Ночь в духоте

Глава 1

Бессонная летняя ночь. Виктор суетливо ворочался на своей кровати, переворачиваясь с одного бока на другой. На улице шумели деревья. Было душно и хотелось открыть окно, но еще было жаль вставать с кровати и по дороге к окну, растерять частицы сонливости, скопившейся за часы лежания в темноте. Оставалось только продолжать лежать в духоте и стараться минимально двигаться, пытаясь поддаться немощной сонливости, мешающей заниматься какими-либо делами, но неспособной погрузить в сон. Виктор страшно не любил такие ночи, у него имелись некоторые проблемы с режимом сна, а потому, если ему удавалось не засидеться за работой после отбоя и пойти ко сну пораньше, время проведенное перед сном протекало вдвойне неприятно. Вроде как пожертвовал временем, что мог потратить на дела, дабы лучше выспаться, а в итоге ни того, ни другого, как заплатить за покупки в магазине и уйти без них. Может все-таки доползти до окна и приоткрыть его, разве минута на ногах может существенно повлиять на его возможность уснуть, после нескольких-то бессонных часов? От чего-то, даже такое незначительное действие казалось ему вымученным взаимодействием с окружающим миром, требующего собраться с силами и перешагнуть через себя.

Его комната – его мир, а за её пределами враждебная иная реальность, воплощающая собой безосновательно злое нематериальное чудище, эдакую «бабайку» желающую его схватить, непонятно для чего именно, но явно чего-то ужасного. Он с прискорбием насмехался над самим собой. Вроде как взрослый мужчина, а действительно ощущает нечто близкое к страху. И даже ни темноты, ни каких-то абстрактных чудовищ, а просто мира в котором он родился. Внешне напоминающий какого-нибудь жутковатого дядьку, которым самим можно детей пугать, да и не только детей, он словно сам оставался внутри ребенком. Хотя, даже дети не боятся мира в котором живут, не чувствуют себя в нем чужими. Сама мысль о том, что он опасается того, чего нормальный человек не должен вызывала у него тревогу. Может быть, пару сеансов у специалиста могли бы избавить его от этого, отравляющего жизнь, чувства, но так же его тревожило то, что страх на самом деле не был беспричинным, а хотел заставить его ощутить нечто важное, значимое настолько, что можно не ощущать вообще ничего, но не ощутить этого никак нельзя. А он просто боялся, вроде как что-то чувствуя, но не имея возможности понять этого, как выживший из ума старик на смертном одре, с которым пытается проститься его семья, а он глядя в стену требует у них выключить пугающую передачу на несуществующем телевизоре.

За окном, кажется, подвывал ветер, словно упрашивая впустить его в дом. Виктор перевернул подушку холодной стороной вверх и уткнувшись в нее щекой уставился в стену. Спать хотелось сильнее с каждой минутой, но казалось, что абсолютно все на этом свете мешает ему. По таким ночам в голову особо назойливо лезут всякие непрошенные мысли. И не просто какие-то неприятные мысли, а эдакий шум сломанного радиоприемника, каша из невесть чего, где слились во одно целое: мысли о будущем, желание почесать ногу, неловкие ситуации прошлого, чувство того, что затекла какая-то из частей тела и даже обрывки фраз услышанных за день, не несущие никакого смысла. Снаружи противно шумела трава, так как если бы в ней кто-то копошился или шагал, путаясь и пытаясь вырваться. И хотя в поселке Виктора полоумных всегда было в избытке, скорее всего, никто бы не стал в темноте ходить по давно некошеной траве под окнами. Когда-то его тревожили подобные звуки, и он даже подходил к окну, чтобы аккуратно из щели в занавесках посмотреть на их источник, но каждый раз не видел ничего, кроме обычной картины в виде неухоженной придомовой территории. Точно. Шум травы. Эхо его непрошенных мыслей так же напоминало ему шум травы. Он не желал слышать шум травы с улицы и тот настиг его внутри его же разума. В схватке между бессмысленным шумом и бессмысленным человеком шум победил безоговорочно. Оно и не удивительно, сколько было уже таких бессмысленных людей и теперь их нет, а трава как шумела, так и продолжает шуметь.

Слышался треск веток. В тишине ночи, когда пытаешься заглушить даже шум собственных мыслей, слух невольно цепляет всякие мусорные звуки, которые обычно никто не замечает. Эти же звуки свели на нет, очередной наплыв желания открыть окно. Если с закрытым окном потрескивание веток деревьев и кустов напоминает шум ломящегося через бурелом медведя, то с открытым окном такое музыкальное сопровождение точно не даст уснуть. К тому же из глубин подсознания отчетливо доносились образы чего-то определенно враждебного, не способного к диалогу и представляющего опасность если не жизни, то драгоценному спокойствию и комфорту точно. Некая часть Виктора с укором наводила его на мысль, что он просто пытается оправдаться перед самим собой. Да, конечно, шум мешать будет, разумеется дело в этом. Духота как в бане не мешает, а шум значит мешает. В такие моменты очень жалеешь, что не можешь дать внутреннему голосу какой-либо отпор, ни уйти, ни закрыть уши. «Как комарик укусит» - насмешливо прошептал ему внутренний голос. Какая же это все глупость. Глупость в комарике, который для чего-то должен его кусать, глупость в укусе, который он почему-то должен терпеть, каким бы незначительным он не был, глупость в голосе разума, насмехающимся над своим обладателем. И вообще - не пускать в комнату комаров тоже весомая причина оставить окно закрытым. Хорошая попытка, Витя, почти выкрутился, но как же сетка? Или может быть, ломающий ветки москит-переросток проломит её, в порыве выпить из тебя остатки всего живого?

Темнота комнаты, казалось, становилась материальной и наплывом черной густеющей грязи вдавливала его в кровать. Очень хотелось уйти от этого чувства, вместе с тем, другим ощущением, как если бы вся вселенная сократилась до размеров его комнаты и за её пределами ничего не существовало. Только мрачный аквариум заполненный темнотой, дискомфортом и унынием с телом Виктора на дне. Все сильнее хотелось выпустить эту смесь куда-нибудь вовне, а не обрастать ею, как покрытая илом жестянка на дне мелкой речки. Кажется, по водоотливу и окну стали прерывисто постукивать капли дождя. И хотя нарастающая духота давяще продолжала склонять его впустить влажную прохладу ночи, перспектива залить дождем подоконник и прилегающий к нему пол совершенно не привлекала. Стук-стук, стук-стук. Внешний мир осторожно, но навязчиво просился в гости. Куда еще хуже, не хватало только грозы и про сон можно забыть. Может иногда звук дождя кажется расслабляющим и убаюкивающим, но это явно не этот случай. Этот больше напоминал напирающий звук множества уведомлений о сообщениях, чье содержание непременно было не самым приятным или стук в дверь от соседа-скандалиста, нашедшего очередную причину затеять ссору.

Разум же Виктора рисовал картину, где он с родителями едет куда-то на электричке, а за окном льет дождь, капли разбиваются об стекло и рисуют причудливые узоры, все снаружи выглядит таким серым и холодным, но бесконечно глубоким и манящим так же как извергающее из себя воду небо. Темнеющее сине-серое небо, что тогда еще производило впечатление бескрайнего океана, а не казалось Виктору бетонными сводами саркофага. А внутри старенького электропоезда сиял ряд стареньких ламп. Часть из них светило холодным бледным светом, как светит лампа в операционной, часть светила слегка желтоватым светом напоминающим свет обогревателя, некоторые из них периодически затухали и загорались вновь, от чего детское воображение могло провести параллель между рядом одинаковых на первый взгляд ламп и гирляндой. Жарко гудели пыльные обогреватели из под сидений. Устало перешептывались между собой пассажиры, многие из которых засыпали или листали книги. Подобный контраст между тем, что внутри и что снаружи создавал особенное ощущение уюта. Все было совершенно обычным, но в тоже время казалось каким-то волшебным.

Нарастающий зной темной духовой камеры заставил краски оплыть, превратив картину в кусок грязного полотна, невесть какого цвета. Сколько бы художник не пытался прятаться в своих творениях, то, что заставило его туда бежать настигнет его. Неприятная действительность была игривым хищником, азартным охотником, позволяющим на несколько мгновений ощутить безмятежность, чтобы затем злорадно её разрушить. Очень хотелось прервать эту мучительную игру, замереть на месте и взглянуть в её бездонную пасть, посмотреть в каменные глаза, но правила устанавливает не он и в очередной раз вид кошмарной образины заставляет ощутить себя бегущим от волка зайчонком. А когда тот рухнет, потеряв последние силы, она обратится вороной с грязными перьями, что будет неспешно клевать еще живое тело, мерзко и громко каркая, глупо крутя головой и неуклюже скача вокруг на манер скомороха.

Валяясь на неприятно нагретой кровати, как закинутая на батарею половая тряпка, Виктор безнадежно задавался вопросом - как он тут оказался? Ему казалось, что лишь мгновение назад было то самое детство, когда мир казался простым и понятным, но от того не менее увлекательным, как вдруг произошла какая-то страшная катастрофа и теперь все кажется недостижимо сложным, неоднозначным, а вместе с тем угнетающе скучным. Как если бы ребенок засыпал в своей кровати, пока ему рассказывают сказку, но в середине истории книгу подменили и повествование изменилось на лекцию по профилактике гипертонии и тромбоза, с кучей незнакомых терминов и неприятными подробностями последствий.

А самая неприятная мысль заключалась в том, что подменили самого Виктора. Наказывая за излишнее любопытство, его настоящего похитили некие злые силы и унесли куда-то в сырые, бескрайние леса, вид которых некогда его очаровывал. И правда, чем сильнее тебе что-то нравится, тем неприятнее будет в этом разочароваться. Наивная детская природа с удовольствием дорисовывает картину мира так, как ей хотелось бы. Но миру нет никакого дела до того, чего кто-то там хочет, кем бы он не был. Поездка со станции «Так как мне хотелось бы» до станции «Так как оно есть» может стать самым неприятным маршрутом в жизни. И чем дальше расстояние между этими станциями, тем сильнее измотает пассажира дорога. А куда и откуда тогда ехал Виктор? Этого он не помнил, поэтому обрывочное воспоминание, по своему окончанию, выбрасывало его прямиком в действительность, как если бы конечной остановкой была темная комната и нет пути дальше. Этот подменный Виктор лишь отдаленно напоминал настоящего, тот Виктор был по настоящему живым и умел чувствовать. Был целой вселенной, его мысли не утихали ни на миг и рвались наружу. Этот же Виктор напоминал пустую жестяную банку, неспособную выдавить из себя ничего, за исключением противного хруста и заунывного гула на сильном ветре.

Может это и есть настоящий Виктор, а тот был обычным миражом станции «Так как мне хотелось бы» несуществующий за ее пределами? Кажется, он уже не был способен взяться за что-либо с энтузиазмом. Исчезало ощущение реальности происходящего, окружающая действительность больше походила на предопределенный злым роком алгоритм, эдакий механизм, частью которого был он сам. Он не мог полагаться на свои стремления, не верил в них, но и совсем ничего не хотеть не получалось и собственные желания казались ему навязанным издевательством. Нечто близкое к тому, чтобы пытаться глотать из пустой фляги, не имея сил остановиться, несмотря на полное осознание всей абсурдности этого действа. Не он шел к своим желаниям, а они безуспешно куда-то его волокли. Он не был человеком снова и снова обреченно толкающим в гору камень, несмотря на то, что тот неизбежно свалится, он скорее был самим камнем. Думая о предстоящих делах, он говорил себе «он там как-нибудь сам справится, без меня» только не о ком-то другом, а о себе самом, глядя на себя же как на постороннего, нечто чуждое, всего лишь одну из частей окружающей действительности, которую он мог лишь созерцать, будучи лишь отстраненным взглядом запертым внутри чужого тела.

Как резанная заорала дворовая кошка. Судя по звукам, дождь нарастал, падающие на сырую землю капли омерзительно чавкали. И чего ей в такую погоду не сиделось где-нибудь в подвале? Образ кошки одиноко бродящей среди дождя, на сильном ветре, не знающей куда ей подеваться усугублял чувство тоски. Темнота, порывы сильного ветра и беспрерывно льющаяся с неба вода, от которых никуда не уйти и не спрятаться, как бы сильно тебе не хотелось, оставляющие тебе лишь возможность завывать вместе с ветром и немощно упасть на землю, распластавшись среди грязи и стать ее составляющей. Не иметь сил пошевелиться, потерять свою форму, как старый обмылок на мокром краю видавшей виды раковины, покрытой налетом грязи и остатков сотен других таких же обмылков, растаять в жиже состоящей из того, что раньше было тобой, все больше превращаясь в часть этого непотребства, но при этом осознавать этот процесс, выступая эдаким зрителем собственной казни и свидетелем своих похорон. А окружающая холодная темнота вытянет хоботок вроде комариного и как через соломинку всосет эту массу в свою утробу.

Вопли кошки затихли, остался только шум веток и чавканье земли. Та словно причмокивая и прихлебывая пыталась выпить последнюю радость из всего сущего. Уныние разлилось по земле и укрыло все под своей толщей, превратив реальность в дно болота, растворяя в себе все в нем потонувшее, превращая некогда живое в пласты ила. Среди этого раскрывается гигантская пасть, лишенная малейшей привлекательности, грубая и несуразная, вроде пасти сома, тупая морда и два тусклых глаза, лишенных необходимости что-то видеть, напоминающих собой бездонный колодец. Открытая пасть втягивает в себя окружение и его обитателей как планктон. А Виктор в комнате как лежащий в яме, давно обглоданный скелет, с которого уже ничего не взять, но стремящиеся в пасть чудища потоки тоски обсасывают его косточки.

Дождь или скорее уже ливень начал заглушать собой все вокруг так, что шум дождя перестал быть шумом дождя, а стал просто шумом. Поток неприятных мыслей Виктора, падающий на него как водопад тоже стал просто шумом. Неприятных мыслей стало так много, что не успеешь опечалиться от одной, её заглушает еще пять последующих. В результате мысли напрочь потеряли смысловую нагрузку, оставив в себе лишь концентрированное чувство скорби. Так, погрузившись в этот поток, Виктор потерял счет времени и сам не заметил наступление рассвета.

Ночь прошла. Он даже не мог понять, удалось ли ему вздремнуть или он просто окончательно провалился в немую черноту, где ощущение обреченности перебивает собой способность осознавать себя. Хотя это не имело никакого значения, вместо прилива сил он чувствовал утомление, как если бы всю ночь разгружал вагоны. Вагоны неприятных переживаний. Виктор вышел из дома вдохнуть свежего воздуха, в надежде на то, что ему станет хоть чуточку легче. Он осмотрел улицу, самую обыкновенную для летнего утра, сухого утра. И не было ничего, что могло бы указать на продолжительный ночной ливень. Получается, что никакого дождя не было. Что же тогда шумело за окном? Что постукивало по водоотливу и оконному стеклу? Что заставило шуметь листья, если не череда падающих с неба капель? Что ломало ветки кустов и что так противно чавкало, если почва тверда от сухости? Что навязывало ему мысли открыть окно? Очередной повод усомниться в своем здравомыслии. Чувство, что произошло нечто естественное, но при этом недоступное его понимаю, вызвало у него ощущение собственной неправильности. Возможно, посмотри он на это как на новую грань никогда не перестающего удивлять мира, он бы смог вернуть себе толику вкуса жизни. Но ему это казалось очередным нелицеприятным жестом, он не может понять, он вне курса дел, это все не для него, он лишний и ему тут не рады. Наверное, встань он открыть окно, узнал бы, а теперь это останется загадкой. Очередной пугающей неопределенностью в жизни Виктора. Что-то подсказывало ему, что если он не сделал этого в эту ночь, то второго шанса уже не представится. Неважно, что могло быть, все это утекло в никуда вместе с каплями непрошедшего дождя. Иногда чувство того, что ты упустил возможность ощущается даже острее потери чего-то, чем ты обладал. Все-таки стоило открыть окно.