной прогрессивному движению к новой установке.

160

Проведем параллель с мифом о герое. Часто типичная борьба героя с чудовищем (бессознательным содержанием) происходит у воды, возможно у брода. В частности, это характерно для мифов краснокожих, с которыми нас познакомил лонгфелловский Гайавата. В решающей битве герой, вроде Иона, неизменно оказывается проглоченным чудовищем, как в подробностях показал Фробениус[78]. Оказавшись внутри чудовища, герой сводит с ним счеты, пока оно плывет на восток, навстречу восходящему солнцу. Он отсекает у него какой-нибудь жизненно важный орган, например сердце (т. е. ту ценную энергию, которая активирует бессознательное). Так он убивает чудовище, которое затем прибивает к берегу, где герой, заново рожденный через трансцендентную функцию («ночное плавание по морю», как называет это Фробениус), выходит наружу, иногда вместе со всеми, кого чудовище поглотило раньше. Тем самым восстанавливается прежнее нормальное состояние, ибо бессознательное, лишенное своей энергии, уже не занимает господствующего положения. Так миф графически описывает проблему, которая занимает и нашу пациентку[79].

161

Здесь я должен подчеркнуть тот немаловажный факт, который, вероятно, поразил и читателя: в сновидении коллективное бессознательное предстает в крайне отрицательном аспекте, как нечто опасное и вредоносное. Это обусловлено тем, что пациентка обладает богатейшей фантазией, которой она, очевидно, обязана своему литературному дару. Силы ее воображения суть симптом болезни, ибо она слишком глубоко погружена в свои фантазии, в то время как реальная жизнь проходит мимо. Мифология была бы для нее крайне опасна, ибо перед ней простирается большая часть внешней, еще не прожитой жизни. Она слишком слабо привязана к миру, чтобы разом изменить свою позицию на противоположную. Коллективное бессознательное овладело ею и угрожает увлечь ее прочь от реальности. Соответственно, как показывает сновидение, коллективное бессознательное должно было явиться ей как нечто опасное, иначе она бы охотно превратила его в убежище от требований жизни.

162

Анализируя сновидение, мы должны уделить самое пристальное внимание тому, каким именно образом вводятся его действующие лица. Например, краб, олицетворяющий бессознательное, является отрицательной фигурой, поскольку «пятится назад» и, кроме того, в решающий момент удерживает сновидицу. Введенные в заблуждение фрейдистскими механизмами сновидений, такими как смещение, инверсия и т. п., люди уверены, что могут обрести независимость от «фасада» сна, предположив, что за ним скрыт его подлинный смысл. В противовес этому я давно придерживаюсь мнения, что у нас нет никаких оснований обвинять сновидение в, так сказать, намеренных попытках обмануть. Природа часто неясна или непостижима, однако в отличие от человека она не лжива. Следовательно, мы должны признать, что сновидение есть именно то, чем оно кажется, не больше и не меньше[80]. Если сновидение выставляет нечто в отрицательном свете, нет никаких причин полагать, что оно имеет положительный аспект. Архетипическая «опасность у брода» настолько явна, что возникает соблазн считать это сновидением своего рода предостережением. Однако я не могу поддержать антропоморфные интерпретации подобного рода. Само сновидение ничего не хочет; оно есть лишь самоочевидное содержание, природный факт, вроде содержания сахара в крови диабетика или лихорадки у больного тифом. Это мы – если, конечно, мы достаточно умны и можем разгадать загадки природы, – превращаем его в предостережение.

163

Но предупреждение о чем? Об очевидной опасности, состоящей в том, что в момент перехода бессознательное может взять верх над сновидицей. Что же это означает? Вторжение бессознательного часто происходит именно в моменты критических перемен и решений. Берег, по которому она приближается к реке, – это прежняя ситуация, какой мы ее знаем. Эта ситуация привела ее в невротический тупик, как если бы она наткнулась на непреодолимое препятствие. В сновидении препятствие представлено рекой, через которую легко можно перебраться. Посему ситуация не выглядит очень серьезной. Однако внезапно выясняется, что в реке прячется краб – подлинная опасность, из-за которой река оказывается (или кажется) непреодолимой. Если бы сновидица заранее знала, что в этом конкретном месте притаился опасный краб, она, возможно, отважилась бы перейти на другой берег в каком-нибудь другом месте или приняла бы соответствующие меры предосторожности. В ситуации сновидицы переход в высшей степени желателен. Переход означает прежде всего перенос прежней ситуации на доктора. Это нечто новое. Если бы не непредсказуемое бессознательное, это бы не влекло за собой столь высокий риск. Однако мы видели, что перенос содействует активации архетипических фигур, – факт, который раньше мы не учитывали. Таким образом, мы недооценили трудности, ибо «забыли о богах».

164

Наша сновидица не религиозный человек, она «современна». Религию, которую ей когда-то преподавали, она забыла и ничего не знает о тех моментах, когда вмешиваются боги; точнее, она не знает, что есть ситуации, которые испокон веков трогают нас до глубины души. Такова сама их природа. Одна из таких ситуаций – это любовь, ее страсть и опасность. Любовь может пробудить к жизни неожиданные силы в

165

В сложившихся обстоятельствах сновидение не оставляет сновидице никакой альтернативы, кроме как осторожно убрать ногу, ибо дальнейшее продвижение вперед будет фатально. Она еще не может выйти за пределы невротической ситуации, ибо сновидение не дает никакого четкого намека на помощь со стороны бессознательного. Бессознательные силы пока не предвещают ничего хорошего и явно требуют дальнейшей работы и более глубокого инсайта со стороны сновидицы, прежде чем она решится перейти на другую сторону.

166

Этим примером я, разумеется, вовсе не хочу создать впечатление, будто бессознательное играет отрицательную роль во всех случаях без исключения. Посему я приведу еще два сновидения, на этот раз молодого человека, которые демонстрируют другую, более благоприятную сторону бессознательного. Я делаю это охотно, ибо разрешить проблему противоположностей можно лишь иррациональным путем, на основе материала из бессознательного, то есть из сновидений.

167

Сперва я должен немного познакомить читателя с личностью сновидца, поскольку без такого знакомства он едва ли сможет прочувствовать особую атмосферу его снов. Есть сновидения, которые представляют собой настоящие поэмы, а потому могут быть поняты только через настроение, которое они передают как единое целое. Сновидец – молодой человек чуть старше двадцати лет, мальчишеского вида. Есть даже нечто девчачье в его облике и манерах. Последние выдают хорошее образование и воспитание. Он умен и питает выраженные интеллектуальные и эстетические интересы. Его эстетизм очевиден: мы мгновенно убеждаемся в его хорошем вкусе и тонком восприятии всех форм искусства. Его чувства нежны, проникнуты энтузиазмом, типичным для пубертата, но отдают излишней женственностью. Подростковой незрелости нет и следа. Несомненно, он слишком юн для своего возраста; это явно случай замедленного развития. Посему неудивительно, что он обратился ко мне в связи со своей гомосексуальностью. Накануне своего первого визита он видел следующий сон: «Я нахожусь в величественном соборе, в котором царит таинственный полумрак. Мне говорят, что это Лурдский собор. В середине находится глубокий, темный колодец, в который я должен спуститься».

168

Сновидение явно представляет собой связное выражение настроения. Комментарии сновидца таковы: «Лурд – мистический источник исцеления. Естественно, вчера я вспомнил о том, что иду к вам на лечение и ищу исцеления. Говорят, в Лурде есть такой колодец. Было бы весьма неприятно погрузиться в эту воду. Колодец в церкви был такой глубокий».

169

О чем же говорит нам это сновидение? На первый взгляд оно кажется вполне ясным, и мы вполне могли бы принять его как своего рода поэтическое выражение настроения предшествовавшего дня. Однако никогда не следует останавливаться на поверхностных суждениях, ибо, как показывает опыт, сновидения гораздо глубже. Можно было бы предположить, что сновидец пришел к доктору в крайне поэтическом настроении и воспринимал лечение как священное религиозное действо в мистической полутьме некоего внушающего благоговейный трепет святилища. Однако это абсолютно не согласуется с фактами. Молодой человек пришел к доктору с тем, чтобы вылечиться от одной неприятной вещи, своей гомосексуальности, в которой нет ровным счетом ничего поэтического. В любом случае, даже если мы решимся принять за источник сновидения столь прямую каузацию, в настроении предшествовавшего дня мы не обнаружим никаких причин, почему ему должен был присниться такой поэтический сон. С другой стороны, мы можем предположить, что сон нашего больного был спровоцирован мыслями об этих в высшей степени непоэтических отношениях, которые и побудили его обратиться за помощью. Мы даже можем предположить, что именно в силу непоэтичности своего вчерашнего настроения он и увидел столь яркий сон – так человек, постившийся в течение дня, видит во сне роскошные яства. Нельзя отрицать, что мысль о лечении, исцелении и связанной с ним неприятной процедуре действительно воспроизводится в сновидении, но в поэтически преображенном виде, в форме, которая наилучшим образом отвечает эстетическим и эмоциональным потребностям сновидца. Эта заманчивая картина вызовет у него неудержимое влечение, хотя колодец темный, глубокий и холодный. Настроение, сопровождавшее это сновидение, сохранится и после пробуждения, вплоть до того момента, когда юноше придется исполнить свой неприятный и непоэтический долг – посетить меня. Вероятно, серая действительность будет окрашена золотистыми отблесками чувств, испытанными во сне.

170

Возможно, это и есть цель данного сновидения? Это не исключено, ибо опыт подсказывает мне, что подавляющее большинство сновидений носит компенсаторный характер[81]. Они всегда подчеркивают противоположную сторону, дабы сохранить психическое равновесие. Однако компенсация настроения – не единственная цель сновидений. Сновидение также обеспечивает и определеннуюментальную коррекцию. Разумеется, мой пациент не имел адекватного представления о лечении, которому решил подвергнуться. Сновидение с помощью поэтических метафор раскрывает природу того, что ему предстоит. Это мгновенно становится очевидным, если проследить его ассоциации и замечания по поводу образа собора. «Собор, – говорит он, – вызывает у меня мысли о Кельнском соборе. Еще ребенком я был им очарован. Помню, как моя мать впервые рассказала мне о нем. При виде какой-нибудь деревенской церкви я всегда спрашивал, не это ли Кельнский собор. Я хотел быть священником в таком соборе».

171

В этих ассоциациях пациент описывает важный опыт из своего детства. Как бывает почти во всех случаях такого рода, ему была свойственна очень тесная связь с матерью. Под этим следует понимать не какие-то особенно хорошие или интенсивныесознательныеотношения, а скорее некую по своей природе тайную связь, которая, возможно, сознательно выражает себя лишь в замедленном развитии характера, т. е. в относительном инфантилизме. Развивающаяся личность естественным образом избегает такой бессознательной, инфантильной связи, ибо ничто так не препятствует развитию, как сохранение бессознательного – можно даже сказать, психически эмбрионального – состояния. По этой причине инстинкт хватается за первую же возможность заменить мать другим объектом. Дабы стать истинным субститутом матери, этот объект должен в некотором смысле быть ее аналогом. Именно это и произошло с нашим пациентом. Та сила, с которой его детская фантазия уцепилась

172

Церковь представляет собой высший духовный субститут для сугубо естественной, или «плотской», связи с родителями. Как следствие, она высвобождает индивида из бессознательных естественных отношений, которые, строго говоря, не отношения вообще, а просто состояние зачаточной, бессознательной идентичности. Именно в силу своей бессознательности оно обладает необычайной инерцией и оказывает величайшее сопротивление любой форме духовного развития. Трудно сказать, какова разница между этим состоянием и душой животного. Однако попытки вырвать индивида из его первоначального, животноподобного состояния отнюдь не особая прерогатива христианской церкви; Церковь есть просто самая поздняя и исключительно западная форма инстинктивного устремления, которое, вероятно, столь же древнее, как и само человечество. Это устремление в самых разных формах можно обнаружить у всех примитивных народов, которые более или менее развиты и еще не дегенерировали: я имею в виду институт или церемонию посвящения в мужчины. По достижении половой зрелости юношу отводят в «мужской дом» или какое-нибудь другое место посвящения, где его систематически отчуждают от семьи. Одновременно его посвящают в религиозные таинства и таким образом не только вводят в совершенно новые отношения, но и в качестве обновленной и измененной личности в новый мир, подобно заново рожденному (quasimodo genitus). Инициация нередко сопровождается всякого рода мучениями, иногда включающими такие вещи, как обрезание и тому подобное. Эти практики, несомненно, очень древние. Они стали почти инстинктивными механизмами, в результате чего продолжают воспроизводить себя без внешнего воздействия, подобно «крещению» немецких студентов или даже более экстравагантным церемониям посвящения, практикуемым в американских студенческих братствах. Они запечатлены в бессознательном как первообраз.

173

Когда мать моего юного пациента рассказала ему о Кельнском соборе, этот первообраз пробудился к жизни. Но у него не было духовного наставника, который развил бы его, а потому ребенок остался в руках матери. И все же жажда мужского руководства продолжала расти, приняв форму гомосексуальных наклонностей, чего, возможно, не произошло бы, если бы в свое время рядом оказался мужчина, который мог бы управлять его детскими фантазиями. Отклонение в сторону гомосексуальности, несомненно, часто встречается в истории. В Древней Греции, а также в некоторых примитивных сообществах гомосексуальность и образование были практически синонимами. С этой точки зрения юношеская гомосексуальность лишь неверное толкование совершенно нормальной и закономерной потребности в мужском руководящем начале. Также можно сказать, что страх инцеста, коренящийся в материнском комплексе, распространяется на женщин в общем; однако по моему мнению, незрелый мужчина имеет полное право бояться женщин, ибо его отношения с ними, как правило, заканчиваются плачевно.

174

Согласно сновидению, начало лечения означает для пациента реализацию истинного смысла его гомосексуальности, а именно его приобщение к миру взрослого мужчины. Все, что мы были вынуждены обсуждать здесь столь подробно, сновидение сжало до двух выразительных метафор, создав образ, оказывающий гораздо большее воздействие на воображение, чувства и понимание, чем любой научный дискурс. Соответственно, пациент оказался лучше подготовленным к лечению, чем если бы мы пичкали его медицинскими и педагогическими сентенциями. (По этой причине я рассматриваю сновидения не только как ценный источник информации, но и как чрезвычайно эффективный инструмент просвещения.)

175

Перейдем ко второму сновидению. Я должен заранее пояснить, что на первой консультации сновидение, которое мы только что обсуждали, я не упоминал. Ни слова не было сказано и о том, что было хоть как-то связано с вышеизложенным. Второе сновидение таково: «Я нахожусь в большом готическом соборе. У алтаря стоит священник. Я стою перед ним вместе с другом и держу в руке маленькую японскую фигурку из слоновой кости. У меня такое чувство, что над ней должны совершить обряд крещения. Вдруг появляется пожилая женщина, снимает с пальца моего друга кольцо, символизирующее принадлежность к братству, и надевает его на свою руку. Мой друг опасается, что это каким-то образом может связать его. Но в этот момент раздается чудесная органная музыка».

176

Здесь я лишь вкратце выделю те элементы, которые продолжают и дополняют сновидение предыдущего дня. Второе сновидение явно связанно с первым: сновидец снова оказывается в церкви, т. е. в состоянии посвящения в мужчины. Однако появилась новая фигура – священник, чье отсутствие в прежней ситуации мы уже отмечали. Таким образом, сновидение подтверждает, что бессознательный смысл гомосексуальности реализован и можно двигаться дальше. Теперь может начаться сама церемония посвящения, а именно – крещение. Символика сновидения подтверждает то, что я сказал раньше: что содействие таким переходам и психическим трансформациям не есть прерогатива христианской церкви, но что за церковью стоит живой первообраз, способный вызывать их при определенных обстоятельствах.

177

То, над чем в сновидении должен быть совершен обряд крещения, – это маленькая японская фигурка из слоновой кости. Пациент говорит об этом следующее: «Это был крошечный человечек, напоминавший мне о мужском половом органе. Было определенно странно, что его собирались окрестить. Впрочем, у иудеев обрезание – своего рода крещение. Должно быть, это отсылка к моей гомосексуальности, ибо друг, стоявший со мной перед алтарем, – тот самый, с которым у меня сексуальные отношения. Мы принадлежим к одному братству. Кольцо, символизирующее принадлежность к братству, очевидно, символизирует наши отношения».

178

Известно, что кольцо обычно является символом связи или отношений, как, например, обручальное кольцо. Посему кольцо в сновидении мы можем считать символом гомосексуальных отношений; в том же направлении указывает и появление сновидца вместе со своим другом.

179

Недуг, требующий исцеления, – гомосексуальность. Сновидец должен быть переведен из этого относительно детского состояния во взрослое посредством своего рода церемонии обрезания под руководством священника. Эти идеи в точности согласуются с моим анализом предыдущего сновидения. До сих пор все происходило логично и последовательно с помощью архетипических образов. Однако сейчас в игру вступает возмущающий фактор. Пожилая женщина неожиданно завладевает кольцом, символизирующим принадлежность к братству; иными словами, она притягивает к себе то, что прежде было гомосексуальными отношениями, и

180

Это замечание подсказывает нам, что произошло в сновидении: в результате посвящения гомосексуальная связь была разорвана, а ее место заняли гетеросексуальные отношения, платоническая дружба с женщиной материнского типа. Несмотря на сходство, эта женщина, однако, больше не является его матерью, а значит, его отношение к ней означает выход за пределы материнского влияния, шаг в сторону маскулинности и, следовательно, частичную победу над юношеской гомосексуальностью.

181

Страх перед новой связью легко понять. Во-первых, это страх, который естественным образом внушает сходство этой женщины с матерью (возможно, растворение гомосексуальной связи привело к полной регрессии к матери). Во-вторых, это страх перед неизвестными составляющими взрослого гетеросексуального состояния с его новыми обязательствами, такими как брак и т. д. То, что в действительности мы имеем здесь не регрессию, а прогрессию, по всей видимости, подтверждается музыкой, которая звучит в этот момент. Пациент очень музыкален и особенно восприимчив к торжественной органной музыке. Посему музыка означает для него нечто позитивное; в данном случае она обеспечивает гармоничное завершение сновидения, которое, в свою очередь, вполне способно оставить после себя прекрасное, божественное чувство.

182

Если учесть тот факт, что до этого момента пациент побывал лишь на одной консультации, в ходе которой мы обсудили только общий анамнез, вы, несомненно, согласитесь, что оба сновидения содержат удивительные антиципации. Они выставляют ситуацию пациента в весьма странном для сознательного разума свете и вместе с тем придают ей такой аспект, который как нельзя лучше отвечает психическим особенностям сновидца, а потому может активизировать его эстетические, интеллектуальные и религиозные интересы. Трудно представить более благоприятные условия для лечения. Смысл этих сновидений подсказывает нам, что пациент приступил к лечению с величайшей готовностью и надеждой, будучи полностью готовым отбросить свою ребячливость и стать мужчиной. В реальности, однако, это было не так. Сознательно он был полон сомнений и сопротивления; более того, в ходе лечения он постоянно выказывал антагонизм и желание снова впасть в инфантилизм. Соответственно, сновидения резко контрастируют с его сознательным поведением. Они носят прогрессивный характер и играют роль педагога. Они явно демонстрируют свою особую функцию. Эту функцию я назвал компенсацией. Бессознательная прогрессивность и сознательная регрессивность образуют пару противоположностей, которая, так сказать, удерживает весы в равновесии. Влияние педагога склоняет чашу весов в сторону прогрессии.

183

В случае этого молодого человека образы коллективного бессознательного играют всецело положительную роль, ибо у него отсутствует опасная тенденция опираться на фантазийный субститут реальности и прятаться за ним от жизни. Действие этих бессознательных образов содержит в себе нечто судьбоносное. Возможно – кто знает? – эти вечные образы и есть то, что люди называют судьбой.

184

Архетипы, разумеется, присутствуют всегда и везде. Однако практическое лечение, особенно в случае молодых людей, не всегда требует, чтобы пациент вступил с ними в непосредственное соприкосновение. С другой стороны, в климактерический период образам коллективного бессознательного необходимо уделять особое внимание, ибо они суть источник, из которого можно почерпнуть ценные подсказки касательно решения проблемы противоположностей. В ходе сознательной проработки этого материала проявляется трансцендентная функция как способ постижения, опосредованного архетипами и объединяющего противоположности. Под «постижением» я имею в виду не просто интеллектуальное понимание, а понимание через опыт. Архетип, как мы уже говорили, есть динамический образ, фрагмент объективной психики, который может быть истинно понят только при его переживании как некой автономной сущности.

185

Генерализованное описание этого процесса, нередко протекающего весьма долгое время, бессмысленно, ибо у разных индивидов он может принимать разные формы. Единственный общий фактор – появление определенных архетипов. В частности, я бы упомянул тень, животное, мудрого старца, аниму, анимус, мать, ребенка, а также бесконечное множество архетипов, репрезентирующих ситуации. Особое место занимают архетипы, символизирующие цель процесса развития. Необходимую информацию по этому вопросу читатель найдет в моих работах «Психология и алхимия», «Психология и религия», а также в сочинении, написанном мной в сотрудничестве с Рихардом Вильгельмом, «Тайна золотого цветка».

186

Трансцендентная функция отнюдь не бесцельна; она ведет к раскрытию сущностного человека. Прежде всего это сугубо естественный процесс, который в некоторых случаях протекает без ведома или помощи индивида, а иногда и вопреки всякому противодействию. Смысл и цель данного процесса – реализация личности во всех ее аспектах, изначально сокрытой в зародышевой плазме; продуцирование и развертывание изначальной, потенциальной целостности. Для этого бессознательное использует те же символы, которые человечество всегда использовало для выражения целостности, полноты и совершенства, – символы кватерности и круга. Посему я назвал этопроцессом индивидуации.

187

В моем методе лечения естественный процесс индивидуации служит одновременно и моделью, и руководящим принципом. Бессознательная компенсация невротической сознательной установки содержит все те элементы, которые могли бы действенно и благотворно корректировать односторонность сознательного разума, будь они осознаны, т. е. поняты и интегрированы в него в качестве реалий. Только в очень редких случаях сновидение достигает такой интенсивности, что шок выбивает сознательный разум из седла. Как правило, сновидения слишком слабы и слишком непонятны, чтобы оказать на сознание радикальное влияние. Как следствие, компенсация в бессознательном не имеет непосредственного эффекта. Тем не менее она оказывает свое действие, только косвенное: при длительном игнорировании бессознательная оппозиция вызовет такие симптомы и ситуации, которые перечеркнут все наши сознательные намерения. Посему цель лечения – понять и признать сновидения и все прочие манифестации бессознательного, дабы, во-первых, воспрепятствовать формированию бессознательной оппозиции, которая со временем становится более опасной, а во-вторых, максимально полно использовать исцеляющий фактор компенсации.

188

Данные тезисы, естественно, основаны на допущении, что человек способен достичь целостности, иными словами, что быть здоровым внутренне присуще его природе. Я упоминаю это допущение, ибо, без сомнения, существуют индивиды, которые в целом нежизнеспособны и, по какой-либо причине сталкиваясь со своей целостностью, быстро погибают. Даже если этого не происходит, они влачат жалкое существование вплоть до конца своих дней как некие фрагменты или парциальные личности, поддерживаемые социальным или психическим паразитизмом. Такие люди, к большому несчастью для других, часто оказываются закоренелыми обманщиками, которые за прекрасным фасадом прячут чрезвычайную пустоту. Было бы безнадежным предприятием пытаться лечить их с помощью обсуждаемого здесь метода. Единственное, что может им «помочь», – играть свой спектакль и впредь, ибо истина будет невыносима или бесполезна.

189

190

Из этого я сделал вывод, что если во сне мне пришлось смотреть снизу вверх, значит, в реальности я смотрел на нее сверху вниз. Когда я пересказал ей свое сновидение и интерпретацию, ситуация немедленно и коренным образом изменилась и прогресс в лечении превзошел все ожидания. Переживания такого рода хоть и обходятся дорого, обеспечивают непоколебимую уверенность в надежности сновиденческих компенсаций.

191

Разнообразным проблемам, возникающим в связи с вышеописанным методом лечения, посвящены все мои труды и исследовательские работы, опубликованные за последние десять лет. Однако поскольку в настоящем очерке по аналитической психологии я стремился дать лишь общий обзор, мне пришлось отказаться от детального изложения научных, философских и религиозных аспектов. По всем этим вопросам я вынужден отослать читателя к упомянутой мной литературе.

VIII. Общие замечания о терапевтическом подходе к бессознательному

192

Мы сильно заблуждаемся, полагая, будто бессознательное есть нечто безвредное и может быть предметом развлечения. Разумеется, бессознательное опасно не всегда и не при всех обстоятельствах, однако как только возникает невроз, он служит признаком необычного накопления энергии в бессознательном, подобно заряду, который может взорваться. Здесь необходима осторожность. Никогда не знаешь, что будет высвобождено при анализе сновидений. Нечто глубоко погребенное и невидимое может прийти в движение; весьма вероятно, нечто такое, что рано или поздно все равно выйдет на свет – или не выйдет. Так человек роет артезианский колодец, рискуя наткнуться на вулкан. При наличии невротических симптомов следует действовать с большой осмотрительностью. Однако невротические случаи, несомненно, не самые опасные. Есть люди, на первый взгляд вполне нормальные, которые не выказывают никаких особых невротических симптомов (они сами могут быть докторами) и которые гордятся своей нормальностью; они – образчики хорошего воспитания с исключительно нормальными взглядами и жизненными привычками, и все же их нормальность есть не что иное, как искусственная компенсация латентного психоза. Сами они и не подозревают о своем состоянии. Их подозрения могут найти лишь косвенное выражение: они питают особый интерес к психологии и психиатрии. Такие вещи привлекают их, как свет – мотыльков. Но поскольку аналитическая техника активирует бессознательное и делает его явным, здоровая компенсация в таких случаях отсутствует, и бессознательное прорывается наружу в форме неуправляемых фантазий и состояний чрезмерного возбуждения, которые могут, при определенных условиях, привести к психическому расстройству или даже самоубийству. К несчастью, эти латентные психозы не так уж редки.

193

Опасность столкнуться с подобными случаями угрожает всякому, кто занимается анализом бессознательного, пусть даже он вооружен большим опытом и соответствующими навыками. Неловкостью, ложными идеями, произвольными интерпретациями и так далее он может испортить все лечение, которое вовсе не обязательно должно было закончиться печально. Это относится не только к анализу бессознательного; таково наказание за любое неудачное вмешательство. Утверждение, будто анализ сводит людей с ума, разумеется, столь же нелепо, как и распространенное мнение, что психиатр рано или поздно сам спятит, ибо каждый день имеет дело с душевнобольными.

194

Впрочем, помимо рисков, которые таит в себе лечение, бессознательное может стать опасным само по себе. Одной из самых распространенных форм такой опасности является провоцирование несчастных случаев. Огромное количество несчастных случаев разного рода – гораздо больше, чем полагают люди, – вызвано психическими причинами, начиная с маленьких неприятностей, вроде падений на ровном месте, ушибов, ожогов пальцев и т. д., и заканчивая автомобильными катастрофами и трагедиями в горах. Все это может иметь психический источник и зачастую готовится недели или даже месяцы. Мне довелось наблюдать много подобных случаев, и я часто мог указать на сновидения, которые демонстрировали тенденцию к самоповреждению за недели до происшествия. Все несчастные случаи, которые происходят из-за так называемой невнимательности или неосторожности, следует проверять на предмет таких детерминант. Конечно, мы знаем, что, когда по какой-либо причине мы чувствуем себя не в своей тарелке, мы склонны не только к странным поступкам, но и к поступкам по-настоящему опасным – поступкам, которые, случись они в психологически подходящий момент, вполне могут привести к смерти. Выражение «старик умер вовремя» восходит к четкому ощущению тайной психологической причины. Точно так же можно вызвать развитие или затянуть течение телесных недугов. Неправильное функционирование психики способно нанести телу существенный вред. Верно и обратное:

195

Было бы, однако, некорректно говорить только об отрицательной стороне бессознательного. В подавляющем большинстве случаев бессознательное приобретает отрицательный или опасный аспект только потому, что мы не солидарны с ним и, следовательно, находимся в оппозиции к нему. Отрицательная установка по отношению к бессознательному или его отщепление оказывает пагубное воздействие в той мере, в какой динамика бессознательного идентична инстинктивной энергии[83]. Отсутствие связи с бессознательным синонимично утрате инстинкта и исторических корней.

196

Если нам удается успешно развить функцию, которую я назвал трансцендентной, дисгармония исчезает и мы можем насладиться положительной стороной бессознательного. В этом случае бессознательное оказывает нам всю ту поддержку и помощь, которую благодатная природа может излить на человека. Бессознательное содержит возможности, которые закрыты для сознательного разума, ибо в его распоряжении находятся все сублиминальные психические содержания, все забытое и упущенное из виду, а также мудрость и опыт бесчисленных веков, запечатленные в его архетипических структурах.

197

Бессознательное никогда не спит и комбинирует материал так, чтобы он служил нашему светлому будущему. Как и сознательный разум, оно продуцирует сублиминальные комбинации прогностического характера, только они значительно превосходят сознательные варианты как по точности, так и по охвату. По этим причинам бессознательное может служить уникальным проводником, если, конечно, человек способен устоять перед соблазном неверно истолковать его советы.

198

На практике лечение корректируется с учетом полученных терапевтических результатов. Результат может проявиться практически на любой стадии лечения, независимо от тяжести или продолжительности болезни. И наоборот, лечение тяжелого случая может продолжаться очень долго, без перехода (или без необходимости перехода) на более высокие ступени развития. Довольно много и тех, кто даже после того, как терапевтический результат достигнут, проходят дальнейшие этапы трансформации ради своего собственного блага. Таким образом, нельзя утверждать, что только в тяжелых случаях человек способен пройти весь процесс от начала и до конца. Как бы там ни было, лишь те люди достигают более высокой степени сознательности, которым суждено это изначально, т. е. те, кто обладает способностью и стремлением к более высокой дифференциации. В этом отношении люди сильно отличаются друг от друга, как отличаются животные, среди которых есть виды консервативные и прогрессивные. Природа аристократична, но не в том смысле, что она наделила возможностью дифференциации лишь те виды, которые занимают более высокое положение. То же относится и к возможности психического развития: она закреплена не только за особо одаренными индивидами. Другими словами, для масштабного психологического развития не требуется ни выдающегося интеллекта, ни каких-либо других талантов, ибо в этом развитии моральные качества могут компенсировать интеллектуальный дефицит. Ни в коем случае не следует думать, будто лечение состоит в том, чтобы вбивать людям в голову общие формулы и сложные доктрины. Каждый может овладеть тем, в чем он нуждается, по-своему и на доступном ему языке. То, что я изложил здесь, – интеллектуальная формулировка и не совсем то, что обсуждается в ходе практической работы. Небольшие фрагменты клинического материала, вплетенные мной в настоящий очерк, дают приблизительное представление о том, что происходит на практике.

199

Если после всего, что было описано в предыдущих главах, читатель по-прежнему не сможет составить себе ясное представление о теории и практике современной медицинской психологии, я не удивлюсь. Скорее, я отнес бы это на счет несовершенства моего дара изложения, ибо я едва ли могу надеяться, что мне удалось четко обрисовать ту обширную совокупность мыслей и переживаний, которая составляет предмет медицинской психологии. На бумаге интерпретация сновидения, возможно, выглядит произвольной, путанной и сомнительной, но в реальности это может быть маленькой драмой непревзойденного реализма.Пережитьсновидение и его толкование – не то же самое, что прочесть его изложение на бумаге. Все, что касается этой психологии, есть, в самом глубоком смысле, переживание; вся теория – даже тогда, когда она принимает самую абстрактную форму, – есть непосредственный результат чего-то пережитого. Если я обвиняю фрейдовскую сексуальную теорию в односторонности, это не означает, что она зиждется на беспочвенной спекуляции; она тоже представляет собой верное отражение фактов, которые мы регулярно наблюдаем в ходе работы с пациентами. И если выводы, сделанные из них, вырастают в одностороннюю теорию, это лишь свидетельство того, какой силой убеждения – как объективно, так и субъективно – обладают эти факты. Едва ли можно требовать от отдельного исследователя, чтобы он возвысился над своими собственными глубочайшими впечатлениями и их абстрактной формулировкой: приобретение таких впечатлений, равно как и концептуальное овладение ими, само по себе требует целой жизни. Что касается меня, то у меня было большое преимущество перед Фрейдом и Адлером: я вырос не в узких рамках психологии неврозов; скорее, я подошел к ним со стороны психиатрии, хорошо подготовленный к современной психологии благодаря Ницше, и, наряду с концепцией Фрейда, имел возможность наблюдать развитие взглядов Адлера. Тем самым я оказался, так сказать, в эпицентре конфликта с самого начала и был вынужден рассматривать не только чужие, но и собственные мнения как относительные или, скорее, как проявления определенного психологического типа. Подобно тому как упомянутый случай Брейера стал решающим для Фрейда, так и в основе моих взглядов лежит один случай, имевший для меня определяющее значение. Ближе к концу моей клинической подготовки я довольно длительное время наблюдал случай сомнамбулизма у одной молодой женщины. Этот случай стал темой моей докторской диссертации[84]. Тому, кто знаком с моими научными работами, возможно, будет небезынтересно сравнить это исследование 40-летней давности с моими более поздними идеями.

200

Работа в этой области – работа новаторская. Я часто совершал ошибки и не раз вынужден был забывать то, чему научился. Однако я знаю, что как из тьмы возникает свет, так и истина рождается из заблуждения. Слова Гульельмо Ферреро о «misérable vanité du savant»[85] служили мне предостережением; я никогда не боялся своих ошибок и всерьез не сожалел о них. Для меня научно-исследовательская работа никогда не была дойной коровой или средством завоевания авторитета; она была тяжким трудом и борьбой, навязанными мне ежедневной психологической работой с больными. Посему не все, о чем я говорю, идет из головы – кое-что идет и от сердца. Я молю благосклонного читателя не упускать этот факт из виду, если, следуя моим интеллектуальным размышлениям, он вдруг натолкнется на лакуны, заполненные недостаточно. Гармоничного изложения можно ожидать лишь тогда, когда автор пишет

Principles of Physiological Psychology(ориг. 1893).

«Психологический автоматизм»;Névroses et idées fixes(1898).

De la suggestion et de ses applications à la thérapeutique(1886); переведено Фрейдом как:Die Suggestion und ihre Heilwirkung.

Liébeault,Du sommeil et des états analogues considérés au point de vue de l’action du moral sur le physique(1866).

Букв. «ученые не любопытны» (фр.).

Breuer & Freud,Studies on Hysteria(ориг. 1895).

«Толкование сновидений».

«Три очерка по теории сексуальности».

Cр. Breuer & Freud, с. 38.

Другое изложение этого случаясм. The Theory of Psychoanalysis, абз. 218 и далее, 297 и далее, 355 и далее.– Примеч. ред.

Букв. «кульминация, развязка» (фр.).

Мы используем это слово в широком смысле, который включает не только сексуальность. Это не значит, что любовь и связанные с ней нарушения суть единственный источник невроза. Такие нарушения могут носить вторичный характер и быть обусловлены более глубинными причинами. Существуют и другие пути к неврозу.

Исключение составляют истинные шоковые неврозы, например снарядный шок.

Jung et al.,Studies in Word Association. Coll. Works, т. 2.

«Обзор теории комплексов».

Букв. «царская дорога» (лат.).

Здесь: «раздавите гадину» (фр.).

Ср. «Зигмунд Фрейд как культурно-историческое явление».

Первоначально эта идея исходила от моей ученицы Сабины Шпильрейн:ср. Die Destruktion als Ursache des Werdens(1912). Данная работа упомянута и у Фрейда, который вводит инстинкт разрушения в своем труде «По ту сторону принципа удовольствия» (ориг. 1920), гл. V. Более полно понятие раскрыто в гл. VI, содержащей ссылки на статью Шпильрейн.– Примеч. ред.

S. Freud,Abriß der Psychoanalyse, Kap. 2, p. 70f. Schriften aus dem Nachlaß. London 1941.

Букв. «Вот человек!» (лат.)

Ср: Jung C.Über das Unbewußte. 1918, абз. 17.– Примеч. ред.

Букв. «вопреки природе» (лат.).

Букв. «загвоздка» (нем.).

Über den nervösen charakter, 1912.

Букв. «самое лучшее; главное достоинство» (фр.).

Здесь: «очень сильно» (лат.).

Подробное исследование проблемы типов можно найти в моей работе «Психологические типы».

Естественно, это не включает все существующие типы. Среди прочих различий следует упомянуть возраст, пол, активность, эмоциональность и уровень развития. Моя психология типов основана на четырех ориентирующих функциях сознания: мышлении, чувствовании, ощущении и интуиции.См.: там же, абз. 577 и далее.

См. мой очерк «О психической энергии».

Современная физика положила конец этой строгой каузальности. Теперь есть только «статистическая вероятность». Еще в 1916 году я указывал на ограничения каузального взгляда в психологии, за что подвергся жесткой критике.См. мое предисловие ко второму изданиюCollected Papers on Analytical Psychology(Freud and Psychoanalysis, с. 293 и далее).

Wilhelm Ostwald,Die Philosophie der Werte, 1913, с. 312f.

Из вышеизложенного читателю должно быть ясно, что термин «либидо», введенный Фрейдом и очень удобный для практического применения, я использую в гораздо более широком смысле. Под либидо я понимаю психическую энергию, эквивалентную интенсивности, которой заряжены психические содержания. Фрейд, в соответствии со своими теоретическими предположениями, отождествляет либидо с Эросом и пытается отделить его от психической энергии в общем. Так, он пишет («Три очерка по теории сексуальности» [ориг. 1908]): «Мы ввели понятие “либидо” как количественно меняющейся энергии, которой можно измерить процессы и преобразования в области сексуального возбуждения. Это либидо – в силу его особого происхождения – мы отличаем от энергии, которую следует положить в основу душевных процессов в целом…» В другом месте Фрейд замечает, что в случае инстинкта разрушения у него нет «аналогичного либидо термина». Поскольку так называемый инстинкт разрушения есть энергетический феномен, то, на мой взгляд, было бы проще определить либидо как инклюзивный термин для психических интенсивностей и, соответственно, как чистую психическую энергию. См. мою работу «Символы трансформации», абз. 190 и далее; также «О психической энергии», абз. 4 и далее.

«Прагматизм».

«Великие люди».

«Психологические типы», абз. 68 и далее.

Букв. «кульминация, развязка» (фр.).

См. мои замечания к книге ШпиттелераPrometheus und Epimetheus(«Психологические типы», абз. 275 и далее).

«Психологические типы», XI, определение № 30.

Понятие переноса было введено Фрейдом и обозначает проекцию бессознательных содержаний.

В отличие от других я не придерживаюсь мнения, что «перенос на доктора» наблюдается регулярно и является необходимым условием успешного лечения. Перенос – это проекция, а проекция либо есть, либо ее нет. Однако она отнюдьнеобязательна. Ни в каком смысле она не может быть «осуществлена», ибо по определению возникает из бессознательных мотиваций. Доктор может быть подходящим объектом для проекции, а может и не быть. Нельзя быть уверенным, что он при всех обстоятельствах будет соответствовать естественному градиенту либидо пациента; ибо вполне возможно, что либидо наметит гораздо более важный объект для своих проекций. Отсутствие проекций на доктора на самом деле может значительно облегчить лечение, ибо в таком случае на передний план выходят

Фрейд, «Леонардо да Винчи. Воспоминание детства» (ориг. 1910).

Ср. «Концепция коллективного бессознательного».

См. «Символы трансформации»; «Психологические типы»; «Архетипы и коллективное бессознательное»; комментарий к «Тайне золотого цветка».

Коллективное бессознательное символизирует объективное психическое; личное бессознательное – субъективное психическое.

Под тенью я подразумеваю «отрицательную» сторону личности, совокупность тех скверных качеств, которые нам бы хотелось скрыть, а также недостаточно развитых функций и содержаний личного бессознательного. Исчерпывающий обзорсм.: Wolff Т.,Einfuhrung in die Grundlagen der komplexen Psychologie, с. 107 и далее.

Ср. «Обзор теории комплексов».

Мауеr,Kleinere Schriften und Briefe, с. 213 (письмо Вильгельму Гризингеру от 16 июня 1844 г.).

Helm,Die Energetik nach ihrer geschichtlichen Entwicklung,с. 20.

Обычно называемая мана.Ср.: Soederblom,Das Werder des Gottesglaubens.

Arthur O. Lovejoy,The Fundamental Concept of the Primitive Philosophy, с. 361.

Ср. Die Struktur der SeeleвSeelenprobleme der Gegenwart, 1950, с. 127 [GW VIII].

Один такой случай подробно проанализирован в моей работе «Символы трансформации».Также см.: Nelken,Analytische Beobachtungen über Phantasien eines Schisophrenen(1912), с. 504.

Букв. «западный человек» (лат.).

Букв. «согласие народов, общее мнение» (лат.).

Эта фраза была написана во время Первой мировой войны. Я сохранил ее в первоначальном виде, ибо она содержит истину, которая не однажды подтвердилась в ходе истории. (Написано в 1925 г.) Как показывают современные события, подтверждение не заставило себя ждать. Кто хочет этого слепого разрушения? Но все мы помогаем этому демону до последнего вздоха.О sancta simplicitas! [О святая простота!] (Написано в 1942 г.)

Ср. Zu diesen Ausführungen.

Букв. «хвалители прошедших времен» (лат., Гораций).

Внимательный читатель заметит, что здесь в понятие архетипов привнесен новый элемент, не упоминавшийся ранее. Это привнесение есть не проявление нечаянного обскурантизма, но намеренное расширение архетипа посредствомкармическогофактора, столь важного для индийской философии.Кармическийаспект необходим для более глубокого понимания природы архетипа. Не вдаваясь в подробное описание этого фактора, я хотел по крайней мере упомянуть о его существовании. Моя идея архетипа подверглась жесткой критике. Я признаю, что эта идея противоречива и достаточно трудна для понимания. Однако мне всегда было интересно, к какому бы понятию прибегли мои оппоненты, дабы охарактеризовать эмпирический материал, о котором идет речь.

Ср. мои работы «Парацельс как духовное явление» и «Психология и алхимия».

Cр. Brother Klaus.

Только позже я обнаружил, что понятие трансцендентной функции встречается также в высшей математике как название функции реальных и мнимых чисел. Также см. мой очерк «Трансцендентная функция».

Анализ одной такой серий сновидений см. в моей работе «Психология и алхимия».

Подробнее об амплификациисм. «Теория психоанализа», абз. 326 и далее.

Букв. «за неимением лучшего» (фр.).

Аналогичный взгляд на два типа интерпретации см. Silberеr,Problems of Mysticism and Its Symbolism.

Aigremont (Siegmar Baron von Schultze-Galléra),Fuß- und Schuh-Symbolik und Erotik[1909].

Ср. «О психологическом понимании». В другом месте я назвал эту процедуру «герменевтическим» методом; см. ниже, абз. 493 и далее.

Я не упускаю из виду тот факт, что более глубокое основание для идентификации с художником заключено в определенной творческой одаренности пациентки.

Я назвал это мужское начало в женщине анимус, а соответствующее женское начало в мужчине – анима. См. ниже, абз. 296–340; также см.: Emma Yung,Ein Beitrag Zum Problem des Animus.

Написано в 1916 г. Излишне говорить, что это истинно и сегодня [1943].

Как уже было отмечено выше, архетипы можно рассматривать как результат и отпечаток уже имевших место переживаний; однако равным образом они предстают и как факторы, которые вызывают такие переживания.

См. мою работуDie Struktur der Seele, абз. 325 и далее.

Букв. «предмет ненависти, отвращения» (фр.).

Идея знахаря, общающегося с духами и обладающего магической силой, настолько глубоко укоренена в сознании многих дикарей, что они верят, будто у животных тоже есть «доктора». Так, в племени ахумави (Северная Калифорния) говорят об обычных койотах и о «койотах-докторах».

Ср. «Архетипы коллективного бессознательного», абз. 74 и далее.

В своей философской диссертации о теории бессознательного Лейбница (Das Unbewußte bel Leibniz, in Beziehung zu modernen Theorien) Ганц использует теорию энграммы Р. Земона для объяснения коллективного бессознательного. Концепция коллективного бессознательного, которую предлагаю я, лишь частично совпадает с понятием филогенетической мнемы Земона.См.: Semon,Die Mneme als erhaltendes Prinzip im Wechsel des organischen Geschehens(1904).

Frobenius,Das Zeitalter des Sonnengottes.

Тем из моих читателей, которые интересуются проблемой противоположностей и ее решением, а также мифологической активностью бессознательного, я рекомендую обратиться к моим работам «Символы трансформации», «Психологические типы» и «Архетипы и коллективное бессознательное».

Ср.:General Aspects of Dream Psychology.

Идея компенсации широко использовалась Альфредом Адлером.

Букв. «источник благословения» (лат.).

См. мою работу «Инстинкт и бессознательное».

«К психологии и патологии так называемых оккультных феноменов».

Букв. «жалкое тщеславие ученого» (фр.). «C’est donc un devoir moral de l’homme de science de s’exposer à

Спасибо за чтение

Вернуться к книге