Минёр стереотипов

Вместо Предисловия

В мировой литературе,

Если тщательно искать,

Встретишь всё: рассветы, бури,

Смерть, любовь и благодать.

Чувства, образы, герои,

На сюжетном вираже,

Тужась, тащат за собою

Воз из штампов и клише.

Ты начнёшь любую фразу,

Излагая личный взгляд -

Собеседник вспомнит сразу

Пять банальнейших цитат.

Иль, прочтя пролог поэмы,

Список действующих лиц,

Угадаешь непременно

Смысл оставшихся страниц.

Путь читателя сокрытый

В предсказуемости прах...

Я - минёр стереотипов.

Приготовились? Ба-бах!

КАБЫ

Евсей Кожемякин держал мясную лавку на углу базарной площади. С виду был он невысокий, коренастый мужичёк с огромными лапищами. Коммерция его процветала. Но не только ввиду прибыльности. Ибо он не просто торговал мясом, салом, колбасами и требухой, но делал это смачно и аккуратно. Вечная улыбка на лоснящемся лице светилась искренней доброжелательностью, приветливостью ко всякому покупателю. А всяческие присказки да прибаутки превращали посещение мясной лавки в приятное общение.

Аполлинарий Фоминский служил учителем русской словесности в местной гимназии. Его стройность граничила с худобой, а манера одеваться выдавала натуру восторженно-романтическую. Страсть его к различным изящным искусствам выражалась в том, что большую часть заработка он тратил на книги и театр. Впрочем, гимназисты его боготворили, ибо никто не мог столь красочно продекламировать по памяти стихи любого поэта, притом как русского, так и иноземного, а затем увлечь ярким рассказом об авторе и обстоятельствах написания данного сочинения.

Евсей Кожемякин отличался завидным здоровьем, что относил к благопристойной жизни и здоровому питанию. Оно и понятно. Откуда же в мясной лавке взяться недоеданию? Порою, дабы убедить сомневающегося покупателя в свежести товара, он мог со словами «да, помилуйте, сударыня, что ж я – враг себе?» у всех на глазах отрезать кусочек от свежей сырой печени и тут же съесть его. Да с таким причмокиванием, что устоять перед покупкой было невозможно.

Аполлинарий Фоминский бывал часто простужен, что многими относилось, во-первых, за счёт его удивительной непрактичности в одежде и пропитании, а, во-вторых, ввиду предпочтения им книжного затворничества в снимаемом флигельке здоровым прогулкам на свежем воздухе. «Зато пищей духовной полнится душа моя, а единожды устроенное пиршество стоит и месяца поста» - пояснял он вопрошающим.

Евсей Кожемякин с раннего утра до самого вечера был в своей лавке и частенько примечал, как спешит в гимназию Аполлинарий Фоминский в развивающемся плаще, прижимая локтем к боку очередную книгу, дабы поразить аудиторию изящностью слова. В такие минуты Евсей замирал на краткий миг и задумывался: «Вот живу я день за днём среди достатка и сытости. Здоров и весел. И вроде бы, всё хорошо. Но выйдешь в воскресный день на реку, посмотришь на облака чудные, луга цветущие, и такой восторг в душе подымается, а выразить – слов нет. А вот господин Фоминский – тот может. Кабы мне вот так! Да уж где там».

В те же самые мгновения Аполлинарий Фоминский, спешащий на службу мимо мясной лавки Кожемякина, стараясь не подать вида, самозабвенно вдыхал запах свежей колбасы и думал: «Сколь не прекрасны познанные мною словесные изыски, сколь не вдохновляющее действует на меня всякое произведение истинного искусства, но, порою кажется мне, что бренное тело моё не способно более воспринять красоту и гармонию, ежели завтрак мой и далее будет составлять лишь пустой чай. А вот господину Кожемякину такое, верно, не ведомо. Кабы одну недельку пожить так, как он! Да к чему мне эти пустые фантазии».

Врачебная ошибка

Тяжёлой хворью угнетаем,

Отёкший, слабый к трём годам,

Запуган всем, что окружает,

Я был свезён к профессорам.

Меня ощупав и обстукав,

Прочтя все записи коллег,

Моим родным весомо, скупо

Вещали: «Шансов в общем нет.

Весьма печальная картина.

Едва ль дотянет до пяти…»

Но просто ждать моей кончины

Мои родные не смогли.

И были снадобья, дороги

В спасительной жары края…

Живу, отпущенные сроки

Десятикратно превзойдя.

Прогнозы слушаю с улыбкой

Усвоив, что среди чудес

И жизнь – врачебная ошибка

На фоне замысла Небес.

Трактирная сказка

Как-то раз мадам Софи, вдова бригадного генерала, праправнучка драгунского полковника, служившего ещё императору Бонапарту, сидела в небольшом придорожном трактирчике в малоизвестном местечке Со под Парижем и размышляла о жизни. А поразмыслить ей было о чём...

- Здравствуйте, однако,- улыбнулся ей незнакомый китаец, расположившийся за соседним столом. Мадам сперва удивилась нежданной любезности, но затем поняла, что, всматриваясь в своё прошлое, она случайно устремляла взгляд в сторону чужестранца. Это знакомство не сулило ей каких-либо перспектив, но и ни к чему не обязывало. Потому мадам и решила учтиво поддержать случайный разговор.

- Наверное, не легко путешествовать по нескончаемым дорогам с такой поклажей, сударь?- спросила она, обратив внимание на большой мешок, лежавший у ног китайца.

- О, совсем нет, совсем нет. Я - странствующий монах Ци-Ци. Я путешествую по свету и то, что мне нравится, кладу в этот мешок. Меня так и прозвали: хотей - холщовый мешок. А поскольку я и то хотей, и это хотей, и даже разэто хотей, в моём мешке уже собран целый мир. Но я, хоть и странствующий, всё же монах. И я привожу всё собранное в порядок, ищу гармонию между всеми предметами во Вселенной, но не могу, не имею права ничем пользоваться. Только - хотэй.

- Вот ведь азиятская ...!- видимо выругался лохматый бородач из глубины зала. Что-то подобное мадам уже слышала когда-то в марсельском порту и теперь попыталась вспомнить: какой же флаг был над кораблём, исторгавшим подобные фразы? Но тщетно. Скорее из чувства досады она решила вступиться за своего философствующего собеседника.

- Не слишком ли вы резки в суждениях, сударь?!- произнесла она

- Да какой там! Это же надо: всё собрать и ничем не пользоваться! Вот я, русский бродяга Фадей, всем пользуюсь, а ничего не имею. И ведь не больно-то и хотелось! По мне, так лучше лежать где-нибудь в тёплой избе на печи да пряники с киселём уплетать. И никакие почести, богатства, философии не надобны! Ан нет. Невесть откуда возьмётся эдакий баламут и ну подначивать: а слабо тебе то, а слабо тебе это? Ну а я-то заводной, да и сноровкой Бог не обидел: и то могу, и это могу, и разэто могу. Меня так и прозывают: могуй. Что хочешь сделаю, что хочешь достану и людям раздам. А накой оно мне? Только суму оттягивать. Вот ремесло - оно есть-пить не просит, а само кормит. Так-то, барыня.

Мадам Софи не всё поняла из речи бородача, но эти две нежданные встречи вновь навели её на меланхолические размышления о различных сторонах жизни. Она, вдовабригадного генерала, праправнучка драгунского полковника, служившего ещё императору Бонапарту, смотрела на обитателей полутёмного трактира и задавала себе вопрос: найдётся ли сейчас в Париже, да что там - во всей Франции мужчина, сочетающий в себе философскую мудрость и умеренность с широтой души и сноровкой, тот, в котором бы жили в согласии Хотэй и Могуй?

Предложение

Несмотря на огромную разницу в возрасте

И следы седины у меня на усах

Я прошу вас сегодня, отбросив условности,

О взаимности в пышных цветущих лугах.

Ваша свежесть с моим-то накопленным опытом,

Да при знатности наших обоих родов

Нам позволят весь мир огласить визгом, топотом

На нас очень похожих дочурок, сынков.

И они свою жизнь проведут в светской роскоши,

Уваженье имея влиятельных лиц,

А на разных бродяг или грязные пустоши

Будут чинно смотреть лишь с журнальных страниц.

Я уже умолчу о наградах и почестях.

Но поверьте, что будет всё именно так.

Соглашайтесь. Путей нет иных в нашем обществе

Для породистых и чистокровных собак.

Присказка

Шарль возвращался домой с площади с ощущением подавленности. Хотя, собственно, винить было некого. При его неприязни к всяческим изуверствам, в этот раз он специально решил присутствовать на казни. И, значит, наверняка знал о том, что должно произойти. Но одно дело — знать это в общих чертах, и совсем другое — стать очевидцем, увидеть всё своими глазами, опустить в копилку жизненного опыта личные впечатления. О, этого теперь хватало в избытке! Перед ним до сих пор яркими видениями проплывали картины увиденного только что...

Вот площадь, заполненная возбуждёнными горожанами, ожидающими необычного зрелища. Одни из них просто любопытствуют, другие жаждут испытать и выплеснуть яркие чувства, третьи тихо радуются, тому, что не их сегодня настигнет рука палача. Наконец проносится ропот: идут...

И из-за старой башни появляются солдаты с алебардами, сопровождающие преступника. Тот идёт ссутулившись, бросая одичалый взгляд на негодующих горожан. Солдаты шествуют не спеша, давая возможность народу выплеснуть гнев по приемлемому поводу, но не допустить стихийный самосуд. Да и грязный, затравленный человек в кандалах не торопится, ибо идёт к эшафоту. Он не плачет, не просит пощады. Только ощеривается и бросает затравленный взгляд в ту сторону, откуда прилетел особенно меткий камешек мальчишек из толпы. Вероятно, признания добились от него отнюдь не уговорами и призывами к совести, так что сил у него почти не осталось.

Вот процессия подходит к сколоченному помосту, и преступника передают в руки палача. Все замерли в ожидании оглашения приговора. На середину площади выезжает глашатай. Теперь всё внимание собравшихся устремлено на него. Гордо выпрямив спину, глашатай с достоинством достаёт и разворачивает свиток. Откашлявшись в кулак, он начинает читать судебное решение.

«На основании поступившей жалобы от плотника Дюбуа и проведённого по этому делу следствия правосудием было установлено следующее...». Толпа, уже несколько дней питавшаяся лишь многообразными слухами, замирает. Лишь самые престарелые жители, боясь что-то пропустить, периодически переспрашивают: что-что он сказал? Толпа шикает на них, боясь пропустить хоть слово. А глашатай продолжает: «... выследив означенную девицу Дюбуа, когда она гостила у своей тётки, вдовы лесника, подкараулил и напал на неё возле дома, избил до полусмерти, а затем обесчестил. После этого таким же образом надругался и над вдовой...».

Глашатай делает паузу, чтобы передохнуть. А в толпе начинается движение. Горожане обсуждают услышанное. Кто-то сочувствует горю семьи Дюбуа, кто-то сравнивает услышанное с ходившими по городу слухами, кто-то в страхе за своих дочерей шлёт новые проклятия стоящему на эшафоте преступнику. Гневный шум на площади нарастает.

«Тихо! - вновь подаёт голос глашатай. Толпа замолкает. Теперь всех волнует решение судьи. Не вслушиваясь в долгое вступление из обязательных казённых фраз, люди ждут заключительной фразы, определяющей то, что будет происходить после.

И вот она! «... и приговорить виновного к смертной казни в соответствии с законами и древними традициями нашего края. Приговор привести в исполнении сразу после оглашения», - заканчивает глашатай и важно сворачивает свиток. По площади проносятся возгласы «так его», и все снова оборачиваются к эшафоту. Палач срывает осуждённого рубаху, вспарывает ему живот, засыпает в зияющее чрево приготовленные заранее камни, а затем грубо зашивает рану. Преступник валится на помост, где он будет умирать в муках ещё некоторое время. Большая часть горожан, не дожидаясь его кончины, расходится по домам. Им нужно теперь всё обсудить с соседями и домочадцами...

Шарль покинул площадь в числе первых. И весь путь до дома его разум, пытаясь возобладать над ошеломлённым сердцем, искал ответы на простые вопросы. Можно ли было избежать трагедии? Неужели ни родители, ни тётка не могли предположить, что совсем юную девушку могут подстерегать опасности? Зачем было вообще отправлять её в это злополучное место? Возможно ли было как-то предостеречь её? И не только её...

Добравшись до дома, Шарль осел в кресле у окна. Он вспоминал, как безо всякого сожаления отверг карьеру адвоката, хотя отец, парижский судья, прочил ему большое будущее на юридическом поприще. Но Шарль более желал заниматься светлыми и изящными сторонами жизни, чем трагическими последствиями низменных страстей. Ах, если бы можно было воспарить над всей этой тьмой, грубостью и ненасытностью, улететь на вечно цветущую поляну! Но увиденное и услышанное сегодня на площади с одной стороны сковывало беспомощностью перед Злом, с другой — требовало каких-то незамедлительных действий. Но как противостоять вечному злу? От тягостных раздумий его отвлёк подбежавший сын.

Папа, где ты был?Я был на площади.Говорят, там казнили разбойника?Не совсем так... Там казнили страшного, кровожадного волка. Видишь ли, жила-была девочка. И звали её Красная Шапочка...

О верности

Я не то, что не помню час –

Даже год уже позабыла, -

Тот, когда чуть прищурив глаз

Мне судьба дверь твою открыла.

Ты ведь сам меня призывал

Чуть не каждым своим поступком.

Всё, что мило мне, восхвалял,

Да притом за сутками сутки.

Не хотел меня замечать

Ты сперва. Только я объятья

Распахнула. Затем опять,

Увлекая тебя к кровати.

И с тех пор столько зим и лет,

Где б ты ни был, неугомонный,

Я тебя не бросала, нет.

И могла о себе напомнить.

Посторонним не место здесь.

Наш союз осенён судьбою…

Я, Хроническая болезнь,

До конца останусь с тобою.

Сумеречный охотник

Он заметил её издали. Да иначе и быть не могло. Лю­бой случайный прохожий обратил бы внимание на неё, такую одинокую на серой облезлой скамейке пустынного вечернего сквера. А уж опытный взгляд бывалого охотни­ка, выходящего в осеннюю промозглость только ради встре­чи с такими, как она... Нет, ошибки тут быть не могло! Это была добыча, созданная для него. Теперь оставалось толь­ко уверенно и непринужденно подойти, протянуть руку, кос­нуться желанных, всегда живших в сознании форм паль­цами, затем схватить властно, уверенно и завладеть.

Он искал их каждый вечер, а порою и в ранние предут­ренние часы, неторопливо проходя вместе с редкими в эту пору прохожими по паркам, автобусным остановкам, плат­формам электропоезда. Да мало ли где еще! И почти всегда находил их. Блестящих, неизвестно каким ветром занесён­ных в провинцию из обеих столиц. Местных, зачастую весь­ма неряшливых, а то и откровенно грязных, брошенных злою рукою судьбы в безлюдные сумерки. Ему нравились любые. Что скрывать, он любил свое дело и выполнял его с одинаковым внутренним трепетом, как от самого процес­са, так и от поиска.

"Не опоздать бы, - пронеслось в его голове, - а то мало ли вольных охотников на такую соблазнительницу, маячащую между двух фонарей. Ведь первая за сегодняшний вечер! А известно: как начнёшь - так и продолжишь".

И вот до вожделенной скамейки остались последние метры. Он уже прикрыл ее собой, и даже случайный свиде­тель ничего не заметит. Шаг. Второй. Протянутые пальцы обвились вокруг её горлышка.. И первая темная бутылка из-под пива опустилась в потёртую сумку Замухрышкина.

"Ещё три - и вот тебе буханка хлеба, - с благоговейным наслаждением подумал он. - А то и на пивко насобираю. Оно ведь как начнёшь...".

Колыбельная на барабане

В этот час, когда звёзды в ночи так призывно мерцают,

А весь город предстанет вечерний надев туалет,

Я исполню тебе колыбельную на барабане,

Предпочтя и гитарам, и скрипкам такой инструмент.

В эту ночь с нерастраченным пылом и жаром желанья

Буду петь под балконом и на барабане играть.

Пусть же станет привычным тебе этой песни звучанье.

Вспоминай же её всякий раз посмотрев на кровать.

Ну а если к тебе в эту ночь не придут сновиденья,

И бессонница снова напомнит тебе обо мне,

Ты сквозь сумрак ночной выходи на призывное пенье.

Мы под ручку пойдём прогуляться с тобой при луне.

Пилигримы

Фёдор Викторович и сам не понял, как попал на это мероприятие. Нет, формально его уговорила жена. Она у него любительница «прикоснуться к прекрасному и таинственному». А тут предлагался полный комплект: встреча с дамой, совершившей паломническую поездку по святыням Православной церкви в Земле Обетованной. Да ещё с многочисленными фотоиллюстрациями! Это же просто праздник! Притом как для любителей экзотики дальних стран, так и для трепетно верующих.

Но дело в том, что сам Фёдор ни к тем, ни к другим себя не относил. В бытность свою на военной службе он побывал в экзотических местах Африки и Азии, когда они становились «горячими точками». И многое там повидал с той изнанки, которую не принято выставлять напоказ бесчисленным туристам. Так что на сегодняшний день он уже утратил всяческие романтические иллюзии и верил только в себя, свои силы и возможности. Видимо потому и вышел в отставку с началом эпохи перемен. А, может быть, начальство заметило, что в дополнение к лозунгу «Выполнить приказ любой ценой!»у него стала проскальзывать менее патетическая фраза «И постарайтесь сберечь себя». Ибо знал он, каково терять, быть брошенным, и смотреть в глаза недождавшимся. Впрочем, это всё осталось где-то в прошлом. А сейчас он слушал восторженный рассказ незнакомой женщины, описывающей и показывающей на большом экране библейские святыни.

Сначала в душе Фёдора преобладал скептицизм. Он всё выискивал несоответствия, не состыковки и подтасовки фактов. Как-то, даже прямо спросил: «А как узнать, что именно на этом камне молился Иисус?». На что рассказчица не смутилась и ответила, что свидетелей, конечно же, не осталось. А потому – это вопрос личной веры. Кто ищет духовной опоры в жизни – обязательно её найдёт. Как и тот, кто живёт, снедаемый недоверием – тоже найдёт к нему причины. Фёдор даже немного обиделся, но потом вынужден был признать, что она права.

А недавняя паломница продолжала приобщать слушателей и зрителей к культурно-историческому наследию человечества. И евангельские события незримо наполняли небольшую аудиторию. Будто и не было двух тысяч лет. Словно это была обычная лекция о положении на Ближнем востоке, притом, о событиях буквально вчерашних. Вот оно – место благовещения. А здесь ангел явился пастухам. А вот то место, где Иоанн крестил Спасителя. Рассказчица не скупилась на подробности. Потому и на демонстрируемых фотографиях собравшиеся могли увидеть не только храмы и святыни, но и пейзажи со скудной растительностью, и жилые кварталы восточных городов, и песчаную бурю, превращавшую небо в матовый купол, и солдат на контрольно-пропускных пунктах, и арабские надписи на стенах.

И тут Фёдора перетряхнуло. Нет, это был не религиозный экстаз. Совсем другое. Он с какого-то момента провалился в своё прошлое на десятки лет. В Израиле он не бывал. Но оливковые рощи, банановые побеги, финиковые пальмы, арабы с автоматами, простреленные дорожные указатели, да и сама красноватая выжженная палящим солнцем земля казались знакомыми. И перед его взором стали всплывать похожие картины. Сирия, Египет, Ангола, Афганистан. Словно в его с детства любимых задачках для досуга «найди десять отличий». И отличий было мало. А ведь столько лет прошло…

И с этого момента он совершенно иначе стал слушать рассказ и смотреть фотографии. Да, это всё действительно могло произойти. Ведь в чем, собственно, отличия? В названии городов, стран, империй? В вооружении солдат? Но ведь люди, как и порождаемые ими верования, интриги были и, видимо, остаются прежними. Как и отношение к власти, к инакомыслящим. Как и смятение в рядах, лишившихся предводителя. Как и бюрократическая переписка между чиновниками. Как и кровопролития за обладание призрачным символом. Как и суеверный страх возмездия за творимые бесчинства или поругание чужих святынь. Фёдор теперь слушал вовсе не библейские сказания, а донесение о положении на соседнем участке вооружённого конфликта. И сопереживал проповедникам, за муки причисленных к лику святых, так же, как бойцам из другой команды быстрого реагирования, воевавшим за великую идею. А откуда отдавали приказ – из Горнего Мира или же из Генерального штаба – это и есть отличие. И припомнились ситуации, когда, вернувшись из очередной тяжёлой командировки, ребята говорили «чудом выбрались». И с готовностью верилось в то, что всесильные ангелы, сопровождавшие великомучеников, получали обыденный приказ от Вседержителя: наблюдать, но присутствия не обнаруживать и в бой не вступать. И исполняли. И так творилась История. И Фёдор принял даже эти неведомые силы. Как своих. Как равных.

А рассказ продолжался. И вот им уже представляли места, где Диавол искушал Христа. А Иисус парировал все провокационные предложения. Вот такая проверка для избранных! И тут Искуситель рода человеческого предстал перед Фёдором сотрудником особого отдела, призванным отобрать для важного и сверхсекретного задания самого надёжного бойца. Да и во всех остальных случаях призванного выявлять червоточинку в людских душах, собирая компромат ко Второму пришествию. И, конечно же, поставлен он самой что ни наесть высшей инстанцией, без ведома которой и волос с головы не упадёт. Чтобы каждому – крест по силам. И вспомнились бывшие сослуживцы, жестоко поплатившиеся за потворство искушениям и соблазнам.

В этот момент кто-то из собравшихся задал вопрос: «А в чём, собственно, смысл столь дальних и дорогих поездок, пусть даже и по Святым местам?». Паломница улыбнулась, отвечая спокойно и просто: «Соприкасаясь с подобными святынями, мы можем по-иному понять самих себя. И не важно, где вы побывали. Важно то, что вы там поняли».

Прощание

Мы расстаёмся. Не корите.

Ничто не вечно на земле.

Всё, что нас сблизило, поймите,

Того уже в помине нет.

В притихшем сквере, в людном месте,

Морозным утром, вьюжным днём

Бродить так славно было вместе,

И всё нам было нипочём.

Меня в морозы вы согрели,

Влекли под праздник в хоровод,

От непредвиденных падений

Оберегали в гололёд.

Всю зиму были неразлучны,

Уютом общим насладясь.

Но вот весны забрезжил лучик –

И словно нить оборвалась.

Вы почему-то вдруг раскисли,

Завидя таящий ледок.

Как отклик малой укоризны

Возник меж нами холодок.

Когда ж растаяли все льдинки,

Мы подошли почти к вражде!..

Прощайте, зимние ботинки!

До новой встречи в декабре.

Избранница

Больше всего ему понравился её голос. Чистый и звонкий! Словно у весенней капели или ранней пташки. Для него это было важно при выборе новой избранницы, с которой он хотел проводить часы отдохновения от повседневных трудов. Естественно, её голос должен был помогать при совместном пении в кругу друзей, и вдохновлять в минуты творчества, и дополнять, а, если честно — приукрашивать его не ахти какие вокальные данные на выступлениях перед поклонниками. Его не смущало то, что судя по внешнему виду, у неё было незавидное прошлое. Ну а у кого его нет? То-то и оно...

С её предшественницей он расстался именно из-за не соответствия их голосов. Да, та, прежняя, была у него первой. Но восторг прикосновений и минут совместного вдохновения начал постепенно таять. Её голос изначально был слабенький, а с годами в нём всё отчётливее начали проступать дребезжащие нотки. Он же становился всё более искушён и требователен. «Она тебе явно не подходит» - начали с сожалением замечать друзья. Да он и сам стал это понимать. И решил присматривать иной вариант.

Когда новая фаворитка творческих фантазий пересекла порог его жилища, он сперва дал ей возможность пообвыкнуть с новой обстановкой. Затем осторожно, словно боясь спугнуть их будущее совместное счастье, коснулся её пальцами. И она сразу же отозвалась ему ярко, открыто, не заботясь о том, услышат ли их соседи.

День за днём он начал заботиться о ней, покупать необходимые обновки и вещи, вносящие больший уют в их общение. Но главное — слияние их голосов. Оно происходило почти каждый вечер. Он постепенно узнавал тонкости её характера и скрытые возможности. Теперь он с уверенностью мог назвать их встречу судьбоносной. Она поистине подталкивала его к духовному росту, познанию самого себя, звала воплотить давние дерзкие планы.

И вот настал момент, когда он решился представить её своим друзьям и почитателям. Благо и повод был подходящий — его творческий вечер. Зал был не большой, но с хорошей акустикой. «Мы славно прозвучим здесь» - подумал он выходя в центр площадки, образованной выставленными полукругом стульями.

- Здравствуйте, дорогие друзья! Мне очень приятно видеть всех вас сегодня. В самом начале я хочу представить вам новую участницу моих выступлений, новую страницу моего творчества и моей жизни. Знакомьтесь: моя новая гитара!

Незнакомка

Не знаю имени её,

И не припомню первой встречи,

И как возникло в свой черёд

Подобострастие навечно...

Но в день любой и в час любой

Она узнать меня готова

И не смущаясь пред толпой

Открыться в чувствах снова, снова...

Идут другие — холодна.

Лишь снисходительные взгляды.

Но только я из-за угла

Возникну — с ней не будет сладу!

Вот страстью вмиг опьянена

В любой толпе меня узнает.

Из будки выскочит она

И с ног до головы облает.

Последний тест

Майор Степанов хмуро смотрел сквозь просветы оконных жалюзи на толпу во дворе военного комиссариата. Раздражало его сейчас всё.

- Нет! Ну вы только посмотрите! Это что — защитники Родины? Наёмники фиговы!

- Контрактники, Сергей Васильевич...

- Да какая разница как их называют! Торгаши они, а не воины. Вот мы мечтали служить в армии, форму носить, быть сильными, смелыми, отвечать за мирное небо. И не красивые слова для нас были эти самые «рубежи Родины». Гордились мы тем, что трудности преодолеваем и от опасностей не бегаем. Как в дальних гарнизонах, так и в «горячих точках»...

Майора Степанова занесло на любимую дорожку. В такие моменты сослуживцы только тяжело вздыхали. Да и то — тихонько. А то ещё подумает, что над старой контузией подшучивают. Тогда до конца дня слушать политинформацию о том, «как было раньше» и «как теперь». И всё же у одного из присутствующих офицеров хватает смелости присоединиться к разговору.

- Оно конечно всё так. Но, Сергей Васильевич, времена нынче другие. Поистребили былой патриотизм, а нового пока нет.

- То-то и оно: нету! И ведь сами всё это допускаем!

- Ну вот что например?

- Вот у тебя что за машина?

- Это ты зря, Сергей Васильевич. У меня самый отечественный автомобиль: УАЗ «Патриот». Хоть в бой, хоть на рыбалку.

- Агрегат-то отечественный. А вот ты мне скажи: почему название «Патриот» на нём латинскими буквами сделали? Потому что свои «буки-веди» уже гордость не вызывают. Стыдимся мы родного языка! Под Запад прогнуться спешим.

- А ты посмотри сколько ребят на свои машины самые что ни наесть патриотические надписи поместило. Гордятся ведь былыми победами.

- Это как же?! Вы поглядите внимательно, что произошло. Заполонили улицы страны-победительницы автомобили из побеждённых нами стран Германии, Италии, Японии. И вот на этих машинах надпись: «Я помню. Я горжусь». Чем гордимся? Что на своих автомобилях ездить стесняемся?!

Он снова посмотрел в окно на ожидавших своей участи будущих контрактников.

- Сброд какой-то. Первой копейки ещё своим горбом не заработали, а уже им всё подай на блюдечке в готовом виде. Если защищать Родину, то только за большие деньги. А сами-то что они из себя представляют...

- А это ты вовсе зря. Ты вспомни сколько проверок, комиссий, собеседований каждый из них у нас проходил. Уж отобрали самых лучших.

- Лучших, говоришь? А вот это мы сейчас проверим! - Сергей Васильевич решительно надел фуражку, застегнул китель и спустился во двор.

* * *

Особого оживления среди будущих солдат появление во дворе старшего офицера не вызвало. И команды «Смирно!» никто не подал, и даже головы не повернули.Сергей Васильевич откашлялся в кулак и голосом в рупоре не нуждающимся подал команду «в одну шеренгу становись».Приказание нехотя было выполнено собравшимися.

- Сейчас поступил приказ всю вашу команду направить в зону возникшего вчера боевого конфликта. Желающие проявить мужество и героизм получат такую возможность. Но в реальной боевой обстановке вашу безопасность никто гарантировать не сможет. Поэтому если кто-то не уверен, что готов отдать свою жизнь за Родину — два шага вперёд. Сейчас ещё можно написать отказ от службы по контракту. После каждого дезертира из контрактников будет судить трибунал.

В наступившей тишине три человека вышли из строя, после чего были отправлены к секретарю оформлять бумаги. Когда они исчезли в дверях комиссариата, Сергей Васильевич снова обратился к притихшему строю.

- Оставшихся в строю благодарю за смелость. Это был последняя проверка. Тест на преданность своей стране, которую вы вызвались защищать. Служить будите в ранее определённых местах. А трусы нашей Родине не нужны!

Какая!

На речном бережочке,

Где камыш гасит волны,

Я в преддверии ночи

Ожидания полон.

Блик закатного света...

Я твой взгляд ощущаю...

Ну попробуй вот это...

Подходи... Угощаю.

И как только смогу я

За твой бок ухватиться,

Не уйдёшь, дорогуля!

Можешь биться — не биться.

Я с тобою под вечер

Напоказ прошагаю

Мимо лавочных вече.

Пусть все видят — какая!

И жене я с порога

Заявлю горделиво:

Наконец, слава Богу,

Огроменная рыба!

Издержки воспитания

Галине очень не хотелось вы­ходить из дому. И дело было даже не в погоде, на редкость пыльной и душной в это лето. Просто она всегда должна быть безукориз­ненна. Выглядеть строго, элеган­тно, очаровывающе, чтобы любой взглянувший понял — Версаче, в крайнем случае работа личного стилиста. Говорить тоже следо­вало изысканно, остроумно, чтобы каждый услышавший решил — Оксфорд, в крайнем случае — аспирантура МГУ. Вести себя в обществе чуть возвышенно и вы­сокомерно, чтобы любому было ясно — принцесса крови, в край­нем случае — заместитель губер­натора.

Сегодня же у Галины не было настроения производить впечат­ление. Хотелось расслабиться. поваляться дома в стареньком халате, подальше от чужих глаз. И все было бы прекрасно, если бы сестра не уговорила ее при­смотреть за пятилетним племян­ником, пока она с мужем съездит на рынок.

Если Галку за глаза называли Аристократкой с улицы Проселоч­ной, то ее племянника звали не иначе как Беда Проселоч­ной улицы. Удивительная способность была у Васечки по части мелкого озорства, так что выйти с ним во двор было если не наказани­ем, то испытанием уж точно. Он же большего удовольствия, чем носиться по двору, представить себе не мог. Вот и на это раз он уже с полчаса тянул на одной ноте:

— Ну пойдем гулять, тетя Галя! Ну, пожалуйста, пойдем. Ну тетя Галя...

— Вася, сиди дома, я сказала! С мамой гулять будешь - строго обрывала его Галина. Но это помогало на несколько минут.

Когда она открыла дверь на долгожданный звонок, то вместо сестры и зятя увидела грязного мужчину в засаленном стеганом халате.

— Девушка, помоги беженцам чем можешь, — заговорил он на распев заученный, как заклина­ние текст.

— Нет у нас ничего! Сами не жируем! — резко ответила Га­лина и захлопнула дверь.

Тут в коридор выскочил пле­мянник с криком: "Мама! Мама! Пошли гулять!".

И тогда Галину прорвало:

— Нет, Васечка, это — не мама! Это страшный дядька ходит по домам и забирает маленьких не­послушных мальчиков и девочек. А если родители их не отдают, то он высматривает по улицам кого бы унести.

Тут Галина за руку подтащила племянника к окну.

— Видишь этого дядьку? — ше­потом спросила она. — Вон у него на плече мешок с совсем малень­кими детьми, а тех, кто поболь­ше, он на веревке водит.

Увидев мужика с мешком за плечами, окруженного стайкой ребятишек, Васечка сразу съе­жился, из глаз просочились ти­хие слезинки, которые он расти­рал кулачком, и шепотом прого­ворил:

— Тетечка Галечка, не отдавай меня дядьке, не надо, я буду хо­рошим.

Оставшееся время племянник просидел в самом дальнем от окна углу, иногда всхлипывая, но без единого слова, чтобы не по­казаться непослушным. Радость в душе Галины от произведен­ного ее речью эффекта затмила асе остальные чувства.

Эффект оказался довольно стойким. Васечка практически перестал шалить, а если такое случалось, то тут же прибегал домой просить прощения. Да и вообще гулять во дворе разлю­бил. Даже выходить со двора без сопровождения мамы или папы отказывался. Родители радова­лись: думали, растет бандит-на­летчик, соседям в глаза будет стыдно смотреть, а тут ребенок превратился в такого паиньку...

Прошло несколько месяцев. Когда слякоть уступила место гололедице, а, следовательно, приблизился новогодний празд­ник, Васечкины родители реши­ли порадовать сына, пригласив Деда Мороза с долгожданным подарком. Мама торжественно объявила:

— Васечка! Это к тебе! В комнату вошел здоровенный дядька в уже потертом красном халате, с мешком за плечами, он повел грозными бровями и, по­гладив длинную бороду, спросил:

— Это ты — Васечка?

Наших пятилеток не прове­дешь. По крайней мере, Васеч­ка уже точно знал, что Дед Мо­роз — это переодетая воспита­тельница Валентина Ивановна, следовательно, этот старый грозный дед... Ребенок со всех ног бросился под кровать и от­туда отчаянно заревел:

— Мамочка! Не отдавай меня этому злому дядьке! Я больше не буду!...

Наслаждение

Бреду от зноя чуть дыша

И жажду той минуты сладкой,

Когда сталь острого ножа

Вонжу я в бок по рукоятку.

Затем покатый, тёплый бок

Разверзну я до алой плоти

И откромсав большой кусок

Вкушу тот час же! И не спорьте!

Насытится моя семья

Той сочной мякотью от пуза...

Признаюсь честно вам, друзья:

Не я один люблю арбузы.

Скрытые гении

Здравствуйте! Я - гений и не боюсь в этом признаться. Раньше я старался это не афишировать, мог открыть свою гениальность только самым близким, жил в постоянном страхе смутить сво­им дарованием других, не столь одарен­ных людей, доставлял массу проблем своим родным и близким. Теперь это все в прошлом, и я хочу поделиться с каждым из вас своим счастьем.

Итак, жизнь моя была сущим адом. Гениальные идеи переполняли мою го­лову, не позволяя нормально есть, пить, спать, общаться с родственниками и сослуживцами. Вместе с тем, угнетало чувство собственной сверхзначимости, исключительности, уникальности. Состо­яние постоянного стресса усиливала не проходящая тревога за человечество, которое может лишиться единственной надежды выйти из кризиса в случае моей безвременной кончины. Жить с таким тягостным грузом на душе было невозможно. Путей сохранения себя во имя блага всей планеты я также не ви­дел. Именно в это момент провидение послало ко мне случайного попутчика, которому я рискнул излить душу. Выс­лушав меня, он вложил в мою ладонь визитку "Общества Скрытых Гениев". Этот кусочек плотной бумаги перевер­нул всю мою жизнь.

Едва я попал на их заседание, как мои взгляды на себя и окружающий мир стали стремительно меняться. Первый человек, с кем я там познакомился, за полчаса привел мне тридцать один спо­соб решения энергетических проблем человечества. Второй прочел пару дю­жин просто потрясающих стихотворений. Третья по фотографии жены переска­зала мне все ее привычки, болезни и кулинарные пристрастия. И каждый встреченный мною там человек был гением в своем роде. При этом они не чувствовали себя отрешенными от мира сверхценными изгоями общества. Они сами создали свой мир, в котором ге­ниальность - норма. Поняв эту простую истину, они примирили себя с миром, утратили комплекс исключительности, осознали ценность каждого, а некото­рые даже объединились в сверхгениальные совместные проекты.

Увидев все это, я был поражен до глубины души и обратился к президенту общества с воп­росом о русле его гениальности. Он за­верил меня, что единственной его уда­чей является открытие закона движения сил общества. Заключался же он в том, что абсолютно все - гениальны. Но одни ленятся или боятся об этом узнать. Дру­гие признаются себе в этом, но не зат­рачивают достаточно труда и терпения на то, чтобы это доказать. И лишь не­многие имеют достаточно задора и тру­долюбия, чтобы утвердить за собой зва­ние гения на все времена.

Я буквально остолбенел от услышанного. Когда же мне представилось, сколько судеб не было бы загублено, сколько семей было бы сохранено, сколько жизней не оборвалось бы трагически, знай мы все этот закон, небывалые силы забурлили в моих жилах. И вот я путешествую по земле и говорю людям:

- Знайте, вы все - гении, все - твор­цы. Не стыдитесь этого. Гордитесь этим!

Голос в тишине

Ну почему тебе не спится

В тишайший, предрассветный час,

Когда живительной водицей

Прохлада утра нежит нас?

В распахнутый проём оконный

Не ожидаемый сквозняк

Влетит, а голос беспардонный —

Шершаво-шаркнувший наждак.

Увы, не ангельское пенье,

Прорвёт завесу сонных чар,

А воспевающее тленье

Твоё извечное «кар-кар».

Будет и на вашей улице праздник...

Утро выходного дня упорно пыталось проникнуть в сознание солнечным светом. Сквозь свинцовые шоры вчерашнего это удавалось с трудом. Но белая наволочка подушки словно нарочно взялась перенаправлять в глаза каждый блик, отсвет. Женёк морщился, пытался прикрыть лицо локтем, в конце концов - отвернуться, но всё было напрасно. Возникло чувство, что он лежит на ярко освещённой цирковой арене, а невидимые зрители тихо скандируют: «Же-ня! Вста-вай!». И, чтобы развеять сомнения, нужно было открыть глаза. Но как это было трудно сделать…

Веки медленно приоткрылись. Нет, это был не цирк, а родная комната и родной диван. Судя по тому, что лежал он прямо в джинсах и куртке, вчерашнее «пивка попьём» имело бурное развитие. Но с кем он был, где продолжали и как вернулся домой? – все эти вопросы бильярдными шарами раскатывались в голове, постоянно сталкиваясь, меняя направление, но, так и не достигая цели. «Зо-я, во-ды,» - тонко и протяжно проскулил Женёк. Но в ответ не прозвучало ни ворчание супруги, ни шарканье тапочек, ни журчание водопроводного крана. А между тем, жажда стала для просыпающегося сознания нестерпимой, мучительной реальностью. И жизненно необходимо было встать и самому пройти на кухню.

Самым простым делом было сбросить ноги с дивана. Гораздо труднее оказалось сесть. Ещё более тяжёлым – встать. И почти невозможным – доползти по стеночке до кухонной мойки. После очередного глотка стали пребывать силы. О, сейчас Женёк безоговорочно верил детским сказкам о Кощее Бессмертном, возродившимся после третьего ведра воды. Нет, цепей кованных он подобно сказочному персонажу сейчас бы не разорвал, но все-таки… Хотя действительность ещё была укрыта лёгкой расплывчато-туманной дымкой.

Путь к сосредоточенности Женёк решил начать со спокойного созерцания привычных вещей. Он закурил сигарету и развернулся к кухонному окну. То, что он увидел, заставило его остолбенеть. Окно их кухни находилась в торце дома. Когда ни взглянешь сквозь запылённые стёкла - вид был всегда не ахти: двор и часть улицы между домами. Одушевяли пейзаж лишь разрозненные прохожие. Они выпархивали откуда-то из-за дома номер семь, суетливо преодолевали въезд во двор и скрывались за углом дома номер пять. Или наоборот. Так было всегда. Раньше. Но то, что он увидел сейчас, заставило его остолбенеть.

Женёк прищурился, прикусил губу, нервно затянулся, но всё это не помогало: по знакомой улице по направлению к центру города шли средневековые воины. Былинной мощью и ратным величием отдавала их поступь. Радостью победителей светились их взоры обрамлённые шлемами. О стойкости и бесстрашии пели боевые зарубки и вмятины на щитах, мечах, панцирях. И с каждым шагом вздымалась и уносилась прочь вековая пыль, разделявшая их и Женька.

Душа требовала успокоительного объяснения, но разум, словно застигнутый начальником полусонный клерк, бесцельно копошился на полках памяти, изображая усердие. Потом просто в панике ухватился за первое попавшееся сходство. «Это воины Света прежних времён идут на последнюю битву с силами Тьмы!» - прозвучало в голове. Верилось с трудом, но других объяснений всё равно не было. «Выходит этот самый Армагеддон где-то в начале нашей улицы?!» - промелькнуло в голове невероятное прозрение. Хотелось сбросить навалившиеся мрачные мысли, стряхнуть прочь весь этот бред.

Стараясь не смотреть в окно, Женёк сделал бросок к кухонному крану, умылся холодной водой и обернулся к оконному проёму. В просвете между домами с песнями и плясками шла вереница горцев. В такт движений колыхались бурки, покачивались мохнатые папахи, сверкали на солнце кинжалы. В центре группы несколько человек танцевали лезгинку. В такт угадываемому ритму плавно текли подчёркнуто грациозные движения женских ручек и подобно крыльям взлетающей птицы взвивались страстные руки мужчин над белыми газырями.

Вам часто доводилось видеть на улице среднерусского города толпу настоящих джигитов? Вот и Женёк впервые наблюдал эту картину не на экране телевизора. А разум в панике вновь шуршал своими формулярами. «Неужели чеченские террористы устроили парад во взятом городе?!» – мысль едва не сбила с ног, но показалась правдоподобной. А что, кремлёвский полк вон тоже в киверах да аксельбантах, а не в камуфляже службу несёт. Но как, всё же, без единого выстрела сдался целый губернский центр? Неужели и впрямь всё куплено?! Да ну! Это бред всё, наваждение. Нет их там никого!

Женёк кинулся в прихожую, сунул ноги в шлёпанцы и кинулся во двор. Вот он одним прыжком одолел лестничную площадку, выскочил из подъезда, обогнул угол дома под окном своей кухни, пробежал ещё несколько метров по двору и замер остолбенев. Участок улицы между соседними домами преодолевала процессия буддийских монахов. Солнце отражалось на их выбритых головах, взоры излучали блаженство познания гармонии вечности, неведомую мудрость далёких монастырей вещали затейливые письмена и мифические изображения, предостерегали о чём-то барабаны и гонги. И даже многочисленные колокольчики, казалось, пели мантру на каком-то юго-восточном языке: динь-дон-дзень-дон-дзинь-дон.

Женёк стоял в оцепенении. Увиденное было невероятной, но всё-таки явью. Он мог подробно рассмотреть каждую складку одеяний шествующих монахов, слышал незнакомое пение, а, сделав ещё несколько шагов, мог бы взять за руку любого из последователей Будды. Но откуда и зачем они появились на одной из центральных улиц города в самом центре России? Неужели он всё же пропьянствовал переворот, насаждение новой культуры, объявление новой господствующей религии? Или вчера намешали такого, что открыло одурманенному сознанию прошлое, настоящее и будущее? Или же допился, таки, до белой горячки?

Водоворот сомнений окончательно столкнул Женька в панику. Сдавленно вскрикнув он зажмурился, зажал уши ладонями и бросился домой, где забаррикадировался в ванной.

Ближе к вечеру Женькина жена Зоя возвращалась домой. От ближайшей остановки дачного автобуса ей предстояло пройти с полными вёдрами в руках ещё два квартала. Учитывая день, проведённый на грядках под палящим солнцем, это было очень утомительно. Да и обидно.

Пока пропалывала грядки, собирала помидоры, носила воду, её мысли ещё как-то отвлекались на суету. Но чем ближе Зоя подходила к дому, тем яснее понимала: там её вероятнее всего ждёт уже крепко опохмелившийся муж, от которого ни помощи, ни радости. Воодушевляло только предчувствие окончания трудов на сегодня.

Перед входом во двор она остановилась передохнуть. Расслабив оттянутые вёдрами плечи, Зоя заметила небольшую афишу, прикрывшую бесконечные объявления из серии «куплю-продам». Крупные буквы провозглашали: «Впервые в нашем городе! Этнографический праздник! Шествие представителей национальных землячеств и религиозных центров. Вспомним и возродим наши традиции! Надень костюм из старого сундука и влейся в колонну единения культур!»

«Красиво, наверное, было. А мой то за пьянкой, поди, ничего и не видел,» - со вздохом подумала Зоя, поднимая вёдра с урожаем.

Той, что дремлет...

Та, что дремлет на моём плече,

Молода, горда, полна здоровья.

Но сейчас, отбросив многословье,

Тихо видит сны, прильнув ко мне.

Та, что дремлет на плече моём,

Предпочла остаться незнакомкой.

Мирно спит. И росчерк брови тонкой

Чуть скрывает чёлки окаём.

Дева, что сопит в плечо моё,

Не со мной — в объятиях Морфея!

Растолкаю. «Просыпайтесь, фея!

Выходить. Конечная. Подъём».