Красное небо

Глава 1

Психолог

Окраина никому не известного городка. Было близко к концу дня и началу вечера. В просторном, но слишком пустом кабинете в старом кирпичном доме на седьмом этаже, горела лампа. Серые, блёклые стены. У левой стены стоял грубый коричневый диван, стеллаж с книгами, пустые вазы были разбросаны по углам. Кувшин с водой стоял на подоконнике. Неровный паркет был покрыт серым мягким ковром. Всё здесь было бледное. Длинный белый стол, пожалуй, – единственное, что бросалось в глаза. На столе – тетрадь, открытая на третьей странице. Все строки пустые, кроме первой. На ней стояла дата – 11 августа и имя «Реймонд». Написано было чистым, размашистым почерком, что есть разве что только у врачей, которые по какой-то причине ни за чем не гонятся.

За окном лил дождь. За столом, погруженный в свои раздумья, сидел мужчина – Игорь Оболенский. Его жёсткие черные волосы были неровно стрижены по бокам. Брови сведены и нахмурены. Въедающийся взгляд усталых коричневых глаз был направлен на ручку, лежащую между пальцев над бумагой. Мужчина ритмично постукивал по ручке ногтем, но ничего не писал. Он был измучен, но пытался не подавать виду. Вот только спина его медленно гнулась под весом усталости, а рука сама встала под подбородок, подпирая падающую голову. Мысли текли медленно. Они были тяжёлые, густые и вязкие. Игорь был один в квартире. Но при этом он был одет в строгий костюм, словно кто-то ожидал у себя в такой вечер.

Игорь перевел взгляд за окно. Тучи заволакивали небо, словно плотный черно-синий купол. Вода лилась с небес, заливая малюсенький город. Час назад ещё работающее в соседней квартире радио сообщило, что дождь не стихнет до конца дня. Здесь как в картонной коробке – стены хоть и из кирпича, но тонкие. Слышно всё, что делают соседи. Слава богу, сейчас соседей в квартире не было. Выходя из дома, они и выключили радио. И они не вернутся в течение недели. Можно нормально поработать. Вот только этот дождь… раздражает. Когда же он, этот конец дня? Часов в десять? В полночь?

Порыв ветра заставил стены дома загудеть. Щель между окном и рамой издала неприятный свист. Игорь нехотя поднялся со стула, подошел к окну, задернул занавески и сел обратно. Тишина. Только звук капель, стучащих по водопроводу. Он становился все сильнее, все суровее. Засвистела труба. Потом оконная рама. Раздался гром.

У Оболенского дернулся глаз. Он посмотрел на часы, висящие на стене напротив. Шесть десять. Десять минут. Десять минут тому назад к нему должен был прийти пациент. Или клиент. Ему совершенно неважно. Важно только то, что никто не пришел. Он сжал ручку чуть сильнее, но, услышав лёгкий треск, отпустил и отложил в сторону.

Прошло ещё с минуту. Теперь капало где-то совсем рядом. Тихо, но неоспоримо. Рама протекала. Что ж, с этим сделать ничего не получится. Придется терпеть. Игорь снова встал, пошел в коридор. Поднял уже заготовленное ведро с небольшим количеством воды на дне и поставил его под раму. Теперь раз в полминуты капля стекала с рамы в ведро.

Ещё минута. Где же этот Реймонд? Игорь уже сожалел, что согласился на сеанс.

Мысль эта показалась ему странной. Он помнил, как его учили, – психолог не должен излучать эмоции перед и без того неуравновешенным человеком. Психолог должен быть лишь чем-то вроде машины. Слушать, анализировать. Не показывать, что он – человек. Он должен только поддерживать. Делать выводы за глупых людей, что не могут прийти к ним сами.

Психолог должен то, должен это… Как же душит. Неужто психически больные сами не понимают, что больны? Неужто им так нужно быть в этом уверенными? Но он выбрал свой путь сам. Ещё будучи буйным и глупым, он решил для себя, что справится с тем, чтобы часами слушать жалобы бедных людей. Хотел помогать, лечить, видеть радость в людских лицах. Но сейчас желание остыло. Остались только профессионализм и маска из притворного беспокойства.

Гром прогремел громче. Облако из черного месива разрядилось белой электрической полосой, словно трещиной. Игорь отвернулся от окна, сел за свой стол. Ждал.

Реймонд Красин. Этот человек всегда был загадкой для Оболенского. Он, наверное, был самым странным пациентом за все его время. Именно так. Оболенский склонял остальных своих подопечных к разряду клиентов. И только потому, что ему казалось, словно он правда лечит Красина от неведомой науке болезни, он не мог до конца отвести его к тому же разряду. А ещё Реймонд всегда называл Оболенского именно доктором, так что в него это въелось где-то в подсознании. Более того, Реймонд был именно тем, кто приходил к Оболенскому на постоянной основе как минимум раз в год, даже если он уже и вылечился давным-давно, и оба это прекрасно понимали. Реймонд приходил поговорить. Рассказать свои мысли. И Оболенский уже сейчас готовился к тому, каким шквалом он его одарит, как только явится.

Реймонд всегда задавал странные вопросы, от которых кипела и кружилась голова. Почему мужчина так хотел нырять в омут, было совершено непонятно, так как психически он был нормальным человеком, без болезней. Просто со своими тараканами.

«Да у кого их нет, тараканов-то?» – с горечью подумал Игорь и вновь взглянул на настенные часы. Наконец-то позвонили в дверь.

Оболенский чуть было не подпрыгнул. Но тут же отдернул себя за проявленную слабость. Натянув на себя привычное серьезное выражение лица, он подошёл к двери и открыл.

– У-у, ну и дождь. Прямо из ведра. Здравствуйте, доктор Оболенский! – Оболенский машинально сжал руку, предложенную ему мужчиной, как только тот переступил порог. Она была грубая, шершавая, но он не подал виду.

Голос Реймонда был негромкий, но поставленный. Волосы русые, мокрые и взъерошенные. Черные глаза слабо сияли, а улыбка не сползала с его лица. Зонта у мужчины не было, пальто промокло до нитки. Реймонд повесил его мокрое тяжёлое полотно на крючок, разулся и зашел. Одет он был не роскошно, но приятно. Брюки, пиджак, водолазка. Оболенский предложил Реймонду сесть на диван, а сам сел за стол. Реймонд тяжело приземлился на мягкие подушки и опрокинулся назад.

Они молчали, пока Реймонд переводил дух.

– Что ж, вы хотели видеться, мой друг. – тихо начал Оболенский, вновь подбирая ручку и пододвигая тетрадь. Он поставил метку «опоздал на десять минут» строкой ниже имени. – Обычно вы приходите немного позднее. Осенью, например. Я не ожидал, что вы будете так скоро, Красин.

– Не хотелось ждать, доктор. У меня много нового, я бы хотел всем поделиться.

– Дерзайте. – Оболенский искоса смотрел на Реймонда, начиная очередную запись медленным, красивым движением руки.

Реймонд энергично кивнул и начал разговор. Буквы ложились ровно, плавно. Разговор шел спокойно, буднично, словно Реймонд пришел поведать новости старому другу. Что ж, наверное, это и было правдой. Реймонд всегда считал Оболенского своим другом. Просто очень полезным.

Реймонд рассказывал, как поменял работу, чем неимоверно гордился. Рассказывал, что смог приобрести кучу старых, но дешёвых статей и отдать их в нужные руки, получив свою долю заработка. Оболенский слушал вполуха, пытаясь поймать вторичный смысл. Нет. Реймонд никогда не приходит с обычными разговорами. Где же главный вопрос?

– Я подумывал вернуться в Польшу. Знаете, Оболенский, там ведь моя семья. Но как-то… не так там, понимаете? – мужчина вертел в руках сигарету, но не осмелился закурить. Знал, как Оболенскому не нравится запах табака.

– Понимаю, Красин, понимаю. – твердил Оболенский, что-то черкая в своей тетради. Красин уже вот как несколько лет пытался вернуться в Польшу, но никак не мог. Что-то ему не давало.

Сам Красин никогда поляком не был. Мать его была русская, а отец – англичанин. Но из-за неведомых Оболенскому причин семья Красиных долго пробыла в Польше. И лишь десять лет назад Красин переехал в Россию. Спрятался, так сказать, от ответственности в малюсеньком городишке подальше от Польши и Англии.

– Нет, правда. Ведь что такого, переехать? Да вот ведь проблема, я совсем привык жить здесь. – продолжал Красин, размахивая сигаретой. – Но вот, знаете, я вовсе забыл и польский, и английский. Чудеса! А ведь я в свое время лепетал не хуже любого польского мальчишки, играющего во дворе со своими друзьями. Помню только пару ругательств. Уж вот что никогда не забывается, воистину!

Он расхохотался.

– Естественно. Пока вы не разговариваете на каком-то языке, вы его забываете. Известный феномен. – проговорил Оболенский, проводя черту в тетради от одного слова к другому. Он хотел понять, к какому вопросу Реймонд перейдет, но разговор становился абсурдно запутанным. Как связаны статьи, Польша, работа и язык?

– Это объясняется психологически? – как всегда удивлённо переспросил Красин, поднимая голову с подушки.

– Именно.

– Невероятно!

Повисла тишина. И Оболенский почувствовал, что тишина эта именно та, что всегда наступает перед тем, как Красин скажет что-то странное. Психолог мысленно приготовился к вопросу.

– Вы слышите, Игорь? – приподнявшись чуть выше, спросил Реймонд.

– Слышу что, мой друг? – нервно спросил Игорь. Он снова сжимал ручку так сильно, что она норовила совсем скоро треснуть.

Реймонд сел.

– А вот именно, что ничего. Ничего не слышно. Дождь кончился!

Психолог удивленно похлопал глазами и посмотрел в окно. Реймонд был прав. Тучи расступались, и между ними, впервые за сегодня, было видно небо. Солнце ещё не зашло, потому небо только начало менять свой тон на более темный. Сейчас оно было нежно-синим, переходящим в золотой. Закатные лучи огибали очертания облаков, создавая красивые новые грани небосвода.

– Чудеса. Небо. Вы не находите? – вдруг спросил Реймонд.

– Верно. Очень красиво. Так что там про ваш переезд?

– Забудьте о нем, доктор. Никуда я не перееду. А зачем? Небо-то, оно везде небо. А я всё равно не решусь. – Реймонд принялся расхаживать взад-вперед. Мелькание фигуры, капающая рама, ветер за окном, движущаяся занавеска. Все это застыло в памяти психолога так ясно и раздражающе.

– Да, вы правы. Это ведь лишь игра света. Купол. Атмосферное давление и невесть что… – пренебрежительно ответил Оболенский, переворачивая страницу. Он исписал целый листок бумаги, но так и не пришел к выводу.

– Вы в этом разбираетесь? – поразительно тихо спросил Реймонд, остановившись наконец у ведра.

– Нет. Я психолог, а не… специалист по небесам. – ещё более раздраженно ответил Оболенский.

– А я вот немножко разбираюсь. В одной из этих самых статей я это всё и узнал. Знаете, почему небо всегда синего цвета?

Вопрос этот слегка насторожил Оболенского. Зачем же такое спрашивать? Небо синее днём, золото-оранжевое ближе к вечеру, и разве важно, синее, красное, золотое ли оно или нет, если от одного знания ничего не изменится?

– Ну и почему же? – всё равно спросил Оболенский, дабы не расстраивать Красина, который так и горел тем, чтобы рассказать свои познания.

– А вот почему, доктор. Планета наша вращается вокруг Солнца. Солнце – просто близкая звезда, что может нас греть и одаривать светом. Светом, доктор! Расстояние нашей планеты до Солнца позволяет нам находиться в оптимальном положении. Мы получаем как раз то количество тепла, чтобы существовать с комфортом. То же самое со светом.

– Это всем известно, мой дорогой.

– Это верно. Но не всем известно, что лучи нашего дорогого солнца на самом деле могут вполне себе нас прикончить, доктор! Или что лучи могут передавать определенный цвет небу.

– О чем это вы? Вы, верно, устали… Хотите чаю? – попытался перевести тему Оболенский, но без толку. Красин вошёл во вкус.

– Нет, спасибо. Так вот. Солнечные лучи испускают ультрафиолет. Ультрафиолетовое излучение очень опасное и вредное для людей. Будь Земля чуть ближе к Солнцу, – кто знает, что было бы! И единственное, что спасает нас от ультрафиолета – атмосфера. Лучи солнца, проходя сквозь ее толщу, рассеиваются о частицы воздуха и расходятся на череду цветов. Днем эти лучи врезаются в атмосферу под прямым углом.

– Что ж, это тоже ясно. – вставил Оболенский.

– Да-да… Постойте, дайте мне сказать. Так вот, прямой угол – ключ к цвету. Под прямым углом лучи проходят через самый тонкий слой атмосферы, да так, что молекулы воздуха сильнее всего рассеивают именно короткие волны – синие и голубые. У красного длина волны больше, он рассеивается хуже и проходит почти насквозь. Поэтому днём небо синее. А на закате, когда лучи идут по касательной и пробивают толстый слой воздуха, синий, наоборот, рассеивается. Остается только нерассеянный красный.

– Допустим.

– Но давайте будем чуть более дотошными. Цвет неба зависит не только от угла падения солнечных лучей. Он зависит ещё и от вещества атмосферы. У нас это воздух, привычная нам смесь из кислорода, азота и всякой всячины…

– Знаете, я ведь тоже изучал физику в школе. – с нажимом сказал Оболенский, почувствовав удар по своей гордости.

Красин на его тон внимания не обратил. Он так и вглядывался вдаль, где солнце катилось все дальше к горизонту. Из золотого небо переходило в оранжевато-розовый спектр. Реймонд всё переминал в руке сигарету, так и не решаясь поджечь ее конец.

– Знаю. Но сможет ли школьная физика вам сказать, почему именно на воздух так реагируют лучи, а? Почему, например, они не расходятся на другие цвета? Ведь это наверняка связано именно со строением молекул воздуха, верно? – спросил он.

– Что у вас за вопросы?! Я вам не физик-теоретик! – вскипятился Оболенский, дёрнув ещё один исписанный листок тетради на себя, чтобы перевернуть.

– Обычные вопросы, доктор. Вам никогда в голову подобное не приходит? Ведь я тоже не физик. Обычный редактор газет.

– Нет! Не приходит. С головой у меня всё в порядке. – окончательно взбесился Оболенский.

Красин поморщился и убрал сигарету обратно в карман. Слова Оболенского ударили ему прямо в центр груди. Сам Оболенский понял это только тогда, когда дописал «обычный редактор, говорит. Знал бы он, что». Глаза его округлились от ужаса. Как он смел так обращаться к тому, кого столько лечил! Он тут же извинился:

– Я не это имел в виду. Вы ведь уже здоровы, мой друг. Прошу меня извинить. Я просто не в самом лучшем настроении.

– Я не обиделся, Игорь.

Наступило молчание. Долгое, тягучее. Минуты шли. Красин вернулся на диван, слегка потухнув. Взгляд его блуждал по небу за окном, по шторам, по последним каплям воды, прилипшим к стеклу с той стороны. Он остановился на ведре, которое успело наполниться на пару миллиметров за все время их разговора. Смешно, но Красин даже не заметил стука капель за эти полчаса. А вот Оболенский заметил. Ещё как.

Всё это время он писал общую сводку их разговора, записывая всё, что могло бы привести к выводу об общем состоянии Реймонда. И каждый раз он сдерживал внутреннее желание кинуть тетрадью в раму, а потом кинуть туда же стул, стол, опрокинуть ведро…

Но вместо этого он зациклился на разговоре. С виду он мог показаться обыденным, может, даже скучным. Но Оболенский видел след отчаяния Реймонда. Реймонд хотел что-то сказать. Но, как всегда, смелости требовалось время, чтобы открыть врата к мыслям. Поэтому первым заговорил Оболенский, пытаясь вернуть разговор в спокойное русло.

– Почему вы вдруг заинтересовались небом, Реймонд?

Реймонд сел посвободнее и уставился на свои носки, нелепо улыбаясь.

– У меня есть странный вопрос. Вы не против, если я его задам?

Оболенский улыбнулся в ответ. Произвольно и совсем непринужденно. Так, как не улыбался давно. Вот оно – облегчение. Сейчас будет вопрос. Они найдут ответ, а потом Красин уйдет домой счастливым! И Оболенский сможет позвонить мастеру, чтобы тот починил протекающую раму… А во время его работы Оболенский сходит в кофейню у дома, сядет в уголочек и будет только наблюдать за людьми. Наконец-то подумает о себе, а не о их проблемах! Но сначала вопрос.

– Я уже понял, друг мой. Задавайте уж. Вы ведь пришли за этим, верно?

– Верно. – кивнул головой Красин, подняв взгляд на Оболенского. Он пристально рассматривал его секунд двадцать, прежде чем решился заговорить, – Если бы этот самый… «приступ» вернулся. Я бы видел то же самое, что и десять лет назад?

Оболенский вдруг провел ручкой прямо сквозь лист и тупо уставился на Красина. Лист был порван. Ручка всё-таки сломалась. Чернила запачкали тетрадь, стол и рукав Оболенского. Чувство некой беспечной медитации тут же исчезло.

– Извините, друг мой… Неужто? – прошептал психолог с ужасом, шумно и резко отодвинув стул и встав. Стул врезался о стену и пошатнулся.

Красин со страху вскочил с дивана вслед за Оболенским. Теперь они оба стояли лицом друг к другу. Привычный яркий розовый сполз с лица Красина, и теперь его гримаса смешивалась со стеной. Лицо Оболенского, наоборот, насытилось синеватым оттенком, словно от ночного неба. Выражение ужаса застыло в его глазах.

– Нет-нет. Ещё нет, по крайней мере, доктор. – отмахиваясь, произнес Красин.

– Что значит «ещё нет», Рей?! Ты плохо себя чувствуешь? Я недостаточно тебя лечил? Оно вернулось? Боже правый, не молчи же! – произнося это, Оболенский оказался уже прямо перед лицом Красина. Он тормошил его лицо, трепал по плечам, обошел мужчину вокруг уже раза два, но никак не мог понять причины возникновения вопроса! Ему хотелось кричать.

Красин побледнел пуще прежнего. Он пошатнулся и так и не нашел слов. Оболенский поймал его за локоть и уставился ему в глаза – в них кружился омут. Бездонный, мрачный и загадочно ясный… Тот же, что Оболенский увидел у него десять лет назад, когда Реймонд в первый раз обратился к нему за помощью. Тогда парнишка был совсем в странном состоянии бреда, не похожего на безрассудный. В его бреде была отличительная пугающая ясность ума. И именно из-за этого переходный момент заметен даже не был! Когда это случилось? Оболенский наблюдал за лицом Красина весь сеанс и мог поклясться, что омута в глазах до этого не было. Неужели это снова вина этого глупого неба?

– Прошу, Игорь, я в порядке! – взвизгнул Красин и смущенно пошатнулся.

– Нет! Рей… Рей, ответь мне честно, какого цвета небо?! – Оболенский тут же забыл все формальности. Ему нужно было только знать, что всё в порядке. Только бы! Он снова затряс Красина – бесполезно. Глаза не поменялись.

Реймонд закрыл раскрытый рот. Взгляд его помрачнел, и он уставился в окно. В тот момент, когда Оболенский вновь хотел растормошить Красина, тот всё же усмехнулся и наконец ответил:

– Красного, доктор.

Галлюцинация

Когда Реймонду Красину было двадцать два года, он лишился дома, причем по своей же вине. Дом этот был куплен отцом Реймонда сыну на совершеннолетие, так что отец переживал потерю даже хуже, чем сам Реймонд.

Детали потери Реймонд тщательно скрывал до сих пор, при любом упоминании переводил тему, а при любом намеке на допрос просто покидал собеседника посреди первого наводящего вопроса. Даже Оболенскому, почти верному другу Реймонда, никогда не удавалось выудить больше, чем следующее: дом Красина был подожжен самим владельцем в период «странной и необъяснимой паники и разочарования», как было написано в каком-то старом досье, которое впоследствии было разорвано в клочья спустя многие годы.

Сначала Оболенский подумывал, что Красин, возможно, был болен уж очень тяжелым психическим расстройством, либо же просто-напросто сбежал из тюрьмы и теперь творил ересь. Сколько подобных историй он слушал! Однако Оболенский глубоко ошибался, приписывая Красина к примерам изведанным. Дело Красина требовало к себе уж очень ювелирного, нежного подхода. Когда Реймонд явился к Игорю на свой первый прием ровно десять лет назад, он выглядел просто ужасно. Волосы его были всклочены, глаза горели животным ужасом и такой исследовательской жадностью, что тут же становилось не по себе. Красин уже тогда начал задавать свои первые странные вопросы, проверяя лед под ногами. С каждым шагом по тонкой ледяной дорожке он становился всё смелее.

Никто из этих двоих не помнит точных слов, но оба помнит их смысл:

– Доктор! Не поймите неправильно, дела-то у меня хороши! Я ведь и живу нормально. Вот только… Каждую ночь перед сном, глядя в небо, я вижу красные пятна. Это ведь плохо, доктор? Я раньше видел небо синим. Я раньше всегда видел его обычным! Я не помню, когда это началось. Но я могу поклясться, что в небе есть спектр красного! Я вижу его своими глазами каждый раз! – шептал Красин отчаянно. Тогда у него ещё не было четкого русского акцента, а в голосе слышался тон мягкий, присущий только уставшим англичанам, визжащим от возмущения в своих маленьких домишках на своих бедных зашуганных миссис. Он иногда выкрикивал слова на польском, забывая, что теперь ему придется оставить польский. Возможно, навсегда. В тот момент он ломал руки, плакал и смеялся одновременно, будто его переклинило где-то в самом ядре сознания.

– Ну, может, так и есть. Вот только расскажите мне всё еще раз. Я, кажется, всё пропустил. – ответил тогда Оболенский невозмутимо, хотя один только вид Красина заставлял его пальцы дрожать от волнения, а сердце содрогаться от страха. Но он терпел, пытаясь доказать в первую очередь себе, что справится с тяжелым случаем сам. Тем более, что этот пациент был первым, что его наставник разрешил Оболенскому принять самостоятельно. Оболенский тогда только начинал свой долгий и тяжелый путь.

И тогда Красин рассказывал по новой одно и то же. Свои сны, в которых его преследовали красные просветы, случаи, когда он, оборачиваясь, видел облака малинового цвета в разгар дня, даже попытки найти объяснение чему-то подобному в книгах на польском. Красин больше не пытался помочь себе в процессе рассказа. Слезы сами текли по щекам, пока он путался в веретене своих мыслей, пытаясь не сбиться с курса. Но веретено, запущенное однажды, будет продолжать крутится, пока не размотает всю нить.

Так и выходило. Красин был уже совсем близок к концу своей мысли, что, несмотря на весь ее сюрреализм, выходила довольно четкой. А именно – что небо точно красного цвета. Хотя бы в некоторых местах.

– Я сходил к окулисту, проверил зрение. Сходил к терапевту. Ничего! Доктор, у меня дядя – метеоролог. Олег Красин, знаете такого? Он работает на… В общем, неважно. Я ради него сюда и приехал, он-то у меня тут живет всю жизнь, в отличие от отца. Так вот, я его спрашивал. Спрашивал, может ли небо быть красным. Он сказал, что небо может, может быть красным! На Марсе, например. Но я видел небо красным здесь, на Земле. Я сказал ему это, а он просто рассмеялся с меня и отправил к вам. Прошу, скажите, что я не схожу с ума!

– Не сходите, конечно. По крайней мере, пока. Но позвольте… Красный спектр, в нашей-то атмосфере, в нашем небе? Скорее всего, это просто галлюцинация. Вы видели ещё что-то странное, мой друг? – преспокойно спросил Оболенский тогда, впервые обратившись к Красину как к другу.

– Вы что, всё шутите? Нет, это не галлюцинация! – вскричал Красин, подпрыгивая от ярости и нетерпения. Ему хотелось, чтобы ему поверили безоговорочно и до последней капли, либо же послали куда подальше, чтобы он не страдал от объяснений. Но Оболенский пошел ни по тому, ни по другому пути.

– Возможно, но я пока не вижу другого обоснования. – невозмутимо ответил психолог. – Ещё раз, видели ли вы ещё что-то странное, или всё, что вас волнует – красные «пятна» в небе?

– Больше ничего, доктор. Но… Нет, позвольте, это точно не галлюцинация, я клянусь вам! Я в своем уме, вы же видите?

Оболенский, конечно, видел. Видел, что Красин всё же не в своем уме, но комментировать ничего не стал, дабы не усугублять ситуацию. Он только кивнул, записал что-то в своей тетради и с минуту сидел, стуча ручкой по столу. Этот Красин оказался страннее, чем он думал. И всё же, ему нужно помочь. Но сначала не подать виду, что сам переживаешь.

– Вы подожгли дом тоже в своем уме? – ни с того ни с сего спросил Оболенский, не задумавшись над последствиями своих слов. Тогда он думал только о том, что делать с тяжелыми повторяющимися галлюцинациями и мысленно листал старый учебник, который он ,как назло, прочел лишь один раз, ничего толком не запомнив.

– Это другое! – вдруг вскричал Красин и начал реветь ещё громче и икать, из-за чего слова он произнес пискляво и слогам. – Я не хотел, я клянусь, не хотел! Co za koszmar[1]! Все против меня, Боже, все!

– Успокойтесь, друг мой. Ещё раз спрошу: в момент поджога вы были не в себе? – настойчиво продолжал психолог., хотя голос его начинал дрожать Ему казалось, что сейчас он взревет вместе с Реймондом, но он старался держаться. Галлюцинации… Что же предпринять? А если не галлюцинации? Фантомные воспоминания, какие-нибудь? Расстройство, может? Или депрессия? Шизофрения, не дай Бог? Может, лучше сразу передать его наставнику?

– Да что вы все меня за полудурка держите? Я был в себе! Просто расстроен, сломлен… – заверещал Реймонд тоном обиженного мальчишки. Именно обиженного, а не испугавшегося. Ему вообще, кажется, страшно за ответственность за сгоревший дом не было, – Боже, не напоминайте же мне об этом! Я не выдержу. Прекратите же, я так больше не могу. Переведем тему, proszę[2]. Переведем же… – и он достал сигарету и зажигалку.

Оболенский тут же вскочил, отобрал у него сигарету и швырнул ее в мусорку. Не хватало, чтобы Красин ушел в зависимости от стресса. Красин посмотрел на психолога тупо и расстроено, но зажигалку убрал обратно в карман и больше закурить не пытался. Только огорченно шмыгал и разглаживал невидимые складки на своих штанах. Зато он больше не ревел. Оболенский внутренне радостно выдохнул, но не расслабился. Не ещё. Успокоить Красина – лишь полдела.

– Как скажете, Реймонд. Что ж, тогда давайте так. Забудьте о причине. Галлюцинация или нет – значения сейчас не имеет. – произнес Оболенский, садясь обратно на свое место и отрывая чистую страницу из своей тетради. Он начал что-то быстро писать, при этом выводя каждую букву с неподдельным старанием перфекциониста. – Вы ведь сейчас здесь будете жить, верно? Возвращаться вам всё равно некуда и незачем. Так вот – давайте вы останетесь у меня на пару дней, я выделю вам комнату. Ляжете подальше от окна, читать книжки перед сном не будете, а я вам буду давать таблеточки от галлюцинаций. Не поможет – попробуем найти другую причину. И дяде скажите, что полностью здоровы, а то он наверняка за вас переживает. Но я вас вылечу. Вы только не нервничайте.

Оболенский снова встал и подал листок с распиской Красину. Тот уставился на записку, видимо, для хозяйки дома, и долго не мог прочитать слов. Буквы плыли, а в голове все мысли были на польском. Он уже не шмыгал и не трясся. Руки почти не дрожали.

– Но…

– Без «но», друг мой.

– Dziękuję[3]… – тихо произнес Красин.

Оболенский не знал польского, но по усталой призрачной улыбке своего пациента понял, что Красин говорит ему спасибо.

– Не стоит. Русское гостеприимство, мой дорогой. – ответил он, улыбаясь в ответ. Красин тут же выдохнул и улыбнулся всем лицом. Потом громко засмеялся, да так радостно и искренне, будто всего ужаса предыдущего разговора и не существовало. Оболенский не удержался и засмеялся следом.

В итоге Красин прожил в комнате, выделенной ему Оболенским, целую неделю. Каждый вечер психолог приходил навещать Реймонда.

Шторы в комнате были задернуты, а все вещи гостя так и лежали в неразобранном чемодане. Если честно, вещей у Реймонда с сгоревшего дома совсем не осталось, так что в чемодане лежали лишь книжки с родительского дома да пара отцовских обносок – какой-то плащ, ботинки, пижама и одна рубашка. Оболенский спрашивал Реймонда о самочувствии, о делах, о новой работе, о семье, но никогда сам не упоминал неба. Красин отвечал живо, с воображением и чувством, от которого веяло детской ясностью. Иногда от счастья Красин переключался на польский, но потом краснел и объяснялся Оболенскому на русском, извиняясь раз так по десять. Оболенский слушал, улыбался, кивал и протягивал Красину стакан воды и таблетку. Красин принимал ее, прощался с психологом и почти всегда сразу засыпал.

Конечно, таблетки были не от галлюцинаций. Оболенский даже не помнил, от чего же именно они были. То ли от бессонницы, то ли от стресса. Если честно, доза в них была для детей. Но Оболенскому хватало того, что Красин думает, словно таблетки помогают. На самом деле он вылечился сам. Стал меньше смотреть на небо, больше смеяться, разговаривать, писать.

А сам Оболенский после каждого вечернего визита ещё долго стоял у дверей комнаты, слушая скрип пола, шум ветра, шорох штор. Он смотрел в окно в конце коридора, в черное небо, усеянное белыми светящимися звездами, кажущимися обычными пылинками отсюда, и думал, что небесному полотну не суждено быть красным. Никогда не суждено быть красным.

Но сердце почему-то сжималось от мысли, что Красин может оказаться прав. Что красное небо – не галлюцинация. Это просто дело времени…

Он отбрасывал эту мысль подальше каждый раз. Он решил, что должен стать тверже. Не должен верить в сказки.

Через неделю Красин переехал к дяде, боясь слишком долго стеснять психолога. Оболенский остался один в своей пустой квартире. Он был серьезен, холоден, порой даже груб. Он принимал клиентов каждый день, надевал маску хладнокровного психолога при их виде. Больше листал учебники, больше писал, больше работал.

И всё равно каждый день вечером смотрел в окно и думал о человеке, который так и не перестал видеть небо закатно-красным всё время.

Взрыв

В момент, когда Красин вновь заключил, что небо красное, Оболенский побледнел на три тона, став цвета мертвой желтой кожи. Но стоило ему посмотреть в окно, так он и сам заметил, что небо поистине красного цвета. Но не от галлюцинаций. От закатного света.

Игорь отпустил плечи Реймонда. Его собственные затряслись. Но не от страха – от смеха. Он захохотал так громко, что, наверное, даже люди с улицы услышали его почти истеричный смех. Реймонд засмеялся следом.

– Хорошая шутка, мой друг. Хорошая… – сказал Оболенский тогда, когда уже успокоился. Все его тревоги тут же растворились.

– Уж простите, если напугал. – виновато извинился Красин.

Они разошлись. Оболенский сел на место и время от времени всхлипывал от смеха, Красин же вновь опустился на диван и теперь весело поглядывал то в окно, то на психолога.

– Чушь. Чушь… Но вы меня поймали. Клянусь, почти поверил. Итак, итак… Я могу сказать вот что из нашего разговора – вы совершенно здоровы, друг мой. – заключил Оболенский, ставя точку в сегодняшнем деле Реймонда. Он подписал его своим именем и закрыл тетрадь.

– Пожалуй, так. И я очень этому рад. – бодро ответил Реймонд и встал.

– Я тоже, Рей. Я тоже.

Они пошли в коридор. Так как время Реймонда давно кончилось, за дверью уже стояла новая клиентка, дышала на холодные от ветра руки и зябла, но постучаться так и не решалась. Оболенский уже и забыл о ней. Вспомнил только тогда, когда они подошли к входной двери.

Реймонд в спешке надел плащ и ботинки, пытаясь не задерживать очередь. Но что-то до сих пор грызло его, так что на секунду он всё же остановился.

– Игорь. – окликнул он непривычно просто, по-дружески.

– Да? – тихо ответил Оболенский, пытаясь не спугнуть то, что было в глазах его пациента. Да нет. Его друга.

– Позволите… Позволишь я приду завтра? Не на прием… В гости. Я тут подумал, что мы могли бы… Ну, не знаю, наконец перестать играть в эту глупую психологию?

Оболенский растерялся. Всё же – правила, холод, отстранение и прочее. Но почему-то в этот раз он хотел сделать исключение. Потому что играть в эту самую психологию он не переставал ровно все эти десять лет без единого передыха на собственную жизнь. Наверное, он и не помнил чистого человеческого счастья, заключающегося в единственной кружке чая.

– В гости? – переспросил Оболенский ещё тише, потому что голос резко предал его.

– Да. В гости, Игорь. Ты свободен завтра? – вдруг оживился Реймонд. Голос его вновь обрел громкий звон предвкушения. – Ближе к вечеру, конечно!

– Ты и сам знаешь, что я всегда занят. И всё же… Я найду время для такого случая. Во сколько?

– В шесть, пожалуйста. Я должен тебе кое-что показать. Непременно в шесть. Прошу, не позже. – Красин уже открывал дверь и улыбался до ушей.

Он помахал заплаканной молоденькой девушке, стоявшей в коридоре перед входом в квартиру. Та вжалась в стену и на его энергичное приветствие не ответила, только губы ее поджались, а по щеке покатилась очередная слеза. Она посмотрела на своего психолога, всхлипнула и сжалась в саму себя.

– В шесть… Хорошо. Увидимся. – рассеянно ответил Оболенский, вдруг впервые за долгое время почувствовав себя смущенным. Что же это он так себя ведет перед клиентами?

– Увидимся, Игорь! – радостно кричал Рей, спрыгивая с площадки на лестницу.

– Да, Рей. Увидимся… Увидимся. – произнес Игорь на прощание и замолчал.

То, как Рей именно сейчас, спустя целых десять лет, решился перейти с их привычной манеры общения на нечто человеческое и теплое, заставило Оболенского улыбнуться. Бедная девушка у стены всё так же стояла и тряслась, попеременно смотря на удаляющуюся спину Красина и на лицо психолога в двери. Радостное, почти счастливое лицо всегда собранного, серьезного психолога ее очень смутило. Впрочем, улыбка его заставила ее перестать всхлипывать. Но Оболенский вовремя опомнился. Он извинился за предоставленные неудобства и пустил девушку внутрь.

Он начал новый прием и никак не мог избавиться от чувства насыщенности. Девушка поглядывала на него из-под опущенных ресниц, видела улыбку, от которой Оболенский так и не смог избавиться, и говорила намного свободнее, чем на предыдущем приеме. Теперь она вовсе не плакала и говорила живо, горячо, почти кричала от радости, что ей больше не нужно сдерживать эмоции.

Оболенский для себя мысленно отметил, что, возможно, лишь возможно, ему тоже стоит улыбаться чаще, и улыбнулся ещё шире.

На следующий день в шесть вечера Оболенский вновь сидел на том же месте. Но уже не так устало, как вчера.

Он был вынужден отложить один прием, но, если честно, клиент оказался только рад, а на второй прием другой клиент должен был задержаться на час, поэтому теперь на дружескую встречу у Оболенского было порядка двух с половиной часов. Оболенский нервничал и тут же корил себя за проявление слабости. В конце концов он не выдержал, встал и принялся расхаживать взад-вперед. Красин снова опаздывал. Правда, на этот раз опоздание Красина вызвало не гнев, а усмешку у Оболенского – всё же Красин никогда не меняется, будь он пациентом, клиентом или другом.

Ровно в тот момент, когда Оболенский стоял перед рамой и вдруг вспомнил, что она всё ещё протекает, в дверь постучались. На этот раз Оболенский всё же подпрыгнул. Дверь открылась сама. Точнее, ее толкнули с той стороны, и она поддалась. Оболенский уже выходил в коридор проверять, не пришел ли его друг, а дверь так и не закрыл.

Красин усмехнулся, перешагнул порог и закрыл за собой дверь.

– Привет. Долго ждал? – с порога начал смеяться он, сбрасывая с себя пальто. Удивительно, но сегодня он был не в костюме, а в каком-то свитере.

– Нет, совсем нет. – соврал Оболенский. Откровенно говоря, он ждал его ещё с самого утра. Они прошли в ту же комнату, где Оболенский принимал Реймонда вчера.

– Ну и славно! Славно… А я вот почему опоздал-то. Смотри!

Красин вынул из кармана сложенный лист и протянул его Оболенскому. Оболенский повертел его в руках.

– Что это? – спросил он наконец.

– Письмо от моего дяди. Читай же!

Оболенский сообразил, что листок, который он держит, – на самом деле конверт. Он развернул его, достал письмо и вопросительно посмотрел на Красина. Он доверяет ему такое? Красин в ответ закивал и уселся на диван, поджав под себя ноги, ожидая чего-то грандиозного. Оболенский вдруг вспомнил первый свой прием, и сердце его пропустило удар. Дядя Красина, Олег Красин… Его имя было написано справа сверху, обрамленное фирменной подписью.

– Это поэтому ты сказал непременно в шесть?

– Именно. Читай-читай!

– Вслух или… – едва слышно прошептал Оболенский, чувствуя, как руки дрожат от предвкушения и волнения одновременно.

– Вслух! Я сам ещё не читал. Уж не знаю, что там, если честно.

Оболенский сел рядом на диван, развернул листок и начал читать садящимся голосом:

– «Здравствуй, Рей. Я тут сидел у себя, проверял данные, прямо как ты просил на неделе. На всякий случай скажу, что проверял не один – с другом, он может подтвердить всё. Мы оба видели результат, который получили от системы. Ну так вот, ты оказался бесконечно прав. Ещё десять лет назад ты понял то, что приборы засекли только сегодня. Я бы хотел извиниться перед тобой, дружок. За то, что сразу не поверил. Но теперь… теперь уже, наверное, поздно, Рей. Я не знаю, что делать с этой штукой. Совсем не знаю. Я прикреплю фото, посмотри. Скажи, что тоже видишь это, и мне сразу станет легче. Прошу, напиши мне, как только сможешь. Или лучше приди ко мне на работу. Я хочу видеть тебя. Я хочу многое тебе сказать. Обнимаю, твой дядя». – под конец Оболенский уже шептал и был бледен. На лице его сияло неприкрытое удивление и, что ещё хуже, узнавание. Он, кажется, понял, к чему это всё.

Психолог поднял глаза и увидел гордость и удовлетворение на лице Красина. Тот протянул руку, и Оболенский молча отпустил письмо, сам не зная почему. Красин перевернул лист и уставился на фотографию на обратной стороне… На фото было небо. Два перистых облака, солнце, стая птиц. Фото сделали с крыши метеостанции, сбоку торчала антенна. И в самом центре, отходя от солнца волнами, тянулось красноватое переливающееся пятно. Такое, если бы по небу разлили бы красную полупрозрачную нефть. И, что самое важное, под фото была ещё одна подпись.

– «Я сделал это фото сегодня в обед. Ты и сам видишь, что солнце в центре неба. Объектив и пленка сильно искажают картинку, пятно было ярче как минимум в два раза, я видел это своими глазами. Теперь у нас есть доказательства. Пятно в небе очень мелкое, и пока оно только в области метеостанции. Но я думаю это ненадолго, – скоро оно расползется дальше и дальше.» – прочитал вслух Реймонд, усмехнулся и пригляделся к солнцу на картинке.

– Что это значит, Рей? – спросил Оболенский, придвигаясь ближе, пытаясь рассмотреть картинку неба с письма. Красин просто отдал ему письмо и встал.

– Почти ничего. И скоро больше значить ничего вообще не будет. – преспокойно ответил Красин и, подойдя к окну, задернул шторы наглухо.

Квартира погрузилась во мрак. Психолог усиленно заморгал, пытаясь увидеть своего друга в темноте. Красин же стоял, опираясь на раму, и крутил в руке сигарету. Это было видно по его вырезанному силуэту солнцем, всё ещё борющимся с плотной тканью штор. Его форма была резкой, выделяющейся на фоне красного бархата висящего полотна, на котором солнце вырисовывалось первыми закатными лучами в виде лёгкого свечения. Оболенский ужаснулся увиденному – Красин был совершенно спокоен. Руки его не дрожали, улыбка не сползала с губ. Красин наконец повернулся в профиль, чиркнул спичкой и закурил. Искра осветила его воодушевленное лицо на мгновение, прежде чем оно исчезло в пелене дыма и темноты.

– Давай поговорим как друг с другом. Ты верил мне всё это время или просто притворялся, Игорь? – нежно спросил Красин, как бы зная, что он получит в ответ.

– Нет… не верил. – хрипло ответил Оболенский, кашляя. То ли от запаха сигар, то ли от дыма, то ли от собственной беспомощности.

– Я знал. А мне никто не верил. Ну и правильно – мало ли я бы вас всех обманывал, а? А откуда тебе знать, что и письмо-то не я написал, а дядя? Может, я его подделал?

– Если так, то ты глуп. Чего ты добиваешься? Я не понимаю, Рей, что же такое!

– Добиваюсь? Разговора. Говорю – как друг с другом. Вот смотри, ты всегда был психологом, да? А я всегда не знал, где же мое место. Метался из стороны в сторону, искал чего-то земного, простого… А ведь мое место не здесь, Игорь. – Красин затянулся, выпуская ещё клуб дыма, словно облако, покрытое ночным светом. – Я всегда должен был быть там. Там, где небо цвета красного. Тут я задыхаюсь. Тут я быть не могу.

– На Земле небо всегда синее! Всегда! Ему не быть красным! – разозлился Оболенский, отбрасывая письмо. Он встал, но Красин указал ему пренебрежительным жестом сесть обратно. Оболенский, скрипя зубами от страха и злости одновременно, опустился обратно на диван.

– Да. В этом-то и проблема. А будь небо всегда красным? А? Что поменялось бы? Ответь мне так, как ты думаешь. Не как написано в книжках-путеводителях для психологов. Мне не нужно глупое мнение большинства. Дай же мне свое. Будь откровенен, – ведь я был ради тебя.

– Ты хочешь откровенностей? Спустя столько?

– Да, Игорь. Говори же, у нас есть время.

Оболенский тяжело выдохнул. Жизнь учила его слушать других, помогать им, вставлять нужные фразы между слов. Она учила его успокаивать, переубеждать согласно нормам, поддерживать в дозволенных рамках, уводить от одной темы в другую. Но чтобы открыться сейчас, беспамятно рухнуть в тревожное и неизведанное? Нутро кричало «стоп», но Оболенский говорил. И говорил с нарастающим торжеством, смешанным воедино со злостью.

– Хочешь знать, что я думаю? Что всё это бесполезно! Все ваши проблемы никогда гроша медного не стоили! Никогда, слышишь? Один приходит с депрессией, другой с переживанием, третий с отчаянием. И никто, никто не знает истины горя! Всем нужно тыкать пальцем в и без того ясное решение! Сколько раз я хотел всех послать? Всех отправить невесть куда, лишь бы подальше? Не сосчитать! А ты! Ты всегда меня доставал, всегда, ты слышишь? Ты хочешь ответов. Ты хочешь правды. Но у меня ее нет! Что, небо красное всегда было бы? Все бы было так же, совершенно! Без разницы, какого оно цвета! – взорвался он, срываясь на крик.

Крик на Красина впечатления даже не произвел. Реймонд лишь спокойно кивнул себе и уставился на собеседника.

– Но как же? Разве цвет не имеет никакого воздействия на психику?

– К черту психику! – разъяренно отмахнулся Оболенский.

– Ты злишься на меня? Я что-то сделал не так?

– Ты ещё спрашиваешь! Ты вообще ничего в этой жизни «так» не сделал, ты… ты сумасшествие в человеческой шкуре! – ещё вчера Оболенский бы сильно пожалел о своих словах, извинился и просил бы перевода темы. Но сегодня ему было приятно наконец выговориться. Приятно было крикнуть это в лицо тому, кто смотрел на него так пристально в этом мраке и наверняка думал о том, как жалко он сам выглядит. Пусть смотрит! Плевать на него!

– Ну наконец-то. Чистосердечное признание… Я польщен. Скажи ты это десять лет назад вместо того, чтобы отрицать это, может, я и стал бы иным. Может быть… Но знаешь? Я всегда жил одной и той же идеей. Ты спрашивал меня вчера, видел ли я небо красным вновь? Я видел. Скрывать не буду… Но ведь, и ты видел – да? Ты видел фото, держал его в руках секунды назад. Так я прав, Игорь? Что небо красное?

– Оно не красное!

– Откроем шторы и посмотрим? – с вызовом спросил Красин, перекрикивая его. – Назови меня лжецом ещё раз!

Оболенский, стоявший в сантиметрах от самого Красина, вдруг остановился. Он дошел до сюда так быстро, что сам и не заметил, встал, сам того не поняв. Сейчас он только желал сдернуть эти глупые шторы с петель, дабы убедить собеседника в том, что он здесь единственный правый. Но Красин стоял всё так же спокойно, вертел окурок в руке и почти не моргал. Жутким показалось Оболенскому лицо его друга в этом тусклом свете. Жутким оно было из-за того, что было абсолютно уверенным, нахальным и, что самое страшное, серьезным. Красин точно не шутил. Вот только Оболенский вдруг перехотел открывать шторы. Мало ли…

– Ну и что, если красное? Что изменится? – прошипел он, стараясь звучать раздражённо, хотя внутри медленно прорастала тревога.

– Ты задаешь мне мой же вопрос. Мой ответ – ничего. А твой? Твой ответ такой же?

Оболенский задумался. Ему нужно было бы съязвить, чтобы спасти остатки разума. Это он и сделал:

– Нет. Ты ужасно неправ.

– Тогда скажи мне «правду».

– Хорошо. Вот, скажу тебе как «другу». Небо – просто купол у нас над головами. Просто оболочка. Его цвет – просто фактор, фактор настроения, коли так хочешь, фактор внутренней гармонии, счастья. Да, днем мы видим цвет синий, голубой. Цвет спокойный, умиротворенный, совершенно неопасный, который держится большую часть нашего бодрствования. От неба зависит настроение, да, – будь оно всегда затянутым серыми облаками, мы бы сами стали скучающими, ленивыми и угрюмыми. Так ты спрашиваешь, что будет, если небо будет красного цвета? О, я тебе отвечу. – Оболенский ткнул Красина пальцем в грудь. – Если бы небо всегда было красным, с самого начала, люди бы относились к нему так же, как мы к синему. Оно для них было бы привычным. Да, возможно, люди, живущие с рождения под красным небом, невольно были бы агрессивнее, хитрее, возможно, опаснее нас, потому что они жили бы под фактором опасности. Может, они бы имели другие легенды о небе. Может, придумали бы себе других богов. Может, верили бы в что-то иное, нежели мы, я не могу тебе точно сказать, да и никто не сможет. Но они были бы точно такие же, как и мы с тобой в плане развития. А если бы небо стало красным в случайный момент, сейчас… Ну знаешь ли, люди бы точно перепугались! Нормальные – точно. Но ты – ненормальный! О, ты узнал обо всем первым, расспрашивал всех подряд, включая меня, а потом нашел в этом ужасном событии забаву.

– А тебе не кажется это забавным? – издевательски улыбаясь, протянул Красин.

– Нет, Рей!

– Жаль. А мне кажется, что не все «нормальные» испугаются. Ты сам не устал от постоянства неба, а? Оно только такое, какое с самого начала. А тут – новое. Знак свыше, что пора меняться вместе с небом! Порядочные люди обрадовались бы знаку вселенной, не кажется?

– На что ты намекаешь?!

– На то, что пора открыть глаза, Игорь. – нежно произнес Красин. Теперь одной рукой он сжимал край шторы, а второй поднес к губам сигару, затянулся и продолжил, – Ты – психолог. Ты – консерватор. Для тебя всё, что заранее известно – истина, а всё новое тебя пугает. И не говори, что я неправ. Ты сам это прекрасно понимаешь. Но знаешь, что, Игорь? Нельзя всегда быть таким чуждым ко всему. Нельзя сидеть на наполняющейся водой старой лодке и надеяться на то, что не утонешь, Игорь.

– К черту! Оставь меня! Выйди с моей квартиры!

– Даже сейчас ты прячешься…

– Я не хочу ничего слышать! Выйди сейчас же! – взмолился Оболенский и слезы проявились на его темных глазах.

– Ты должен наконец посмотреть правде в глаза, не сбегая и не прячась. Игорь. Мир меняется навсегда. – Красин рванул шторы на себя со всей силы.

Сначала был свет. Яркий, слепящий уставшие глаза, он ворвался в комнату, поглощенную чревом слепой темноты, и озарил стены кровавым развивающимся пятном. Окружение родных стен показалось Оболенскому мутным, далеким – то ли от слез, то ли от пыли, взметнувшейся в воздух. С открытием штор шипение в воздухе, которое витало ещё час назад над городом, наконец объявило о своем присутствии громко и четко. Но в голове оно ещё отдавалось смутным звоном и потрескиванием, – какое-то нарастающее напряжение заставляло воздух гудеть от сопротивления истине. Но вскоре и воздух сдался – вслед за шипением накатила волна шума, заставившая Оболенского не просто подпрыгнуть, а прямо-таки отскочить от окна с расширенными испуганными глазами и громко и жалобно всхлипнуть от неприязни. Шум принадлежал взрывной волне: Оболенский понял это, как только дыхание перехватило от увиденного вдали столба черного густого дыма, медленно переходящего в красноватый на фоне закатного солнца на и без того красном небе.

– Это всё твои трюки! Твои! О, Боже правый, что ты делаешь со мной! Сгинь! – кричал Оболенский от ужаса, страха и безнадеги. Он охал, хватал себя за рукава, ломал руки и плакал, глядя в небосвод за окном. – Небо! Боже, небо!

– Красное. Я прав? – совершенно беспечно, даже гордо произнес Реймонд.

– Красное… Не может быть, красное, КРАСНОЕ! – психолог встрепенулся и вдруг выбежал прочь из комнаты. Потом из квартиры – входная дверь ударилась о стену. Потом из дома.

Красин ожидал именно этой реакции, поэтому собирался вслед за другом не спеша, заранее просчитывая, как далеко Игорь, полный горького отчаяния, добежит. Он спустился по лестнице, бросил затухший окурок в пролет и вышел следом.

Оболенского хватило ровно на три шага. Психолог рухнул на колени прямо на тротуаре, возводя замок из рук и лицо к небу, не веря своим глазам. Он не почувствовал привычной человеку боли от падения, не почувствовал холода, сырости асфальта. Казалось, теперь его мир крутится вокруг одного неба. Он что-то беззвучно шептал, обращаясь к Богу, вселенной либо же самому небу. Великому небу, на котором больше не было и следа синего! А потом он нырнул к земле лицом и затрясся. Оболенский был не один такой – толпы людей остановились на улице, не в силах пошевелиться. Кто-то последовал примеру Оболенского и тоже упал на колени. Через минуту дорога от дома была заполнена молящимися людьми, беспомощно склонившимися по всей длине тротуара. Кто-то громко плакал, кто-то визжал, кто-то просто молча возводил руки над головой. В какой-то момент замолчали все, – люди опустили головы к земле, больше не стесняясь грязи и сырости, и справляли траур самому синему небу.

Красин единственный остался стоять. Он тоже смотрел в небо. Он репетировал, как увидит всё это, уже сотни раз. Представлял, как будет улыбаться, зная, что он оказался прав. Но сейчас на его лице не было ни следа эмоции. Он выступил вперед, обогнул Оболенского. Тот заметил перед собой его мелькающие ноги и вновь поднял опущенную голову. Он протянул руку навстречу другу, его губы что-то бесшумно прошептали – без толку, Оболенский не мог найти ни сил, ни голоса, чтобы обратиться к Красину. Но Красин слышал его и без слов. Он спрашивал «почему». И Красин ответил:

– «И когда Он снял шестую печать, я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь. И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои. И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих. И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор, и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца; ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?» – он произнес это на одном дыхании и замолчал.

Спичка чиркнула о коробок. Красин зажег сигарету и помахал ей в воздухе. Вслед за искрой петлял табачный дым. Он затянулся красным небом и темными тучами, закашлялся и выставил руку к уходящему солнцу. Конец сигареты держал в себе свет солнца, как факел. У Оболенского перехватило дыхание.

– Кто же ты, наконец? – хрипло спросил он.

– Вы спрашиваете меня, виноват ли я в этом таким образом? Нет. Nie jestem winny[4]. Я лишь предупредил вас десять лет назад о том, что увидел сам. Знаете, почему небо на Марсе красное? Из-за оксида железа в атмосферной пыли. Но понимаете, атмосфера там разреженная, не для людей. В отличие от нашей, она позволяет звездам сиять ярче на небосводе. Что с нашим же небом? Черт его знает. Возможно, то же самое – какой-нибудь элемент прилип к нашему воздушному составу и рассеивает исключительно красные лучи, а возможно, что-то с солнцем. Хотя, оно выглядит тем же. Всё теперь обманчиво, друг мой. Смотрите, я даже начал говорить, как вы. Нет, как ты. Да? Jak słodko[5]! – Красин рассмеялся.

– Что же будет… что же… – простонал Оболенский в землю.

– Что будет? Не знаю. Но всё точно поменяется. Поменяется… Obiecuję ci, przyjacielu.[6] Но это уже совсем, совсем неважно. – повторил свои слова Реймонд, сжал в руках ещё горящую сигарету и опустил руки. Солнце скрылось за красно-черной тучей. Накрапывал дождь. Люди не вставали. Они не встали и тогда, когда дождь хлынул со вчерашней мощью, заливая всё вокруг. Оболенский больше не смотрел на небо. Плечи его опустились, и он наконец тихо-тихо зарыдал.

Что было дальше, не помнил никто. Никто не помнил и не знал о двух людях, которые носили имена Реймонда Красина и Игоря Оболенского. Они исчезли так же бесследно, как остатки синего полотна небосвода. Медленно красный расплывался по всему земному шару. Через какое-то время в новой броне земли не было ни одной синей дыры. Тот взрыв, что увидел Оболенский в окне, был первым. Это Олег Красин подорвал собственную метеостанцию, не в силах противиться воздействию странной манящей силы красного неба, которому уже подвергался Реймонд. Потом прогремел ещё взрыв вдалеке, после ещё и ещё… В них не было необходимости, но странная вещь – человеческая беспомощность, бесконечное отчаяние, красное небо, наконец! Люди стали уничтожать то, что сами построили, только потому, что решили, якобы само небо обиделось на землян.

А само небо? Так и не было установлено, что было причиной его покраснения. Кто-то говорил, что виноват именно взрыв с метеостанции, хотя он прозвучал намного позже, чем небо окрасилось в красный. Кто-то говорил, что атмосфера окислилась от бесконечных отходов, выбрасываемых в воздух. Кто-то говорил, что магнитное поле земли стало истончаться и теперь солнце стало безжалостным из-за небольшого ореола вокруг его диска, а небо лишь мутировало, чтобы защитить людей. Кто-то говорил, что это всё вина морских организмов, хотя слушать было смешно, что якобы какие-то невиданные существа или, что ещё хуже, простые водоросли сделали небо красного оттенка. Дождь с тех пор тоже шел с красноватым отливом, а отражение воды из рек и морей казалось теперь не любимым синим, а красным. Оно сменялось вслед за небом и солнцем.

Что только не придумает человечество, лишь бы найти виновных. Боги, чей-то гнев, наука, вселенная, чей-то дух, планета, звезда, существа, они сами – всё слилось в одно большое красное кровавое море, распростертое по небосводу и по миллиардам последующих человеческих жизней.

Одно было известно наверняка. То, что первым понял один человек, зацепился и заставил второго открыть глаза и понять тоже. А именно это:

Мир больше никогда не будет прежним.

[1] Какой кошмар! (польск.)

[2] Пожалуйста

[3] Благодарю

[4] Я не виновен

[5] Как мило!

[6] Я обещаю тебе, мой друг