Нуль-вектор

Глава 1. Тишина в библиотеке

Библиотека в интернате была действительно хорошей. Открыв на экране каталог ее фондов, Эрне первый раз растерялся: чувство, ранее ему не свойственное.

Программа, составленная психологами и преподавателями с учетом его мифической амнезии и безбожно сбавленных до двенадцати лет, лежала на столе. «Янки при дворе короля Артура», «Убить пересмешника», «Повелитель мух», «Над пропастью во ржи», «Гамлет», «Робинзон Крузо», «Гулливер»... От растерянности же он некоторое время придерживался списка, но тот закончился, и проблема снова встала перед ним во весь рост. И вот тогда его спас Элих Барси.

Ну, не совсем спас, конечно, просто впереди сидящая одинокая спина вдруг развернулась и, хрустя ореховым батончиком, бесцеремонно подвинула листок к себе, пару секунд читала его, а потом расхохоталась. Эрне взял себя в руки и молча подождал продолжения.

Глаза у Барси были такого же цвета, как карамель, стекающая на его пальцы растопленным сиропом. Он обошел стол, встал за спиной Эрне и липкими, как лента от мух, пальцами начал тыкать в экран, оставляя на нем орехово-карамельные пятна. Колонка отбора пополнялась названиями, ранее в программе не значившимися: «Превращение», «Жюстина», «Приглашение на казнь», «Заводной апельсин», «Парфюмер», «Игра в бисер», «Смерть в Венеции», «Преступление и наказание», «Голем», «Господин Наклеенные Глазки», «Крейцерова соната», «Сто лет одиночества», «Сад расходящихся тропок»…

Безбожно заляпав экран, Барси остановился и, с сожалением посмотрев на пальцы, направился в туалет. Эрне представилась возможность не менее бесцеремонно заглянуть в его экран.

«Улисс» Джойса.

Он решил, что это судьба.

***

— Дуализм вообще самое простое понятие многомерности для человека. — На этот раз в руках Барси была плитка шоколада, расчерченная на ровные квадраты, словно тетрадь для алгебры. — Что больше одного? Два. Это тот минимум, который позволяет описать мир. Человек жив, человек мертв. Третьего не дано.

— Есть еще кома. — Эрне краем глаза покосился в мигнувший на его столе экран — поиск завершен, результат отсутствует. — Или, например, пропавшие без вести.

— Поставь себя на место начинающего размышлять человечества. — Барси отправил в рот половину плитки и облизал пальцы. — Большая часть современных теорий имеет корни в глубокой древности, когда человечество сидело в пещерах на своей родной планете и молилось огню. Два — это прорыв. А с тех пор как открыли волновую функцию, дуализм получил новую жизнь. Человек жив, человек мертв — это конечные точки, а между ними идет прямая вероятностей, куда вписывается и кома, и пропадание без вести, и даже ментальная инвалидность. Человек может находиться в любой из этих точек — и все равно не покидает пределы линии. В этом смысле ты уже знаешь, где он находится.

Пустая библиотека делала Барси болтливым и даже навязчивым. Отчасти Эрне его понимал — где еще найдешь свободные уши, готовые слушать философские размышления?

— А человек не может находиться в третьем состоянии? Быть ни живым, ни мертвым или живым и мертвым одновременно?

— Как кот Шредингера? — хохотнул Барси. — Все зависит от того, какой картиной реальности ты пользуешься. В некоторых такое возможно. Например, если ты считаешь, что единственное сознание во вселенной — твое собственное, а все остальное — игра его воображения. Это называется солипсизмом.

Эрне подумал.

— Будь мое сознание единственным во вселенной, все происходило бы по его воле, — возразил он. — Но некоторые события происходят не только не по моей воле, но и вопреки ей. А когда ты вынужден меняться под воздействием внешних факторов, это доказывает, что факторы существуют вне твоего сознания.

Барси уважительно посмотрел на него, отломил квадратик шоколада и положил его перед Эрне, прямо на список литературы, изрядно замызганный с прошлых посещений.

— Как насчет воли божьей? Воскрешение Лазаря? Его можно считать третьим человеческим состоянием?

— Только теоретически, — условно согласился Эрне. — Это не менее умозрительный опыт, чем кот Шредингера. Не встречал ни одного воскресшего. Если кто-то умер, это обычно навсегда.

Он отправил шоколад в рот, пока библиотечный робот не увидел такого вопиющего нарушения правил и не приехал бубнить им в затылки список запрещенных в библиотеке вещей. Они и так были под подозрением, две точки в пространстве пустого читального зала: все нормальные воспитанники гоняли в футбол или плавали в открытом бассейне.

— Тогда в качестве четвертого состояния предлагаю рассмотреть социальные состояния тела. У юристов есть конторы, которые регистрируют смерть кредитора и снабжают его чужими документами и билетом куда-нибудь подальше, где его никто не узнает. Это не затрагивает физическое тело, но де-факто человек исчезает из этого мира.

— Такие исчезновения стоят приличных денег, не у всех они есть. К тому же нужно знать, куда обращаться.

— Зато можно бесплатно не регистрировать человека при рождении, и тогда он никогда не умрет.

— Смерть тела рано или поздно будет зарегистрирована, — возразил Эрне.

— Да, но это будет смерть нерожденного. Неплохая сенсация для газет, да? Хотя, конечно, факт рождения при этом будет подтвержден косвенно. А есть еще правительственная программа защиты свидетелей, перемена участи у уголовников, или вот взять хотя бы твою амнезию, — засмеялся Барси. — Чем не пример?

— Тем, что он неудачный. Забытое прошлое меняет мое представление о самом себе, но не представления окружающих, для них я остался тем же, кем и был. И тем более оно никак не касается физического состояния.

— Физические состояния человека вообще конечны. — Барси жестом фокусника извлек из недр штанов упаковку воздушного риса в меду. — Бесконечны только возможности их восприятия. Если поиск не дает результата, возможно, человек, которого ты ищешь, сочетал обе фазы в одной — изменил и физическое состояние, и социальное. Либо не существовал вовсе.

Он кивнул на заднюю стенку экрана с таким видом, точно смотрел сквозь пластмассу на поисковую строку.

— Кто сказал, что я кого-то ищу?

— Стираешь за собой историю каждый раз, когда собираешься уходить, — снисходительно отозвался Барси. — Но продолжаешь искать. Значит, либо не знаешь, как правильно это делать, либо хочешь невозможного. На твоем месте я бы задумался, а был ли мальчик.

Эрне не стал говорить, что речь о девочке — какая разница? Тем более что в последнее время он и сам частенько задумывался на эту тему.

— Личный опыт общения с человеком не является доказательством его существования?

— По одной из теорий именно так. — Барси пожал толстыми плечами. — Время нелинейно, и одно-единственное существо, освоившее путешествия во времени, перемещается каждый раз назад и в один и тот же момент времени то воюет, то женится, то рожает детей, но это все одно и то же существо. Бесконечно одинокое и играющее само с собой.

— Мы с тобой можем оказаться одним и тем же человеком? — Эрне засмеялся, представив, что когда-нибудь обнаружит себя в майке огромного размера с цыпленком на груди. — И я сам себе даю советы и рассуждаю о жизни и смерти?

— Вариант не хуже других. Сколько людей всю жизнь заняты внутренним диалогом о себе самих с самими собой, хоть вокруг империи крушись, хоть апокалипсис наступи?

Барси доел рис, осыпав стол крошками, смахнул их ладонью на пол, и туда немедленно приехал робот-пылесос. Недовольно урча, он убрал мусор и затих в своем углу на зарядном блоке.

— Попахивает шизофренией.

— Попахивает? Да вся история человечества ею провоняла, — засмеялся Барси, сворачивая обертку от риса в трубочку, а затем сплющивая ее в полоску, чтобы намотать на толстый палец в виде кольца. — Взять хотя бы эффект наблюдателя, чем не шизофрения? Как будто частица может чем-то понять, смотрят на нее или нет, чтобы вести себя так, а не иначе. Им и в голову не приходит, что дело не в частице, а в них самих. Это они влияют на результат эксперимента своими ожиданиями, и вуаля — частица ведет себя как застенчивая девственница в койке с солдатом. Однако академики всерьез это обсуждают и даже приводят в качестве доказательств какие-то физические опыты.

— Напоминает интерактивную игру.

— По некоторым данным мы действительно живем внутри огромной компьютерной симуляции, — охотно подхватил Барси. — Наши действия ветвят эту программу в зависимости от сделанного выбора. Каждый сделанный выбор влечет раскол мира на несколько новых, где события происходят по-разному. Все эти миры существуют одновременно, соприкасаются, и в какой-то момент ты можешь перейти из одного мира в другой, сам того не заметив. Просто все вокруг станет немного не таким, как ты привык. Например, однажды в зеркале ты заметишь, что глаза у тебя стали зелеными.

— Почему зелеными? — насторожился Эрне.

— Ну, синими, — покладисто отыграл назад Барси. — И если в своем мире ты вызывал у людей безотчетную симпатию, то в другом будешь вызывать беспричинную неприязнь. И сам не будешь знать почему.

— Переход как-нибудь определяется физически самим переходящим?

— Разное говорят. Бывает действительно переход ногами откуда-то куда-то. Например, с одной стороны моста на другую, или вот в кресле пассажира: сел, закрыл глаза, открыл глаза — а мир уже другой. Ну и сон, само собой. Качественный сон может перетянуть физическое тело вслед за сознанием.

— Слишком фантастично. Предпочитаю более простые решения, они самые верные.

— Это называется бритвой Оккама, — кивнул Барси. — При огромной пройденной точкой траектории перемещение может быть нулевым, если она вернулась в исходную позицию или...

Он снял с пальца импровизированное кольцо, поставил его на ребро и щелчком послал на другую сторону стола.

— Или никогда ее не покидала, — закончил Эрне мысль друга, прихлопнув бегущий кружок ладонью.

Глава 2. Псевдокомпенсация

К ужину столовая неизменно наполнялась шумом — воспитанники являлись все одновременно. В летние каникулы их ни в чем не ограничивали, воспитатель дежурил один на всю столовую, поэтому десерты быстро заканчивались — самые шустрые успевали ухватить две-три порции. Жевать ужин без надежды на сладкое было не то чтобы грустно, но как-то менее оптимистично, плюс в этом была некоторая незавершенность или, как говорил Барси, — отсутствие логической точки. Из-за лишнего веса и хромоты ему редко перепадали десерты, но теперь он садился за стол и ждал добычи более подвижного и ловкого товарища. Сегодня к моменту их появления в столовой осталась всего одна миска со свежей малиной. Эрне увел ее из-под носа у Лонгера, решив, что отдаст Барси, но здоровенный старшеклассник, главный спортсмен школы, нарочно задел его поднос своим так, чтобы сбить креманку на пол. Та по дуге пролетела с метр и со звоном разбилась на плиточном полу.

Жующие воспитанники подняли головы от тарелок и с любопытством уставились на источник звука.

— Ой-ой-ой, — сочувственно протянул Лонгер. — Ну, извини, извини, малыш, я нечаянно. Такой неуклюжий! Можешь мамочке пожаловаться.

Эрне сделал шаг назад.

— Ничего, — ответил он. — Бывает.

Лонгер хмыкнул, обогнул его, как неодушевленный предмет, и продолжил свой путь к столику, где его ждали друзья. Осколки стекла, смешанные с малиной, убрал столовский андроид.

Барси, следивший за стычкой издалека, издал тихий смешок, когда Эрне поставил перед ним лишившийся десерта поднос.

— Вот, кстати, тебе иллюстрация к нашему разговору: как думаешь, почему Лонгер к тебе цепляется? — спросил он, когда они оба принялись за пюре с сосисками. — Ведь не первый раз уже! Ни за что не поверю, что ты никак это себе не объясняешь.

— Откровенно говоря, понятия не имею, — отозвался Эрне, рассеянно наблюдая, как Лонгер демонстративно поглядывает на их стол поверх голов приятелей. — Мы встречаемся только здесь.

Барси хохотнул.

— То есть не догадываешься, чем мог ему насолить?

Эрне подумал, что Барси сейчас продолжит свою теорию о различии миров и чужаках-пришельцах, но тот навалился на стол толстой грудью и, пачкая рубашку в пюре, прошептал:

— Даю подсказку — он не верит в твою амнезию.

— Что из этого? — удивился Эрне.

— Ну, пошевели мозгами, — засмеялся Барси, хлопая ладонью по столу в полнейшем восторге. — Это же примитивная логическая цепочка для второклассников. Еще подсказка: ты до двенадцати лет не учился ни в одной школе. Сложи один и один, что получишь на выходе?

Эрне медленно опустил вилку и внимательно посмотрел на Лонгера. Пятнадцать лет, возраст, когда уже соображают и делают выводы.

— …ты был на домашнем обучении, так сказали воспитатели, а что это значит для Лонгера? — продолжал Барси, не заметивший разрыва в потоке восприятия у слушателя. — Значит, до двенадцати лет у тебя были дом и семья. Ты можешь помнить маму и папу, хоть всем врешь, что не помнишь. А он тут с рождения, и даже имя ему давали социальные работники. Подкидыш из бэби-бокса. Душу продаст за намек на фамилию своей матери. Не говоря уже об отце.

Эрне отодвинул поднос от себя и уставился на Барси темным взглядом.

— Серьезно?

— Абсолютно. Ты для него домашний сукин сын и маменькин сынок, поэтому нужно у тебя хотя бы сладкое выбить из рук. Псевдокомпенсация.

Барси даже закашлялся от смеха, застучал себе в грудь. Со стороны это выглядело, как будто он клялся в искренности своего ответа.

Лонгер, доев свой ужин, прошел мимо их столика, сунул использованную тарелку к ним на поднос, точно тот был местом для сбора грязной посуды, и лениво направился к выходу. Его прихлебалы захихикали, дежурный воспитатель, наблюдавший сцену, нахмурился. Столовский андроид, собиравший неподалеку брошенные обеденные приборы, из-за какого-то сбоя в программе так быстро кинулся убирать новый стол, что вместо того, чтобы обогнуть движущееся препятствие, влетел Лонгеру в грудь своим подносом. Верхняя тарелка накренилась, опрокинулась, ее содержимое осело на одежде Лонгера вместе с остатками подливы и наплеванными туда компотными косточками. Тот с воплем отскочил, тарелки с грохотом обрушились на пол, Барси захохотал, как умалишенный, и только Эрне продолжил бесстрастно есть, не повернув на шум головы.

Глава 3. Призма восприятия

Остаться один на один с андроидом удавалось очень редко. Чаще всего кто-то из сотрудников столовой торчал за стойкой с едой, а если и нет, то дверь в кухню все равно стояла открытой — и оттуда обеденный зал просматривался полностью.

Зато Эрне приучил столовских к своему долгому пребыванию за угловым столом под прикрытием книги или тетради для рисования — пады приносить в столовую не разрешалось. Штатный повар зевал, скользя взглядом по его фигуре на фоне окна, иногда приносил ему стакан компота, искренне считая, что ребенку сидеть за пустым столом скучно. Барси, если видел, что друг идет в столовую, быстро придумывал себе другое занятие — погруженный в рисование Эрне не отвечал на вопросы жаждущего общения соседа.

Альбом с плотной белой бумагой стоически выдерживал натиск бездумного карандаша, творившего завитки и загогулины вперемешку с геометрическими фигурами, пока Эрне выжидал момент.

Андроид без работы обычно застывал у стены со сложенными на груди манипуляторами, но диод у него на шее горел сигналом готовности. Он прекрасно видел воспитанника Лаудера, а воспитанник Лаудер прекрасно видел его. Можно сказать, что они негласно договорились не мешать друг другу без крайней надобности.

Происхождение андроида, носящего на плечах и шее подобие мехенди, могло быть тайной для кого угодно, но только не для Эрне. А вот появление робота именно на Гемме, оплоте христианских колонистов второй волны, оказалось задачкой посложнее тех, что задавали на уроках, и задачка эта долго не давала ему покоя. Сначала он предположил, что андроид каким-то образом связан с его присутствием в интернате, но, проанализировав доступный кассинскому чипу машинный функционал, отказался от этой идеи. Робота перепрошили под стандарт Урсулы для бытовых помощников, марахсийская же оболочка была дезактивирована плюс не имела никакой передающей аппаратуры. Данные следящей камеры хранились ровно сутки, а потом уничтожались новыми, что, в общем-то, логично для школы-интерната. Да и сам воспитанник Лаудер не имел никакого отношения к малолетнему безымянному кассину, Тень ему в этом поклялся, когда оставлял на вокзале, и даже зуб дал. Зуб, впрочем, остался при нем.

Близость Геммы к границе Урсулы заставила его несколько дней потратить на расчеты прохождения планеты и определить дату ее максимального сближения с Марахси. Следующим шагом он нашел в сети сведения о местонахождении Шепарда в этот период, а также упоминания его корабля в навигационных отчетах. После этого он уже не сомневался, что столовский андроид был первым ходом Белого Медведя в марахсийской партии: тот купил ромульянина через подставных лиц, выпотрошил его и выбросил. В данном случае слово «выбросил» следовало понимать в переносном смысле — отдал на благотворительные нужды ближайшему богоугодному заведению. Сам интернат, государственное бюджетное образовательное учреждение для сирот, никогда в жизни настолько дорогих андроидов не закупал. При этом необходимой техникой школа была прилично обеспечена, значит, ее выбрали за удобство и близость расположения. Те же причины, которые заставили самого Эрне выбрать Гемму из всего списка предложенных планет.

Идти по следам Шепарда, представляя и угадывая ход его мыслей, было куда упоительнее любой виртуальной игры, в которые безуспешно, но настойчиво зазывал его классный руководитель, мистер Чан. Все эти шутеры выглядели унылым подражанием реальности, кроме того, в них оглушительно стреляли и нужно было сидеть в наушниках. Чтобы от него отстали, Эрне записался в шахматный кружок. Там было тихо, и собирались шахматисты раз в неделю.

***

— Это уже не просто неконфликтность, это, простите, какое-то толстовство, — мистер Чан посмотрел на Аглаю. — Когда-то нужно и отпор хаму дать. По крайней мере, это вписывается в поведенческие нормы подростка, за это никто не осудит.

— Мальчик физически не выносит никакого насилия, что вы от него хотите? — попыталась защитить подопечного Аглая. — Да, он избегает конфликтных ситуаций, но это совсем не плохо.

— Да поймите, уважаемая куратор, это не плохо, это даже прекрасно, — снисходительно перебил ее мистер Чан, — но до известных пределов. Не всегда же рядом будет кто-то старший и опытный, чтобы остановить хулигана. Нужно уметь постоять за себя самому. А он, к сожалению, не умеет. И не хочет уметь.

Какая-то птица перелетела на ветку возле открытого окна и неистово застрекотала. Заместитель директора по воспитательной работе, до этой минуты молча слушавшая перепалку, решительно встала и прикрыла раму, после чего вернулась на свое место.

— После случая в столовой я тоже понаблюдала за воспитанником Лаудером, коллеги, и вынуждена признать, что со всеми этими деталями мы упускаем главное. Так сказать, не симптомы, а причину. Налицо какая-то детская психологическая травма, связанная с физическим насилием, — предположила она. — Не берусь утверждать, что ребенок однозначно был жертвой, но мог оказаться свидетелем или даже пассивным участником какой-то шокирующей сцены, после чего психика ушла в отрицание явления, избегая таким образом травмирующих воспоминаний. Это механизм защиты, и разрушать его провокациями на ответные насильственные действия по отношению к обидчику очень и очень опасно, реакция может быть непредсказуема. Да и последствия для психики тоже.

— Дезадаптация личности? — задумчиво произнес Чан. — Тогда это некоторым образом объясняет сидение целыми днями в библиотеке с Элихом Барси вместо активных игр со сверстниками.

— Элих Барси физически не способен к активности из-за гипогликемии, — напомнила Аглая. — Я только рада за мальчиков, если им есть о чем поговорить. Барси очень начитан, а до Эрне у него не было друзей.

— Мисс Аглая, дружба великое и прекрасное чувство, но давайте называть вещи своими именами. — Чан заручился одобрительным взглядом заместителя директора и продолжил: — Проблема не только в том, что воспитанник Лаудер боится проявления физического насилия по отношению к себе, он боится его и по отношению к другим, как явления в целом. Он не играет в виртуальные игры, переключает канал, если по холовизору демонстрируют боевик, он единственный из мальчиков, кто не захотел поехать на экскурсию в полицейский участок. Это уже похоже на фобию.

— Может быть, он боится крови? — спросила Аглая. — Мы не тестируем воспитанников на гемофобию.

— Сочетанная форма с посттравматическим синдромом? Впрочем, и первое, и второе все равно нуждается в глубокой проработке страхов и снижении интенсивности переживаний для последующих положительных сдвигов. Мистер Моррис, проводивший медицинский осмотр при поступлении, обнаружил на теле мальчика множество шрамов неясного генеза, некоторые из них на момент возникновения были достаточно глубокими. Под одним рубцом, на уровне лопаток, сканирование выявило предмет с содержанием металла, размером около пяти миллиметров, прямоугольной формы, но при этом нет никаких следов хирургической помощи.

— Почему ребенка не прооперировали до сих пор? — возмутилась Аглая. — Почему не удалили этот металл?

— Его он не беспокоит, — ответил Чан. — Мы не чиним то, что не сломано, мисс Аглая. Медосмотры проходят регулярно, с этой стороны угрозы нет. Когда будет совершеннолетним, сам примет нужное решение. Но вот эти шрамы вкупе с манерой абсолютного непротивления злу наводят на нехорошие мысли.

— А именно? — подозрительно уточнила заместитель директора.

Чан снял очки и долго протирал их, потом снова пристраивал на носу, прежде чем ответить.

— Банальные вопросы о религии, заданные при приеме сюда, в интернат, выявили полнейшую безграмотность мальчика в этих предметах. Он не смог ответить на задания из детского катехизиса, не знает, крещен он католиком или протестантом, крещен ли вообще, также не знает ни одной молитвы. О других мировых религиях на тот момент он тоже высказывал весьма дикие представления. Если допустить, что детство он провел в тоталитарной и, возможно, языческой секте, то это объяснит и шрамы, и психические травмы, и незнание религиозных постулатов. С таким анамнезом велика вероятность, что он в любой момент станет жертвой какого-нибудь доморощенного пророка или абьюзивных отношений, если мы утратим бдительность. Я прошу всех очень внимательно следить за ребенком и его окружением.

Чан обвел глазами за толстыми линзами всех присутствующих, и в кабинете воцарилось глубокое и отчасти даже несколько траурное молчание.

Глава 4. Happy Birthday

День рождения Элиха Барси был событием только для самого Элиха Барси, хотя мистер Чан, бывший сегодня дежурным воспитателем, громко похлопал в ладоши и предложил всем желающим вместе спеть Happy Birthday. Петь никто не стал, а жидкие одиночные хлопки никаким образом не походили на дружеские аплодисменты. Торт на стол, за которым сидел именинник и его единственный друг, поставили в тишине. Несмотря на масляные цветы и взбитые сливки, выглядевшие более чем аппетитно, присоединиться никто не захотел.

— Подумаешь, — фыркнул Барси на сочувственный взгляд Эрне, — если хочешь знать, я уже привык. Нам больше достанется. Прошлый торт, когда тебя еще не было, я один ел две недели.

— С днем рождения, — спохватился Эрне.

— Спасибо.

За соседним столом над чем-то громко захохотал Лонгер, его «шакалы» — Айзмах и Дорк, оба на год младше — подхватили вой. Мистер Чан, выполнив обязательную часть праздничного банкета, удалился на кухню болтать с поваром и таким образом развязал им руки. Троица склонилась друг к другу головами, о чем-то пошушукалась, а потом Лонгер и Айзмах резко вскочили и подпрыгнули к столу Эрне и Барси.

— Кровь, кровь, кровь, — закривлялись они, корча рожи и размахивая над чужими тарелками руками, выпачканными в чем-то красном.

Пока их жертвы уворачивались, Дорк ловко подхватил и уволок торт. Шутники тут же вернулись на места и чинно сели, как примерные ученики. Они стирали краску с рук под столом мокрыми салфетками и давились хохотом, от которого у них тряслись спины. Мистер Чан, запоздало выглянувший на шум, нашел обеденный зал в рамках приличий и снова удалился.

— Не связывайся, — предупредил Барси дернувшегося встать с места друга. — Черт с ним, с тортом. Я все равно не люблю бисквитные с кремом. Но вот же сволочи какие, кровью измазались. Ты как?

— Нормально, — отозвался Эрне, трогая пальцем морось на столе, оставленную каплями «крови». — Это сок. Но какого черта? До Хэллоуина вроде далеко.

— Ты что, не испугался?

— А должен был?

— Так кровь же. — Барси украдкой оглянулся на похитителей — те торопливо жевали салаты, поставив торт в середину стола и выбросив из него праздничные свечи. — Это они в расчете на тебя устроили, я-то крови не боюсь.

— А я боюсь? — не поверил своим ушам Эрне.

— Ну, — Барси на секунду смущенно замялся, — так говорят. Я просто краем уха слышал от Бонно, он как-то сидел за ширмой у врача, когда об этом спрашивала Аглая, ну, мол, насколько вероятно, чтоб в обморок, и врач сказал, что очень может быть такое, а потом спросил, кто у нас гемофоб, она и сказала, что ты. Бонно трепло известное, разболтал всем, вот они и думали, что ты в обморок хлопнешься, потеха будет. Но не срослось.

Эрне посмотрел на хихикающую троицу, уже приступившую к котлетам с макаронами, и поднялся.

— Все-таки нужно забрать у них торт, пока не съели.

— Нет, правда, не надо. — Барси ухватил его за рукав, заставил сесть. — Я ведь на самом деле сладкое не люблю, оно мне осточертело, если честно. Думаешь, я почему столько его ем? Потому что в гипогликемическую кому не хочу. У меня было один раз, под капельницами пролежал месяц. Теперь сам слежу. А люблю я соленые огурцы, но их почему-то не дарят.

— Я подарю тебе бочку огурцов, — сказал Эрне. — Обещаю.

— Ловлю на слове, — засмеялся Барси. — Вот разбогатеешь, прикатишь мне на могилу.

— Ты что, умирать собрался?

— Вряд ли я доживу до конца школы, — авторитетно сказал Барси. — Хотя ради того, чтобы посмотреть, кем ты станешь, я бы нарочно остался пожить. Мне кажется, ты на Гемме не задержишься.

— Ты проживешь много лет, и я приеду к тебе в гости, — ответил Эрне. — Если не хочешь есть торт, может, пойдем отсюда куда-нибудь?

— Давай в бассейн? — вдруг предложил Барси. — Возьмем с собой лимонад и выпьем его прямо в воде, как в кино на курортах делают. Я ни на одном не был, и вряд ли побываю, а так получится, будто был. Сегодня вода теплая, жарко. А эти пусть подавятся, может, себе диабет заработают.

Они встали и направились к выходу, когда в спину им прилетел хохочущий голос Лонгера:

— Эй, Барсик! Слышь, будь другом, кинь сюда чистую ложку! А то неудобно торт вилкой есть.

— Барсик, три, — подхватил шутку вожака Айзмах, раскачиваясь на стуле. — Мы тоже в доле, такой вкусный торт, жаль, что вы уходите.

Барси, руки которого были заняты лимонадом, с каменным лицом проигнорировал эти возгласы. Мистер Чан, слушавший перепалку из кухни, решительно распахнул дверь и уже сделал шаг к Эрне, направлявшемуся к разделителю с чистыми ложками, но вмешаться не успел.

Первая из трех ложек просвистела через зал и ткнулась в украденный торт, обдав лица шутников взбитыми сливками. Второй снаряд, ударив рядом с первым, покрыл столешницу брызгами липкого бисквита. Третий развалил торт на части до кремовых руин, упал на пол и звонко подпрыгнул.

В столовой стало тихо, кто-то из младших привстал с места.

— Приятного аппетита, — вежливо сказал Эрне. — Будет нужно еще что-нибудь подкинуть — обращайтесь.

***

Вода в бассейне и вправду была теплой. На волнах качались забытые малышами надувные матрасы, на один такой Барси навалился животом, расставив локти в стороны. Бутылку с апельсиновым лимонадом он пристроил в специальное отверстие на углу своей подушки. Эрне оседлал огромного надувного лебедя, откинув голову на край сложенных крестом птичьих крыльев. Темно-голубой цвет неба уже начал сгущаться до синего, выглянули первые звезды.

Барси проследил направление его взгляда и хмыкнул.

— На всех не побываешь, — сказал он. — Хотя бы парочку увидеть. И Аякс. Говорят, он огромный. Гигантский, прямой как стрела, только издалека и можно рассмотреть такую махину.

— Да, вблизи не увидишь. — эхом отозвался друг.

— А ты куда хотел бы попасть? — спросил Барси.

Эрне отпил из бутылки глоток лимонада, прежде чем ответить.

— Аайя.

Барси кивнул, словно понял, помолчал, если и хотел что-то спросить, то передумал, боднул воздух макушкой.

— Самая яркая в этой части неба — Мицар. Раньше на старой Земле по ним зрение воинов проверяли, считалось, что они с Алькором двойная звезда. Конь и Всадник. Если у тебя хорошее зрение, ты и Алькор увидишь. Поэтому и поговорка: «Видит Алькор и не замечает Луны». Они всегда рядом, яркая звезда и тусклая. Похоже на нас с тобой.

— Корабль Шепардов тоже носит имя Алькора, — возразил Эрне. — Не сказал бы я, что он тусклый.

— Ты его видел? — удивился Барси, разворачивая свое плавсредство в сторону друга. — И какой он?

— Красивый. Как вспышка молнии в небе.

— Повезло.

— Как никогда в жизни, — серьезно подтвердил Эрне, коснувшись лимонадным горлышком бутылки приятеля. — Будь здоров, Элих Барси.

Лимонад закончился, над бассейном снова установилась тишина. Барси поставил пустую бутылку в воду перед собой, и она закачалась на волнах, точно древнее корабельное послание. Эрне не шевелился, продолжая смотреть в небо, в котором набирали силу далекие чужие звезды.

Глава 5. Чушь собачья

Аглая дремала в кровати перед холовизором, когда звонок в дверь заставил ее подняться и накинуть на плечи халат.

— Кто здесь?

— Это Чан, мисс Аглая. Извините за поздний визит, можно вас на пару слов?

Она скользнула глазами по будильнику — да, время позднее, но не неприличное, вдруг что-то срочное, — откинула щеколду и отступила в сторону.

— Проходите.

— Я буквально на минуту. — Чан затоптался на пороге, ухватившись рукой за косяк, и у Аглаи мелькнула дурацкая мысль, что он сделал это, чтобы его не затащили в комнату, а там и в постель, и ей тут же стало стыдно за себя. Меньше надо смотреть сериалов.

Выглядел дежурный воспитатель не так, как обычно.

— Дело касается вашего подопечного Лаудера.

— Что с ним? — насторожилась Аглая, не далее как сегодня утром видевшая упомянутого подопечного в добром здравии на завтраке. — Заболел?

Подозрения тут же были забыты, а тревога, напротив, подняла голову.

— Нет, с ним все в порядке, но… — Чан воинственно вскинул подбородок и блеснул очками. — Скажите, откуда он взялся? То есть не у нас, а вообще в системе?

— Из социального приюта, если я правильно помню выписку. — Она даже увидела перед внутренним взором фрагмент экрана пада с гербом в титуле. — Его нашел дорожный патруль Соленки, это на севере. Врачи диагностировали глобальную транзиторную ретроградную амнезию, подержали немного под наблюдением и прислали нам. Остальное вы знаете.

— Вы в это верите? — Чан прокурорски уставился на нее сквозь толстые линзы, от этого стало слегка неуютно. — Что дело было именно так?

— Почему я должна не верить? Не с неба же он свалился. В отделе кадров есть личное дело, там все это изложено более подробно — где, когда, во сколько. Ранее он в систему не попадал, у полиции на него тоже ничего нет. Обычный потеряшка.

— Вы знаете людей, которые подписали сопроводительные документы в наш интернат? Они… существуют?

Аглая не удержалась и прыснула.

— Мистер Чан, что с вами? То есть как это — существуют? Хотите сказать, что документы поддельные?

— По-вашему, этого быть не может?

— Конечно, нет, и людей этих я знаю, и подписи их видела неоднократно, можете мне поверить. Я им отчитываюсь раз в год, мы встречаемся и даже пьем кофе. Уверяю вас, они совершенно реальны. А что вас смущает? И почему именно он?

Чан снова потоптался, точно медведь возле дупла с медом, охраняемым пчелами.

— Да так. Сегодня за ужином Тибальд Лонгер попросил его перебросить ложку для торта. Лаудер бросил и размазал торт по столу. Точнее, ложек было несколько, но тем не менее.

— Эрне бросался ложками в столовой? — удивленно уточнила Аглая. — На него это не похоже.

— Не совсем бросался, его попросили, точнее, даже не его, просто он…

— Форменное безобразие! — перебила его Аглая, сдерживая смех. — За порчу торта нужно сделать выговор. А Тибальду запретить затевать игры в столовой, для этого есть другие места. Это вся проблема? Или еще что-то?

— Знаете, я служил в армии, — вдруг зачем-то сказал Чан. — Я знаю, что это такое — с пяти метров поразить цель метательным снарядом. Особенно не предназначенным для этого, особенно тремя в ряд.

— Уверена, все вышло случайно, — отмахнулась Аглая. — Мальчишки часто хулиганят, но без злого умысла, Эрне просто не рассчитал силу. Если хотите, я поговорю с ним.

— Нет-нет. — Чан снял очки и снова нацепил на нос. — Знаете что, давайте просто оставим этот разговор между нами. Возможно, я действительно ошибаюсь. Не стоит придавать значения моим словам. Доброй ночи, мисс Аглая. Извините за беспокойство.

— Доброй ночи.

Она закрыла за Чаном дверь и вернулась в кровать, почему-то вспомнив, что ни одного вопроса об адаптации найденного ребенка до сих пор из социальной службы не поступало. Обычно интересуются хотя бы для отчетности, а тут точно забыли. Надо будет самой напомнить. Ей ведь есть чем гордиться: учебные показатели у мальчика выше среднего, педагоги в один голос говорят, что ребенок сообразительный, память хорошая, а поведение примерное. Что ему еще надо, этому Чану? То толстовство какое-то, то секта, то армия, навыдумывает бог знает чего. Двенадцать лет или пятнадцать — это же еще дети. Нет, ложками бросаться нехорошо, она согласна, но в целом — чушь собачья.

* * *

«Мистер Кристерсон, добрый день. Мне дали ваш номер в полиции Соленки, мое имя Луис Чан, я преподаватель в школе-интернате для сирот. Знаю, что вы сейчас не на Гемме, но все равно хотел бы задать вам несколько вопросов. Это касательно мальчика, которого вы нашли год назад на севере Чуса, он теперь учится у нас. Можно?»

«Само собой, док, спрашивайте, помню этого мальчонку. А что с ним? Удрал?»

«Нет, все хорошо, он на месте и даже здоров. Вы не заметили ничего странного в тот момент, когда его нашли? В одежде, поведении или каких-нибудь еще приметах, которые вам, как полицейскому, бросились бы в глаза?»

«Да вроде нет, пацан как пацан. Не помнил, правда, из прошлого ни хрена, но это он так сразу и признался, что, мол, у меня проблемы, парни. Хотя и без этого было ясно, что проблемы, иначе с чего бы мальчонке в четыре утра на улице под дождем стоять. Ну и врач потом подтвердил тоже, что парень ничего не помнит».

«Совсем ничего не помнит, но свое имя назвал?»

«Не, имя ему я придумал, а уж фамилию он сам сочинил, головой по сторонам покрутил, ну и взял от балды. А в чем дело? Ищет его кто? Родные объявились?»

«Пока нет. Это на случай, если будут искать. Социальная служба со всеми вопросами направляет к вам, в полицию, а в полицейском участке по техническим причинам пропала часть данных на сервере, восстановить так и не удалось, остаются только личные контакты. Спасибо, что уделили время, вы очень помогли».

«Не за что, док. Передавайте пацану привет от меня, скажите, что я его помню и желаю удачи».

Чан посмотрел еще раз на чужую аватарку, поставленную в мессенджере вместо фотографии, — чьи-то ботинки на траве, но самого человека не видно, вместо него от носков обуви вытянулась вперед и машет рукой длинноногая тень, — и удалил контакт.

Глава 6. Tabula rasa

Генерал Шепард не опаздывал, если сам назначал время. Гелбрейт крайне удивился, когда Перкинс развел руками и сокрушенно замотал головой.

— Не возвращались, — сказал он. — Ни сам генерал, ни молодые господа.

— Я, пожалуй, здесь подожду, — Гелбрейт позволил взять у себя пальто. — Ноге все равно нужен отдых.

— Конечно, сэр. Гостиная в вашем распоряжении.

Роль гостиной в частной, и потому закрытой для посторонних резиденции Шепардов выполняло пространство первого этажа, оно заканчивалось лестницей на второй этаж — травертиновой, с невысокими частыми ступенями, широкими в начале, сужающимися в середине, и с разбежкой в обе стороны наверху. Латунные штанги прижимали к изгибам ступеней ковровую дорожку. За счет большого количества окон и умело рассчитанной перспективы холл казался огромным, а лестница — бесконечной. Второй этаж был приватным, помимо большой и малой гостиных, столовой, кабинета и библиотеки он включал в себя хозяйскую и гостевые спальни. Третий этаж по изначальному плану назывался детской, но лучшее название этому помещению дали слуги — «полигон». Генерал редко туда поднимался, предпочитая вызывать Бена к себе, особенно после того, как сам заказал внуку портативную химическую лабораторию. У «полигона» имелся свой выход на улицу — маленький винтовой спуск в углу стены. Делался он в свое время по просьбе сына генерала Шепарда, Николаса, считавшего непременным и главным атрибутом любого настоящего дворца тайный ход.

Гелбрейт поставил палку к стене и занял удобный «вольтеровский» диван с высокой и загнутой по краям спинкой — в нем сидящий был полностью скрыт от глаз входивших, но сам при небольшом наклоне мог увидеть всех. Нога перестала ныть, выказав себя вполне благодарным органом.

Нику было около трех лет при закладке дома и двадцать семь, когда его не стало. Гелбрейт чаще вспоминал его малышом, чем тем, кто лежал в гробу под знаменами. Все семейство Шепардов по мужской линии наследовало одни и те же черты — светлые волосы, зеленоватые глаза, жесткую линию рта при достаточно мягком подбородке. Из-за этого внук генерала с самого рождения вызывал у Гелбрейта пугающее чувство — словно время откатилось вспять на четверть века, и он опять держит на коленях Ника. Иллюзию разрушала разность характеров — Ник был открытым и мягким, Бен пошел характером в деда. Может быть поэтому коротких отношений с последним не сложилось. Шепард-младший чувствовал эту неловкость, был вежлив — и только.

Солары Аякса через шесть окон со всех трех сторон снабжали светом тропические пальмы в высоких вазонах, украшавших простенки. Все в отделке холла было двух оттенков — слоновой кости и мореного дуба. Черное и белое, если не вглядываться в нюансы. На момент строительства резиденции Урсула уже была признана Викторией, и на наивный вопрос Гелбрейта, зачем для частных апартаментов выбирать в качестве отделки ненавистный владельцу еще со времен учебы в Викторианской Военной Академии стиль, Шепард-старший без улыбки ответил: «Чтобы не замечать ее».

— Перкинс! — крикнул Гелбрейт с дивана в сторону прихожей. — А что за молодые господа гостят в доме?

— Мистер Бен с другом, — с готовностью отозвался скучавший в одиночестве прихожей Перкинс. — В училище каникулы, они приехали на один день, сегодня участвуют в регате, завтра отбывают в Карассу, а потом в Эстебур. Вернутся только к концу месяца.

— Эстебур? — засмеялся Гелбрейт. — Ну да, конечно, кто не мечтал найти сокровища. Только месяца может не хватить.

— Мистер Бен утверждает, что его метод абсолютно точный, — слуги почему-то безгранично верили во все проекты младшего Шепарда. — Принести вам выпить, сэр?

— Если только кофе, пожалуйста.

Перкинс обрадованно удалился. Гелбрейт прикрыл глаза, задремал, вздрогнул от того, что входная дверь энергично бухнула в стену и только после этого огласилась звоном запоздавшего старомодного колокольчика.

— …И ни за что не согласился, — закончил какую-то фразу, начатую за дверью, голос Бена. — Я не стал тогда спорить, дал ему каталог, этот кретин ткнул в самый мощный мотор из всего перечня. Когда я его оплачивал, он ухмылялся так, словно кубок у него уже в кармане. Ну и представь, яхты на старте, дроиды поспешно монтируют ему этот волшебный движок в моторном, а при запуске — бац! Корма заваливается и уходит под воду!

— При заявленной мощности он должен был весить где-то полторы-две тонны, — предположил второй голос.

— Именно!

Под хохот Бена андроид понес через холл к угловому лифту два чемодана с яхтенной экипировкой и спасательные жилеты, пропустив выходившего из буфетной с подносом Перкинса.

— Доброе утро, господа, — приветствовал тот молодежь, невозмутимо наблюдая за тем, как Бен перехватывает с подноса предназначенную гостю дольку шоколада. — Вам бы переодеться до наступления простуды, на вас сухого места нет.

— Дед дома? — жуя, перебил его Бен.

— Еще не возвращался.

— Ясно. Несколько слов о перспективах развития яхтенного спорта плавно перешли в банкет для учредителей. Это надолго.

Гелбрейт наклонился вперед, чтобы посмотреть на вошедших. Оба друга были в командной форме участников регаты, синей с золотым; по символам на спинах и рукавах читались должности в команде — рулевой и тактик, хотя Гелбрейт не был уверен, что правильно помнил эти обозначения, может быть, второй знак означал питсмена. Волосы у обоих были мокрыми.

Бен стащил у Перкинса с руки салфетку, вытер виски и шею, после чего подошел к зеркалу причесаться.

— И теперь скажи, что хороший тактик — это не половина успеха! — заявил он отражению друга, ткнув в стекло расческой. — Два года мы дальше четвертого места не продвигались, а стоило заменить тобой эту бездарность Монка…

Он вдруг запнулся, проглотил остаток фразы и резко развернулся в направлении дивана. Гелбрейту пришлось отложить палку и встать, чтобы его не сочли подслушивающим. Лицо Бена мгновенно стало вежливой маской, перенятой им у деда.

Насколько же они похожи и как он, оказывается, их обоих хорошо знает, и деда, и внука…

— Извините, сэр, — сказал Бен, направляясь к нему. — Увлеклись разговором. Познакомьтесь, это Эрне Лаудер, мой друг и однокурсник.

Гелбрейт, как бывший полицейский, задумался, сам ли Бен расшифровал чашку на подносе Перкинса в нужную сторону или друг в зеркало подал ему какой-то знак, которого он, Гелбрейт, со спины не заметил? Последнее было вернее, если вспомнить, как резко Бен оборвал разговор.

— Лау, мистер Гелбрейт, главный дипломат Урсулы.

— Большая честь, сэр.

— Чувствую, будет кому передать это звание, — засмеялся Гелбрейт, забирая кофе с подноса Перкинса, прежде чем развернуться к подошедшему приятелю Бена. — Вашу команду можно поздравить? Полная виктория?

Он шутливо приподнял чашку, словно там было вино, которое он собирался выпить, но до рта не донес. Бен недоуменно посмотрел на него, перевел взгляд на друга, и уже открыл рот, как Гелбрейт опередил его:

— Первый раз на Аяксе, молодой человек? — вопрос адресовался Лаудеру. — Не жалеете о том, что сменили родную гавань на столичный шум?

— Аякс стоит своей цены, после него о родной гавани либо хорошо, либо ничего. — Лаудер отвел мокрую прядь со лба. — Составить вам компанию до прихода генерала, сэр?

— Нет, — помедлив, отозвался Гелбрейт. — Не нужно. Идите переодеваться оба, а то простудитесь.

Когда вопросы полицейской реформы и изменения программы полицейской Академии были решены, Гелбрейт воспользовался перерывом, пересев от стола в кресло возле камина. Там была хорошая вытяжка и можно было курить.

— Я смотрю, у Бена в этом году новая команда, — начал он издалека. — Результат впечатляет. Первый кубок на моей памяти.

— Новый у него только тактик, команда прежняя, — отозвался генерал. — Но кубок действительно взяли впервые.

— Хорошо знаете этого мальчика? Откуда он взялся?

Прежде чем ответить, Шепард-старший некоторое время наблюдал за тем, как разгорается имитацией огня огромный камин. Устройство бросало по стенам отсветы, меняя оттенок с каждым циклом, пока не остановилось на багровом адском пламени.

— Простите, упустил из виду, что вас, как бывшего полицейского, это может смутить. В некотором роде их дружба — моя идея.

Гелбрейт подавился бы дымом, если успел бы затянуться. Сигарета осталась дымить у него в пальцах, пока он подбирал подходящие слова.

— Ваша? — осторожно уточнил он. — В каком смысле?

— Слишком много вокруг Бена крутится всякой шушеры, — в голосе генерала проступила безграничная усталость. — Не хотел повторять собственных ошибок с Ником. Конкурс в училище уже за год до поступления Бена превышал все мыслимые границы, а в год поступления зашкалил бы совсем, поэтому я приказал организовать исключительно региональный набор с выездными комиссиями. Бену узнать о жизни из первых рук в сто раз полезнее, чем видеть битву кошельков за вторую койку в своей комнате. Особенно если место официально занято. О том, что на самом деле оно свободно, до окончания училища Бен догадаться был не должен.

— А Лаудер? — не удержался Гелбрейт.

Генерал поморщился.

— Он выглядит неглупым, и до сих пор у меня не было повода жалеть о принятом решении. Жизнь удивительно складывает узоры в калейдоскопе случая.

— Пожалуй, — согласился Гелбрейт, лихорадочно соображая, не для него ли эта проверка устроена. — Однако Бен по окончании училища может решить совершенно иначе, что тогда? Или там настолько из низов, что это говорит само за себя?

— Только вы поймете насколько. — Генерал поднял на Гелбрейта такие же зеленоватые глаза, как у Бена. — Марахси.

Мумбайская волна разбилась о черные каменные пальцы, поднятые из воды в жесте отчаяния, и с шипением всосалась в стыки плит на полу, уходя в землю безвозвратно.

— Да, ниже некуда, — эхом отозвался Гелбрейт. — Вы уверены?

— Нет, только подозреваю, потому что мои дрифтеры налетели на рогатки, наставленные такими же дрифтерами, — усмехнулся генерал. — Не то ирония судьбы, не то Бен принял решение раньше, чем я думал. Посмотрим, что из этого выйдет.

Гелбрейт выбросил окурок в высокий тубус, прибор аннигилировал его, на секунду победив адское пламя ослепительно белым светом своей вспышки.

— Будем надеяться, все обойдется, — сказал он генералу.