Карл Витте, или История его воспитания и образования

Часть первая

Карл Витте

Карл Витте, или История его воспитания и образования

Предисловие

Книга, которую держит в руках читатель, уникальна. Двести лет назад её по просьбе известного швейцарского педагога И. Г. Песталоцци составил для своих друзей и знакомых немецкий пастор Карл Витте. Поспорив со своими коллегами-педагогами, он попытался доказать, что в образовании человека всё зависит от воспитания в первые 5–6 лет жизни. В результате он вырастил выдающегося человека, уже в 14 лет ставшего доктором философии и юриспруденции. Работая над книгой, сельский пастор был уверен, что предлагает всем родителям и воспитателям волшебное руководство, позволяющее не просто правильно вырастить любого ребёнка, но и сделать его выдающимся человеком, как сам он сделал выдающимся своего сына, также названного Карлом.

Однако спора Карл Витте не выиграл, так как его соратники заявили, что у человека, столь одарённого, как он, сын тоже должен быть умным. Следовательно, всему причиной выдающиеся задатки мальчика, а не искусство воспитателя-отца. В результате книга Витте не только не получила широкого распространения, но была подвергнута едва ли не остракизму и теперь пребывает в полном забвении. Не спасло ситуации и издание в начале XX века английского перевода этой книги.[1] Причем, что немаловажно, выдающихся успехов достиг не только сам Карл Витте-младший. По книге его отца были воспитаны и многие другие выдающиеся люди. Например, методом Витте воспользовался математик Джеймс Томсон, который воспитал таким образом двух своих сыновей: Уильяма (получившего титул лорда Кельвина) и Джеймса, позже ставшего известным инженером, одним из основоположников термодинамики. Но самый яркий пример воспитанного по методу Витте учёного — создатель кибернетики Норберт Винер. Отец его был в восторге от книги Витте и Норберт уже в трехлетнем возрасте мог говорить и читать на трех языках. Он поступил в один из колледжей Гарвардского университета в 10 лет, в 14 окончил его, а в 18 получил учёную степень.

Таким образом, «забвение» этой книги в Европе — настоящая загадка, которую данная публикация, возможно, поможет раскрыть.

Автор книги Карл Генрих Готфрид Витте, которого принято называть Карл Витте-старший, родился 8 октября 1767 г. в Прицвальке (Бранденбург). Педагогике он учился сначала в Зальцведеле (Саксония-Анхальт), а затем в Берлине, в том числе у реформатора прусской образовательной системы доктора Фридриха Гедике (1754–1803) — немецкого богослова и педагога, который, благодаря произведенным им преобразованиям в устройстве гимназий, пользовался в своё время, особенно в Пруссии, большим влиянием. Его книги для чтения и хрестоматии были лучшими в своем роде и выдержали много переизданий. Сам Карл Витте впоследствии очень тепло отзывался об этом своём учителе. После окончания Берлинского университета Карл Витте поначалу занимался частной педагогической практикой. В 1795 г. был рукоположен в чин войскового священника, но уже в следующем году стал приходским священником в городке Лохау близ Галле (ныне в составе Шкопау).

В 1808 г. пастор Карл Витте оставил Лохау и отправился для дальнейшего образования сына сначала в Лейпциг, затем в Гёттинген и сопровождал его вплоть до защиты Витте-младшим докторской диссертации, что произошло в 1814 г. Далее Витте-старший отправился с сыном в Берлин, где последний претендовал на преподавательскую должность в университете. Получив отказ, Витте-младший отправился продолжать своё образование в Италию, а его отец остался в Берлине и в 1819 г. опубликовал двухтомный труд, ныне впервые предлагаемый вниманию русского читателя.

Умер Карл Витте старший 1 августа 1845 г. в Берлине.

Иоганн Генрих Фридрих Карл Витте-младший — немецкий юрист, историк литературы и переводчик, занесённый в Книгу рекордов Гиннеса как самый юный доктор философии в истории — родился в 1800 году в Лохау. С раннего детства он воспитывался своим отцом с целью развития в нём необыкновенных способностей, и уже в 1808 г. демонстрировал незаурядное владение различными языками. К 10-летнему возрасту он не только прекрасно владел родным немецким, но и свободно говорил и читал на английском, французском и итальянском языках, а также знал древнегреческий и латынь. Витте-старший публично демонстрировал успехи сына, пропагандируя таким образом, как он сам полагал, приоритет воспитания над природными задатками. Европейская пресса активно освещала успехи «вундеркинда».

В 1810 г. юный Витте сдал в Лейпциге экзамен на аттестат зрелости и стал посещать Гёттингенский университет. Здесь в продолжение четырёх лет он изучал исторические, филологические, математические и философские науки, и в 1813 году появился латинский трактат тринадцатилетнего докторанта, на основании которого юный Витте 10 апреля 1814 года получил в Гиссенском университете степень доктора философии. В 1816–1817 гг. Витте добивался права читать лекции в Берлинском университете, на что ни профессорская коллегия, ни студенты, ввиду чрезвычайной молодости учёного, не согласились. После образовательной поездки в Италию, в ходе которой Витте занимался, главным образом, историей искусств и итальянской литературой, он вернулся в Германию и с 1821 года преподавал право в университете Бреслау, где в 1823 г. получил звание профессора. С 1834 года Карл Витте преподавал в Университете Галле, переместившись ближе к родному дому.

Юридические сочинения Витте сначала были посвящены преимущественно фундаментальному предмету — римскому праву. Затем он обратился к византийскому праву и много содействовал его изучению, признав за ним самостоятельное всемирно-историческое значение. В своих статьях он указывал на внутреннюю связь византийского права с историей права Западной Европы. Он обогатил отечественную науку изданием памятников византийского права и первый пролил свет на значение основных его понятий. Написал также ряд работ и по прусскому праву.

Однако наибольшую известность Карл Витте приобрёл своими исследованиями в области итальянской литературы и главным образом — Данте. Совместно с Карлом Людвигом Каннегиссером он издал в 1840-х гг. комментированный перевод лирических песен Данте, а в 1862 г. вышло в свет его критическое издание оригинала «Божественной комедии» с метрическим переводом её на немецкий язык и с примечаниями. В 1866 году под протекторатом короля Иоганна Саксонского по инициативе Витте было создано Немецкое дантовское общество. По результатам трудов на этом поприще вышло двухтомное издание «Исследований Данте». Однако заслуга Витте-младшего перед литературой Германии заключается не только во всесторонних исследованиях творчества великого поэта эпохи Возрождения, он перевёл на немецкий и «Декамерон» Боккаччо.

Его наследие по истории искусства и литературы обширно. Он был весьма уважаемым исследователем и прожил долгую жизнь (умер 6 марта 1883 г. в Галле), но в историю вошёл всё же именно благодаря достижениям своего детства.

Витте-старший пишет в своей книге, что педагогическая наука существует уже сто лет, а потому пора бы дать ей реальные плоды, чтобы она могла окончательно утвердиться в ранге настоящей науки. Говоря о столетнем периоде, пастор Витте прежде всего имел в виду французских просветителей и своих старших коллег из Швейцарии, где еще до Песталоцци существовала т. н. филантропическая школа, основанная Иоганном Базедовым. Его дочь Эмилия была настоящим вундеркиндом, в 3 года читала и писала по-немецки, в 4 — по-французски, в 4,5 — по латыни. Поставив целью образования воспитание гармонического человека, Базедов практиковал не только науки, но и закаливание, и развитие тела. До 12 лет он требовал слепого послушания, но достигаемого без суровости, с правильными наказаниями (лишение игр, сладкого и т. п.) и со щедрыми наградами. Изучение языков предполагалось только устное, письмо же и грамматика начинали преподаваться с 15 лет. Основной постулат методики Базедова гласил, что воспитание важнее обучения, поэтому большое внимание уделялось религии. Главный же принцип заключался в обучении с удовольствием, понемногу, но неуклонно.

Во многом следуя своему предшественнику, Песталоцци разработал целую систему элементарного образования. Вообще швейцарская педагогическая школа опиралась в основном на идеи французских просветителей и прежде всего на теоретические изыскания уроженца Женевы Жан Жака Руссо. Особенным вниманием пользовалась идея восприятия воспитания как основного средства совершенствования общества, признавалась важная роль воспитателя в формировании личности. Воспитатель должен был не изнеживать ребенка, а действовать «сообразно с естественным ходом развития детской природы». Например, Песталоцци в своих «Пожеланиях» призывал граждан Цюриха не считать губителем своих детей отца, который «не опутывает их свивальниками, не оглушает укачиванием в колыбели, не пичкает миндальным маслом, а предоставляет им уже с пелёнок подобающую свободу».[47]

Подчеркивая важность воспитания, Песталоцци пишет: «Человек по своей природе, если ему предоставить вырасти дикарём, ленив, невежествен, неосторожен, непредусмотрителен, легкомыслен, легковерен, боязлив и безгранично жаден… хитер, коварен, недоверчив, склонен к насилию, дерзок, мстителен и жесток… Поэтому общество, чтобы человек имел для него некоторую ценность или был для него просто выносимым, должно сделать из него нечто совсем другое, чем он является по своей природе и чем он сделался бы, если бы он, предоставленный самому себе, вырос в диких условиях».[2]

Сам Песталоцци образно сравнивал искусство воспитателя с деятельностью садовника, который заботливо сажает и поливает растения, способствуя их произрастанию и признавая при этом, что источник их роста и цветения заключен в них самих. Так же и воспитатель, по мнению Песталоцци, не способен вложить в человека какие бы то ни было силы и вдохнуть в них жизнь; он призван лишь позаботиться о том, чтобы беспрепятственно совершался естественный ход развития природных сил воспитанников.

Идея целенаправленного воспитания всё более завоёвывала умы передовой интеллигенции XVIII в. Замечательный французский философ Клод Адриан Гельвеций посвятил этому большую часть своих трудов. В сочинениях «Об уме», «О человеке» он отстаивал идею того, что всякий нормальный ребёнок, родившийся без каких-либо патологий, благодаря правильному воспитанию, может стать не просто успешным, но и вполне выдающимся человеком. Карл Витте-старший, подхватив эту идею и будучи абсолютно уверен в её истинности, хотел дать тому неопровержимые доказательства. Его швейцарский коллега и хороший знакомый Песталоцци, также ратовавший за создание педагогики как подлинной науки, основанной на всемерном наблюдении за развитием ребёнка, всемерно поддерживал своего немецкого коллегу.

Витте вслед за Песталоцци и другими гуманистами различал силы человеческой природы троякого рода: умственные, физические и нравственные. Но в отличие от Песталоцци, много внимания уделявшего трудовому воспитанию бедноты, в большей степени сконцентрировался на интеллектуальном воспитании человека, предназначенного не для работы на фабрике, а для науки. Объявив о том, чего именно он желает достигнуть в воспитании, ещё до рождения сына, он, казалось бы, не только исполнив, но и превзойдя свои обещания, дал всем прекрасное подтверждение истинности своих убеждений. Однако педагогическая наука до сего дня предпочитает обходить его смелый эксперимент стороной.

Основными высказанными и невысказанными аргументами противников Витте являются следующие.

Не всякий отец в состоянии выучить своего сына главным европейским языкам без значительных финансовых затрат, а прекрасное знание Карлом Витте-младшим пяти языков к 10-ти годам, является, без сомнения, одним из наиболее важных факторов его дальнейших успехов.

Не всякий отец способен, как Филипп Македонский, нанять для воспитания сына Аристотеля.

Да, это действительно так. Однако эти возражения никак не отменяют триумфа аргумента в пользу правильно построенного воспитания. Но тут в силу вступает фактор наличия природных задатков. Поскольку невозможно доказать, что мальчик не был одарён от рождения особой предрасположенностью к языкам, нельзя и утверждать, что он их так хорошо освоил только благодаря правильному воспитанию и образованию. Точно так же невозможно однозначно утверждать это и во всех остальных случаях успешного воспитания выдающихся людей, осуществлённых по системе пастора Карла Витте.

Немаловажное значение имеет и крайне негативное отношение к системе Витте такого государственного института как начальная и средняя школа, поскольку метод обучения немецкого пастора едва ли не полностью перечеркивает все основы школьного образования.

Не заинтересовано в распространении идей Витте и государство, о чём достаточно красноречиво сказано в приводимой нами в Приложении статье К. А. Гельвеция «О

В настоящее время педагогическая наука, предлагающая порой едва ли не противоположные методики в деле воспитания детей, находится в настоящем кризисе. В то же время, не только на фоне глубокого кризиса школьного образования, но и благодаря огромным возможностям, предоставляемым современными техническими средствами для самообразования, сейчас всё более и более возрастает роль домашнего воспитания и образования. Поэтому обращение к книге пастора Карла Витте именно сейчас имеет немаловажное значение и может принести неоценимую пользу для всех, кому не безразлично будущее России.

Перевод выполнен по изданиям:

Karl Witte: oder Erziehungs— und Bildungsgeschichte desselben; ein Buch für Eltern und Erziehende. Herausgegeben von dessen Vater, dem Prediger, Dr. Karl Witte. In 2 Bd. Leipzig: F. A. Brockhaus, 1819.

The Education of Karl Witte or the training of the Child, edited, with an introduction, by Addington Bruce, translated from the German by Leo Wiener, professor of Slavic languages in Harvard University. New York, Tomas Y. Crowell Company Publishers, 1914.

При работе над переводом мы следовали английским коллегам, сто лет назад проделавшим скрупулезную работу по отделению существенного содержания книги Карла Витте от несущественного. Нашим читателям следует знать, что оригинальное издание немецкого пастора по содержанию вдвое превышает английский перевод. Столь существенные сокращения английского издания обусловлены различными причинами. Есть ряд очевидных излишеств. Например, оригинальная книга Витте содержала немалое количество считавшихся в те времена обязательными (своеобразными правилами хорошего научного тона) разделов, которые в глазах сегодняшнего широкого читателя не имеют никакого смысла. Например, сегодня для нас совершенно нет необходимости воспроизводить приведенное пастором Витте в начале книги пространное посвящение Его Королевскому Величеству Фридриху Вильгельму. Вслед за английским изданием нами не переведены вторая глава оригинального сочинения, которая называлась: «Что содержится в этой книге», и третья — «Почему эта книга не была написана ранее». Выпущен и достаточно большой раздел, в котором приведены письма Карла родителям, а также детские и юношеские стихотворения Карла; перевод их бессмыслен, ибо оценивать их должны люди свободно владеющие немецким.

Но есть и не столь очевидные сокращения, такие как большая подборка любопытных проявлений детского сознания Карла. Например, история о том, как, увидев плачущую у гроба знакомого мать, трехлетний Карл сказал: «Мама, не плачь, ведь папа ещё не умер». А потом, придя домой и увидев потухнувшую свечу, заметил: «Свет умер, как тот дядя». Или как-то раз гуляя по саду и услышав фразу: «Что-то сегодня холодно», Карл заметил: «Холодно бывает зимой, а сейчас лето, значит, надо говорить не холодно, а прохладно». Однако подобные примеры хорошо известны в нашей культуре по книге К. Чуковского «От двух до пяти» и другим произведениям. Они мало характеризуют отдельного ребёнка и ничего не добавляют к изучению проблем воспитания.

Другая большая купюра — подробное описание четырех дней занятий с четырехлетним мальчиком фонетическим разбором звуков немецкого языка. Подобный подробный фонетический разбор предлагается в любом учебнике иностранного языка, и потому не имеет смысла приводить его в книге, посвященной общим вопросам воспитания и образования, здесь достаточно лишь отметить, что такая тщательная работа с Карлом была проделана и ребёнком усвоена.

Выпущены главы о том, во что одевали маленького Карла, как он подхватил инфекцию и т. п. Также сокращены многочисленные письма и свидетельства об исключительной образованности Карла, описание проблем, с которыми столкнулся отец при устройстве сына в университет. И вообще, сокращено всё окончание книги, посвященное подробному описанию учёбы в университете, приведены лишь краткие упоминания об изучаемых мальчиком предметах. Сокращены нами многочисленные биографические данные, которые могут быть изложены вкратце в предисловии, а также выпущен рассказ Витте старшего о том, что первый его сын, которого он также назвал Карлом, умер в младенчестве. Этому посвящено много трогательных страниц книги, поскольку для автора это оставалось непреходящей болью. Однако для нынешнего читателя вполне достаточно лишь упоминания об этом.

Во второй части книги выпущены главы о том, как вели себя супруги Витте во время беременности матери мальчика. Здесь достаточно лишь отметить, что сам Карл Витте едва ли не деспотически настаивал на активном образе жизни. Они много путешествовали, причём, много ходили пешком. Выпущены главы о проблемах при родах, о детских болезнях, о том, как купали младенца, во что одевали и чем кормили. Здесь достаточно упомянуть о том, что постоянно тщательно следили за чистотой тела (ежедневные купания) и теплотой и удобством одежды. Также из целой главы о сне детей достаточно привести лишь то, что «Карл всегда спал столько, сколько хотел».

Основным аргументом в пользу принятия всех этих сокращений является то, что главная задача книги — максимально подробное и точное изложение сущности самой системы воспитания и образования Карла Витте. Нам сейчас важнее использовать дополнительный объем повествования, чтобы более обстоятельно вписать опыт Витте в русло последующих представлений о процессах воспитания и образования. Буквальное же следование первоначальному немецкому варианту не только чрезмерно увеличило бы объём издания, но и привнесло бы дополнительные трудности в процесс освоения системы Витте, являясь, к тому же, побочной для данного издания задачей. Бережное изучение и сохранение наследия замечательного немецкого педагога годятся, скорее, для серии «литературные памятники», нежели для руководства по воспитанию и образованию. Преследование главной цели этой книги и стало решающим аргументом в использовании при переводе английского издания, излагающего предмет исследования более адекватным языком. Однако это не означает, что мы слепо следовали по стопам английских коллег, полностью доверившись их профессиональному и человеческому долгу. Текст книги был сверен с немецким оригиналом и многие, на наш взгляд, неоправданные купюры текста Витте были восстановлены.

Например, мы почти полностью вернули главу пятую (в нашем издании — третья), в которой Витте рассказывает о своей прежней воспитательной практике.

А также главу четырнадцатую (в нашем издании — одиннадцатую), в которой идёт речь о различии в воспитании и образовании Карла Витте от воспитания и образования двух известных в то время вундеркиндов. На две части книга разбита чисто условно, дабы отразить её оригинальное деление на два тома.

В заключение этого небольшого предисловия отметим лишь, что не всё в

Доверь нас природе, но — чуткой рукой! направь!

Глава 1. Для кого написана эта книга

Возможно, кто-то решит, что я написал эту книгу специально для учителей и педагогов. Однако это заблуждение, так как сии господа, как правило, имея на то основания или нет, полагают себя моими противниками, а потому и писать мне для них незачем. Их упреки в мой адрес следующие. Я делал это не так, как они, а это плохо. Порой я поступал даже и вовсе наоборот, а это совсем плохо. И это потому, что люди начинают совершено необоснованно спрашивать: «Эй, если Витте смог со своим сыном достичь такого и уверяет нас, что такие же результаты могут быть достигнуты с любым ребёнком, не обделенным природой, то почему наши учителя не делают так же?» Вряд ли можно найти более несправедливое требование. Однако я часто слышал подобные высказывания и мои последующие возражения на них чаще всего были бесплодными. Тем временем оскорбительные обвинения против порядочных учителей заставляют их быть раздражительными по отношению ко мне, воистину против своей воли ставшему причиной обвинений в их адрес. Вот до чего дошло!

Этот мой труд должен отчетливо продемонстрировать, что школьный учитель, обладающий наилучшими намерениями, отличными знаниями и превосходными данными к профессии, вряд ли сможет измениться, потому что — как это часто бывает в случаях чрезвычайного прилежания — он до этого работал вопреки, он станет работать вопреки и теперь.

Школьный учитель и особенно воспитатель думают противоположно мне из высших соображений, во всяком случае, до тех пор, пока не познакомятся поближе со мной или — от меня самого либо от других — с моими ведущими убеждениями.

И потому я пишу для них лишь как для таких же отцов и матерей, которые искренне любят своих детей — или подопечных, — и благодаря этой своей горячей любви решились поближе ознакомиться с воспитательным экспериментом человека, который доставил им немало неприятных моментов.

И потому я пишу для них лишь только как для всех отцов и матерей, желающих получить наилучшие плоды в развитии тела, духа (сознания) и сердец своих детей. Многие родители, следовавшие моим рекомендациям, выражают в письмах или иным способом свою признательность мне и своё одобрение. Доказательства их благородных пожеланий частенько вызывают на моих глазах слезы. И я могу, точнее я должен сказать, что они тем самым очень часто помогают мне, и вы сами увидите это по моим запискам. Моя благодарность, равно как и благодарность моей семьи, будет следовать за ними до могилы.

Многие из них настойчиво просят меня писать более просто, именно так, как я порой рассказываю это им или, иными словами, написать доходчивую историю моей системы для всего мира в том виде, в каком я объясняю её на словах. И когда они отвергли все мои возражения, которые я мог выставить, я был вынужден ручаться им своей честью, что когда-нибудь это сделаю.

Одним из моих самых аргументированных возражений было то, что некоторые озлобленные люди могут сказать: а есть ли действительная нужда в этой книге? На это мои друзья отвечали: Даже если так! Пусть господину Б. или господину Ц. это и не нужно — это нужно нам — напишите её для нас!

И я держу слово. Быть может, та польза, которую это может принести и, надеюсь, принесёт; или быть может, удовлетворение от достижения того, к чему я стремился, сильно поддерживают меня. Некоторые ценители могут осмеять мой достойный успех, могут со всех сторон раздаться дикие вопли о том, что всё это неоспоримое доказательство моего успеха лишь благие намерения. Будущее решит наш спор.

Я прекрасно знаю, что не все смогут преуспеть так, как я. Я также понимаю, что это не столь необходимо для всех детей — быть образованными так же, как мой сын. Но я убежден, что большее из того, что я сделал, может быть повторено и разумное приложение моего метода принесёт немалую пользу.

‹…›

Так же думали и говорят очень многие среди наших учителей и воспитателей (в строгом смысле слова), такие как Занф, Шерве, Зампе, Зальцман, Оливье, Тиллих, Гутсмутс, Ладомус, Зереннер, Ленц, Леопольд и т. д., равно как и многие другие, ставшие благодаря этому моими настоящими друзьями, поскольку их весьма интересовал мой опыт; все они также продолжают — и поддерживают — активное участие в моих идеях; и все они уверены, что это нуждается в публичном объяснении.

Тем, что я делаю, очень рано заинтересовался Песталоцци[3], и он своим ясным видением и теплым непредвзятым умом смог предвидеть не только цвет, но и плод в том, что было ещё крошечным бутоном. И наблюдая за тем, что я делаю, он выразил свое отношение и немалую симпатию к этому в следующем письме:

Дорогой высокочтимый друг!

Позвольте мне, пока Вы еще пребываете по соседству с нами, ещё раз сказать Вам, насколько я заинтересован Вашим методом воспитания, по которому Вы занимаетесь со своим ребёнком, и насколько я нахожу свои педагогические идеи в сущности на Ваши похожими. Позвольте мне сказать и больше: я порой опасаюсь, что мои рубрики: форма, число и слово, равно как и весь внешний вид моих элементных книг [4] , на первый взгляд очень могут показаться всего лишь действием безыскусной природы, наивернейшим образом корректирующей формы общечеловеческого здравого смысла. Но на самом деле это только кажимость, которая зиждется на том, что в целом исполнение нашей деятельности несомненно схоже с любым другим образовательным методом, в котором находят свое чистое выражение опыт способного к непосредственным наблюдениям отца и подлинная любовь матери. Что с того, что этот опыт не виден в мертвых столах и нагромождениях бесконечных изданий? Он и не может появиться там! Но если Крюзи [5] , ведомый этими идеями, становится совершенным ребёнком для детского сознания, и ребёнок находит себя в каждом слове Крюзи, и во имя его воспитательного метода и должен находить себя там, как должен находиться себя в самых простейших словах своей матери, чья разумность стала ему ясна благодаря тысячекратному опыту — тогда наша реальная деятельность воистину есть нечто совершенно отличающееся от того, чем может показаться на поверхностный обманчивый взгляд. Верно и то, мой друг, что Вы видели лучше, чем кто-либо иной, хотя бы уже потому, что по сути работали в том же самом духе. Вы не знали этого, но в основании Вашей деятельности лежат те же зрелые естественные чувства, на которых после бесконечных поисков развиваются и мои педагогические правила.

Друг мой! Ваше дело чрезвычайно важно для меня. В настоящее время мы больше, чем в чём-либо другом, нуждаемся в том, чтобы труд воспитания поверить зрелым опытом, и это именно тот опыт, который может стать могучим подтверждением взглядов, вытекающих из моей собственной методы. В этих обстоятельствах Вы, мой друг, должны чувствовать, как важно для меня продолжение Ваших педагогических опытов и, по возможности, расширение их. Друг мой! Вы уже призваны к исполнению своего поприща и помимо моих желаний; позвольте же мне также присоединить и мои желания к ожиданиям Ваших ближайших друзей, и не отказывайтесь, пожалуйста, от этой, оказавшейся теперь в Ваших руках, возможности. Такие люди, как Вы, которые своей проницательностью схватывают всё, что предоставляется их сознанию и которые способны постоянно действовать в согласии с тем, что осознали, связывая воедино суть человеческой природы и обстоятельства человеческой жизни, могут сделать многое. Я вполне осознанно числю Вас среди людей такого сорта и всегда радуюсь в предчувствии возможности услышать от Вас о новых успехах в Ваших экспериментах со всей той откровенностью и точностью, что отличали Вас на протяжение тех счастливых часов, кои я провел с Вами в обсуждении нашего предмета.

Удачи в пути, дружище! по нашим горам, и позвольте уверить Вас в моей неизменной к Вам симпатии.

Он оставался в своем убеждении все эти 14 лет, а затем понуждал меня в частной беседе написать историю воспитания и образования моего сына настолько подробно, насколько это вообще можно сделать. На этом же настаивали его друзья, а также хорошо известный французский учёный Жульен Парижский[7]. Они доблестно встретили все мои возражения, которые по большей мере происходили от моей скромности, и Песталоцци написал мне в самый день моего отъезда из Ивердона следующее:

Дорогой г-н Витте, Вы, конечно же, помните те беседы о педагогике, которые мы вели с Вами 14 лет назад на берегу Бухзее. Тогда вы подали нам надежду, что благодаря Вашим собственным принципам сделаете Вашего сына более чем обыкновенным человеком. Ныне обещанное Вами выдающееся достижение далеко превзошло то, что Вы тогда обещали нам.

Вопрос теперь стоит так: в какой мере это достижение произошло именно благодаря Вашему искусству, или в какой мере стало оно причиной этого? Вопрос в том, в какой мере это достижение является чистым следствием его выдающихся талантов, или в какой мере это результат принципов образования и средств, каковые в приложении к другим детям могут дать в конечном итоге более менее близкий результат? Дорогой г-н Витте, дабы Ваши друзья по воспитательной работе смогли, наконец, определиться в этом вопросе с определённой

Всего Вам хорошего, дорогой господин Витте! И будьте уверены в моем высшем к Вам расположении, которое позволяет мне иметь честь называть себя Вашим покорнейшим слугой и другом.

Крюзи и Нидерер (позднее также Тоблер)[8] и тогда и теперь тоже просили меня сердечно и неотступно. И я имел честь им говорить, что несмотря на злословие глупцов и недоброжелателей — при первой же возможности! — напишу книгу для отцов и матерей.

Ко всем этим и подобным требованиям добавлю здесь лишь ещё одно мнение, которое хотя и столь же дружественно поощряет, но ещё и касается непосредственно того, чего я боялся, а потому не могу им пренебречь.

Я имею в виду замечательного пастора и профессора Гесснера (моего ныне покойного друга, зятя Лафатера[9]), который равно достоин почтения как пастор, как человек и как воспитатель. Этот учёный человек выразил желание получить краткое описание достижений моего сына, что я и предоставил ему (Гесснеру). Он вернул мне страничку со следующим письмом, ещё раз повторив то, что часто говорил устно, уже запечатленное в сердце. Вот это письмо:

Чрезвычайно обязан Вам за предоставление мне этой в высшей степени замечательной странички. Весьма поражает тот труд, который продемонстрировал юноша. Счастливый отец! сын которого, о чём так же не следует забывать, обладает столь выдающимися дарованиями (такими же был вооружен некогда проделавший выдающийся путь Петрарка), которые позволили завершить сей труд столь уверенно и быстро — пройти путь, на котором Ваше понимание души, Ваша проницательность и Ваша высочайшая простота смогли достигнуть такого. О, Вы очень скоро узнаете, опубликовав описание Вашего метода, в каком положении окажутся многие отцы, которые не смогут достичь того же успеха, какого посчастливилось достичь Вам. Ведь для того, чтобы достичь некоего поразительного развития, исходное должно быть в сравнении с ним почти таким же.

Ни один мудрый человек не может остаться равнодушным и ещё менее станет предвзято отрицать — но сами вещи, как само простое величие, встают в противоречие; как сама истина, выражают протест — и, радуйтесь! Как всё доказанное побеждает и неоспоримо проглядывает сквозь всякое человеческое создание, так и психолог отступает перед экзаменом природы. Опыт и время также должны это доказывать, и тот, кто выносит окончательный приговор без экзамена, не истинный мудрец.

Со смиренным и благоговейным почтением

Я привожу здесь это для того, чтобы быть полностью откровенным!

Поскольку, быть может, учёные глупцы начнут меня презирать, если я ограничусь описанием лишь того, что приносит мне пользу.

Что меня меньше всего заботят такие люди как Меркель, А. Г. Эберхард и им подобные, само собой понятно. Они, конечно же, станут, как и до этого, тайно или явно, меня очернять. Но что же, мне больше не выходить на улицу, если там могут освистать бесстыдные пацаны? Или не вешать картину в своей комнате, поскольку её может испачкать жирная муха? — Все это чушь!

Всех же педагогов, учителей и воспитателей, которые желают прочесть мой труд с дружественными и добрыми намерениями заранее уверяю в своем благодарнейшем почтении.

‹…›

Глава 2. Были ли у моего сына экстраординарные способности

Мне говорили об этом сотни раз, и пусть это так и останется, ибо, конечно, приятно иметь возможность говорить, что кто-то особо предпочитаем Богом или обладает способностями, позволяющими ему делать то, чего не могут другие. Но если говорить правду, случай с моим

Я повторял это более чем тысячу раз, и должен сказать снова, что большинство моих друзей и знакомых мне не верили, и только один человек, пастор Глобиц, который близко знал меня с детства и который с 1788 и по свою смерть был моим ближайшим другом, обычно говорил:

— Я убежден, что у Карла не было никаких выдающихся способностей, и я не из тех, кто смотрит на его прогресс как на чудо. Напротив. Я говорю себе, тебе и всем, кто хочет слышать, что способности у него были самые средние, и не его задатки помогли ему стать тем, кто он есть, а только твоё воспитание. Я знал твои планы воспитания и твою методу — они всё равно должны были преуспеть, если бы только Господь не захотел иного.

Незадолго до рождения сына в Магдебургских школах (монастыри Либенфрауен, Берген и Домшуле) появилось несколько учителей удивительных способностей. Некоторые из этих молодых людей впоследствии стали по соседству священниками и оставались друзьями своих альма матер. Они образовали замечательный кружок, который занимался самым ревностным образом наипрекраснейшим делом — воспитанием. К ним присоединился мой друг Глобиц, и через него-то я и стал посещать этот кружок так часто, как мне позволяли мои обязанности.

Кроме всего прочего там шла речь о том, что учителя и воспитатели, действуя из наилучших побуждений, порой достигают очень малого, потому что придают, на мой взгляд, слишком большое значение природным задаткам людей. Мой же опыт убеждал меня в обратном. Я был уверен: природные задатки имеют гораздо меньшее значение, чем воспитание в первые пять-шесть лет жизни ребёнка. Конечно, способности у всех очень разные, но, как правило, при тех способностях, с которыми рождается большинство людей, от воспитания, верил я, зависит гораздо больше, чем принято считать. И чтобы заручиться поддержкой великого авторитета, я каждый раз цитировал утверждение Гельвеция: chaque homme communement bien organise peut devenir grand homme, suppose qu'il soit eleve comme il faut.[10]

Но все были против меня. И когда г-н Шрадер возвращался со мной и Глобицем домой, мы всё ещё продолжали обсуждать это, и я всё повторял то же, что говорил и перед всем собранием, а затем сказал следующее:

— Теперь следует мне, конечно же, умолкнуть, поскольку против меня вас 13 и даже 14 человек. Но я надеюсь доказать вам на деле, что я прав. Если Бог дарует мне сына, и если он — по вашему мнению — не окажется тупицей, что уж, конечно, зависит только от небес — то я, как давно уже решил, воспитаю его выдающимся человеком вне зависимости от того, какие у него способности!

Они поймали меня на слове. Глобиц только заметил при этом, что он вполне согласен с моими взглядами и попытался убедить Шрадера, что слово своё я, конечно же, сдержу. Хотя потом в беседе с друзьями он не раз говорил, что всё это всё равно невозможно.

Вскоре после этого Шрадер узнал от Глобица, что у жены моей родился сын. Он сообщил об этом друзьям и они все пришли посмотреть на меня и на моего мальчика. И каждый раз, когда я приезжал в эту часть страны или Глобиц появлялся у меня, они расспрашивали о положении дел и дотошно выпытывали, подаёт ли малыш какие-либо надежды на исполнение данного мной обещания.

Когда Карлу было от 4-х до 5-ти лет, я взял его с собой в Малый Оттерслебен[11]. Его увидел Шрадер, и мальчик очень ему понравился. И хотя он чувствовал, что никаких выдающихся способностей у Карла нет, но почему-то уже был уверен, что я преуспею в своём обещании. Так продолжалось до 1810 года, и с каждым годом Шрадер убеждался всё больше и больше в том, что всё у меня получится, что и выразил потом в письме ко мне. Письмо это более значительно и резко ещё и потому, что его личные наблюдения дополнились информацией от меня и моих ближайших друзей, убедивших его окончательно в том, что моё обещание, в котором он поначалу столь сомневался, выполнено. Но от своих сомнений он отказаться так и не смог, навсегда оставшись моим оппонентом. Поэтому его искреннее признание самого факта делает честь его уму и сердцу, несмотря на то, что он продолжал твердить о том, что всё это невозможно. Вот его собственные слова:

«Лангенведдинген, 3 июня 1810.

Глубокоуважаемый друг, Вы сдержали слово! Ваш Карл стал — и даже более чем стал — тем, кем Вы обещали его сделать перед его рождением! Когда десять лет назад Вы в упоении заявили мне в присутствии нашего ушедшего в вечность друга Глобица, что питаете надежду стать отцом и что искренне желаете стать отцом здорового сына, а потом добавили незабываемые слова: «Если мой сын будет физически здоров, я намерен воспитать его так, чтобы он стал выдающимся человеком», тогда я возразил, что успех Вашего замечательного плана зависит не только от здоровья ожидаемого Вами мальчика, но гораздо больше от счастливого сочетания его природных задатков. На это Вы ответили фразой Гельвеция: chaque homme communement bien organise peut devenir grand homme, suppose qu'il soit eleve comme il faut. Я долго не верил в это, но как-то Глобиц сообщил мне, что за самое короткое время Вы уже превратили одного мальчика из Швейцарии, которого его прежние учителя считали едва ли не за тупицу, в человека значительно более чем среднего ума. Я обещал Вам, что отложу вынесение своего суждения до тех пор, пока когда-либо лично не познакомлюсь с Вашим сыном, что станет моим решением за или против Вашего метода. И вот он, Ваш мальчик, передо мною. Человеческая

Да, мой друг! Вы не только исполнили обещание, Вы сделали больше обещанного. И я чувствую необходимость заявить об этом письменно, дабы воздать Вам должную справедливость! И все-таки блестящая в своём успехе Ваша метода не будет способна убедить педагогов в истине вашей теории. Со всех сторон послышится: «Как счастлив отец, у которого родился такой сын!» Успехи сына припишут природе и природным данным, а не искусству отца. И, признаюсь Вам, я сам из тех, кто говорит: «Если Карл не был бы так счастливо одарен природой, он никогда не стал бы тем, кем стал!» Я знаю, что Вы без сомнения много им занимались, знаю Вашу власть, терпение, твердую настойчивость, с которой добивались Вы исполнения задуманного. Знаю, что мальчик был тем, вокруг чего вертелась вся Ваша жизнь со всеми Вашими талантами, знаю, как умело Вы сочетали всё — беседы и молчание, приходы и уходы, работу и отдых — всё, что окружало мальчика, всё, что имело хотя бы отдаленное значение для него и для Вашей цели. Знаю, что Вы годами работали непрерывно, неутомимо, отдавая этому все Ваши способности и живость. Кроме того, я знаю ту власть, которую Вы имеете над собеседниками — и всё-таки, несмотря на всё это, я не могу согласиться с Вашей педагогической методой.

Не только очень трудно, но воистину практически невозможно гармонизировать части природы и искусства в воспитании человека, поскольку в процессе воспитания они находятся в глубоком противоречии друг с другом. Вы всегда будете искать доказательства тому, что Вы воспитали таким выдающимся человеком просто здорового, а не выдающихся способностей мальчика исключительно средствами искусства. Тем не менее, Ваш эксперимент во всех отношениях останется удивительным и важным для педагогики, а детальное описание Вашего метода станет ценным даром для общества. Разумеется, надо быть пастором Витте, чтобы воспользоваться этим методом воспитания, и потому должен предупредить Вас, что у Вас найдется мало последователей.

Пожалуй, нельзя более отчетливо выразить то, что я к этому моменту уже достиг цели, к которой стремился изначально. [В то время как ничто не предвещало этого.]

‹…›

[Карл родился 1 июля в 3 часа по полудни в четверг 1800 года в Лохау, в двух часах езды от Галле. По свидетельству всех моих родственников, друзей и знакомых он представлял собой гораздо более беспомощное существо при рождении, чем наш умерший в младенчестве первенец. Жена, перед печальными очами которой всё ещё витал призрак того идеально сложённого малыша, лишь горько заметила мне, что ничего у меня не выйдет, ибо как бы я ни старался, из этого малыша со сморщенным личиком ничего кроме посредственности вырасти не может. Я же не терял надежды и молил Бога лишь о том, чтобы малыш не был умственно отсталым.

Всё это продолжалось едва ли не до четырёх лет. Рассудок Карла развивался медленно, т. е. совершенно незаметно для окружающих. Однако, как отмечали все вокруг, умственно отсталым он также не был.][12]

Глава 3. Почему надеялся я на столь многое, получив так мало

Дело действительно обстояло именно таким образом, но моя надежда на успех зиждилась на разумном основании. Я знал многочисленные примеры того, как портятся человеческие существа при неверном воспитании, а при правильном — делаются лучше. Приведённое далее рассмотрение является для ясного понимания моей книги чрезвычайно важным. Для этого мне необходимо сделать довольно большое отступление, в котором я обращусь к рассказу о моей прежней жизни, и очень прошу прочитать это.

Я сам был в свои двенадцать лет телом, духом и душой настолько испорчен, что мне теперь порой даже трудно понять, как после всего этого я смог стать тем, кем стал.

Подобных примеров я встречал немало среди друзей и знакомых, хотя, возможно, и не в такой степени.

Когда я сам начал преподавать, то не раз поражался тому, как вдруг порой расцветают спящие духовные силы.

Уже в четырнадцать лет в Зальцведеле я непроизвольно наблюдал за некоторыми моими однокашниками и изучал их. Наблюдал я и за учителями и отмечал, как их противоположности: способный — неспособный, учёный — неучёный, добросердечный — плохой, приносят совершенно разные результаты. И это прояснило мне очень многое.

После я прибыл в Берлин к Гедике. Казалось, что он преподаёт, прилагая намного меньше усилий, чем его ближайшие коллеги, работавшие бесконечно много. Какой-нибудь один ответ на заданный вопрос, одно его наставление, одна поучительная шутка часто воспламеняли спящую искру и раздували её в настоящее пламя. Остальных же нужно было только ежедневно слушать и — учить.

Через месяц Гедике направил

Девочки слушали меня вполне охотно, и мне выделили больше часов для занятий. В результате приходилось всё больше заниматься самому, так как мои ученицы учили всё очень легко и быстро. И я был счастлив этим. Также я был весьма рад, что мне довелось заниматься с дочерью Кауфманна Д. и сыном профессора Боитуса. Все три способа обучения были совершенно отличны друг от друга, а я хотел свести их все в одно собственное искусство преподавания. И прежде всего выяснилось, что даже тугодумов можно исправить, если только вовремя начать.

Через некоторое время мне довелось стать в Галле учителем и со-воспитателем дочерей умершего главы городского совета Гольдхагена. Здесь мне также пришлось несколько модифицировать своё преподавательское искусство. Таким образом, за три года я получил превосходный опыт.

Ещё будучи в Берлине, я улучал время для поездок по стране, чтобы пополнять свои знания в школьной и воспитательной работе. А в Галле я стал заниматься этим ещё более активно и близко познакомился с такими людьми как Зальцманн, Кампе, Трапп, Рохов, (Бекер) и т. д. Я обсуждал с ними их методы, высказывал свои соображения и знакомился с их теориями.

Наконец, меня пригласили в одно семейство в итальянской Швейцарии для воспитания старшего сына и наследника дома фон Салис по имени Геркулес. Я отправился через Росток, Гамбург, Дюссельдорф, пересек Рейн, посетил Пфеффеля и вскоре после этого познакомился с Песталоцци и очень полюбил его «Лингарда и Гертруду»[13]. Все четыре части этой книги, несмотря на свой скромный подзаголовок «для (отцов и) матерей», имеют на самом деле гораздо более важное значение. Сам Песталоции не стал бы меня разуверять в этом.

Геркулес фон Салис оказался чрезвычайно развращённым мальчиком для своих семи лет. Его отец был ипохондриком настолько, что его вполне можно было бы назвать меланхоликом. Мать была довольно легкомысленной и имела весьма туманные представления о том, чем занят сын. Вообще о Геркулесе она заботилась мало, поскольку у неё было пятеро детей и ожидался шестой.

Его бабушка, женщина весьма сдержанная, сказала мне: «Я мало в этом понимаю, но чувствую, что если в ближайшее время у Геркулеса не появится воспитатель, мы потеряем мальчика!».

Дедушка и вообще не имел склонности к воспитанию, поскольку любил внука безмерно, баловал его, а главное — учил вещам, о которых мальчику вообще лучше было бы не знать, дабы сохранить сердце в чистоте.

В общем, достался мне маленький, болезненный, бледный, пузатый, лукавый пузырь, не имевший не только ума, но даже какого-либо понимания, ни желания учиться чему-либо, да ещё и полный страха передо мной, его учителем, ибо его дед весь последний месяц, если хотел чем-либо пригрозить, говорил ему:

— Вот, подожди, приедет господин Витте, он тебе задаст перцу!

Вдобавок ко всем этим прелестям малыш ни слова не понимал ни по-немецки, ни по-французски, по-итальянски же выражался весьма вульгарно. Он набрался всего этого от слуги, с которым общался постоянно и любил разговаривать на всякой тарабарщине.

Поэтому я поначалу почти совсем не понимал, о чём он говорит, а мальчик понимал меня и того меньше.

Однако наибольшим злом было то, что Геркулес верховодил над своими младшими сестрами и помыкал бедным чужим малышом, которого его дед привёл ему в товарищи для игр и который не имел никакой возможности ни ответить на обиду, ни даже, если бы и набрался храбрости, пожаловаться.

Найдя мальчика во всех отношениях испорченным, я сказал, что в первые три дня ничего не буду делать, но только — наблюдать.

Затем я добился у его родителей и бабушки с дедушкой согласия на беспрекословное послушание и на полное их позволение мне действовать с мальчиком таким образом, словно я его настоящий отец.

Едва только Геркулес просыпался, он должен был тотчас покинуть постель; и я караулил этот момент, читая какую-нибудь книгу. До этого мальчик обычно проснувшись оставался валяться в постели еще час. Он ел там, пил, скучал, тянул время, и всё это совершенно непонятно чего ради. — Ах, какой невыразимый вред приносит это валяние в постели.

Раньше слуга ни на чём не настаивал, иначе ему за это попадало. Мальчик почти никогда не умывался. Теперь я помогал ему одеваться, но — с каждым днём всё меньше, ибо вскоре ему следовало делать это самому. Я каждое утро мыл с мылом рядом с ним лицо, полностью руки и шею, и при этом объяснял ему большую пользу и необходимость этого. Он очень скоро начал следовать мне в этом и стал чувствовать себя значительно лучше.

Семейный завтрак представлял собой способ принятия пищи, при котором сидящий рядом с дедушкой Геркулес обыкновенно ел чересчур много. Теперь же он должен был сидеть рядом со мной и съедать только то, что необходимо. Через два три дня он и сам стал чувствовать, что вполне сыт.

Сразу после завтрака, если погода позволяла, мы выходили из дома и шли так далеко, насколько только он был в состоянии. В пути я развлекал его, стараясь, чтобы прогулка была нетяжелой и приятной. И таким образом я со временем достиг того, что мы стали совершать с ним очень продолжительные прогулки.

Ранее он не пил ничего, кроме вина и кофе, изредка чай. Теперь же он не пил почти ничего, кроме чистой воды.

В обед, на котором подавали до десяти блюд, он съедал не более двух и притом наиболее простых.

После обеда мы снова выходили из дома и опять шли так далеко, как только он мог. Если же было очень жарко, обычно дожидались вечера и возвращались домой только к ночи.

Мы с ним обсуждали всё, что встречалось нам на пути. Вскоре я стал увлекать с нами на прогулку его сестру Луизу, которая была моложе примерно на год, потом кузена Мара, и мы все вчетвером прекрасно развлекали друг друга. К нам всё чаще стал присоединяться отец, который таким образом избавившись от ипохондрии, оказался очень светлым человеком.

Когда мы вечером возвращались домой, я занимал их до еды или раскладыванием растений, или упаковкой минералов, или разглядыванием картин, или рассказыванием поучительных историй, или чтением забавных анекдотов. И за ужином Геркулес съедал из пяти подаваемых блюд лишь одно, поскольку был уже достаточно уставшим, и ему хотелось пойти спать.

Этот образ жизни быстро привязал ребёнка ко мне, поскольку он совсем избавился от скуки и чувствовал себя постоянно здоровым и веселым, а очень скоро и значительно более сильным. И поскольку я не уступал ему в упрямстве, он достаточно быстро вполне осознанно отказался от проявлений своеволия, что ещё более способствовало обретению им бодрости.

Через несколько месяцев стал он стройнее и немного подрос, глаза начали светиться, а на щеках появился румянец. Он ел с прекрасным аппетитом и спал как убитый. Кто-то даже заметил, что он стал умнее и понятливее, а особенно — послушнее.

Я начал приучать его к регулярным занятиям. Сначала понемногу и только перед обедом, особенно когда было очень жарко на улице. Поскольку его духовные и физические силы значительно окрепли, и прогресс был очевиден, у него у самого возникло желание учиться. Он даже требовал занятий и делал всё очень легко и быстро, чему его родители и родственники очень радовались. А его дедушка как-то заметил мне, что я смог настолько привязать к себе его внука, что легко побуждал его к строгому порядку, усердию и нравственному поведению.

Родители полюбили меня и относились ко мне как к родному брату, а родственники и друзья дома выказывали мне своё уважение и дружбу порой очень трогательным образом.

‹…›

Почти четыре года занимался я воспитанием мальчика, потому что когда я через восемнадцать месяцев хотел покинуть Швейцарию, меня самыми щедрыми предложениями удержали еще на два года.

Геркулес всё это время счастливо продвигался вперёд. Следующий его воспитатель совершенно следовал моей системе. Потом наш ученик выделялся своими способностями в военной школе, стал превосходным офицером и до самой смерти пользовался в полку высочайшим почётом и любовью.

Как счастлив я был, видя впоследствии прекрасного человека, выросшего из уже в семь лет совершенно испорченного мальчика. Эта история и мой прежний опыт воспитателя натолкнули меня на мысль о том, сколь многого можно достигнуть, если заниматься воспитанием и образованием ребёнка с колыбели.

Среди братьев и сестер Геркулеса, когда я пришёл к ним в дом, была ещё сестра примерно на год его старше. Она была хорошенькой, но тоже, естественно, испорченной. Она также впоследствии доставила мне много радости, так как я при всякой возможности урывал хотя бы четверть часа, чтобы позаниматься и с Перпетуей (так её звали).

Она со временем изменилась совершенно во всех отношениях, и успех в её воспитании был ещё более поразительным, чем с Геркулесом.

‹…›

Примерно через год после этого в Германии меня попросили заняться воспитанием одного шестнадцатилетнего юноши, и его приемные родители впоследствии были чрезвычайно мне благодарны. Приёмный отец с большим трудом смирился с моим категорическим требованием сменить условия и обстоятельства жизни ребёнка, для чего следовало отправить его в отдалённую школу.

Я вынужден был сказать отцу, что разделяю его чувство по отношению к сыну, однако ошибки воспитания пустили в его сердце такие глубокие корни, что удалить их теперь чрезвычайно трудно, поэтому он нуждается в радикальной перемене всех условий жизни. При этом мой тезис, основанный на всём моём прежнем опыте, был по-прежнему ясен и отчётлив: «Хочешь достигнуть в воспитании чего-то по-настоящему хорошего, начинай воспитывать с колыбели ещё на руках матери. И еще более это справедливо в том случае, если — с Божьей помощью — хочешь достичь чего-то выдающегося, я бы даже сказал, каких-то немыслимых высот, создать того, кого у нас называется глупым словом — вундеркинд».

Итак, вся эта история, и весь мой опыт воспитателя являются ответом на вопрос: почему я при таких незначительных данных моего сына надеялся добиться столь многого.

Глава 4. Счастливо ли протекала моя воспитательная работа

Для успеха воспитания Карла необходимо было не только хорошее начало, но и успешное продолжение, в то время как всё окружающее было в основном недоброжелательным; даже власти все эти 10 лет и даже более на меня ополчались.

Кода моему сынишке исполнилось 8 лет, о нём начали говорить, хотя мы жили в деревне Лохау неподалеку от Галле в окружении, которое отнюдь не склонно обращать внимание на какого-то ребёнка. Такие вещи гораздо проще проходят в городах, особенно в крупных.

Кроме того, необычное воспитание Карла пало на тот период, когда Европа была потрясена до основания, а наша родина Пруссия практически уничтожена. Я говорю о периоде 1807-08 годов. У людей были совершенно иные

И достижения ребёнка, соответственно, должны были быть очень значительными, даже, возможно, весьма неординарными, чтобы несмотря на все эти эпохальные события обратить внимание на себя. И на него обратили внимание.

Те времена были неблагоприятными ещё и потому, что в обществе царило сильное предубеждение против раннего развития. Такие люди, как Зальцман, Кампе, Трапп много лет выступали против него с энтузиазмом и указывали на бесполезность и вред подобной поспешности, заклеймив его отдельные примеры «парниковым образованием».

Надо признать, что я, будучи их учеником, разделял их точку зрения в этом вопросе и чувствовал себя виноватым, когда видел, что происходит, когда люди как бы следуют моим взглядам — и что из этого получается.

Первые новости о Карле в публичных газетах (письмо неизвестного в «Гамбургский корреспондент», открывшего публике подробный отчет о частном и публичном экзаменах Карла в Мерзебурге[14]) были восприняты как ложь и бессмыслица. Один учёный из Дании вообще отрицал сам факт существования такого ребёнка. Но то, во что казалось невозможно поверить, вскоре подтвердилось, когда очередные публичные экзамены вызвали свидетельства, подписанные такими светилами, как Бек, Мальман, Шутц и другими выдающимися людьми, с которыми вскоре согласились учёные сообщества и университеты. Со всех сторон стали раздаваться голоса поддержки, и вскоре сам факт был принят как данное.

Этот период был весьма неблагополучен и потому, что война и её последствия потрясли все основы. Пруссия казалась погибшей навеки. Её жители нищали день ото дня, и мы присутствовали при последних днях монархии, поскольку Лохау был со всех сторон окружен саксонцами. Никакой поддержки ниоткуда быть не могло, и я был вынужден покинуть деревню, дабы Карл не останавливался в своем развитии или того хуже не скатился бы вспять.

На Пруссию рассчитывать было нечего, Франция только тянула, а не давала денег, а Саксония вообще ничего не предпринимала, и я мог оказаться просто в физической нищете, несмотря на то, что у меня был приход и сбережения, и я с семьей жил в относительном благополучии. И всё же воспитание моего сына всё ещё находилось под угрозой. Огромное количество людей опасалось печальных последствий в его отношении. «В свои десять-двенадцать лет бедное дитя умрёт или зачахнет!» — частенько слышал я, и люди говорили это искренне.

Мы переехали в Лейпциг, где сам город и Университет предложили нам приличное жильё, а сыну — отличную стипендию, после чего я смог оставить приход. Разумеется, каждый нормальный человек понимает, что это достижение стоило Карлу многочисленных труднейших экзаменов и коварных проверок.

Так же поступало и правительство Французской Вестфалии. Оно без конца экзаменовало моего сына, причем, с большими подозрениями. Правда, дело кончилось тем, что мне предложили крупную денежную поддержку, регулярно выплачиваемую, даже несмотря на то, что русские сожгли Кассель.

Когда Вестфалия пала, мои покровители и друзья позаботились обо мне и сыне, поскольку Пруссия, моя родина, в течение семи лет методически обкрадываемая и нищавшая, находилась в самом эпицентре сомнительной войны, а Ганновер, Брунсвик и Гессе поспешили заявить, что никакой иностранец не имеет права требовать у них убежища, несмотря на просьбы Вестфалии. И все-таки все три государства заплатили мне необходимые суммы, в которых нуждались и сами, поскольку уверились, что они пойдут на благое дело.

Многие пруссаки из высших классов предлагали мне обратиться к самому монарху. Но времена были столь неблагоприятные, что я долго не решался на этот шаг. Наконец, понуждаемый со всех сторон, я тщательно изучил ситуацию, рискнул — и получил ободряющий и милостивый ответ. Воистину, после тщательной проверки со стороны двора я получил даже больше того, на что рассчитывал. И последние два года мы с сыном провели в Берлине при явных доказательствах благосклонности короля и осыпаемые его милостями.

Таким образом воспитание Карла поддерживалось без перерыва в течение десяти лет с помощью учёных, государственных деятелей, даже монархов, и просто обычных добрых людей. Я получал множество поздравлений даже от незнакомых людей из многих стран Европы, все они выражали мне поддержку, признательность, наилучшие пожелания, уважение и глубокую симпатию, подтверждавшие, что моё предприятие увенчивается успехом. Благородство людей увенчалось победой — однако глаза, уши, чувства и сознание должны были грубо обмануться.

Глава 5. Окончено ли воспитание моего сына

В том смысле, в каком я предполагал — да. Я долгое время не соглашался с теми, кто утверждал, что оно закончено, но теперь вынужден с ними согласиться. Когда Карлу было 11, некоторые профессора из Геттингена считали, что мне больше нет необходимости сопровождать его на лекции, что он ведет себя идеально, внимателен, записывает всё, что нужно, и поэтому я зря волнуюсь и трачу время. Тем не менее, я все-таки продолжал сопровождать его, сам приготовляя всё к лекциям и затем обсуждая их с ним. Позже, сначала в Геттингене, а затем в Гейдельберге, я прекратил это, но подготовка к полной самостоятельности моего сына была очень медленной и неустанной.

Лишь после того как он заявил себя совершенно самостоятельным в нескольких очень серьезных делах, вызвав тем самым уважение и одобрение, после того как он заслужил уважение, которое обычно оказывают настоящим учёным, после того как король и его министры сочли его достойным совершить двухлетнее научное путешествие за счет государства, и только когда ему исполнилось 16 и он смог полностью сам позаботиться о себе — лишь тогда я посчитал свое воспитание законченным и смог заняться собственным здоровьем.

Тем не менее, никогда не надо ни в чем торопиться, и я написал письмо королю,

Я был вдалеке от сына в течение семнадцати месяцев, и видел только раз в Вене после его путешествия по швейцарской Италии.

Не желая ввергать его в суетность мира, пока он ещё слишком юн, и не желая сделать его переход от жизни с родными к полной независимости жизни среди чужих людей слишком резким, я поначалу оставил его с матерью и в кругу благородных друзей и подруг разных возрастов и, по счастью, разных социальных положений. Также посоветовал сыну в благоприятную пору совершить за мой счет путешествие в Лейпциг, Дрезднен с его очаровательными окрестностями, Фрайберг, Хемниц, Наумбург, Йена, Веймар, Эрфурт, Гота, Либенштайн, Айзенах, Кассель, Гёттинген, Брауншвейг, Магдебург, Зальцведель[15] и т. д. Во время этих поездок он должен был ознакомиться со всеми выдающимися произведениями природы и искусства, широко пользоваться библиотеками, а также свести знакомства с выдающимися учёными — короче, подготовиться как следует к своему большому путешествию, а потом через месяцев пять вернуться к материв в Берлин, чтобы вновь приступить к теоретическим занятиям. Он так и сделал, и сделал с большой пользой для себя, и в мае этого года уже готов был к своему большому странствию. Пробыв с ним в Вене два месяца, я попрощался с ним навсегда, и теперь он живет по ту сторону Альп. Ясно, что больше я не могу его поддерживать и охранять. Он живет теперь один под присмотром лишь Господа и собственного разумения. И потому я вынужден признать, что его воспитание закончено, во всяком случае, с моей стороны.

Разумеется, то воспитание, которое мы все получаем до самой смерти, те знания, которые мы получаем благодаря обстоятельствам жизни, через наши жертвы, наши знакомства, наше противостояние и жизни, и смерти — это воспитание не заканчивается да и не может закончиться никогда.

Когда я через 17 месяцев навестил его, Карл был физически и духовно здоров, радостен и весел. Работал он всегда легко и с удовольствием, редко болел и счастливо миновал все болезни детского возраста, кроме оспы, поскольку, несмотря на то, что мы неоднократно водили его на прививку (она была очень доброкачественная), нам по разным причинам так и не удалось её сделать.

Глава 6. Каждый нормальный ребёнок может стать выдающимся человеком, если его воспитывать должным образом

Это и есть то самое положение, которое я отстаивал в большой магдебургской компании перед рождением сына, многократно повторял потом и продолжаю отстаивать до сих пор. Оно презирается доктором Меркелем и его так называемыми последователями; они полагают, что я утаиваю начало этой фразы, которое должно звучать следующим образом: «совершенно здоровый и талантливо одаренный ребёнок».

Но по счастью это легко опровергается, поскольку, начиная с восьмилетнего возраста моего сына, огромное число людей постоянно требовало от меня признания, что Карл родился с совершенно экстраординарными душевными и телесными задатками, и я это всегда отвергал.

И я отношусь к требованию Меркеля и его приспешников как достойный Понтано: Exellentium virorum est, improbum negligere contumeliam, a quibus etiam laudari turpe est.[16] Достойным мужам свойственно презирать поношения бесчестных людей, поскольку те и похвалой злоупотребляют.

Это просто смешно, обвинять меня в гордости или тщеславии на том основании, будто я злонамеренно скрыл то, что мой сын обладал врожденными экстраординарными телесными и душевными задатками и затем (согласно их природе) был воспитан; ведь многие мои противники зло язвят, что я — со всеми своими друзьями и знакомыми, когда Карлу было от двух до шести лет — уверял, что он явился на свет с очень посредственными задатками (во всех отношениях). Я это могу понять только так, что я оклеветан всё хорошо понимающими людьми. Я говорю: чёрное, они из злобы доказывают: белое! А скажу я: белое! Так они уверяют: чёрное! «О, простодушные и любезные софисты». –

А потому беззаботно скажу о них и их ядовитых словах лишь то, что я вот уже двадцать пять лет ежегодно повторяю и что стало моим внутренним убеждением:

Каждый нормальный ребёнок, о чем и говорил Гельвеций, может стать выдающимся человеком, если его воспитывать должным образом.

Я прекрасно понимаю, что настроечные ключи к роялю, у которого нет струн, подобрать невозможно, вне зависимости от таланта настройщика. Знаю я и то, что специалист может запросто убрать все диссонансы и извлечь вполне приличную мелодию из инструмента, который до того звучал ужасно. Обычный инструмент может и не обладать идеальным звучанием, отличающим выдающиеся, но если первый правильно настроен, а второй не будет находиться под постоянным наблюдением мастера, то играть на первом будет значительно приятнее.

Поговорим без шуток. Если у ребёнка есть пороки тела или сознания, то даже для самого великого воспитателя на земле будет невозможным развить то, чего нет. Но если у ребёнка всё в порядке, хотя что-то развито хуже или что-то не в идеальном состоянии, или работает не в полную меру, неважно, касается это тела или души — ясно видящий воспитатель — правда, только именно такой! — способен постепенно преодолеть эти сложности или, наконец, просто добиться результатов.

Такой воспитатель будет способен посредством очень тщательных занятий поднять ребёнка средних способностей до уровня, которым обладают одаренные дети, воспитываемые беспечно и неправильным образом, а часто и выше его. Тут

Чем может стать одаренный ребёнок при совершенном образовании и воспитании и при самых благоприятных обстоятельствах, я полагаю, мы себе и вовсе не можем представить, ибо известные нам гении, как Александр Македонский, Цезарь, Карл Великий, Генрих, Фридрих и пр. обладали в детстве не только плохими физическим данными, но и дурными наклонностями. Но даже и они сумели приблизиться к идеалу, возможному в нашем несовершенном мире. Я убежден, что исключительно хорошо воспитанный человек станет сильнее, здоровей, красивей, изящней, отважней, щедрей, благородней, храбрей, мудрей, способней, серьезней, чувствительней, современней, чем человек без воспитания — короче, он будет тем человеком, который окажется гораздо ближе к высшей сущности, чем все мы.

Быть может, если бы мы в нашем искусстве воспитания были отброшены лет на сто назад, моё утверждение оказалось бы ложным. Но оно, скорее всего, истинно, ибо пока вопрос о том, как пробудить спящие в каждом ребёнке способности, остается открытым, как и то, что не так много ещё родителей и воспитателей, которые готовы использовать любую возможность развития ребёнка от колыбели до завершения воспитания. Только тогда, когда это станет общим местом, можно будет утверждать, что отец ребёнка средних способностей не смог дать своему чаду того, что дали отцы одаренных детей.

Но это вопрос не сегодняшнего дня. А сейчас совершенно очевидно, что наш обычный метод воспитания всё ещё далек от понимания того, что каждый человек может дать своему ребёнку, если все свои силы и возможности направит на получение результатов — и совершенно ясно, что пока мы добиваемся немногого.

Но поскольку моё утверждение, в котором я уверен, как в собственном существовании, подвергается нападкам со всех сторон, и только совсем немного людей верно ухватили и поняли его суть, я вынужден думать, что большинство просто неправильно понимает его, в процессе понимания, как это часто бывает, выдвигая массу противоречащих друг другу доводов, которые при ближайшем рассмотрении рассыпаются в прах.

Поэтому я попытаюсь объяснить это подробнее. С этой целью я представлю как можно более буквально один из множества разговоров, которые имел за последние четверть века по этому предмету.

ОН. Ну, друг мой, вы меня не убедили. Из чего это следует, что все люди рождаются с равными способностями? Кто может это подтвердить? Разница между человеческими способностями очевидна!

Я. Очевидна она и для меня. Но вы ошибаетесь в утверждении того, что ваш вывод вытекает из моего утверждения.

ОН. Что? Вы хотите сказать, что мой вывод неверен? Неужели не ясно, что все дети должны иметь равные способности, если каждого из них я могу воспитать выдающимся человеком?

Я. Во-первых, я не говорил, что так сделать можно с каждым ребёнком, поскольку среди них есть и кретины, тоже относящиеся к человеческим существам. И я прекрасно знаю ту разницу, которая существует между ними и теми, кто явился в мир с прекрасными врожденными данными — она колоссальна. И градации между этими двумя полюсами мы сосчитать практически не в силах.

ОН. Вы хотите сказать, что это не ваша идея? Тогда я совершенно вас не понимаю.

Я. Именно так, ибо я говорил о «любом здоровом ребёнке», а это большая разница.

ОН. Я так не считаю — или я вас не понимаю.

Я. В последнем-то всё и дело. Но я попытаюсь говорить как можно более ясно. Я утверждаю, что способности у людей разные, а если мы возьмем их телесное, душевное и умственное состояние по отдельности и в сочетаниях, то варианты будут вообще неисчислимы. Но для нашей цели мы должны полагать их все-таки исчисляемыми. Таким образом, позвольте предложить градацию, скажем, от одного до ста. Способности выше упоминавшихся кретинов возьмем за единицу, в то время как прекрасно одаренный человек будет означить сотню. В таком случае ребёнок со средними способностями будет находиться где-то на уровне…

ОН. Пятидесяти. Это понятно. Только что из того?

Я. Скоро услышите. Итак, я утверждаю, что большинство детей приходит в мир со способностями, равными 50, поскольку, что наиболее обычно, то наиболее часто. И потому ваш сын, мой сын и дети ещё бесчисленных отцов будут принадлежать к этому числу.

ОН. Не совсем. Я признаю это в отношении моего сына, но не вашего.

Я. Хорошо. Чтобы угодить вам, я оставлю эту тему. Но продолжим о главном! Подумайте о десяти или двенадцати детях, со способностями в 50 единиц, но в самых различных сочетаниях. Пусть два из них, родившись, затем не получили никакого воспитания, два — минимальное, в городе, где никому нет дела до воспитания детей и все заняты на фабрике; ещё два учились в дурной школе, ещё двое — в школе получше, ещё двое росли в семейном кругу, наконец, ещё двое получили неправильное воспитание дома. И вы тогда легко согласитесь, что если их способности были примерно равными, а воспитание практически ничего не значит, то все эти дети по окончанию воспитания окажутся на одном уровне, несмотря на то, что один из них станет министром, другой учёным, третий

ОН. Естественно, нет. Поскольку один будет образован лучше, другой хуже, третий вообще никак, а потому один вырастет блестящим человеком, другой ординарным, а третий — дурным.

Я. Из моего примера вы видите, сколь многого можно добиться воспитанием. Но давайте посмотрим на ситуацию ещё раз. Останутся ли их природные задатки, которые первоначально были совершенно одинаковы, абсолютно одинаковыми через двадцать лет?

ОН. Что вы имеете в виду?

Я. Я, например, имею в виду то, что будут ли они все в двадцать лет обладать равными физическими данными?

ОН. Да как это возможно? Мы же говорим только о совершенно обыкновенном, о естественном, если можно так выразиться. Ясно, что сын рабочего или крестьянина, как правило, обладает куда большей физической силой, чем сын художника, учёного или министра.

Я. Отлично! Но почему?

ОН. Это-то ясно. Потому что первые три естественным образом развивают свою силу и при их жизни не могут не развивать её. В случае с тремя другими, их физическая сила тоже развивается, но мало, если и совсем никак, и она остается скрытой, а то и вообще исчезает.

Я. Итак, вы признаете, что сила, скажем так, телесная сила возрастает пропорционально её использованию.

ОН. Конечно! Это как в случае с магнитом: чем сильнее магнит, тем больше — разумеется в рамках того, что он может вынести — к нему притягивается.

Я. Хорошо. Но это моя победа — вы признали, что врожденные силы человека, или иными словами его способности, развиваются только пропорционально тому, насколько их используют и развивают воспитатели.

ОН. Кто станет это отрицать? Но как это работает против меня?

Я. Это не против вас, это просто значительно помогает мне в доказательстве моего убеждения, поскольку из этого следует, что единственное, чего нужно добиваться — это постоянное и тщательное воспитание человека от колыбели, дабы развить его природные способности и вырастить человека, который станет много выше других, хотя и обладавших такими же врожденными задатками.

ОН. Вы ошибаетесь. Это только возможное развитие событий, и никаких выводов нельзя сделать только из того, что что-то возможно.

Я. Прошу прощения, но ошибаетесь вы, поскольку пока мы вообще не говорим о реальности. Пока что мы признали только возможность, и это все, чего я добивался.

ОН. Друг мой. Кажется, вы намерены опутать меня невидимыми сетями, чтобы потом воскликнуть: «Поймал!» Но этого не произойдет! Если в вашем утверждении действительно содержится истина, то вы должны открыто предъявить её мне.

Я. Я старался поступать так всё это время и собираюсь продолжить в том же духе. И вот доказательство. Мы начали с вашего отрицания того, что из любого здорового ребёнка с самыми ординарными задатками можно вырастить выдающегося человека, если его правильно воспитывать.

ОН. Всё верно, я и сейчас это отрицаю.

Я. Но мы с вами уже пришли к соглашению, что люди приходят в мир с разными задатками тела, ума и сердца; что высокоодарённых или слишком убогих всё-таки меньшинство, в то время как большинство составляют дети средние. Мы создали шкалу от единицы до сотни, посчитав за единицу кретина и за сотню — высокоодаренного при рождении младенца. Среднего же приняли за 50. И вы любезно согласились со мной, что среди детей последней группы, благодаря разнице их взращивания тоже является огромная масса разновидностей — в зависимости от выделяемого им внимания. И что некоторые задатки в результате совершенно затухают, если не используются и не развиваются, а то и подавляются. Я верно говорю?

ОН. Да-да! Но что же из этого следует?

Я. То, что я вывожу из этого следующее: всё, что необходимо — это постоянно и с большим тщанием взращивать природные силы ребёнка, или его способности, чтобы из него вырос выдающийся человек.

ОН. Отлично! Я согласен, что со временем этот ребёнок станет выше, чем тот, кто родился с такими же задатками, но потом получил дурное воспитание. Но как это работает против меня? Я вполне могу утверждать, что из описываемых вами десятерых детей пять получат отличное образование, и вы не будете отрицать, что это возможно?

Я. Нет. Я могу это отрицать, ибо получить хорошее воспитание редкость и для одного. Но хорошо, я дарю вам этот довод, имея в виду под хорошим воспитанием ваше его понимание. Но я-то имею в виду под хорошим воспитанием нечто иное. Я под этим понятием подразумеваю и отличное образование и воспитание отца, а ещё лучше — обоих родителей, которые обладают здоровьем, знаниями, временем и опытом, которые способны создать правильный процесс воспитания. Кроме того, родители должны обладать внутренней склонностью и железной волей в стремлении по-настоящему хорошо воспитать своё дитя и тщательно выбирать свою работу, круг друзей и даже слуг. Ребёнок должен мочь и хотеть жить то как отшельник, то как путешественник, то в провинции, то в другой стране, то в университете, то в столице. И только тогда он может считаться хорошо образованным в том смысле, как я это понимаю, и только тогда у воспитателя будет инструмент, чтобы развить все его задатки до самых вершин.

Моим идеалом была способность меняться в любой момент в зависимости от обстоятельств, и я благодарен провидению, что мне была дана такая возможность для достижения своей цели. И я бы хотел ради воспитания сына, чтобы все эти изменения происходили гораздо

ОН. Отлично! Но разве это возможно?

Я. Конечно, невозможно, как вы сами понимаете. Но если бы ребёнок воспитывался в таких условиях, то стало бы совершенно очевидно, что он быстро стал бы неизмеримо выше тех, у кого были с ним изначально равные задатки.

ОН. Конечно, если б я мог признать, что существует такой мудрый, образованный, добросердечный отец с железной волей и грандиозными возможностями, я признал бы, что вы правы. И такое воспитание тотчас подняло бы ребёнка выше других. Но этим вы мало чего достигаете, ибо ваше утверждение предполагает гораздо большее. В соответствии с ним воспитуемый ребёнок неизбежно окажется ниже тех, кто родился с задатками уровня 60, 70, 80 и 90. Как вы понимаете, вашего сына я беру за 100.

Я. Не надо этого делать! Я принял бы ваше утверждение, будь оно правдой, но скоро вы сами увидите, как оно далеко от правды. Я говорю: Каждый ребёнок средних способностей может стать выдающимся человеком, если будет правильно воспитываем. А выдающийся человек — это ни первый, ни второй и не третий человек в королевстве! Конечно, кто-то из них может наслаждаться своим превосходством над тысячами, многие дпжн хотят этого, но дети со способностями 80, 85, 90, 95 и 100 так же редки, как благодаря небесам редки те, у кого уровень способностей 20 и ниже вплоть до одного. Особенно задумайтесь над тем, что множество детей с прекрасными способностями рождается и живет при таких обстоятельствах, какие делают их способности не только бесполезными, но и вредными для них.

ОН. Как так?

Я. Блестящие умственные способности запросто могут скорее навредить, чем помочь ребёнку нищего, бедняка или поденного рабочего. В их несчастных условиях они имеют малый шанс правильно развиться, и постепенно уходят на другой путь, как уходит зерно, над которым лежит камень. И эта тропа, как правило, тропа дурная. И чем выше умственные способности такого человека, тем больше за него следует опасаться. Ибо то, что при других обстоятельствах облагораживает землю и возвышает трон, запросто превращается в хитрую расчетливость, коварство и подлость. И это происходит тем неизбежней, чем выше умственные способности и быстрей ум, ибо в человеке отсутствует и религиозное и моральное воспитание. Он не приучен ни к мудрому смирению, ни к подчинению Богу, ни к свободному волеизъявлению человека. И чем сильнее его ум, тем неизбежней он станет пытаться сокрушить существующие обстоятельства, что приведет его к лаврам и звездам, а закончится виселицей и дыбой. Поэтому дети с блестящими способностями, но рожденные в указанных обстоятельствах в расчет просто не принимаются, ибо они не превзойдут человека, родившегося со способностями в 50, но хорошо воспитанного.

Теперь давайте поднимемся в высшие круги общества. Там исключений ещё больше. Не правда ли, кажется, что дети высших классов могли бы быть отлично воспитаны, но так ли это на самом деле? Хотел бы ответить утвердительно, но… Да, у них существует гораздо больше возможностей делать всё то, о чем я говорил выше, я имею в виду возможности видеть и слышать много интересного, следить за здоровьем, общаться с выдающимися людьми и вообще делать всё то, что так или иначе развивает ум. А если же и родители их обладают прекрасным воспитанием и прилагают его правильно к воспитанию своего потомства, то у этих детей, конечно, есть много шансов стать лучшими. Хорошо, если у такого богатого и образованного, но не имеющего желания или возможностей самому заниматься сыном отца хватит ума поручить его воспитание человеку из среднего класса, который и станет ребёнку отцом в высшем смысле слова. Если он сумеет найти такого воспитателя — пусть он тратит на него то, что мог бы потратить на себя, дорого это не встанет. При этом хорошо бы, чтобы отношения воспитателя с отцом были на равных, а воспитатель честно выполнял свои обязанности. Если способности ребёнка блестящи, тем лучше. Если средние, то воспитатель нужен тем более. Если они низкие, то воспитатель просто необходим. Но как часто я вижу, как всё происходит совершенно по-другому!

При поисках воспитателя почти никто не спрашивает, какой из них лучше, заменяя вопросом, какой дешевле. Или в том же духе: хорошие ли у него манеры, откуда он прибыл и к какому классу принадлежит. Одни всячески ограничивают его свободу, другие забывают про уважение и дружбу, которые обязаны быть у родителя и воспитателя — и всем этим безнадежно вредят ребёнку.

А где те семьи высших классов, которые не готовы пожертвовать ради воспитания ребёнка своими связями, предпочтениями, комфортом, предубеждениями, чувственными наслаждениями — всем, что так или иначе проявляется в жизни — ради того, чтобы это не влияло на их ребёнка? Разве не развращено большинство этих детей ещё до вступления их в юность? И когда родители оставляют им в наследство дурную кровь, разве не становятся они слабосильными бледными домашними куклами, которых первый же порыв северного ветра валит наземь, несмотря на то, что они могли бы обладать здоровьем Геркулеса и разумом Аполлона?

Увы, мы практически не встречаем в высших классах таких юношей, несмотря на то, что они должны были бы там быть. И расти с каждым годом умственно, поскольку имеют возможность каждый день видеть, слышать и испытывать что-то новое, полезное, тренировать свой мозг, используя его на благие дела, возможность которых тоже постоянно им предоставлена.

И подумав немного, вы, друг мой, решите, что я боюсь больше этой стороны, но тут бояться нечего. В высших классах не так много юношей и даже детей, которые обладают выдающимися способностями тела, ума или сердца. Или вы со мной не согласны?

ОН. К несчастью, согласен. Но какое отношение это имеет к нашему обсуждению?

Я. Это только доказывает, что ребёнок со средними способностями, но с должным воспитанием со временем встанет выше ребёнка высших классов, даже родившегося с данными 80

ОН. Это весьма печально, но возразить мне вам нечего.

Я. Таким образом, у нас остаются только нормальные дети среднего класса. И поскольку этот класс есть соль нации, то на нём я остановлюсь немного подробней. Именно дети из этого класса могут достичь самых вершин. Но и здесь имеют место те вещи, о которых я уже говорил: искусство воспитания давно ушло далеко вперед. Я часто удивляюсь, как возможно, чтобы разумные родители действовали столь неправильно — и все-таки это случается на каждом шагу. Я всегда говорю им это, но меня не слушают, или слушают и даже понимают, но действуют всё равно по-своему.

До тех пор, пока родители любят одного ребёнка больше, чем другого, пока их любовь более чувствительная, чем разумная, более животная, чем человечная, пока их деньги или честолюбие преобладают над желанием воспитания, пока наслаждения и общественное положение для них дороже, чем их дети — до тех пор они никогда не преуспеют в воспитании при всех способностях ребёнка, и до тех пор тот, кто больше обделен природой, но правильно воспитываем, несомненно, поднимется над теми, кто обладал даже гораздо более блестящими данными.

Добавьте к этому, что живой ум угасает гораздо быстрее инертного, и возвращается к прежнему состоянию гораздо труднее, и тогда вы поймете, почему хорошо воспитываемому хорошим учителем ребёнку гораздо труднее перенести смену воспитателя.

ОН. Конечно. Но вы должны признать и то, что личность с большими возможностями и получит больше от равного воспитания.

Я. Несомненно!

ОН. Ну, и насколько же далеко он может продвинуться?

Я. До той степени совершенства, которая нам пока неизвестна. Например, то, что требует от нас долгих и сложных расчетов, он будет прозревать в момент, или то, что для нас считается тяжким трудом, будет для него просто приятной игрой. И ничего, кроме ограничений человеческой природы, не будет ему ограничением.

ОН. И вы верите, что человек может быть образован настолько?!

Я. Почему же нет? Не веря в это, я отрицал бы мудрость и милость Бога. Я не только в это верю, но совершенно убежден в этом!

ОН. Хорошо. А я не верю, ибо это повлекло бы за собой массу несчастий.

Я. Несчастий? Каких же?

ОН. Много, очень много несчастий, как в высших, так и в низших кругах общества.

Я. Вы меня заинтриговали, ибо я ничего подобного не вижу.

ОН. Я удивлен. Ибо это совершенно очевидно.

Я. Тогда прошу вас разъяснить мне это.

ОН. С удовольствием. Вы утверждаете, что могут существовать люди, которые будут практически ангелами, которые везде будут видеть истину без всяких предубеждений, которые будут поступать везде только во имя истины, красоты, добра, чувства, разумности, в соответствии со своими обязанностями и так далее, и они любую нашу тяжелую работу будут считать за игру. И вы полагаете такое возможным, не так ли?

Я. Очень даже возможным. Воистину, я надеюсь, что через сотню лет таких людей будет много, если воспитание и мировое развитие будут двигаться в правильном направлении.

ОН. Тогда остаётся только пожалеть бедное человечество, ибо мы вынуждены будем пройти ещё через одну революцию.

Я. Почему?

ОН. Ясно же, почему. Появятся люди — я следую вашей идее — которые встанут неизмеримо выше остальных…

Я. Тут я должен вас прервать. Не настолько выше! Не больше, чем нынешние люди с отличным воспитанием превышают людей обыкновенных. Не надо забывать, что я добавил к слову «воспитание» слова «мировое развитие» и условие правильного направления! Если так, то всё останется в равновесии. Люди хорошо воспитанные, конечно, будут стоять выше других, как и сейчас, но и всё человечество также поднимется в развитии и станет таким, какими сейчас являются люди отлично образованные и воспитанные.

ОН. Это несколько смягчает мои возражения, но не убирает их полностью. В любом случае эти люди будут стоять очень высоко и попытаются поднимать человечество до себя. Иными словами, они пожелают изменить (возвысить) понятия справедливости, истины, красоты, добра, разума, равенства, обязанностей — и если им будут противоречить, то неизбежна революция. Или мир превратится в сумасшедший дом.

Я. Или же всё останется так, как сейчас — и как было со времён сотворения мира. Экстраординарные люди сотрясали мир уже далеко не один раз. Но если мы верим в Провидение, то должны предположить, что всё это происходило для человечества только к лучшему. Кроме того, не забывайте, что любые способности развиваются постепенно, а раз так, то и сердца этих выдающихся людей будут полны мягкости, доброты и терпения, а любовь и сострадание к своим согражданам смягчат жесткость их желаний и действий.

ОН. Но если этого не произойдет?

Я. Если вы исходите из нашего предположения, что при правильном воспитании все способности развиваются абсолютно равномерно, ваши возражения меня не убеждают. Пусть они имеют право на существование, но меня они не трогают.

ОН. Неужели?

Я. Абсолютно. Вы же признаёте, что острый нож может быть использован и для добра и для зла, им можно есть, а можно и убивать. Не так ли? И неужто в зависимости от этого я должен не уважать и не ценить мастера, сделавшего этот нож?

ОН. Конечно, нет.

Я. Моему сыну разрешалось выпивать вина во время долгих прогулок или во время тяжелых упражнений. Я почти заставлял его делать это, хотя обычно он вино не пьет. Давайте же представим такую печальную ситуацию, что он стал пьяницей, и это ослабило его ум и здоровье. Буду ли я виноват в том, что заставлял его пить вино в качестве лекарства?

ОН. Конечно нет!

Я. Искусства, живопись, открытие книгопечатания, пороха, Америки и так далее — все эти открытия, помимо несомненного добра, принесли и немало зла — неужели поэтому их надо ненавидеть или презирать?

ОН. Нет, нет!

Я. Будем ли мы следовать и теперь примеру своих матерей и отцов 30 и 40-летней давности, когда они не позволяли своим дочерям учиться писать, дабы те не вздумали строчить любовные цидульки, которые завлекли бы их в сети ловласов и развратников?

ОН. Боже упаси!

Я. Хорошо, тогда поговорим о более серьёзном. Должны ли мы желать, чтобы не существовало ни Вашингтона, ни Франклина, поскольку именно они затеяли революцию, которая подняла Северную Америку столь высоко и поднимает её всё выше? Но это совершенно ложная позиция!

ОН. О, я вас понимаю, и вы правы. Небеса даруют нам подобные эксперименты, результаты которых могли и должны были произойти!

Я. Надеюсь, что это так, ибо человечество развивается все-таки по направлению к лучшему. Я могу рассматривать только последние сорок лет, но и в это сорокалетие, как вы сами знаете, история проходила рядом с нами по меньшей мере четыреста раз. Я жил, видя могучие перевороты, и много раз страдал от них, и все-таки я полагаю, что наше время гораздо более предпочтительнее, чем былые времена. Как человек в годах я вижу все предрассудки дней минувших; как человек опытный — знаю все беды, которые бродят по нашей земле — и все-таки благодарю судьбу, позволившую мне жить именно сейчас, когда себе пролагают широкий путь истина и разум. Стали явлены права человечества, хотя пока они ещё и попираются злом. Классы, когда-то попираемые законами и вождями и унижаемые, стоят ныне в полный рост, ибо этого требует современное общество!

ОН. Истина! Правда и истина! Но этот поворот нашей беседы уводит нас в совершенно другую сторону! Как вы справитесь с этим?

Я. С удовольствием. Только позвольте мне спросить вас сначала, откуда взялись все эти блестящие достижения наших дней — от плохих или от хороших людей?

ОН. На что вы намекаете этим вопросом?

Я. Давайте просто для начала сосредоточимся на том, что я сказал. И я снова спрашиваю вас: все эти признанные результаты являются следствием работы хорошо воспитанных людей или воспитанных плохо? Напоминаю, что под воспитанием я подразумеваю всё: время, место, обстоятельства, вмешательства, случайности, происшествия, занятия и пр.

ОН. Теперь я вас понял. Думаю, что все-таки это случилось, благодаря людям хорошо воспитанным. Ибо не собираюсь выставлять аргументом против — чудовищ французской революции.

Я. А вы этого и не сможете сделать, если не станете закрывать глаза на правду и справедливость. Эти чудовищные исключения породили и вынянчили только высокомерие, упрямство и слабость противоположной партии. Как только они пришли к власти, они стали сокрушать самых мудрых и лучших людей, ибо именно они противостояли их жестокости и бессмысленности. Не забывайте, что если когда-то и где-то речь заходит о драконах, то всегда в качестве места их порождения и проживания упоминаются болото и пещера. Уничтожьте две этих составляющих в первую очередь, и тогда злобный дракон не появится вообще! И исчезнет порождаемое им зло, ибо ему неоткуда будет являться.

ОН. Я понимаю, и вы правы. Но вернемся всё-таки к нашей теме. Желаю вам снова опровергнуть меня.

Я. Пятнадцать минут назад вы говорили совсем не так. Но я весь внимание!

ОН. Вы утверждаете, что должны прийти и придут времена, когда люди в своем развитии поднимутся практически до состояния высших сущностей и вся человеческая раса, по крайней мере, целые нации достигнут высочайшего уровня культуры.

Я. Именно так. Я надеюсь на это как человек. Я верю в это как человек опыта. И я убежден в этом, ибо я существо разумное и верящее во всемогущество, премудрость и милосердие Бога.

ОН. Отлично! Не стану этого отрицать, это прекрасная, возвышенная идея. Но откуда же тогда мы станем брать наших рабочих пчел? Ведь тогда рабочие пчелы современности — люди низших слоев общества — поднимутся столь высоко, что вряд ли захотят работать.

Я. Вы ошибаетесь, друг мой! Этого никогда не случится в обществе, прекрасно воспитанном снизу доверху, а не в том, однобоком, которое мы почему-то зовем просвещенным. В том обществе, о котором говорю я, все способности людей будут развиваться равномерно, последовательно, учитывая развитие сердца, склонностей, доброй воли, морали и религиозного чувства. Самого высокого совершенства достигнут добродетель и страх перед Богом, равно как и любовь к людям, собственные обязанности перед ними и Господом. Постепенно человек научится любить свои обязанности, уважать требования других и с радостью станет исполнять свой труд.

ОН. Дорогой друг! В этом я вам не верю! Неужели вы хотите сказать, что прекрасно воспитанный человек добровольно захочет копать, пахать, косить, жать, молотить и заниматься тому подобным? Да никогда!

Я. Вы ошибаетесь. Разве вы не знаете, что есть, например, пастухи, которые относятся к своей работе с любовью и ответственностью и в этом они стоят гораздо выше, чем многие министры, генералы или князья.

ОН.

Я. Одного вы точно знаете. Почитайте о Давиде Клаусе, пастухе из Хальберштадта, чья жизнь описана Советником консистории Страйтхорстом.

К такому типу крестьянина принадлежит и Кляйнджогг, и я лично знал немало поденщиков и рабочих, которые поднялись над своим уровнем жизни и все-таки очень любили свою работу и исполняли её с радостью. Да так и должно быть, если человек правильно воспитан. Таковы сельский священник и сельский учитель, честно исполняющие свои обязанности. Они вынуждены иметь массу проблем, проделывать кучу механической работы, сталкиваться с огромным количеством неприятностей. А священник вынужден порой даже защищать свое здоровье и жизнь! Я знал множество таких людей, исполнявших свой труд во имя Господа с огромной радостью. Понимаете вы меня? Ради Господа, который правит и нашими жизнями, и всем миром, и ради него они готовы были возделывать хотя бы крошечный кусочек универсума.

Так что подлинной культуры опасаться не стоит, в ней нет опасности.

Рабочие пчелы по-прежнему будут летать вокруг цветов и собирать необходимый всем мёд и строить свои восковые дома. И будут находить удовольствие и гордость в том, чтобы исполнять обязанности по отношению к себе и обществу. А если этого не случится, то в основе нашего Просвещения лежит ложь.

Но даже если представить, что некоторые из них поднимутся в высшие классы и сменят пастуший кнут на перо, а плуг на кисть художника — что из того?

ОН. Этого вопроса я и ждал! И говорю, что это принесет вред, ибо скоро у нас не останется людей для физического труда. Не станет рук, чтобы производить всё необходимое для поддержания человеческой жизни. И таким образом мы останемся голодными, жаждущими и замерзающими, ибо низшие классы станут слишком образованными, слишком рафинированными, слишком изнеженными и слишком облагороженными, чтобы копаться в земле.

Я. Спокойней, мой друг! Всегда будет множество тех, которые просто захотят остаться рабочими пчелами. Я уверен в этом благодаря наличию огромного разброса врожденных задатков, который останется неизменным до конца мира. А также благодаря негармоничности человеческой расы, её врожденной склонности к лени, её тенденции к тому, что проще всего, а ещё — благодаря нашей всеобщей любви к двигательной активности на природе. Охота и рыболовство, не важно, на какой низкой шкале труда они стоят и будут стоять, всегда исполняются не только с любовью, но и со страстью, даже сейчас и даже людьми самых высших классов. Не боюсь я и за валку леса и копку земли — за два занятия, которыми занимаются и самые образованные люди, чтобы спастись от ипохондрии. Сюда относятся и косьба, и молотьба, и пахота. Всегда будут находиться люди, которым нравится этим заниматься. Я боюсь скорее того, что с развитием образования у нас будет слишком много незанятых рук, безработных.

ОН. Какой вы странный! Мне казалось, что это никак не следует из того, что вы только что говорили.

Я. Не впрямую, а опосредованно. Мы знаем, что и сейчас есть страны, в которых слишком много безработных, поскольку развитая культура заставляет работать пар, огонь и воду.

ОН. Так вы об Англии!

Я. Именно. И ещё о многих местах. Только вчера я был на фабрике, где крошечная паровая машина выполняет работу трёх или четырёх сотен рабочих и делает это куда лучше них. А теперь там ставится ещё одна побольше, которая оставит без работы ещё тысячу человек. И кто знает, может быть, через сто пятьдесят лет мы будем делать всё и даже путешествовать только силами механики.

ОН. Вы даёте мне в руки оружие своими словами, поскольку я справедливо спрошу вас: и чем же мы займем эти тысячи рук, миллионы, ибо наука развивается, жизнь улучшается, и человеческая раса увеличивается постоянно? Вот хотя бы прививка от оспы спасает тысячи и тысячи, которые раньше умирали.

Я. Мой дорогой друг, это уж забота не ваша, а Господа. Ежели он дает нам возможность и желание развиваться всё выше и выше, то делать это — наша обязанность. Сто лет назад люди решили, что невозможно быть счастливыми при тех обстоятельствах, в которых они жили и изменили свою жизнь, так что нам нечего без толку волноваться о том, что может случиться в следующие 150 лет. Но мы станем поступать неразумно и безбожно, и во вред себе, если будем отказываться от того, что лучше или не будем помогать наступлению лучшего только из-за того, что своим коротким умом якобы видим впереди какие-то трудности. Мой друг, пройдет ещё немало времени, прежде чем все страны Европы будут, фигурально выражаясь, вспаханы и засеяны, и ещё больше времени это займет у стран Азии, Африки и Америки. На данный момент люди по своей лени, предубеждениям и глупой любви к насиженному месту, где они родились, не хотят перебираться в другие страны. Но со временем Просвещение вынудит их обратить внимание на отдаленные районы мира, и вся земля станет цветущим садом божьим, где повсюду будут видимы плоды человеческого труда, не важно — умственного или физического.

Масса уроженцев Франции сейчас живет в Америке, и туда их двинул не случай — в этом я уверен — а сама судьба. Кто знает, как отразится эта эмиграция через несколько сотен лет? Разве не сделал Ришелье доброго дела на Чёрном море — как для России, так и для всего человечества? Два года назад в Россию переселилось большое количество швейцарцев — и они будут жить гораздо более комфортно там, чем здесь, не говоря уже о том, что принесут новой родине огромную пользу.

ОН. Но когда в один прекрасный день земля будет переполнена людьми, что станет тогда?

Я. А уж вот это, мой дорогой друг, есть одна из тайн или загадок Господних, которые он хранит для

Глава 7. Хотел ли я сделать из сына юного учёного

Я не хотел воспитать из него не только юного, но и вообще учёного.

Это утверждение абсолютно правдиво, хотя я не удивлюсь, если многим оно покажется странным, если и вообще правдоподобным.

Но позвольте мне рассказать, что я хотел из него сделать, — и тогда станет понятным, каким я не хотел его видеть.

Я хотел воспитать его человеком в самом высшем смысле этого слова. И я делал для этого всё, что было возможно при моих обстоятельствах и средствах. Но в первую очередь я хотел, чтобы он вырос здоровым, сильным, активным и счастливым юношей — и в этом, как уже видно, я преуспел.

Он должен был начать свою зрелость прекрасно подготовленным, должен был развить свои телесные силы по максимуму гармонично, равно как и силы умственные. Я совершенно не хотел воспитывать его специалистом в греческом, или латыни, или математике. Именно поэтому я тут же вмешивался, когда замечал, что какая-то дисциплина или язык начинают сильно интересовать его.

Точно также я поступал и тогда, когда замечал, что какие-то чувства развиваются в нем в ущерб другим.

При помощи жены, я обращал внимание на такие вещи, которые, увы, чаще всего остаются в забвении — такие, как здравый смысл, сила воображения и деликатность чувств. Любое разумное существо, учтя сказанное мной выше, само поймет, что мы, родители, главное внимание уделяли воспитанию юного сердца. И мы вдвоем с самого его младенчества регулировали его склонности и антипатии в соответствии с законами внешней и внутренней морали, вследствие чего некоторые из этих склонностей и антипатий были подавлены, а некоторые наоборот взлелеяны.

Это скорее напоминало воспитание нынешних детей, чем тогдашних, из которых выросли нынешние учёные. Увы, в большинстве случаев — я не говорю про исключения — они слабы, вялы, более мертвы, как в жизни, так и в обществе, а в последнем ещё и застенчивы и трусливы. С внутренней стороны интересы их простираются едва ли дальше ближайших книг, а с внешней — не шире узкой их специальности. Отсюда сухие и пустые разговоры с любым, кто далек от их темы и недальновидные суждения о текущих событиях, которые делают их смешными и неприятными в любом изысканном и образованном обществе, в любой стране, неприятными настолько, что появились даже пословицы, вроде: «Он педантичен и неуклюж, как учёный» или «За версту видать, что это учёный!» А отсюда — сколько смешных историй про незадачливых и недалеких учёных, которыми я мог бы исписать целый том! И любой молодой человек, считающийся остроумным в обществе или как-то выдающимся, благодаря своим утончённым чувствам, постоянным занятиям, благородному сердцу, прекрасно владеющий языком, изысканно говорящий и пишущий, сразу попадает под подозрение у подобных учёных. Я сам не раз слышал от них суждения, вроде: Этак ничему нельзя научиться! Это что за учение — писать стишки и блистать ими в обществе!

С другой стороны их длинные занудные диссертации с бесконечными периодами, в которых то и дело цитируются классики; или их фразы: он далеко пойдет, ибо вырос на великих примерах древних!

Славные древние! Как саркастически они посмеялись бы, услышав речи этой моли, этих книжных червей, посмевших сравнить себя с ними, с теми, чья жизнь проходила в постоянном движении, в поступках во благо родины или родного города, в живых беседах на площадях или у городских ворот!

Вспомните, что древние всегда были увлечены вопросами возвышения или падения своего государства, в то время как нынешние так называемые учёные едва ли знают о его существовании!

Вы с трудом поверите, что один из этих высоколобых знатоков смел заявить своим студентам, что латинский и греческий — это единственное, что нужно выучить умному человеку, а все так называемые науки и современные языки суть ни что иное как детские игрушки, которые шутя можно выучить за пятичасовым чаем.

И, наконец, я прошу вспомнить и те не на пустом месте появившиеся классические выражения, типа «учёная зависть», «учёное зазнайство», «университетские интриги» — и тогда вы поймете, что я совсем не хотел вырастить из сына классического учёного.

Но поскольку наукой ему всё равно пришлось бы заниматься, я делал всё, чтобы из него не выросло некоего подобия университетского учёного. Учёный-скороспелка, тепличное растение, слабый ребёнок — через всё это я прошел сам, «благодаря» моим учителям — или, иными словами, благодаря нынешней системе воспитания. И если бы я повторил это в отношении моего сына, я совершил бы настоящее преступление против Бога.

Единственное, что я хотел для моего сына, это то, чтобы к 17–18 годам он был готов к поступлению в университет, но готов так, чтобы его не страшили никакие трудности и сложности, которые встретятся на пути. Я хотел только этого и ничего больше!

Я сам мог стать университетским учёным, но один мой высокочтимый друг, Райнхольд Форстер[17], некогда совершивший кругосветное путешествие, постоянно меня от этого удерживал. «Вы знаете дьявольщину, — говорил он мне своим сильным языком, — которой в университетах гораздо больше, чем где-либо в другом месте, не так долго. Но положитесь на старого человека, прекрасно знающего мир и университетскую жизнь. Она при этом ужасно дурна». ‹…›

Согласно моему замыслу, Карл должен был заниматься таким образом, чтобы к семнадцати-восемнадцати годам быть готовым к поступлению в университет, поскольку только там возможно получить более основательное и всестороннее

Вот чего я хотел! И ничего другого! И для этого я сразу же после рождения Карла обратился с просьбой к своему дорогому, ныне покойному, учителю Гедике и к аббату монастыря Святой Девы Марии в Магдебурге Шеве, бывшему свидетелем его крещения, написав, что оба они в строгом смысле являются соотцами Карла и потому, если вдруг со мной что-нибудь случится, чтобы они продолжили занятия с моим сыном.

Оба они восприняли моё обращение благосклонно и выразили полное своё согласие. А вскоре после этого Гедике сказал мне:

— Как только вы увидите, что ваш мальчик готов и желает покинуть дом, сразу же отправляйте его ко мне! Я с удовольствием вступлю в права отцовства и приму его как своего сына, поскольку с удовольствием работал и с его отцом ещё при основании моей тогдашней гимназии.

Я затеял это, с одной стороны, на случай моей ранней смерти, а с другой — если бы моя любимая идея сделать из мальчика выдающегося учёного не исполнялась. Однако — человек предполагает, а Бог располагает! Оба эти человека умерли вскоре один за другим. Гедике ушёл в расцветет своих лет, когда мой сын ещё даже не начал разговаривать. Шеве, поскольку был ещё не стар, дожил до тех дней, когда моё искусство воспитателя уже принесло плоды, которых и он, и я ожидали.

Глава 8. Как мой сын стал молодым учёным

Это произошло совершенно естественным образом. И если прав мой друг Глобиц, знающий меня лучше, чем кто-либо другой, то этому и не надо было помогать. Несмотря на средние способности сына и на то, что я всегда был против раннего скороспелого развития, основы его превращения лежат в том воспитании, которое он получил — и это столь же неизбежно, как то, что мяч, пущенный с более высокой части стола, скатится к его низкой стороне.

Не утаю и тот факт, что тогда я был не очень-то сведущ в человеческой природе, её возможностях и совершенствах. Я руководствовался только тем, что я знал и что видел вокруг себя. Со временем, конечно, мне пришлось заняться проблемами человеческой природы гораздо глубже и плотнее.

И оказалось, что возможности её огромны, гораздо больше, чем мы можем себе представить! Но этого почти невозможно увидеть при так называемом правильном воспитании. Обычный метод воспитания это огромная тяжелая ломовая телега, которая сама себя не может вытащить из болота или, наоборот, телега, несущаяся на всем скаку. Учитывая огромное количество средних — или, скажем точнее, плохо подготовленных умов — телега эта ни в том ни в другом случае не может добиться ничего. Неподготовленные умы подобны слабым странникам, бредущим рядом с телегой и верящим в нее тем более, чем медленнее она двигается. Едва начнет телега набирать скорость, они пугаются, а когда двинется вскачь, то и вовсе остаются далеко позади нее.

Совсем иное дело легкая безопасная комфортабельная повозка! Без всякого усилия со стороны лошадей она запросто обгоняют еле плетущуюся телегу. Но будет очень глупо, если возницы телеги и повозки не станут обращать внимания друг на друга, презирать друг друга или мешать. У обоих есть свои цели и обе приспособлены к своим обстоятельствам. Обе окажутся незрелыми, если вдруг вздумают поменяться местами, и хотя бывают такие случаи, но они очень редки. Возница телеги поедет побыстрее на легком склоне, а среди песка, на болоте или в камнях возница повозки поедет помедленней. Это так, и только дурак будет вести себя по-другому.

Карл научился многим вещам, о которых в отношении детей редко кто задумывается, ещё на руках у матери и меня. Он узнал и научился называть ВСЕ вещи по всем комнатам. Сами комнаты, лестницы, сараи, баню, конюшню, сад, — всё от самого большого до самого маленького называлось ему много раз ясно и чётко, побуждая его ясно и чётко это повторять. Как только ему удавалось назвать вещь чётко и правильно, он поощрялся лаской или иным способом. Если же ему это не удавалось, то мы говорили серьезно и холодно: Мама (или папа), посмотри, Карл всё ещё не может произнести то или иное слово. Постепенно для него стало необходимым правильно называть все вещи и чётко произносить их. Никакого опасения заикания не было, ибо мы давали ему возможность проговаривать их медленно и никогда не прерывали. Он думал и говорил свободно, но он должен был сначала подумать и лишь потом правильно назвать слово.

Мы никогда не позволяли себе неразумную склонность многих родителей и нянек, которые, обучая детей языку, начинают говорить на так называемом «детском языке», который на самом деле есть тарабарщина. Никому не позволялось говорить «му» вместо «корова», «бее» вместо «овца», «аф-аф» при виде собаки и «мяу» при виде кошки Жестко возбранялись и основанные на этом пары: никаких «аф-собака», «мууу-корова» и пр. Всегда только четкое название животного. Уменьшительно-ласкательные слова допускались только в отношении молоденьких или маленьких представителей. Так, собачкой можно было назвать только щенка или совсем крошечную собаку. Но и тогда в первом случае мы дополняли слово пояснением «очень молодая собака», напоминая при этом, что так говорить правильнее. Во втором же случае мы предпочитали говорить просто «очень маленькая собака», указывая при этом, что ласкательно-уменьшительные слова несут в себе идею привлекательности предмета и удовольствия для называющего его этим словом.

— Когда ты шалишь и не говоришь или не делаешь то, что положено, — указывали мы ему, — разве мы зовем тебя Карлуша? Нет, ты знаешь, что в таких случаях ты всегда Карл, разве не так?

Мы тщательно наблюдали за этими различиями, и в его

Карл никогда не слышал и не говорил на так называемом «детском языке», и впоследствии у него не было и необходимости переучиваться.

Единственная вещь, которую я себе позволял некоторое время — именование себя в третьем лице вместо первого, поскольку это находится глубоко в природе необразованного человека и ребёнка, которым трудно быстро преодолеть эту разницу. Но этим я пользовался лишь в той мере и столько времени, сколько было необходимо, поскольку мы хотели быть абсолютно понятными для ребёнка. Но очень скоро мы сменили третье лицо на обычные «я», «ты», «он», «она» вместо «мама», «папа» и Карл, конечно объясняя, что к чему и добавляя, что так говорить правильнее. Чуть позже, немного в шутку, мы поясняли, что если бы он был боле разумен, мы называли бы его на «вы».

Такой дружеский жест, желание видеть в нем разумное существо, поощрял ребёнка делать над собой усилие и выучивать то, чего он раньше не знал.

Таким образом, Карл очень рано выучился правильно называть всё, что видел вокруг и произносить эти слова на чистом немецком, показывая потом эти слова в детских книгах. Но он и не мог делать по-другому, ибо никогда ничего другого и не слышал. И слова он соединял соответственно совершенно правильно, чем вызывал наши улыбки и удивление гостей.

Понятно, что правильное освоение родного языка сделало ребёнка разумным с раннего возраста, поскольку он постоянно задействовал свое внимание и свои ещё небольшие умственные силы. Он всё время был понуждаем искать, различать, сравнивать, предпочитать, отрицать, выбирать — иными словами — работать, то есть — думать. Если он преуспевал в этом, он поощрялся. Если делал ошибку, то порицался или же ему давался помогающий намек. И тогда ему приходилось пройти весь мыслительный процесс заново, побороться и достичь победы, что уже само по себе было для него счастьем, тем более — при одобрении родителей.

Кроме того, это было очень полезно для развития памяти! Если ребёнок вовлечен в такую работу сознания, о которой сказано выше, то возникает и необходимость в определенном наборе слов, а для того, чтобы ухватить и запомнить их, память должна работать очень активно. Здесь я напомню, что из всего неисчерпаемого богатства немецкого языка в первые 5–6 лет жизни ребёнка он может овладеть тридцатью тысячами слов — при очень хорошем воспитании. Представляете, как при этом тренируется и развивается память! И если ребёнок приучен думать и стараться говорить чётко и правильно, то какой это замечательный умственный труд для него! С самой небольшой помощью ребёнок поневоле становится грамматиком и в соответствии со своими возможностями начинает менять и составлять различные формы существительных и глаголов. И уже только после этого можно приучать его к настоящей грамматике, исходящей или из уст родителей, или из книг, если он приучен читать. И только потом можно приниматься за изучение древних языков. Увы, это понимание присутствует у нас только смутно, иначе не случались бы те непростительные ошибки, когда ребёнка сажают за сухие мертвые языки ещё до того, как он свободно овладел родным. И это загоняет его разум в тупик.

Раннее занятие родным языком уводило Карла всё глубже в его богатства и значительно облегчило ему занятия иностранными языками.

И то, что при других условиях отвратило бы или испугало его при изучении другого языка, теперь казалось ему новым, но отнюдь не странным и непонятным. Он уже многое знал подобного из родного языка и умел что-то конструировать сам. Надо было лишь кое-что поменять в конструкциях, и язык становился понятным. А поскольку он уже привык к умственной работе, то это занятие доставляло ему удовольствие, ибо он знал, что любая борьба заканчивается победой, а победа — это всегда радостно.

Естественным следствием этого было то, что он без большого усилия стал читать в подлиннике Гомера, Плутарха, Вергилия, Цицерона, Оссиана, Фенелона, Флориана, Метастазио и Шиллера в 8 лет — и всё это с подлинным удовольствием, а порой даже с горячим энтузиазмом. Тогда-то известный лингвист Гейне из Гёттингена отметил в своей вышедшей через 16 месяцев книге, что Карл обладает проницательностью, позволяющей ему правильно угадывать то, чего он не знает. И Гейне был прав, ибо серьезно экзаменовал Карла среди тысяч других. И если бы вышло по-другому, то я вынужден был бы признать, что мой метод воспитания провалился. Вот его письмо Виланду.

Геттинген, 25 июля 1810

Уважаемый ветеран!

Пастор доктор Витте говорил мне о своей высокой оценке Ваших наилучших пожеланий и планов относительно дальнейшего образования его сына.

Хотя я и не сторонник преждевременного развития и уважаю законы природы, я также признаю, что последняя иногда делает исключения, и нашей обязанностью является понимать её намеки и продвигать раннее развитие наиболее способных умов. Исходя из этого и чтобы ближе изучить способности мальчика, равно как и его природные таланты, с точки зрения дальнейшего развития ради его самого и его будущего, я

Я нашел мальчика здоровым и счастливым как телом, так и разумом — и в гораздо большей степени, чем предполагал. Я испытывал его Гомером и Вергилием и обнаружил, что он обладает достаточной вербальной и материальной информированностью, чтобы переводить быстро и понимать смысл — то есть обладает природной способностью и вразумительностью ума, чтобы без особых знаний грамматики или логики правильно понимать контекст. Самой замечательной для меня вещью явилось то, что он читал со смыслом, с чувством и эмоционально. С другой стороны, не нашел я в нем никакой выдающейся душевной мощи, ни поразительного таланта: память, воображение и разум находятся в полной гармонии. В остальных вещах я нашел его счастливым здоровым мальчиком, не склонным к самообману, что было для меня истинным успокоением. Что же касается его пристрастия к эпическим поэтам, душещипательным поэмам и произведениям, то это следствие его прежнего образования — свидетельство отцовского воспитания.

Мы едва ли проживем так долго, чтобы увидеть финальные результаты использованного метода, но я, как и Вы, всем сердцем надеюсь, что государство, как нам того бы хотелось, всячески поможет необычному баловню Природы, и что в один прекрасный день мальчик добьется соизмеримой степени счастья. Судя по внешности, его занятия, его полезность и счастливая судьба будут лежать в области учёной эрудиции, возможно, — с преобладанием истории.

Простите меня, уважаемый друг, что я излил свои соображения столь пространно. Таким образом я еще раз насладился общением с Вами.

Еще будучи 4-х или 5-ти лет, Карл извлекал трудно представимое количество пользы из хорошего знания родного языка. И брал он их не из мертвых книг, как обычно пытаются вдуть латынь и греческий детям, чего до сих пор придерживаются многие порядочные учителя.

16 часов латыни в неделю для 13-летнего мальчика! Ужас! Это я говорю про лучшую школу в Берлине 1818 года…

Карл овладевал родным языком, скорее, по ходу жизни. Дома, в саду, на лугу, в небольших путешествиях, в лесу, в обществе — иными словами в тех условиях, которые я по своим возможностям мог ему создать. На первом году жизни мы стали брать его с собой куда только можно и тут же объясняли ему все, что вызвало его внимание или каким-то иным образом его привлекло.

Так до двух лет своей жизни он сопровождал нас в Мерзебург, Галле, Лейпциг, Вайсенфельс, Наумбург, Дессау, Вёрлиц, Виттенберг и т. д. и во всех этих местах он выучил массу вещей, которые не мог бы увидеть дома.

На третьем и четвертом году он тоже постоянно и часто посещал другие места, получая наилучшие впечатления от увиденного и услышанного, понимая их уже более отчетливо и включая в свой круг знаний. Разумеется, он увидел и узнал много важного и интересного, когда на третьем году жизни провел 8 недель в Лейпциге, а на четвертом и пятом побывал с нами в Магдебурге, Хальберштадте, Зальцведеле, Штендале, в горах Гарца и т. д. Он увидел разные слои общества и вообще всё, заслуживающее внимания. Постепенно мы стали брать его на концерты, в драму и оперу, смотреть водяные и ветряные мельницы, показывали ему слонов, страусов и львов, равно как и кротов с летучими мышами, соляные копи, паровые машины, деревенские базары и лейпцигскую Ярмарку, угольные шахты, светское общество и хижину поденщика, танцклассы и смертный одр.

Ни одну из этих вещей он не рассматривал с глуповатым пялением, как это свойственно детям в целом, но очень тщательно, может быть, гораздо тщательнее, чем взрослые, поскольку мы с матерью постоянно обсуждали при нем и для него эти вещи. У него часто спрашивали, что хорошего и что плохого он в них заметил, и как они ему понравились. Скоро он привык повторять и обсуждать увиденное и услышанное, и сам стал обращаться к нам, сообщая замечания, выспрашивая, возражая и т. д.

Если учесть, что в 5 лет он путешествовал со мной в Потсдам и Берлин через Прегниц, по дорогам от Мекленбурга до Ростока, Варнемюнде и Бад-Доберана, что он выходил на берег моря и в штиль, и в шторм, что наблюдал торговлю и навигацию, неделями живал на природе, во всех социальных слоях и районах страны, везде принимаемый как свой и любимый, что люди с подлинным удовольствием общались с маленьким почемучкой и болтушкой, тем самым давая ему необходимую информацию — то всякий поймет, что таким образом он получил колоссальные лингвистические богатства и информацию, которую получает и редкий взрослый.

Должен особо подчеркнуть, что он постоянно получал лишь проверенную, честную информацию, о чём тщательно заботились мы, родители. Если же таковая отсутствовала,

В 6 лет я провел с ним 6 недель в Дрездене, тщательно знакомя сына с красотами места и природы, а особенно с творениями искусства, которые развивали его вкус через постоянные и подробные мои объяснения. Также и потом, бывая в Берлине, Лейпциге и Потсдаме, я всячески ограждал его от детского восторга перед яркими, но плохого качества картинками. Мы водили его в дрезденскую галерею, особенно во внутренний итальянский зал, к прекрасным работам Рафаэля Менгса. С тех пор я никогда не замечал в нем никаких глупых суждений об искусстве, которые мы так часто слышим даже от взрослых.

С установлением хорошей погоды мы посетили Плауишскую долину, Тарандт и всю саксонскую Швейцарию. Поскольку я уже не раз видел эти красоты, обойдя их с книгой в руках и с хорошим гидом, ничто не было пропущено или осмотрено бессмысленно. Эти благословенные места чего только не представляют интересного для взрослого, а уж для 6-летнего ребёнка тем более! Где мы только ни побывали: и в Винтерберге, и в Лилиенштайне, и в Зонненштайне. Видели выступающие в скалах базальтовые столбы. А в Кёнигштайне с его знаменитой крепостью мы задержались подольше, и я был счастлив, что мне удалось там представить его глазам незабываемую картину: вся долина внизу была покрыта тучами, а над нами сияло безупречно синее небо. Ребёнок пришёл в неописуемый восторг. Вообще все эти облака, тучи, дождь, туман, снег, град то и дело закрывающие солнце, луну, созвездия и т. д. дают такой прекрасный повод для наглядного и отчетливого погружения ребёнка в познание.

Теперь у меня нет более нужды заниматься самообороной, которой посвящена была речь выше.

Мы можем однозначно принять, что из всего чудовищного массива немецкого языка в первые пять-шесть лет жизни душа ребёнка способна отчетливо воспринять только около тридцати тысяч слов — и превосходно образованный ребёнок может этим запасом очень легко распоряжаться! Какие прекрасные возможности упражняться и развиваться имеет при этом память! И как раздражает, когда ребёнка принуждают обычно делать иначе, тем более, ребёнка, чувствующего склонность к разумной и разнообразной речи.

Вообще необходимость в разнообразии подходов, к чему я ещё вернусь далее, возникает из разумного отношения каждого к самому себе. Теперь же я говорю лишь о наиболее важном влиянии, которое это оказывает на язык детей.

Все эти и многие другие места были названы и показаны Карлу, и мы говорили, читали и обсуждали всё, связанное с ними. Наши гиды и приятели разделяли с нами свои соображения. Потом Карл пересказывал их матери, равно как и своим маленьким и взрослым друзьям в Мерзебурге, Галле и Лейпциге, а также писал дальним знакомым. То есть он уже имел возможность полностью выразить себя разумно и отчетливо.

Полезный результат этого больше, чем можно подумать, поскольку чем больше человек точно знает объектов, с их названиями и всем, имеющим к этому отношение, и чем лучше он может делиться этими знаниями с другими, тем обширней его умственный запас, которым он распоряжается — и тем чаще он находит себя соблазненным «искать, сравнивать, различать, предпочитать, отрицать или выбирать — то есть работать, то есть мыслить». А чем больше человек мыслит, тем больше он учится мыслить. Постепенно то, что мы научили ребёнка думать прежде, чем что-то сказать или сделать, превращается в неизмеримое богатство.

Ребёнок, приученный мыслить, учится с каждым днем всё больше и больше. Может случиться и так, что какой-то объект слишком сложен для него в данное время, но стремление понимать (а правильно воспитанный ребёнок, как я считаю, становится обязанным понимать), он в конце концов будет пытаться вычленить из объекта то, что он не может понять и спокойно работать над непонятным. Он займется расследованием, изучением, послушает или прочтет то, что имеет к этому отношение. И пусть он будет читать о чем-то ином, но и в этом он найдет какой-то намек, отсыл к тому, что он не понимает. Иными словами, начинают активно работать все его умственные возможности. Он читает книгу за книгой, мучает родителей, учителей, друзей, одноклассников вопросами — короче, не останавливается до тех пор, пока, продираясь сквозь дебри незнания, не обретет твердый цветущий берег точного знания.

Важно и то, что ребёнок, который в раннем возрасте познакомился со множеством вещей, знаком с их названиями и свойствами, легко и правильно выражает к ним своё отношение, будет с большим вниманием слушать разговоры взрослых. Он не будет находить их утомительными, не будет зевать в это время, но и не будет сидеть, раскрывши рот с тупым вниманием, что тоже есть безмыслие. Понимая хотя бы часть бесед, он неизбежно заинтересуется всем. Если там говорится о том, чего он не знает, его интерес только увеличивается, ибо услышанное для него ново, он хочет и должен понять это, и его умственная активность работает до тех пор, пока узелок не развяжется.

Какое неизмеримое количество знаний может получить ребёнок в пять, шесть, десять лет: это 3650 дней, 36500 часов, если брать 10 часов в сутки, если в каждом разговоре с ним или в его присутствии он узнаёт что-то новое!

Именно на этом основано моё твердое убеждение в том, что даже средний ребёнок может вырасти до очень высокого уровня, если понимать, как правильно его воспитывать и иметь к этому возможности и желание.

‹…›

Глава 9. Имел ли я особые способности, позволяющие дать сыну полноценное высшее образование

Совсем нет! В школе и университете я, конечно, старался учиться как можно лучше, как и все, и закончив, тоже постоянно и тщательно повышал уровень своего высшего образования, что подтверждено различными экзаменами, которые я сдавал полковому

Не переставал я учить и других, что также повышало мою образованность. Кроме того, такие светочи Германии, как Гедике, Зальцман, Пфеффель, Каролина Рудольфи и др. со всей добротой своей предлагали мне преподавать в их заведениях. И всё же я полагаю немыслимым, чтобы один-единственный человек, пусть даже постоянно повышающий свой уровень, но не имеющий специальных навыков и не умеющий передавать свои знания, был способен руководить воспитанием быстро и хорошо развивающегося ребёнка далее 8-10 лет — то есть, как я подумал потом, до того времени, когда он овладеет самым нижним уровнем высшего образования.

Таким образом я планировал и до, и после рождения Карла, что в его воспитании примут активное участие такие люди, как Гедике и Шеве — с того времени, как сам я стану неспособен давать ему нужные инструкции. В их учебных заведениях было 10 или 12 преподавателей, а в Сером монастыре в Берлине[18] ещё больше. С их возможностями они вполне могли выбирать наидостойнейших кандидатов и повести их по тем путям обучения, которые подходили им наиболее. Я рассуждал именно так и был далек от того, чтобы вообразить себя занимающим их место.

Как во время процесса образования моего сына появилось несколько злых людей, которые попытались сломать то, что планировал я с друзьями, так они находятся и посейчас, говоря: «Это не что иное, как ложная скромность! У него явно была уверенность в том, что он сможет завершить то, что завершить намеревался, а то и гораздо больше!»

Я должен был ожидать чего-либо подобного, дабы судить этих сумасшедших, тайные деяния которых со времен будут открыты и с презрением осуждены, поскольку тот, кто способен причинять зло добрым делам, должен защищаться или по крайней мере скрывать свою глупость. Метод, которым пользовались эти господа, заключался в том, чтобы с помощью своих друзей, клиентов и учеников заставить циркулировать массу слухов, ходящих по городу, путем писем по другим городам и странам, статей и обзоров в периодической печати всех направлений.

И всё это было сделано с величайшей хитростью, принося вред мне и сыну, но хитрецы не достигли своих целей, поскольку Карл до сих пор любим и уважаем.

Доброе дело сделано и с божьей помощью будет только укрепляться. Перейдем ли мы с сыном скоро в мир иной, доказательство того, что человеческое воспитание может, не причиняя человеку вреда, происходить гораздо быстрее, чем обычно предполагается, явлено миру.

Я предвижу возражения в том, что я с самого начала был уверен в окончании задуманного мною, и сразу отвечаю: Нет! Мои приготовления к рождению младенца показывают, что я говорю правду. Мои дальнейшие действия докажут это ещё более отчетливо.

Как скоро мой сын несколько продвинулся в латыни и перешел к греческому, я стал искать себе в помощь учителя, поскольку чувствовал, что уже не в состоянии воплощать свои идеалы воспитания.

В Галле, в Лейпциге, в Магдебурге, в Берлине, везде я пытался, жертвуя своим тогда очень высоким для меня доходом, найти человека, которого бы мне хотелось найти. Но судьба была против. То, чего я хотел, могли исполнить очень немногие, и у них были более соблазнительные предложения или же такие, которые предоставляли больше выгоды в будущем.

Я хотел получить человека, читавшего по-гречески с той же легкость и наслаждением, с каким я читал по-немецки, — латински, — итальянски или — французски; который в то же время был бы большим знатоком родного языка, чтобы запросто переводить любое греческое выражение на немецкий; Который с такой же правильностью и легкостью мог бы переводить на греческий, зная все грамматические формы, даже диалектные, выводя одно из другого — короче, который в компании с мальчиком мог бы преподать ему основы греческой грамматики.

Ещё очень важно для меня было то, чтобы он был знаком со всей греческой литературой, и теми людьми, которыми она делалась, включая собственно Пелопоннес, Великую Грецию, Малую Азию, острова и все страны, имевшие к Греции отношение во всех периодах её истории. В то же время он должен был знать их конституции, занятия, жизнь во время войн и мира, образование, мораль, религию, закон, политику, коммерцию, науки и искусства. Я был бы ещё более доволен, если бы он был также хорошо знаком с Римом и всем, к нему относящимся.

Я думал, что смогу найти такого человека среди своих бывших однокашников — а именно доктора Б., и через нашего общего друга Глобица сделал ему предложение, что стоило мне огромных денег. Но, как он заявил нам, он уже связан обещанием, которое как честный человек должен выполнить и от которого по соображениям дальнейшей карьеры не хочет отказываться.

Мне было рекомендовано множество других и до, и после него, но большинство из них при ближайшем знакомстве оказывались бесполезными по многим причинам. А в большей степени потому, что они не знали этих двух языков в объеме, которого мне хотелось бы. Ещё меньше они были способны исполнить мои высшие пожелания.

Я расскажу только об одном примере, поскольку остальные были почти такими же.

Студент из наших краев только что закончил Университет. Он сам, его родители и родственники уверяли всех, что он был любимым учеником наших великих филологов. Он был предложен мне с уверениями, что я буду просто счастлив в случае, если он станет моим помощником.

Его хвастливые утверждения, о которых я был наслышан, заставили меня заподозрить неладное. Посему я ответил, что пока я ещё не решил, что делать, но что я буду весьма счастлив, если г-н М. — таково было его имя — на недельку оставит родителей, чтобы побыть со мной и по полчаса в день позанимается греческим с моим сыном по моему методу.

Я позволил ему первый день понаблюдать, как я работаю во время занятий, после чего ознакомил молодого человека со своими идеями. На следующее утро учение началось. Я попросил его начать с какого-либо легкого чтения, которое я достал, но он вошёл в комнату с Илиадой в руках и начал разливаться в совершенно схоластическом предисловии, которое — я совершенно уверен — он заранее выучил наизусть. В этом предисловии я был поражен ошибками и потрясающими лакунами контекста.

Карл то и дело вздыхал и посматривал на учителя как на диковинное животное, на которое было смотреть скорее страшно, чем приятно. Как-то мальчик даже открыл рот, словно говоря: «Я ни слова не понимаю из этой речи!», но это было совершенно напрасно, ибо поток элоквенции г-на М. тотчас же заставил его закрыть рот.

Мальчик перенес всё это смиренно, как и я.

Когда полчаса истекли, а заученное предисловие всё ещё не закончилось, я попросил М. закончить урок на сегодня и взять хотя бы пять минут на перевод. Это я попросил сделать из антологии или уж если г-н так решил — из Илиады.

Г-н М. начал переводить из Илиады. Он исследовал каждую строфу с огромным пафосом, но переводил так нечисто, таким отвратительным немецким, что я ужаснулся. Мой малыш тоже преисполнился страха, поскольку он думал, исходя из всего своего предыдущего опыта, что я заставлю его тотчас повторить всё, что он услышал.

Разумеется, я тут же освободил его от дальнейшего слушания, сказав с веселым жестом: Мой дорогой мальчик, ты не можешь это повторять, ибо с тебя довольно уже того, что ты это слушал! Ты можешь повторить это правильно только в компании с твоим учителем, а это невозможно сейчас сделать, поскольку г-н М. знает Гомера слишком хорошо, а потому не пользуется словарем и грамматикой, как мы обычно делаем с тобой. Для него это будет скучно, а мы с тобой потом проделаем это с удовольствием, ты же знаешь.

Это успокоило Карла и не обидело г-на М. Когда же мы остались одни, я попросил его сойти с пьедестала, иначе Карл не вынесет никакой пользы из его уроков. Но он продолжал уверять меня, что это единственно верный способ обучения и что он в точности копирует своего великого учителя.

Простите меня, — ответил я, — это даже хуже, чем плохо, поскольку я совершенно не уверен, что этот путь годится для подростков и совершенно убежден, что он абсолютно бесполезен для ребёнка семи лет.

Он настаивал на своей правоте, а поскольку он был моим гостем, то я страдал терпеливо и только просил его принять во внимание слабость моего сына и моё искреннее желание заниматься с Карлом по одной из моих греческих антологий. Наконец он с неохотой пообещал. Однако на следующий день он снова стал пугать меня и Карла Гомером.

С мучением выслушав его ещё 15 минут, я всё же перебил его:

— Карл, — обратился я к сыну, — ты понимаешь, что говорит тебе г-н М.? То есть понимаешь ли ты это настолько удовлетворительно, чтобы потом пересказать мне?

Несчастный мальчик, который никогда до того не был в столь болезненной ситуации, ответил с глубоким вздохом:

— Нет, папочка, я не могу! Большую часть я просто не понимаю, а остальное даже не в состоянии расслышать.

— Хорошо, — ответил я, — тогда я ещё более настоятельно прошу вас, г-н М., отложить Гомера в сторону и взять антологию (Ну, в смысле тексты для чтения). Я благодарен Вам за ваше доброе стремление, но Карл, как вы сами видите, слишком отстает от вас, чтобы понимать Гомера. Я уверен, вы хотели быть полезным ему и обязанным мне.

После множества возражений и уверений, что в конце концов всё будет в порядке, что с каждым днем Карл будет понимать его всё лучше и т. д. он наконец заставил себя делать то, чего так долго избегал: переводить вместе с Карлом небольшую историю в антологии.

Великое и превосходное учение тут же закончилось. Начались какие-то слова и формы, которые приводили учителя в замешательство, и он напрасно пытался понять их, потом удовлетворялся просто догадками и перевел всё более или менее правильно, но на очень дурной немецкий.

Все это настолько противоречило моим намерениям, что я постоянно требовал, чтобы он не спешил и тщательно переводил слово за словом. Карл тоже просил его об этом же, но напрасно. Наконец, я положил этому конец, показав учителю, что Карл с трудом понимает смысл читаемой ему истории. Я перевел следующую историю привычным нам путем, и Карл стал светиться от счастья и едва терпел, чтобы не начать тут же переводить эту историю нам. И когда он сделал это, он полностью владел текстом и несмотря на все вопросы и подвохи с моей стороны пересказал всё почти слово в слово.

И Моор отмылся бы добела при таком опыте, но г-н М. был слишком самонадеян, чтобы усомниться в своих педагогических способностях и знаниях. Я больше не стал беспокоить его инструкциями, и через несколько дней он благополучно нас покинул.

К несчастью, у меня было несколько подобных опытов, а видел я и слышал и о гораздо большем количестве. Каково же бедному ребёнку попадаться в руки подобных людей.

Такой ребёнок не только не выучивает ничего нового, но, что гораздо хуже, голова его оказывается забитой неверными замечаниями, что в дальнейшем мешает видеть правильное. Он привыкает умственно бродить в полуосознанных идеях и полагать, что учитель, внушивший ему их, есть светоч мира и подобно ему презирать тех, кто требует во всём ясности и точности. «Этот человек не учился! Он знает

Ещё худшими бывают дурные последствия этого в отношении самой жизни. Ребёнок не учит ничего должным образом, ничего не усваивает отчетливо, ничего не получает, но постепенно позволяет полуправде а то и совершенной бессмыслице захватить себя, несет глупости, полагает себя мудрецом, словно его потрясающие способности могут поразить и переплюнуть других, как это случилось в отношении его самого и его учителя. И затем он начинает поступать так во всех сферах жизни.

Он начинает считать примитивными настаивающих на ясном просвещенном взгляде и не уважать тех, кто имеет таковые. Он никогда не может довести свое дело до конца, ибо не научен делать этого. Да он и не хочет доводить до конца, поскольку существует в полутемноте и боится яркого света здравого смысла.

Отсюда верно и мнение об учёных подобного толка, когда о них говорят, что они неспособны к делу, поскольку просто мутят чистую воду до тех пор, пока она не станет окончательно мутной. Они громоздят скалу на скалу, чтобы достичь уровня кротовой норки и только ухудшают положение.

Но самое плохое воздействие оказывает подобное обучение на сердце ребёнка. Я понял, что люди этого класса обычно крайне презирают и завидуют людям с ясным мышлением — если только их не боятся или не ждут от них чего-либо. А поскольку все грехи родителей и учителей запросто переходят на детей и учеников, а также существует опасность, что они передадутся и далее, новым поколениям.

После множества неудач я пришел к заключению, что наверное правы были мои друзья, профессор В., пастор Глобиц и другие, когда они уверяли меня, что я сам обладаю знаниями, необходимыми для дальнейшего обучения Карла — и я рискнул.

Тем не менее, хотя для начала их мнение и было справедливо, они были не совсем правы, поскольку обращали весьма мало внимания на перфекционизм человеческой природы, который велик безмерно.

Если бы я был обязан преподавать моему сыну всё, что преподаётся детям обычно, я бы не смог передать ему и половины необходимых знаний и только потратил бы в три раза больше энергии и времени, а ему причинял бы неоправданные мучения. Но я двигался совершенно в ином направлении, ведь он должен был узнать гораздо больше меня, а для этого мне следовало бы знать каждый предмет досконально.

Он учился постоянно, не замечая этого. Он рос, совершенствовался и увеличивал свои умственные силы до такого уровня, что скоро стал видеть каждый ему представляемый предмет насквозь — или, по крайней мере, делал всё, чтобы увидеть, поскольку «Крылья с победой только растут!»

И все-таки он ещё не представлял, что всё им делаемое делается и должно делаться любым ребёнком, любым нормальным человеком. Кроме того, он учился гладко ещё и потому, что испытывал огромное удовольствие от самого процесса и от наблюдения постоянного роста своих способностей, ведущего его всё дальше и дальше.

И в то время когда многие другие устают от учебы, Карл только хотел учиться всё сильнее. Он буквально рвался открывать поля знаний в тех областях, в которых он знал мало или ничего. «О, как много удовольствия я упустил!» — так он не только говорил со слезами жажды обладания, так он чувствовал. Так создавалось его уважение к тем, кто знал больше его, и изливалась та горячая благодарность, которую он выказывал им.

Он брал каждую книгу, каждую науку, каждый язык с настойчивым желанием составить своё собственное о них мнение. А когда такое состояние возникает у мальчика, всё удается. Остальное доделывается Господом или, вернее, даваемой им силой, божественной вспышкой, которая, невидимая простому глазу, ярко светит в таких людях.

Мальчик, обладающий таким желанием, будет продвигаться всё дальше и дальше, пока не будет ограничен природными человеческими возможностями или собственной натурой. Но в любом случае он должен достигнуть и достигает определенных высот.

Всё это я предполагал, только предполагал. Поначалу я ещё не видел этого ясно и отчетливо, как увидел потом. Но я понимал это с достаточной ясностью, чтобы базировать на этом свою идею, которая сразу же получила одобрение в Лейпциге. Воодушевленный своим недавним другом профессором Эрхардом, я решился открыть воспитательную школу, ученики которой получали бы там такое же образование, как получил мой сын.

Я намеревался в этой подготовительной школе иметь не более десяти детей, чтобы уделять им наилучшее персональное внимание, а также отбирать и воспитывать самих преподавателей, работая с каждым индивидуально, дабы минимизировать неожиданности. Было ясно, что я хочу сделать, и люди были уже мысленно устремлены к грядущими результатами, поскольку они верили в мою неколебимую власть и волю. Они приводили ко мне мальчиков со всех сторон именно в том раннем возрасте, в каком я считал нужным, и действовали так, что меня это абсолютно устраивало. Я всё ещё не мог брать пансионеров и брал только полупансионеров.

Моя жена тоже занималась с десятью девочками, и она брала детей из лучших фамилий на тех же условиях. Но судьба распорядилась иначе, поскольку правительство Вестфалии приказало мне с сыном отправляться в Гёттинген. Я не смог отказаться от этого предложения и ради сына оставаться в Лейпциге, но я на всю жизнь сохранил благодарность к доброте города и людей.

Ныне я знаю человеческое совершенство гораздо лучше. Теперь я решительно уверен, что такая подготовительная школа должна полностью удовлетворять воспитанию тела, ума и души, позволяя детям в силу их возможностей во всех трех направлениях быстро достигать небывалых высот и способных противостоять любому дурному влиянию извне. Умственные способности таким образом воспитанного ребёнка дают

Неясные границы человеческих возможностей ещё долго будут оставаться неопределенными — и мы, по моему глубокому убеждению, ещё далеки от цели найти предел им.

Глава 10. Аргументы против раннего развития

Мне очень неприятно, но к своему стыду из-за предрассудков и близорукости я был убежден тогда во всеобщем правиле: «Раннего интеллектуального развития можно достичь только ценой телесного или душевного здоровья». Я принял это утверждение за неопровержимое без всякой проверки, иначе я должен был вступить в спор с этой безосновательной всеобщей истиной.

Следовало заявить: «Если ребёнок обретает раннюю учёность ценой или телесного, или душевного здоровья, или даже утратой сердечности, то это не плохо».

Это представляется мне настолько верным, что я готов подписаться под этим даже сегодня. Однако я уже тогда! быстро понял, что к моему сыну это не относится.

Дай Бог каждому ребёнку иметь такое телесное здоровье каким обладает мой сын.

‹…›

Не исчислить всех возражений, которые выдвигали люди. Одни от доброты сердца, другие — от необдуманности, третьи — от глупости и т. д. Я коснусь только тех, которые кажутся мне значимыми и потому остались у меня в памяти и опишу их по возможности кратко.

В восемь лет Карл стал известен учёному миру.

— Он, должно быть, слаб и болезнен, — говорили одни, — плоды раннего развития ничто по сравнению со здоровьем ребёнка!

Но врачи, которые близко знали Карла, письменно подтверждали его абсолютное здоровье.

— Он станет слабым лет в 9-10, затем станет тяжело болеть и лет в 12 умрёт от истощения и перенапряжения!

Он не стал болезненным и не умер.

— Он без сомнения большую часть времени проводит за партой, что совеем плохо для ребёнка!

Люди, близко знавшие Карла, подтверждали, что за партой он проводит меньше времени, чем любые другие дети.

— Он не наслаждается детством!

Другие — не я — громко говорили о том, что трудно найти более веселого и счастливого ребёнка.

— Он слишком много времени живет вне социума!

Однако я всегда брал его с собой ещё в самом раннем возрасте и представлял его в самых разных слоях общества, и это хорошо известно.

— Он вырастет слишком серьёзным!

Самые высокие авторитеты отметили, что он мог быть крайне серьёзным, когда требовалось, но как только этого больше не требовалось, он становился по-детски счастливым, озорным, мог проказничать и шалить, как любой нормальный ребёнок.

— Удивление детей должно раздражать его!

Гутсмутс и другие письменно подтверждали, что Карл принимал активное участие во всех детских играх, прыгал и играл с детьми с неподдельной радостью.

— Он никогда не знает, как вести себя с детьми без взрослых!

Дети, познакомившись с Карлом, всегда предпочитали потом играть с ним, а не с другими детьми, потому что он не требовал от них ничего непонятного, не таскал их игрушки, а наоборот отдавал с радостью свои.

— Он вырастет гордым, тщеславным, самолюбивым и станет с презрением смотреть на своих однокашников!

Его одноклассники никогда не завидовали его знаниям, выражали ему свою любовь и уважение, и он радовался их чувствам и таким же чувствам их родителей и близких, ибо был воспитан и непретенциозен и всегда пытался научиться у них тому, что они знали лучше него.

Он никогда не демонстрировал свои знания, и потому вокруг никогда и не могло быть мыслей о хвастовстве.

— Он воспитан лишь для обучения и потому будет чувствовать себя не на месте в обществе, не зная, как себя вести!

Но его одинаково любезно принимали как при дворе, так и в крестьянской хижине, в доме богатого купца и у министра, в обществе рафинированных лордов и честных бюргеров — и все подтверждали, что он входил в их общество так, словно вырос в нём с детства.

— В 13–15 лет, когда наступит время пубертата, он ослабеет, захиреет и умрет!

Ничего этого не произошло, наоборот, Карл вырос весьма сильным, цветущим, как роза, и продолжает жить в полном здравии.

— Если он переживет этот критический период без вреда телу, то уж умственные способности его явно пострадают. Он остановится в развитии и тогда возникнет вопрос, зачем же было так спешить!

Однако умственные способности Карла не пострадали, а продолжали развиваться столь же быстро, как и раньше.

— Он будет способен лишь чему-то учиться и

Это было бы действительно так, если бы было правдой! Но уже малышом он любил красоту природы, людей и животных, равно как и произведения великих авторов и поэтов, умел быстро отличать их и указывать нам. Позже он читал и отлично цитировал, как то подтверждает большинство культурных людей. Поэтому и по тому, с какой радостью он принимал участие во всех социальных играх и руководил ими, его очень желало заполучить элегантное общество, а особенно общество молодых и рафинированных юношей и девушек.

Сейчас он сочиняет и прозу, и стихи с неописуемой легкостью и, как я уверен, не без успеха.

Последнее возражение, о котором я сейчас упомяну, происходило из Санкт-Петербурга. Оно было единственным, которое несколько смутило меня, поскольку относилось к слишком далекому будущему, чтобы отказаться от него в настоящем. И всё же я не осмелился посчитать будущее слишком благоприятным для меня. Кроме того, возражение исходило от того, кого я уважал равно как философа и как разумного, опытного и здравомыслящего человека, от того, кто любил меня и всё мое, и передал мне свои ошибочные суждения конфиденциально, не пытаясь настроить против меня и моего труда научный мир.

Коллежский советник фон Якоб, бывший мой учитель, профессор философии в Галле, позже мой друг и крестный отец последнего моего ребёнка, написал мне 23 июля 1811 года, когда Карлу было 11 лет, следующее:

23 июля 1811, Петербург

…Что касается Вашего сына, я легко могу понять, как подобный ребёнок может доставлять огромное удовольствие своим родителям, а поскольку последние суть мои друзья, которых я люблю, это ещё более мне приятно. И все-таки я должен признаться, что мои приятные чувства обременены примесью сожаления, поскольку я все-таки не убежден, что такая ранняя зрелость пойдет Вашему ребёнку на пользу, и что благодаря ей он станет счастливей и совершенней других людей. Я совершенно убежден в том, что за столь раннее развитие ребёнка отвечают Ваши знания и Ваше руководство. Так же, как я уверен и в том, что Ваш сын имел экстраординарные способности от природы, которые с охотой следовали за отцовскими инструкциями.

Если это раннее развитие воистину даст Вашему сыну все преимущества, то, конечно, это стоит продолжать. Способности и знания, которые мальчик получил к своим 9-11 годам, другой талантливый юноша достигает обычно лишь к 15–19. Возрастание умственных способностей в целом происходит к 21 году, после чего добавляются уже только знания и опыт, но не дальнейший рост интеллекта. Если сейчас умственные силы вашего сына будут продолжать расти в той же пропорции от 9 до 21 года, он безусловно станет самым выдающимся человеком среди остальных людей его поколения. Но давайте предположим, что степень его развитости остановится в 14 лет. И тогда в 21 год у него не будет никакого преимущества перед сверстниками, правда, за исключением того, что он будет обладать большими знаниями. И юноша, которым все будут восторгаться в 18 и 20, после этого вдруг опустится на общий уровень.

И я должен предупредить Вас, что продолжающиеся сейчас восторги по его поводу, которые его пока не трогают, тяжело скажутся на нём, когда в 20–21 год он будет поставлен в ряд ординарных людей. И каковы будут при этом его чувства?! Это соображение наполняло бы меня великим беспокойством, если бы я был отцом этого ребёнка. Человек, испытавший обожание толпы с детства, должен тяжело переносить его исчезновение в юности. Таковы, мой дорогой друг, мои сомнения относительно той образовательной системы, что Вы выбрали. Вы знаете, что я имею привычку высказывать мои мысли свободно и открыто, и мне особенно приятно делать это по отношению к людям, которых я люблю и уважаю.

Я ответил ему сразу же, сообщив, что то, чего он опасается, может быть правдой, но я по разумению своему не имею подобного опасения, и что, конечно, предприму соответствующие предосторожности, чтобы не навредить Карлу, если таковое и случится. И что через три года, когда Карлу исполнится 14, я напишу ему открыто и честно — поскольку это и моё желание — обо всем дальнейшем его развитии. Если его опасения станут правдой, я не стану скрывать это от него, но наоборот он должен позволить объявить ему правду от моего имени и от имени моего сына.

22 июня 1814 года, когда Карлу должно было через десять дней исполнится 14, я написал следующее:

22 июня 1814

…Сначала сосредоточимся на Вашем мнении о моем сыне! Ваша идея, что степень его интеллекта может остановиться в 14 лет, и он не будет далее продвигаться вперед, а потому перестанет быть предметом восхищения в 20–21 год и, соответственно, получит дурной характер — чрезвычайно мудра. Я должен признаться Вам, что ещё ни один человек не выставлял мне такого возражения, и оно поначалу сильно меня озадачило. Я ведь из тех

1. Всё ещё заметно набирает умственные силы.

2. Всё ещё крайне скромен, не ищет восхищения людей или, вернее, не обращает на него внимания.

Таким образом, я надеюсь, что он не придёт к остановке развития, или если всё же однажды это случится, впадет в уныние меньше, чем это произошло бы при прекращении обожания с тщеславным юношей. И потому ничего не будет потеряно, в то время как приобретается многое: тщательное воспитание, обилие информации, ранний опыт, знание мира, знакомство с избранным обществом во время путешествий и благодаря уважительному и доброму приёму, оказываемому ему в лучших домах.

Никто из нас не может решить этот вопрос заранее — он лежит «в объятиях благословенного Господа», но правильность решения сегодня, скорее всего, в большей степени, чем три года назад, на моей стороне.

Таким образом, это последнее возражение по уже упоминавшимся причинам причинившее мне больше беспокойства, чем другие, счастливо было преодолено. Хвала небесам, если бы я вынужден был отвечать на это письмо сейчас, я сделал бы это с большим спокойствием и с более радостным благодарением Господу, поскольку то, что я написал 22 июля, полностью справедливо и на сей день. Воистину мне кажется, что теперь я могу сказать больше и о себе, и о сыне.

Но теперь я считаю необходимым остановиться на той весьма существенной разнице в воспитании и образовании моего сына, которая отличает его развитие от развития двух других молодых людей — Хайнеке и Баратьера, которые рано расцвели, но умерли молодыми.

Глава 11. Отличие воспитания и образования моего сына от воспитания и образования вундеркиндов Хайнеке и Баратьера

Я приведу здесь краткие выписки из истории воспитания вышеназванных вундеркиндов, дабы из одного только прочтения всякий мог беспристрастно судить о том, что это было нечто совсем иное, чем система воспитания моего сына. Из этих фрагментов станет совершенно ясно, что все их слабости, которых был лишен мой сын, являются неизбежным следствием системы их воспитания.

Они оба изначально должны были стать вундеркиндами, мой сын не должен был. Поэтому они оба приступили к настоящим занятиям с первых лет жизни, мой сын только на шестом году. Ибо то, что он играючи выучивал в свои ранние детские годы, и то, что я — мимолётно — пытался решать с ним некоторые задачи, происходило легко и совершенно естественным образом. — Никакого насилия!

Они оба сидели каждый день подолгу за работой, дыша пылью. Мой сын не знал никакой подобной работы до пяти лет, т. к. если и сидел за занятиями в первые годы жизни, то не более чем от четверти до трех четвертей часа, и до десяти лет гораздо больше времени проводил на улице, чем в доме.

Они оба были с самого начала очень болезненны, что и неудивительно. Мой сын практически всегда был здоров и бодр.

О них говорят, что тело их было нежным и слабым и т. п., и их нужно было беречь от непогоды, от грубой пищи и сильных волнений. Мой сын был проворным и сильным, не шарахался ни от какой непогоды, много ходил пешком, пил и ел всё, что у нас было и, в конце концов, смог стать от нас независимым.

Соответственно каждый из них должен был стать Явлением, которое лишь недолгое время поражает своим блеском и затем — быстро угасает.

‹…›

Но вот и обещанные выдержки.

Христиан Генрих Хайнеке

Христиан Генрих Хайнеке родился в 1721 году в городе Любеке. Его отец был профессором истории и являлся не только очень ученым человеком, но и зарекомендовал себя великолепным преподавателем. Он начал учить своего ребёнка говорить с восьми месяцев и делал это таким образом. Брал вещь, которую хотел назвать, помещал её прямо перед глазами ребёнка и обращал на неё его внимание. Едва только маленький Генрих останавливал на вещи свой взгляд, отец медленно, громко и отчетливо называл её. Он делал это не только для того, чтобы мальчик узнал название вещи (слово), но и правильно воспринял искусство произношения, что в свою очередь позволяет в короткое время сформировать смысл и разум.

Всякое начало трудно. Однако стоит только пробить путь и далее обучение ребёнка несётся к пополнению знаний как на санках с горы. Отец не стал мучить малыша чтением и письмом, но доносил до него всё посредством устных рассказов. Благодаря этому ребёнок не

В следующие полгода малыш прекрасно освоил греческую и римскую историю, а также географию, поскольку ему для облегчения восприятия показывали все основные события на гравированных картах. При этом его можно было спрашивать в самом произвольном порядке, Генрих чувствовал себя во всём этом как у себя дома. Также он вкратце познакомился с генеалогией всех царствующих домов Европы (можно было бы найти что-нибудь более полезное для ума). Профессор говорил на латинском и французском языках как на родных, поэтому Генрих впитал их буквально с молоком матери.

Вокруг этого была большая шумиха в свете. Многие верили, другие — нет. Для того чтобы всё вывести на чистую воду и взвесить все за и против этого чуда-юда магистрат Регенсбурга запросил из Любека достоверных сведений. Ректор любекской гимназии г-н фон Зееле (который и сам, будучи профессиональным преподавателем, мог наилучшим образом во всём разобраться) поручил магистрату города Любека этот вопрос исследовать и составить отчёт. Таковой и был составлен в следующих словах[19]:

«2 января 1724 года я провёл почти целый день, до 10 часов вечера, в доме г-на профессора Хайнеке, чтобы проверить, верно ли всё то, что писали и говорили о его сыне Христиане Генрихе Хайнекене, которому ещё не исполнилось три года. Чтобы убедиться в основательности всех этих известий я очень много слушал этого ребёнка, который далеко превзошёл свой возраст и отличается от многих тысяч других детей, которых мне доводилось видеть, но, к сожалению, из уст ни одного из них я никогда ничего подобного не слышал.

‹…›

Рассказал о римских правителях старых и новых, в совершенстве зная их высказывания и даже названия основных построек. О Карле Великом заметил, что он обратил саксонцев в христианскую веру. О Карле четвёртом, что он бывал в Любеке и даже жил в их доме, в Праге основал высшую школу и объединил множество стран в Священную римскую империю, почему и зовется Vitricus Imperii[20].

‹…›

Из Библейской истории рассказывал о Патриархах, Судьях и Царях иудейских и израильских, а также другие истории, которые я оценить не в силах.

‹…›

Когда я спросил у г-на Шёнейха[21], каким именно образом он вдруг обнаружил, что у ребёнка столь необычная память, он ответил так. Когда мальчик уже умел говорить и мы как-то раз сидели с ним на печи, он спросил у меня, что означают изображённые на печи фигуры. Я объяснил ему это и для наглядности рассказал несколько связанных с ними историй. На следующий день я вдруг с удивлением услышал, как он пересказывает всё это своим сестрам буквально слово в слово. После этого я начал пересказывать ему библейские истории. Он усваивал всё быстро (причем очень прочно) и с огромным желанием услышать что-нибудь новое. Тогда я стал для времяпрепровождения рассказывать ему важнейшие сведения из наук.

‹…›

Очень жаль, что во всей своей детской жизни он так и не вкушал ничего более кроме материнского молока, это убивает надежду. Ибо, по всеобщему убеждению, без Божьей помощи он не сможет прожить долго».

Этот отчет городского служащего, сделанный по требованию ректора гимназии фон Зееле, распространился настолько далеко, что король Дании пожелал лично взглянуть на этого удивительного ребёнка. Хайнеке отправился вместе с матерью в Копенгаген и явил при дворе всю грацию детства. Внешне он был вполне прекрасен; очень высок для своего возраста, приятные черты лица, большие голубые глаза, розовые щеки, мягкие белокурые волосы, вьющиеся вокруг лба натуральными локонами; весь его облик излучал благородное происхождение. Но едва он открыл рот, как все были очарованы его сладким голосом.

‹…›

Король подозвал к себе его мать, пожелал ей счастья с таким замечательным сыном и спросил, как удалось его научить всему этому. В ответ мать уверила короля, что на самом деле это не стоило никаких особых усилий, поскольку происходило по собственной потребности мальчика.

‹…›

Мальчик вернулся с матерью в Любек. Магистрат города выделил им вознаграждение размером в сто талеров — очень большая сумма! Но мать вскоре всего разболелась, и у неё стало пропадать молоко, что в свою очередь плохо сказывалось на мальчике. Возникла крайняя необходимость отучить его от груди. Его оторвали от матери и передали няньке. Это было в то время, когда мальчик приступил к серьёзным занятиям, он обучался чтению и письму. Однако — бедное дитя — он не перенёс разрыва с матерью. Две, три недели он всё плакал и всё рвался к ней. День и ночь он умолял отнести его к матери, ничем нельзя было его развлечь, в конце концов, мальчик совсем ослаб и через пять недель этот юный учёный умер, не дожив и до пяти лет.

Йохан Филипп Баратьер

Магистр философии и член королевского научного общества Берлина, обучавшийся с малых лет, родился 21 января 1721 года в Швабахе, где тогда находился его отец, пастор французской реформатской церкви. Его мать звали Анна Шарль. Он был единственным ребёнком, а его отец — его основным учителем. Метод, которого он придерживался, был описан придворным пастором Моклером из Штеттина и им же переведен на немецкий

Мальчик в три года говорил уже на трёх языках настолько отменно, что никто не смог бы заметить разницы между тем как говорил он с отцом по-латински, с матерью — по-французски и с Магдом — по-немецки, все три персоны оказались великолепным преподавательским составом. С четырёх лет он начал обучаться чтению и письму, причём поначалу занимался этим без пера и чернил. Отец объяснял ему значения букв и, поскольку мальчик ещё был не в состоянии держать в руках перо, давал ему мел или грифель. Так он каждый день изучал буквы и очень скоро не только научился писать, но и по собственной нетерпеливости принялся изучать причудливый еврейский алфавит.

С пяти лет и далее он принялся изучать с отцом еврейский и греческий языки, благодаря чему скоро смог читать на трех языках (иврите, греческом и латинском) Священное писание…

‹…›

Наконец изучил он сирийский, халдейский, идиш, арабский…

‹…›

В 1734 году написал он свою первую книгу — перевод на французский язык Труда рабби Беньямина с комментариями, которая была в том же году издана.

‹…›

В 1735 году его отец получил место пастора в Штеттине, и они в феврале покинули Швабах, совершив целое путешествие. Когда они проезжали Галле, местный профессор, наслышанный о юном учёном, представил отца с сыном герцогу Людвигу, и молодой человек имел продолжительную беседу с герцогом о языках, древней истории, философии и религиозных вопросах. Герцог был настолько поражён обширностью знаний, что тотчас предложил мальчику отправиться на философский факультет и без всяких дальнейших затрат получить степень магистра философии. Поскольку мальчик изъявил своё согласие, то через несколько дней он уже был зачислен в университет, а 8 марта на философском факультете собралась комиссия для его экзаменовки.

‹…›

[Новый магистр философии] слушал в университете в Галле лекции по юриспруденции, римской античности, экономике, истории нового времени, продолжая при этом изучение своих любимых предметов математики и астрономии, и сосредоточившись в основном на новых изысканиях… Но насколько проворны и велики были его разбуженные дух и ум, настолько же слабым оказалось его тело. Еще в десятилетнем возрасте образовалась у него на указательном пальце левой руки язва, от которой впоследствии пошла раковая сыпь. Она, медленно распространяясь, захватила кость и… Несмотря на все усилия медицины к великому горю его родителей юный учёный скончался 5 октября 1740 года… в свои неполные двадцать лет.

Я привел эти примеры для того, чтобы дать представление о разных способах воспитания, при которых дети могут достигать значительных успехов, особенно заострив внимание на отдельных аспектах, о которых я много размышлял, перед тем как приступить к воспитанию собственного сына…

Глава 12. Получил ли мой сын выгоду от своего раннего обучения

Конечно! И весьма существенную.

Одним из главных оснований его образования была тренировка набожности и морали. Во всем он видел Бога — его Отца и Отца всего. Он почитал и любил всё, связанное с Богом, включая животных и растения, своих друзей и своих младших сестер и братьев. И сам стремился подняться как можно выше по лестнице совершенств, однако, без всякой зависти и ревности к другим. Наоборот, он искренне их уважал и горячо любил. Он испытывал глубокое сочувствие к тем, которые казались ему стоящими ниже него. Он пытался подниматься выше только через советы родителей, через общение с культурными людьми, через свою собственную работу, и все эти способы были дороги ему — в противоположность поведению простых детей.

Он разговаривал с Богом как с другом, благодаря Его за дары и доброе руководство, просил у Него помощи на дальнейшее, и каждый свой успех и удовольствие относил к Господу как к подателю радости. А радость он видел во всем: в гармонии, в расцветающей розе, в творениях Рафаэля, в песне пастуха, в горах саксонской Швейцарии, в её лугах и полянах, в духовном человеке и в разуме своей собаки — во всём он видел и чувствовал Бога.

Он молился серьёзно и часто, предпочитая в это время оставаться одному или в присутствии только родителей, неохотно делая это при посторонних. Он часто молился традиционными словами молитв, но в разных условиях и ситуациях жизни молился по-разному. Если мы путешествовали, то он просил Господа охранить нас в дороге и благодарил Его за помощь. Если мы посещали кого-либо, то он просил Бога наградить наших друзей за их щедрость и т. д. Если кто-то из нас, его родителей или друзей, болел, он молил о скорейшем выздоровлении. И вот приблизительный план его молитв:

Молитва сердцем чувствующего Карла, утренняя и вечерняя, с вариациями в зависимости от времени и обстоятельств.

«Благодарю тебя, о Господи, что даровал нам эту прекрасную ночь! Подай нам и добрый день! Награди моих родителей за то хорошее воспитание, что давали они мне до сих пор! Помоги им продолжить давать мне его и дальше! Сохрани их для меня в безопасности на долгие времена! Благодарю тебя за многие радости, которые я ежедневно получаю от них и от других людей! Помоги мне сегодня хорошо вести себя, быть послушным и прилежным! Помоги мне выбирать то решение, которое будет наиболее полезным для меня и для них!

Сохрани меня от жадности, гордыни, нечистых мыслей и лжи! Подай нам удовольствие, если оно будет здорово для нас! И подай нам то, что, может быть, будет

Этот принцип набожности и морального воспитания, состоящий в детальном знакомстве с наиболее глубокими частями Ветхого завета и особенно Нового, и особенно лучших произведений, касающихся жизни и учения Христа, лежит в прочном основании будущей доброты сердца. Признание присутствия божественности во всех творениях, частый доверительный разговор с Богом помогают человеку контролировать самого себя, не позволяя с легкостью делать зло или вовлекать в него других. Сердце Карла было и остается столь невинным, что даже весьма образованные люди называли его чистым, как ангел.

Именно поэтому даже в наше отсутствие Карл не занимался ничем запрещенным. Он сказал бы, что Бог всё видит, а обманывать Бога стыдно. Конечно же, и у него случались грехи, но их можно отнести к обычным детским случаям.

Однажды мы пришли в гости к пастору Е. в городе Н. На следующее утро за кофеем Карл беспечно пролил свое молоко на стол. Правило было таково, что в подобном случае он наказывается; ему не дают больше ни еды, ни питься, за исключением хлеба с солью.

Карл очень любил молоко. А по этому случаю Е. сделал его для малыша сладким и в придачу дал кусок вкусного пирожного, поскольку выпечку Карл тоже очень любил. Пролив молоко Карл густо покраснел, смутился и перестал пить. Я прекрасно видел, почему, но предпочел сделать вид, что ничего не заметил.

Е. тоже всё видел и всячески поощрял малыша допить молоко. Он опускал голову всё ниже и, наконец, признался, что не может продолжать пить, поскольку неловко пролил часть молока на стол. Все стали уверять его, что в этом нет ничего страшного, и что он может спокойно допить оставшееся молоко. Я молчал и занялся упаковкой наших вещей. Карл сидел неподвижно и, наконец, Е., движимый горячей любовью к ребёнку, рассердился на меня, посчитав, что я приказал Карлу сидеть каким-нибудь незаметным кивком головы.

Я выслал Карла из комнаты и объяснил всем, что произошло на самом деле. Но толку от этого оказалось мало. Все настаивали, что это противоправно природе здорового ребёнка с хорошим аппетитом — отказываться есть пирожное с молоком только потому, что ему это запрещает правило из-за какой ничтожной пролитой лужицы.

— Давайте уйдем, и он допьет молоко!

— Отлично, — ответил я, — я уйду для того, чтобы вы увидели, что его поведение происходит из самой его души, а вовсе не продиктовано мною. Но только потом вы скажете мне правду о том, как всё произошло. В ответ я обещаю вам, что не накажу его, если он и вправду это молоко выпьет.

Они пообещали, что расскажут всё честно.

Карла снова позвали в комнату, а я под каким-то предлогом вышел. Е. сделал всё, чтобы уговорить малыша допить и доесть, но напрасно. Они ещё больше подсластили молоко, но не помогло и это. Тогда они сказали, что потом снова наполнят чашку до краев, и я не замечу разницы, и стали предлагать ему другое пирожное с софистической ремаркой: «Это-то правило не запрещает!» Особенно они обратили его внимание на то, что я вообще ничего не узнаю о происшедшем. Но Карл оставался непоколебимым и ответил так:

— Даже если папа не узнает, то Господь увидит, а это главное. И если я возьму новое пирожное и молоко, то это будет обман.

Они напомнили ему о том, что впереди его ждет долгая прогулка, и ему нужны силы, чтобы совершить её. Он же отвечал, что румянец появляется и от хлеба с солью, которые вполне поддержат его силы.

Наконец они поняли, что надо вызывать меня и со слезами на глазах рассказали, как обстояло дело. Я действовал холодно, как мог, спокойно поцеловал Карла и сказал:

— Дорогой Карл, ты принял наказание по собственной воле и ты хотел вынести его достойно. Поэтому и ради нашей предстоящей прогулки и ради просьб наших друзей я хочу, чтобы ты закончил завтрак. Иди, доедай пирожное и допивай молоко! Ты исполнил правило, и я освобождаю тебя от всяких обязательств!

И Карл с благодарностью и видимым наслаждением выпил молоко и съел пирожное. Е. никак не мог понять, как ребёнок в 6 лет может обладать подобным самоконтролем, чтобы отказываться от любимого блюда при таких ничтожных обстоятельствах и с таким хорошим аппетитом.

Значит, они недостаточно знали высокую власть чистой набожности и следующей за ней морали, ибо с ними можно совершить очень многое, а без них — почти ничего.

Вторым принципом было формирование и укрепление тела Карла и, насколько возможно более, всех его возможностей. Об этом мы уже говорили, поэтому здесь обойдём. Ведь смысл укрепления и совершенствования телесных сил понятен сам собой.

Третьим принципом с самого начала было наибольшее развитие его умственных способностей во всех их различных проявлениях: разум, острая проницательность, мудрость, память, воображение и т. д. Я уже немного говорил об этом, но теперь хочу рассказать в полном объеме.

Сюда же относится и требование знания литературного языка с правильным мышлением, постановкой вопросов, формулированием ответов, возражений и т. д., которые так приятно удивляли в Карле людей. Именно по этой причине любая компания всегда была рада ему, хотя он и не до конца знал их язык или область науки. Как много удовольствия это подарило Карлу, и как много он увидел, услышал и узнал благодаря этому!

Наиболее культурные люди были счастливы посетить нас или познакомиться

На шестом году начались его лингвистические занятия, и благодаря его ясному убеждению, что языки нужны для его благополучия, благодаря соответствующему и простому обучению, равно как и тщательно отобранной последовательности изучения, его желание учить языки стало поначалу нетрудной борьбой с отдельными словами и формами. На самом деле его упражнения в чтении на иностранных языках скоро превратились для него в то же, что и чтение на немецком — очень приятным времяпрепровождением, интересным занятием, во время которого ему и в голову не приходило, что он изучает что-то в непривычно большом объеме. Главным принципом в его работе со смыслами слов была — игра.

Последующее обучение наукам было заранее основательно подготовлено наблюдением за тысячью вещей дома, в саду, на улицах, в путешествиях, рассказами из новой и древней истории и его собственным чтением на всех известных ему языках.

Он всегда был сам заинтересован в том, чтобы узнать больше, и настойчиво просил того, что другим детям кажется трудом и обязанностью. И при этом я всегда искренне смеялся над людьми, которые заявляли, что мой сын — это всего лишь тепличное растение, просто напичканное — или даже — нашпигованное знаниями.

Глупцы! Эти люди так мало знают о том, какую власть над величественной человеческой природой имеют естественные занятия. Если всё то, что ребёнок изучает, является его собственностью, «его» во всех смыслах этого слова, — выученное вряд ли когда-нибудь забудется. Но даже если — под давлением времени и обстоятельств — что-то и будет забыто — развитость и возвышенность его духовных сил не угаснут никогда.

Когда о языковых и научных познаниях моего сына стало широко известно, все больше людей хотело лично его увидеть. Мы получали приглашения от совершенно незнакомых людей и совершали наши маленькие вояжи, буквально передаваемые из рук в руки.

Мальчик выучил так много всего! — Но ведь все наши усилия прилагались для того, чтобы постоянно показывать ему что-нибудь новое и что-нибудь интересное, и объяснить ему это, порой прибегая к помощи специалистов. И я действительно очень часто боялся, как бы при этом какая-нибудь очень дорогая или чья-либо чрезвычайно любимая вещь не пострадала.

И что же это были за люди, которые нас так тепло всегда принимали? — Это были далеко не самые благородные, опытные, любезные, ученые в высшем смысле этого слова, как и не самые выдающиеся и богатые.

При этом Карл имел прекрасную возможность слышать, видеть и обнаруживать, что он в свои пять-шесть лет узнал больше, чем другие в девятнадцать-двадцать. Это помогало ему постепенно избавляться от близорукости и предрассудков, а также — отвлекаться от рассмотрения конкретных предметов и совершенно естественным образом всё более сосредоточиваться на суждениях разума.

Благодаря такому быстрому прогрессу он, вполне понятно — выиграл по сравнению с другими массу времени. А как говориться в одной известной поговорке: Выиграть время — всё выиграть!

При этом, как известно, прекраснейшие годы от 7–8 лет до 17–18 (целых десять лет) тратятся на отвратительные занятия латынью и греческим. И к девятнадцати годам сотни юношей жалуются, что очень плохо знают эти языки. Естественно, ведь они занимались тем, к чему у них не было никакой тяги.

‹…›

Мой сын выиграл все эти годы для того, чтобы освоить массу других предметов и заполнить все пробелы в своём ещё не полностью возделанном поле. Он изучал древнюю и современную географию, естественную историю во всех её отраслях, математику, физику и химию, и изучал их настолько скрупулезно, что получил своего доктора философии ещё в тринадцать с половиной лет, заслужив перед этим множество сертификатов. Год спустя он стал членом Общества Естественных наук в Веттерау. Тогда он смог жить в прекраснейшем районе Рейна и изучать юриспруденцию вместе с её вспомогательными дисциплинами — и это удалось ему настолько, что около 16 лет он получил степень доктора права. Затем он много путешествовал, долго жил в Берлине, имел множество приятного и весьма малоприятного опыта, многие к нему относились с любовью, но были и те, что ненавидели его.

Наконец, он получил от короля высшую награду в виде двухлетнего научного путешествия, и остававшееся до него время потратил на теоретическую и практическую подготовку к этой почетной и полезной миссии.

‹…›

Глава 13. Должны ли дети до семи— или даже восьмилетнего возраста быть предоставлены сами себе?

Это совершенно естественный вопрос: «С какого именно времени должны мы начинать воспитание своих детей?» На него стало модным отвечать по Руссо: «С семи-восьми лет». Всем тем, кто так отвечает на этот вопрос, я не могу сказать ничего иного кроме: «Взгляните на детей, которые столь долго оставались без воспитания и даже без обучения — посмотрите, что с ними стало. В общем и целом вы обнаружите, что они стали своевольными, любящими насилие и всё игнорирующими существами, рабами своих желаний и пороков. Если вы хотите иметь именно таких детей — отлично — поступайте так, как их родители!»

Однажды я разговаривал с человеком, претендовавшим на основательное понимание искусства воспитания. Он презрительно отзывался о моём сыне, полагая, что он напрасно в раннем возрасте был приучен к хорошим манерам, как внешним, так и внутренним.

— Нет, — заявил он, — такого с моим сыном никогда не случится. Он наслаждается своим детством. До своих восьми лет он делал всё, что хотел, вверенный только попечению

— Тогда вы мало чему сможете научить его впоследствии, — немедленно возразил я.

Будущее показало, что я был прав. Хотя мальчик обладал блестящими умственными способностями, он превратился в самого ординарного человека со множеством грехов. Будь же он рядовым ребёнком, его отец по своей глупости сделал бы из него просто дурака.

Мне могут возразить, что есть великие люди, которые выросли таким же образом. Да, они существуют, но их весьма и весьма мало. Их ранние годы только потому и стали известны, что они сами развили себя, отбросив всякие глупости, и тем привлекли к себе внимание, ибо находились на правильном пути. Но в них всегда — или, по крайней мере, очень часто — можно отыскать наравне со светлыми и темные стороны, ибо пороки, заложенные в раннем детстве и пустившие корни глубоко вытравить всегда очень трудно. Для меня будет несложно найти в любом великом человеке, выросшем без воспитания, какой-либо унизительный дефект. Но я всегда удерживаюсь от этого, потому что поливать грязью великих людей недостойно и свойственно лишь злонамеренным людям.

Те, кто защищает подобный метод воспитания как наилучший, упускает тот факт, что человек с выдающимися способностями — подлинный гений — всегда преуспеет и станет великим, в то время как все, имеющие средние или низкие способности окажутся разрушенными, и таких в тысячи раз больше, чем гениев. И они забывают ещё и о том, каким благородным, утонченным и полезным мог бы стать гений, если бы получил соответствующее воспитание и образование с самого начала.

Тот же человек, который при наличии темных сторон своего характера, поднялся до 80, при тщательном воспитании и благоприятно сложившихся обстоятельствах мог бы подняться до 100 — то есть до высшей стадии возможного человеческого развития — и это только благодаря добрым сторонам его натуры.

Если ребёнок предоставлен сам себе или слугам, он неизбежно начинает общаться с детьми улицы. Сначала только с соседскими, потом с их приятелями и приятелями приятелей. Ибо человек — существо социальное — и дети, как правило, предпочитают общество сверстников. К тому же они любят играть, и игры на открытом воздухе радуют их больше всего, поскольку Господь благословил воздух столькими освежающими, усиливающими и приятно возбуждающими свойствами. Таким образом ребёнок чувствует себя счастливей на воздухе, особенно, если он может там играть с другими детьми.

Если бы мне пришлось выбирать, то я для себя, несмотря на все опасности пребывания на улице, предпочел бы его постоянному сидению в комнатах. Я не говорю о жизни в Берлине. Жильё там, как правило, имеет высокие потолки, полно воздуха, света, приятно расположено, просторно и при правильном поведении родителей может служить небольшой игровой площадкой для ребёнка. Но я говорю о маленьких каморках в провинции, где вся семья обычно теснится в небольшой, низкой, узкой и сырой комнате, забитой к тому же всякими предметами обихода.

Там дети истощаются, их аппетит уменьшается, кровообразование замедляется, щеки бледнеют, глаза потухают, и огонь духа медленно покидает их. Желудок, голова и зубы начинают болеть, ими овладевают недовольство, скука, и как следствие всего этого: нежелание ничего делать, упрямство, самоуверенность, обуза! Или, если хотите: попугайство, тупость, предубеждения, близорукость.

Уличные же пострелы порой добиваются чего-то хорошего. Часто они выбирают свой собственный путь и пробивают новые пути, в то время как комнатный заморыш, как правило, не годится ни на что, кроме кабинетного учёного. В этом он находит знакомое окружение и остается телесно и душевно его частью.

И все-таки я не исключаю тех больших опасностей, что ожидают мальчика среди его уличных товарищей. Да и как их можно не увидеть? Я лично не раз с тревогой наблюдал их. Я не говорю здесь о скрытых соблазнах мастурбации — одного из самых жутких грехов юности, о соблазнах непослушания родителям и выказывания им неуважения, презрения и даже кражи у них. Они действительно случаются и довольно часто, и их последствия ужасны. Я хочу поговорить только о тех, что происходят открыто, просто во время уличных игр.

Во многих местах, среди которых и город Г., около домов на улицах находятся огромные камни — излюбленное место детских игр, и именно на них дети часто стоят, выпрашивая деньги. Они порой так бедны, что многие подают им. После чего начинаются игры на пфенниги с проигрышами и выигрышами грошей у детей богатых родителей. Много раз я взывал к ним: «Юный игрок, старый обманщик, нищий! Может ли это хотя бы немного помочь тебе?!» Кроме того, трудно было пройти по городу, не увидев две или три драки. Они начинаются обычно с обзываний, переходящих в свары и оскорбления, а заканчиваются побоищем с пинанием ногами и бросанием камнями и т. д. «Гнев всё превращает в оружие!» — заметил Вергилий.

Со смертельным страхом я наблюдал за подобными битвами и делал всё, что в моих силах, чтобы остановить их. Но со временем я стал к ним всё более равнодушным, поскольку понял, что я один из тех, у кого слабы нервы и кого беспокоит только одна мысль о том, чем может закончиться такая борьба. У такого человека вообще не может быть ни одного спокойного момента в жизни, поскольку он постоянно твердит себе: и сейчас снова кто-нибудь бьётся до смертельной агонии. Надо, в конце концов, стать в этом отношении менее чувствительным — в противном случае придётся отказаться вообще от всех собственных дел в вечных попытках навести мир.

В некоторых местах развилась привычка бросаться песком. Начинается это шуткой. А заканчивается самыми тяжелыми последствиями, поскольку если кто-то повернется в тот момент, когда другой бросает песок с камушками и осколками, это может попасть прямо в глаза. Счастливчик тот, кому просто будет больно, и глаза не пострадают. Но, как правило, это ведёт к серьезным проблемам.

В других местах процветает зимой игра в снежки. Для этого, как будто

Много раз видел я кровь, льющуюся после таких ударов, а нос или глаз оказывались поврежденными навеки.

Как часто я был свидетелем, как дети в шуточных битвах причиняют себе увечья или вовлекаются в такие драки, которые, как правило, заканчиваются плохо. Я всё ещё с ужасом думаю об одном ученике — назовем его Мюллер — который играл в Г. неподалеку от школы со своими товарищами. Школьные поля окружены стеной, неподалеку от которой находятся дома и деревья. Мюллер много раз бегал вдоль них, не причиняя себе никаких травм. Я переживал за него, поскольку бегал он быстро, а преследователи его гнались всегда за ним по пятам. Я же был слишком далеко, чтобы остановить их окриком.

И вот преследователи как-то настигли его. Он захотел вырваться от них, забежав в здание школы. Одна половинка дверей была открыта, а другая закрыта на засовы внизу и вверху. Мюллер бежал что есть мочи и уже наклонил голову, чтобы влететь в открытую часть дверей. Он был уже настолько близко и бежал настолько быстро, что врезался головой в засов, укрепленный гвоздями. В тот же момент кровь хлынула ручьями по его лицу, и он рухнул на землю с криками боли.

Я часто пытался понять, почему у того или иного мальчика сломаны нога или рука, почему тот с горбом, а этот со шрамами на лице, у третьего глаз навыкат, а тот, наоборот, его лишился вовсе — и всегда узнавал, что всё это случилось на улице. Дети, разумеется, многое скрывают от родителей, а это не дает возможности оказать своевременную помощь хирурга, которого они, по вине родителей, почти всегда боятся.

Надо заметить, что я знаю все эти проказы и не отношусь к ним легкомысленно, но при этом должен повторить своё убеждение: если бы мне пришлось выбирать, то, несмотря на все перечисленные выше опасности, происходящие при играх на улице, я всё же предпочел бы улицу вечному домоседству. Тот, кто окажется удачлив настолько, что выживет в этих уличных битвах, всегда бывает лучше домашних куколок, которые пугаются даже при виде мягкого снежка, и которых любая паморха или прохладный ветерок тотчас укладывают в постель.

‹…›

[Но что будет, если вы полностью предоставите ребенка самому себе, оставив его без всякого руководства? Даже в саду, если вы не подготовите соответствующим образом весной почву, если вы затем не будете ежедневно следить за ним, выпалывая сорняки и поливая цветы и растения, то очень быстро ваш сад превратится в дикое поле, где по полному произволу будет расти всё что угодно, только не то, чего вам хотелось бы.]

С людьми происходит точно также. Стоит только укорениться в человеке какой-либо привычке, никакими усилиями её потом из него не выкорчуешь. Привычки, как сорняки, будут забивать и душить хорошие качества. Родители и воспитатели впоследствии в оправдание своей нерадивости обычно заявляют:

— Чего я только ни делал, но дитя оказалось ни к чему не годным. Таким видно уродилось.

— Нет! — отвечаю я. — Таким воспитано!

Вы видели мой превосходный сад. А мой предшественник уверял меня, что почва там слишком азотиста, на ней ничего кроме сорняков не вырастет. И если вы отнесётесь к сердцу воспитанника так же, как я к моему саду, вы очень быстро сможете прийти ему на помощь при любом повреждении.

Когда ребёнок рождается в семье, сердце у него ещё чистое. И всё, что действительно необходимо — это постоянное внимание обоих родителей к каждому пороку[23], который только ни проявится, и моментальное его искоренение. И тогда всё будет хорошо.

‹…›

Можно затрачивать огромные усилия для того, чтобы обогатить головы ваших учеников массой знаний, а сердца — чувствами, которые будут необходимы им в жизни. Однако если почва к этому не была подготовлена соответствующим образом, они ничего в себе не удержат или очень малую часть из того, что вы дадите им. И это очень жаль, поскольку порок охватит ваших детей тем больше, чем многообразнее их способности, чем образованнее их ум, чем сильнее и утончённее чувства.

‹…›

Поэтому горе тем отцам и воспитателям, которым хватает глупости сказать:

— Мой сын до восьми лет будет делать только то, что ему приятно, оставаясь всё это время на попечении матери и нянек.

Нет, мы должны начинать воспитывать наших детей с самого раннего возраста! Мы должны воспитывать наших детей так, чтобы они выходили в мир с наименьшим гандикапом из-за ошибок, допущенных нами. Давайте же обращать внимание на наше тело, наш интеллект, нашу волю (как со стороны отца, так и матери), давайте облагораживать первые два и контролировать последнюю даже в то время, пока наши дети ещё не родились.

Простая, современная, честная, удовлетворительная и счастливая жизнь со множеством занятий на открытом воздухе, с использованием чистой воды, как правило, есть лучшее средство воспитать совершенно здоровых телом детей, чьи возможности души и разума тоже непременно будут хорошими. Человек должен тренировать себя столько, сколько возможно, и выбирать для себя здоровую, хорошо развитую умственно и добропорядочную жену, и

Тут я услышу множество возражений.

Один скажет:

— В моем положении я должен жениться на деньгах!

Другой:

— Без утончённых отношений с женой, я не смогу получать наслаждение, которому радуюсь!

Третий:

— Моя жена танцует так отлично, что я очарован.

Четвертый:

— Моя жена очаровала меня умом и острым разговором.

Пятый:

— Я люблю её, и я искал в ней жену, а не мать!

И т. д.

Я же отвечу:

— Господа, по-своему, все вы правы. Но если разговор идет о том, чтобы ожидать хороших детей, то все вы совершенно неправы!

После того, как было предпринято всё для зачатия хорошего ребёнка, надо обратить внимание на время беременности. Оба родителя должны объединиться в этом.

Простота и своевременность принятия пищи, питья и радостей телесной любви, упражнения на свежем воздухе, употребление чистой воды, особенно тщательная телесная чистота, строгое соблюдение обязанностей, радость жизни и вера в Бога.

Это надежнейшие способы, которыми может пользоваться каждая мать, чтобы обеспечить своему будущему ребёнку полезное и здоровое развитие. Если же отец услаждает её жизнь мыслями, чувствами и действиями в том же духе, то оба могут быть уверены, что Господь своею волей, как правило, даст им здорового младенца с достойными способностями ума и тела. Ничего более не требуется…

Глава 14. Что мы делали, дабы охранить Карла от лести, или, по крайней мере, ослабить её яд

Выше уже шла речь о том, что хвалили мы Карала редко и при этом более всего выражениями типа «Хорошо, сын мой!» Или «Браво, мой мальчик!» Или «Ты совершено прав!» или «Да, это верно!», употребляемыми для подтверждения правильности. Пользовались мы и другими стимулами, например, маленькими вознаграждениями, с которыми, тем не менее, были невидимо связаны цели милосердия. Также заносили примеры его хорошего поведения в книгу, которую подарил ему доктор Функ из консистории Магдебурга. Хорошо действовал и спокойный, но приносящий удовольствие рассказ о его успехах матери или кому-то из ближайших друзей семьи. Но во всех случаях я всегда говорил скорее меньше, чем больше. Человек же, выслушавший рассказ, должен был отвечать что-нибудь вроде:

— Это меня радует, дорогой Карл. Таким ты мне нравишься.

Или что-то другое в таком же духе, не более.

Карлу надо было сделать что-то неординарное для его возраста для того, чтобы его похлопали по спинке и поцеловали. Но я делал это с удовольствием каждый раз, когда он говорил или совершал что-то благое с точки зрения морали. Удовлетворение, поцелуй от меня, таким образом, были особо им ценимы. Но ничто не имело такого эффекта для него, как моё уверение, которое я давал ему в особо значимые минуты его жизни, о том, что сейчас он, без сомнения, стоит в глазах Бога выше других разумных существ и людей, и что он когда-либо успешно и выгодно приготовится совершить на земле что-то подлинно доброе и будет продвигаться Господом всё выше и выше к новым достойным целям.

И тогда его детские глаза светились такой радостной верой, словно мы видели перед собой воплощенного ангела, вернувшегося к Господу после благородных подвигов в великом царствии Божием. Обычно после таких разговоров Карл становился ещё более послушным, работоспособным и добрым, чем прежде. Поэтому не было нужды в более высоких одобрениях, а уж тем более лести.

Но большинство людей не нашего круга не ценили этого, а многие и просто не хотели понимать. Они обвиняли меня в жестокости (некоторые добросердечные люди называли это чёрствостью!).

‹…›

Если, например, было замечено, что вопреки моему энтузиазму я награждал сына прохладным расположением, пытаясь уменьшить ценность того, что он сказал или сделал, и преуспевал в этом, они приписывали мне, а не божьим задачам такие грехи, как суровость, гордость, несправедливость, произвол и даже зависть к собственному ребёнку, ибо не могли подняться до высших целей. Если же я говорил о нём правду в его отсутствие, то мои отцовские чувства уничтожали, называя их: «тщеславие и гордость».

Подобные вредные суждения часто высказывались и в присутствии Карла, и через десять-двенадцать они изрядно меня утомили своим сарказмом, выражением жалости, равно как и явным вмешательством в моё отсутствие, призванным посеять раздор между мною и моей женой. И если бы я не был совершенно прав и в то же время разумен и добр, эти злопыхатели вполне преуспели бы в своем деле.

Те, кто были немногим получше, говорили якобы с мудростью, что по их мнению, я недостаточно ценю ребёнка, высылая его из комнаты, как только предвидел, что облака лести сгущаются в его присутствии. «О, вы совершенно неправы! Он заслужил это, и заслуженная оценка только вдохновит его!»

И не было никакой разницы, насколько я просил их быть внимательными в выборе слов — они всегда знали лучше, по крайней мере, думали, что знают и начинали только распаляться ещё сильнее в присутствии Карла.

Предохраняться от слабости или глупости моих друзей и соседей я не

Подобное имело место и в отношении сахара, пирожных, кофе, пива, вина и других соблазнов. Но мои ближайшие друзья, люди кто больше, кто меньше образованные, особенно помогли мне в этом отношении. Они понимали, чего я хочу, и всегда великодушно протягивали руку помощи. Мне достаточно было только намекнуть им, и они начинали работать на меня.

Если я или жена не были довольны Карлом, они никогда не защищали его, но наоборот, относились к нему с некоторой прохладцей. Если мы дружески высказывались о нем, они тоже одобряли его, но без излишней похвальбы.

Пока он был совсем маленький и знал мало или почти ничего, мы добивались своей цели беспроигрышными средствами повторения коротких добропорядочных историй с моралью.

Но когда он смог повторять наши выражения, когда к удивлению многих людей, он смог считать в уме и читать правильно и быстро, и даже начал понимать французский язык, мне пришлось прибегнуть уже к другим способам.

Высшим из них с самого начала и на все времена остался Христос и его постоянное и очевидное взаимодействие с людьми.

В разговорах о Боге я часто показывал сыну, как безмерно ниже стоим мы перед ним и тем бессчетным количеством духовных существ, которых называем ангелами. Я показывал ему, что мы сами всем обязаны Господу, своими телесными и умственными возможностями, своими удачами, образованием и даже склонностью к добру. В таких убеждениях уже воистину нетрудно было отыскать смирение духа и скромность во всё ещё чистом разуме ребёнка.

Через личность Иисуса мы показывали ему, как бесконечно многого может добиться человек даже высшего порядка, благодаря скромности и смирению добиваясь мудрости, умственной силы, великодушия, твердости, доброты сердца, справедливости, целомудрия, веры в Бога, подчинения его воле, послушанию его приказам, спокойствия и самоотречения.

Так в его сердце выросло наивысшее уважение к Богу, сильнейшая святая любовь к Иисусу и страстное желание стать подобным ему. Моя жена Луиза и я могли только намекнуть на эпизод из жизни Христа, который каким-то образом проливал свет на одну из его добродетелей, как Карл понимал нас с полуслова и пытался, как мог, приложить это к себе. Конечно, он всегда находил себя неизмеримо ниже Бога, но постепенно каждым сравнением, разумеется, на равняя себя с Ним, он заставлял себя скромно двигаться всё выше и дальше.

Кроме того мы часто рассказывали ему истории о выдающихся людях. И показывая их экстраординарные понимание, сноровку, ловкость и т. п., мы ясно и отчётливо заостряли внимание на том, насколько далеки ещё его собственные навыки от этой неизмеримой высоты, сколькому ещё нужно учиться. Но при этом мы полагали такие достижения не самым ценным. Гораздо выше ставили мы человеческие благородство и добродетель, рассказывали, не скрывая своих собственных чувств, о их благочестивых, гуманных поступках с горячностью, со святой радостью, порой даже со слезами. Всё это трогало, захватывало его сердце и возбуждало в нём желание поступать именно таким же образом.

Когда представлялись даже самые незначительные возможности, он всегда поступал так, как мы того желали, а если не поступал, мы напоминали ему какую-либо историю, и были уверены, что он не пропустит наши слова мимо ушей.

Он знал наизусть почти все стихи золотого века немецкой поэзии, которые рассказывали о бесчисленных подвигах, о жертвенности, о человеческой любви, доброте сердца, великодушии, дружбе и т. д. Он выучивал их быстро и просто, и их содержание становилось частью его сознания.

Его любимыми стихами были: «Песня храбреца», «Фрау Магдалина», «Рудольф Габсбургский», «Уловки тирана Дионисия»[24] и т. д. Он знал их наизусть, как бы длинны они не были.

А теперь я спрошу любого разумного человека и опытного воспитателя: мог мальчик с такими достоинствами стать гордецом, тщеславным и нескромным?

Ответ не так прост! Но для ребёнка, которого хвалят совсем нечасто, он один — нет!

Но чем дальше, тем больше давался ему этот яд (лесть). Он подавался в самых различных формах, и мне приходилось придумывать всё новые формы противоядия.

Однажды мы отправились в Галле, и я заранее подумал, что в той компании, в которой мы будем обедать, и в том доме, который мы намеревались посетить, Карла, как обычно, начнут захваливать.

Итак, как мы только отправились в Галле, я начал с Луизой, которая тотчас меня поняла, серьезный разговор о комплиментах, хвале и лести. Мы говорили так, будто бы не имели в виду Карла, но на самом деле это говорилось именно для него. И все-таки я произнес несколько слов, которые должны были подействовать на него особенно сильно и которые он должен был понять именно в отношении себя.

И он понял, как показало ближайшее будущее, что некоторые люди просто по определенной мягкости духа, которая ошибочно именуется добротой сердца, любят говорить другим всевозможные приятные вещи. И что некоторые злые люди часто используют этот прием, чтобы получить выгоду для себя. А порой люди равнодушные, даже не будучи злыми, готовы делать то же самое потому, что чрезмерно впечатлены достижениями, которых лишены были сами. И, наконец, что существуют люди, которые пытаются использовать лесть в корыстных целях. Но обычно люди просто считают признаком утонченности — не говорить ничего неприятного, и потому говорят комплименты, хотя они часто совершенно не соответствуют истине.

Настоящее

В качестве примера я рассказал историю о том, как пастор Дж. В Х. поступал со мной. Он поступал как мой друг, поскольку вместо того, чтобы говорить мне комплименты по поводу моих интеллектуальных успехов или хвалить меня, просто делал замечания, которые помогали мне правильно оценить мою работу.

С этими разговорами мы подъехали к городу. Я встал и шутливо сказал:

— Ещё у самых ворот ты заметишь, что люди хвалят даже то, в чём или ничего не понимают или даже придерживаются совершенно противоположных взглядов. Поскольку я имею привычку давать городскому привратнику какую-нибудь мелочь, то он с радостью распахнет перед нами ворота и скажет, что он мой покорный слуга, поинтересуется моим здоровьем, и начнет уверять, что невыразимо счастлив услышать о моем здравии. Он спросит и о том, как мои дела и сердечно заверит, что у меня, конечно, нет с собой ничего, подлежащего обложению пошлиной. (Я знал, что он именно так и скажет). Но он будет невероятно удивлен, когда в ответ на его «покорный слуга» я заявлю, чтобы он снял с меня сапоги и начистил их, поскольку они изрядно запылились в дороге. Или если я попрошу его поклясться в своем уверении о невыразимом счастии при известии о моем здоровье. Или, если на его вопрос о моих делах, я отвечу ему: «А ступай-ка ты лучше к профессору В. и объяви о нашем прибытии!» Или если его начальник спросит у него, откуда у него такая убежденность, что у пастора нет ничего, подлежащего обложению.

Поскольку этот человек говорит на немецком, — продолжал я, — и он хороший немец, то поэтому он знает, что говорит. Видишь, так что если кто-то всерьез воспримет весь этот разговор, он будет введен в глубочайший обман. Но есть и ещё одна странность, заключающаяся в том, что некоторые люди, зная о серьёзности и разумности родителей, начинают рассыпать им комплименты через их детей.

Хорошо известно, что большинство родителей любят в своих детях не только высшее существо, кое Господь заключил в телесную оболочку и вверил им, но также испытывают к своим малышам чисто животные чувства. Такой человек, как Г. полагает, что Витте не настолько умен, чтобы остаться равнодушным по отношению к похвалам, рассыпаемым его сыну Карлу. Карл должен только воздерживаться: не делать «ничего неблагоразумного». И в душе я очень переживаю и боюсь за Карла. Бедный мальчик, он вынужден будет отвечать на явную неправду? Он должен пребывать в замешательстве. Вот почему я люблю профессоров Р. и В. Их похвалы честны и умны. Г. же расточает комплименты сотням родителей, но этим ядом отравлены дети, ибо они обмануты и верят, что умеют и знают всё.

Но страннее всего то, — продолжал я, — когда родители хотят слышать похвалы их детям, в то время как порядочный человек не может услаждать свой разум таким образом. Это просто дань обычной вежливости, не более, и порядочный человек не должен обманываться ею.

Тем не менее, такие люди продолжают расточать комплименты якобы для того, чтобы растопить лёд безразличия. Если у порядочного человека есть дети, у этих расточителей им гарантирован легкий успех; они незаслуженно высоко оценивают успехи детей. Разумеется, порядочный человек будет достаточно вежлив, чтобы ответить пару слов им в ответ, но тогда они удваивают усилия до тех пор, пока порядочного человека не затошнит и он не станет протестовать. Это останавливает похвалы, но потом сразу же говорят: «Витте — неотесанный чурбан! Я так хвалил его Карла, но ни к чему хорошему это не привело. Я думал, он хоть немного похвалит моего Фрица или Дороти, но, увы! Он, что, воображает, что может воспитывать всех детей?! У него нет к этому никаких оснований! У его Карла отсутствуют многие вещи, в которых он весьма нуждается!»

— И они правы, мой мальчик! А ты как думаешь?

Карл воспринял этот разговор всей душой, назвал несколько вещей, которые ему действительно нужны, и назвал людей, которые хвалили его: одних, которые делали это без цели, других — которые делали это помимо его желания.

— Я знаю случай, — добавили не то я, не то Луиза, — когда два отца или матери устраивали постоянные аукционы. Один старался перещеголять другого в похвалах до тех пор, пока визави не убеждался в том, что его дети наполовину ангелы, в то время как они были ничто. И их родителям совершенно ни к чему было произносить эти бесполезные, даже вредные, похвалы.

Но вот мы оказались у ворот. Не успели мы ещё остановиться, как привратник, хорошо знавший кучера, экипаж и лошадей, ринулся к нам и завертел колесо комплиментов почти слово в слово повторяя мной сказанное. Поскольку никто из нас не мог удержаться от улыбки, я придал разговору шутливый характер, сказав:

— У нас с собой нет ничего, подлежащего обложению пошлинами. Но — я указал на Карла, — я везу с собой небольшого гусёнка! И он уже оценен! Вот деньги!

Я вложил ему в руку кое-что. Мы проехали в город, и я серьезно произнес:

— Итак, это стоило нам пару грошей!

Последствия этой беседы оказались весьма хороши, но тут я должен кое-что заметить.

Трудно вообразить, что этот разговор с Карлом или в его присутствии мог закончиться желаемым результатом сам по себе. Я наоборот убежден, что без предварительного, долгого и тщательного воспитания ума и сердца, без помощи наших прекрасных друзей, без глубоко укоренившихся моральных и религиозных мотивов все эти усилия пропали бы втуне. Мы не преуспели

Поскольку многие люди были убеждены, что Карл совершенен во всём, что он может не совершать никаких грехов и ошибок, что он должен стать чем-то выдающимся, далеко обгоняющим других детей, и что это должно привести его к тщеславию и гордыне, я напомню ещё раз то, о чём говорилось выше.

Мы в его присутствии часто говорили о том, кем он мог бы стать, если бы не тщательное воспитание и постоянные упражнения — и кем бы могли стать другие дети, если бы они попали к нам в дом при рождении, а мы приняли бы их и воспитывали как родных. Мы также объясняли Карлу, что он достиг бы гораздо большего во всех отношениях, если бы всегда был внимателен и трудолюбив. Но он и сам отлично знал, как часто он сдавал позиции в том или другом отношении. Ему напоминали об этом и его память, и «Книга поведения».

Если в течение беседы мне случалось увидеть пастушка, вынужденного пасти скот вместо того, чтобы ходить в школу — а я всегда устраивал так, чтобы какой-нибудь такой мальчик нам встретился — я говорил с глубоко выраженной жалостью:

— Бедняга! Он мог бы сейчас учиться в школе, изучая что-либо, но он вынужден пасти скот, чтобы заработать себе на жизнь, поскольку у его отца девять детей и он слишком беден, чтобы прокормить их. А знаешь ли ты, сын мой, как разумно говорит этот мальчик! И что бы из него выросло, если бы только он получил должное воспитание и образование!

Потом я разговаривал с пастушонком и указывал ему, как много он потерял, часто не ходя в школу и просил его ходить туда почаще, хотя бы зимой.

И это попадало в цель. Сердце Карла преисполнялось жалостью, а его разум ясно видел, что он обязан своими ещё малыми знаниями отнюдь не только себе, а и своим родителям.

И как можно было бы спасти его от яда лести без таких предохранительных мер? Рискну сказать, что редкие дети растут в таком потоке похвал, в каком рос он — и все-таки благодаря небесам, они не причинили ему вреда, что известно всем, наиболее близко с ним общавшимся.

— Он должен быть гордым, — говорил мне весьма рассудительный член консистории в Галле доктор Зенф до того, как узнал Карла. — Он должен, должен! — твердил он снова и снова, — ибо с его данными было бы противно человеческой природе не гордиться!

Я не уставал повторять:

— Нет, он не гордец!

— Но он должен! — наконец изрек доктор, — иначе он просто сверхъестественное существо!

Я хранил молчание, ибо ответить на это было нечем.

— Вы его увидите, — только и сказал я после паузы.

Скоро я привел к нему мальчика. Он немедленно обласкал его, тем самым порадовав, долго с ним разговаривал, беседуя в отеческой и доверительной манере и, наконец, повернулся ко мне со словами:

— Нет, он не гордится! Бог знает, как вы этого добились!

Потом я отослал Карла и поведал доктору Зенфу об уже упоминавшейся мной методе. Время от времени он дружески кивал и закончил такими словами:

— Да, таким способом этого можно добиться! Теперь я верю сам, что он не гордец и никогда таковым не станет. Потому что, если с такими убеждениями он достигнет ещё большего, то станет тем, что мы называем — мудрец. А по здравому размышлению мудрец не может быть гордецом.

Я пропущу бесконечные препятствия и сложности, чинимые мне людьми — регентами, их женами, детьми и их окружением — и расскажу лишь об одном случае, произошедшем в Гёттингене, поскольку он лучше всего иллюстрирует мою обеспокоенность и мой способ действовать в подобных обстоятельствах.

Директор школы в городе Н. по имени Х. навещал своих родных в Гёттингене. Он много читал и слышал о Карле и узнал ещё больше после своих расспросов о нем в городе, особенно от своих родственников, которые были с нами близко знакомы. Поэтому он попросил, чтобы они пригласили нас к себе, когда он там будет, и при этом всё устроить таким образом, чтобы он мог проэкзаменовать Карла. Они с готовностью пообещали ему это, поскольку знали, что возражать я не стану.

Мы приняли приглашение и просьбу об экзаменовке. Х. в личном разговоре сказал мне, что хочет проэкзаменовать сына в языках и различных науках, но больше всего в математике, поскольку это был его любимый предмет. Я согласился на всё, поставив, как обычно, только одно условие — чтобы он не хвалил мальчика или похвалил, но весьма скромно, если будет действительно удовлетворен его знаниями.

— Любите его, сколько угодно, — добавил я, наполовину в шутку, — но не хвалите ни в коем случае. Впрочем, вы же сами отец и воспитатель! И поэтому моё требование, вероятно, не совсем уместно в данном случае, и я прошу за него прощения.

Карл, которого мы перед этим выслали из комнаты, вошел. Х. занялся им, и его разговор с ребёнком скоро перешел в формальный экзамен.

Так как я буду вынужден позднее говорить про подобные испытания его

Тут у него вырвалось несколько слов похвалы, которые показались мне слишком сильными. Я посмотрел на него со строгостью, он меня понял и умолк.

Но экзаменатор и экзаменующийся ушли в предмет ещё глубже и поскольку стали скоро относиться друг к другу как друзья, которые оба любят и охотно обсуждают одну и ту же науку, они углубились в математику. Причем, даже в такие её отрасли, которые не были хорошо знакомы Х.

— О, так ты знаешь в этом больше, чем я! — сорвалось у Х. в порыве приятного удивления. Я испугался, но все-таки спокойно заметил для предупреждения: Мой сын посещал лекции по математике последние полгода и потому ещё не успел ничего забыть. Х. понял меня и взял себя в руки. Спустя некоторое время он сказал Карлу: Теперь я заканчиваю, но напоследок дам тебе задачу, над которой великий Эйлер тщетно бился три дня. Надеюсь, что ты о ней не слышал.

Я совсем разбеспокоился, а вдруг Карл и правда быстро решит её, но не рискнул заметить это вслух, поскольку Х., не знавший меня близко, мог оценить это как свидетельство отцовской гордыни. И если бы я прервал их разговор — что я уже склонен был сделать — он мог подумать, что я боюсь, что Карл может не решить задачи и от гордости стану этого стыдиться.

Х. между тем перешел к постановке задачи.

— Один крестьянин имел поле вот такой конфигурации.

Перед смертью он вызвал к себе трёх своих сыновей и велел им разделить поле так, чтобы каждому досталось поровну и чтобы каждая отдельная часть была полностью подобна целому. Знаешь ли ты эту задачу или читал о ней? — уточнил он снова.

— Нет, — ответил Карл, и я ему поверил, ибо всегда разделял с ним его математические задания.

Х. дал ему время подумать и отошел со мной в дальний конец комнаты, заявив, что ребёнку, конечно, будет невозможно решить эту задачу.

— Я предложил её только для того, чтобы показать, что он знает далеко не всё.

Едва он успел закончить свою речь, как Карл позвал его.

— Я решил!

— Это невозможно! — в замешательстве воскликнул Х.

— Посмотрите сами, — ответил Карл, неся ему бумагу, на которой были нанесены вспомогательные линии, отмечающие три новых поля, которые были равны по площади и — аналогичны целому!

— Ты, должно быть, знал решение! — воскликнул Х. с горькой укоризной и жёсткостью.

Карл ужасно застыдился, но твердо повторил со слезами на глазах:

— Нет, я не знал!

Я не мог более оставаться в молчании и дал доктору самые серьезные доказательства того, что Карл не слышал о задаче ранее, а особенно того, что он станет прибегать ко лжи в подобном случае.

— Тогда он более велик, чем сам великий Эйлер! — ответил Х., всё ещё сомневаясь и во все глаза глядя на Карла.

Я изо всех сил прокричал из дальнего конца комнаты, где стоял:

Отнюдь нет! И уж вам-то, как опытному человеку, — добавил я, подходя и со смехом, но значительно сжимая его руку, — должно быть известно, что даже слепые голуби порой находят зерна.

Он понял меня и с некоторой неприязнью ответил:

— Да, конечно.

Затем, приблизившись ко мне, прошептал на ухо: «Только таким образом вы и смогли воспитать сына, привив ему такую скромность при таких знаниях!»

А Карл тут же затеял с доктором какой-то веселый разговор на совершенно иную тему, чем окончательно ублажил доктора Х.

Часть вторая

Opinionum commenta delet dies; naturae judicia confirmat.[25]

Глава 1. Игрушки Карла и первые шаги его умственного воспитания

Я убежден, что начинать играть с ребёнком никогда не может быть слишком рано, и что мы должны почти все бытовые предметы обращать в великую воспитательную ценность, если только мы собираемся идти верной дорогой.

Игра с маленьким ребёнком должна быть простым и приятным занятием, которое будит, ведёт и усиливает его дремлющие возможности. Можно начинать с самых простых чувственных предметов, ибо более утонченные будут пока недоступны для ребёнка.

Например, мы держали пальцы прямо перед глазами Карла и двигали ими то по одному, то по нескольку сразу. Скоро он заметил их и стал за них хвататься, но поначалу, конечно,

Если он хватался за большой палец, мы говорили таким же образом «большой палец». Но поначалу мы избегали давать ему большой палец, чтобы не сбивать и не путать его ещё слабенький разум. Когда он точно узнал пальцы, мы дали ему и большой, постоянно произнося это слово. Мы медленно дифференцировали названия: указательный, средний, безымянный и мизинец. В каждом случае дорога была тщательно приготовлена, и слова произносились громко, четко, медленно и по многу раз.

Позже мы стали как-то пользоваться пальцами перед его лицом, от простого касания до его ручки или какого-то предмета, и всё время говорили, что мы в этот момент делаем.

Для развития слуха мы пользовались двумя гладкими ключами, которыми стучали друг о друга попеременно перед его глазами или ушами. Произнося слово «ключ». Когда он, наконец, хватал их и подносил ко рту, мы продвигались дальше, увеличивая количество ключей и объясняя всё так же, как и в случае с пальцами.

Таким образом, на наш взгляд, при заботе и осмотрительности любой предмет можно превратить в игрушку, и я убежден, что лучше следовать по этому пути, чем покупать ребёнку массу игрушек, при этом оставляя его с ними один на один без разумного руководства. Неразумные маленькие человечки могут только повредить себя ими, и ничего при этом не выучить. Они проводят своё время наполовину бессознательно, устают, раздражаются, упрямятся и отшвыривают игрушки, привыкая таким образом к деструктивности — и таких, увы, слишком и слишком много.

Эта привычка к разрушению настолько плоха, что я с сожалением отмечаю тот факт, что она прилипает к человеку на долгие годы, часто заводя его не туда и делая избавление от неё весьма трудным. Внимательные родители поймут меня, поскольку они должны замечать, что привычка к разрушению имеет вредное влияние как на интеллектуальное восприятие ребёнка, так и на чувственное.

Ребёнок вымещает свое неудовольствие — само оно, как правило, результат скуки или усталости — на своих игрушках. Позже это переходит на всё, что он может достать, наконец, на животных и окружающих людей. Каждый может видеть к каким печальным последствиям это приводит.

Я стал бы слишком нудным, если бы стал упоминать и объяснять все воспитательные методы в деталях. Здесь достаточно и нескольких намеков. Некоторые их них я уже дал, и сейчас расскажу ещё о некоторых.

Как скоро Карл достиг определённой степени восприятия, мы перешли к новому этапу расширения его понимания. Например, приносили ему ветку и говорили «ветка», потом приносили листья и, держа их перед его глазами, называли «лист». Мы меняли ветки и листья несколько раз, давая малышу время накопить свои ощущения и каждый раз громко и внятно повторяли: ветка, лист. Постепенно мы стали срывать больше листьев, говоря: ещё один лист, ещё один лист. Потом держали перед ним два листочка и говорили:

— Смотри, Карл, два листа!

Потом три листа и т. д.

В другой раз мы указывали на ветку с листьями, громко их считали и с выражением удивления заканчивали:

— Много листьев!

Когда листья бывали оборваны, мы взмахивали веткой в воздухе и говорили:

— Прут! Посмотри, Карл, теперь это прут! Теперь, когда все листья ушли, оборваны, их нет, ветка стала прутом.

Спустя некоторое время игра повторялась по-другому со словами:

— Я отломил эту ветку от дерева. Пойдем, я покажу тебе, как я это сделал.

Мы брали его на руки или за ручку, вели к дереву, от которого отломали ветку так низко, чтобы ребёнок мог это увидеть. Мы прикладывали ветку или прутик к месту слома и говорили медленно ясно и отчетливо:

— Ты видишь? Я отломил эту ветку от этого дерева, — и указывали ему на дерево. — Так она росла на нем раньше.

Затем я говорил:

— Отрезать другую ветку?

Он, разумеется, отвечал:

— Да!

Я специально долго и напрасно искал по карманам нож, повторяя:

— У меня нет с собой ножа, а без ножа я не могу отрезать ветку о дерева. Через некоторое время я говорил: подожди, дитя мое, я найду нож.

Нож находился и, указывая на него, я повторял: Вот это нож. Теперь я могу отрезать им ветку от дерева!

И я проделывал это с важностью, говоря: Вот теперь ветка отрезана от дерева — и спустя время, прилаживая отрезанную ветку на место: — Видишь, Карл тут она была связана с деревом. Затем, прикладывая её к ранее отломанной ветке, добавлял: — вот теперь у нас две ветки!

И мы повторяли: у нас была одна ветка и ещё одна ветка, — указывая на них, — так что теперь у нас две ветки!

Потом мы стали обращать его внимание на различные размеры деревьев. Например, сначала мы указывали ему на

Затем на молодое деревцо с высоким стволом: — это дерево выше.

Наконец, на старое высокое дерево: — это дерево очень высокое!

Каждая фраза сопровождалась соответствующей интонацией и определенным выражением и движением рук. Так мы учили его в игре, и потом эти деревья радовали и учили его через прекрасные цветы и вкусные плоды. В то время, как другие деревья не имели таких богатств.

Если нам встречался дуб, то я говорил, будто бы желая исправить ошибку:

— А это дуб! Я сказал тебе неверно, что у дуба нет плодов. Нет, они есть, просто мы, люди, не можем их есть. Но свиньи их очень любят, ты скоро сам это увидишь.

Если находились желуди, мы подбирали их несколько штук и давали Карлу, чтобы он скормил их нашей свинье. Если это было ещё до появления желудей, я охотился за ними некоторое время, я потом делал вид, будто нахожусь в глубоком раздумье и, наконец, произносил:

— Ах, да, я думал, что спелых желудей ещё нет! Но посмотри наверх — вон сколько их там! Но они ещё очень маленькие. Через несколько недель они вырастут и тогда, возможно, некоторые упадут на землю. Тогда мы подберем их и возьмем с собой!

Подобным образом мы исследовали тысячи предметов, нас окружавших. Например, розу. Мы срывали ветку с несколькими листьями, немногим количеством бутонов, с наполовину и полностью раскрытым цветком и клали перед ним со словами:

— Вот ветка от розового куста.

Затем мы подробно рассматривали ветку, стебли, листья, шипы (большие и меньшие, прямые и изогнутые), ворсинки. Цветки, чашечки, окрашенные лепестки, внешние, внутренние, большие, маленькие, гладкие, завивающиеся, загнутые, сложенные, белые, розовые, красные, черноватые, пестрые, фиолетовые; семенники, их волокна, сумки, пыльники, пыльцу, тычинки, закрытые бутоны (смотрели, как они открываются) и так далее. Среди прочего до окончания расследования мы говорили и о запахе, который сравнивался с запахами других цветков и растений.

Надо заметить, что самые простые окружающие вещи представляют собой поле для игры и обучения, которое более чем огромно и богато для того, чтобы дать ребёнку достаточный выбор для умственной пищи первых пяти-шести лет жизни.

Должен здесь заметить, что всё выучиваемое таким образом, услышанное, увиденное, почувствованное, попробованное даёт ребёнку такое развитие умственных способностей, а также развитие слуха, зрения, чувств и души, что затем они будут развиваться дальше сами удивительным образом.

Вышеупомянутый метод важен и в отношении детской морали. Если Карл бывал неудовлетворен или плакал, поскольку ещё не мог понять чего-то из того, что мы ему объясняли, мы только говорили:

— Только посмотри, как это интересно! — и показывали ему что-то новое, чтобы отвлечь его внимание. Он забывал о своем дурном настроении и снова становился веселым хорошим малышом. Он никогда не заходил так далеко, чтобы орать или пускаться в истерику.

Я практически не покупал игрушек в обычном смысле слова. Эта статья расходов у нас отсутствовала, поскольку для Карла игрушками было всё вокруг.

Прекрасную возможность представляло собой большое открытое пространство перед нашим домом, проложенное на глубине почти двух ступней чистым гравием, на котором я рассадил цветы, цветущие кустарники и деревья. Благодаря дренажу, это место всегда было сухим, даже в дождливую погоду. Уже через час после дождя вода уходила через гравий, и место снова становилось сухим и здоровым.

Здесь и в саду, когда не было дождя и сырости, Карл жил и играл среди природы. И в первую очередь его внимание было направлено на все окружавшие его детали и подробности. Постепенно он начинал всё более самостоятельно наблюдать за ними, показывать нам изменения, отчасти желая учить и нас и отчасти — получить новые пояснения.

Когда я отсутствовал по своим делам и не имел возможности быть с ним рядом, с Карлом находилась жена. Если же и её отвлекали какие-то работы по дому или саду, он следовал вместе с ней, и они вместе обсуждали, что она делает, что сделала и что надо будет ещё сделать.

И он не только имел разрешение открыто высказывать своё мнение и про и контра — разумеется, с должной скромностью — но мы наоборот всячески побуждали его к этому. Иногда мы специально совершали маленькие ошибки или недосмотры и журили его, если он не замечал и не указывал нам на них.

Любая, даже самая простая работа давала нам шансы учиться: обрезка ли аспарагуса, срывание роз или фруктов и т. д. Если мы находили вескую причину не делать чего-то, а он напоминал нам о необходимости этого, как будто бы мы забыли или просмотрели, мы и из этого делали поучительную забаву, говоря:

— Ах ты, глупыш! Разве ты не понимаешь, что я не делаю этого по таким-то и таким-то причинам?

Подобные дискуссии успешно охраняли его от самонадеянности — поскольку такие случаи представлялись довольно часто, чтобы он не думал, что знает всё лучше нас.

Одной из его самых ранних забав была игра с песком. Когда ему было два года, я купил для этой цели небольшие столик и табурет. Два этих предмета до сих пор у меня и они будут дороги мне всю оставшуюся жизнь, ибо именно за ними он продвинулся от простой игры с песком до университетского диплома.

Даже в самые общие и простые игры с песком мы вкладывали много мысли и размышлений. В воспитании второго ребёнка мы использовали эти вещи гораздо с большей целесообразностью, и всё

Поскольку подобного рода занятия падают главным образом на матерей, ибо срочная работа обычно удерживает отцов у письменного стола часами, я передаю в этом слово моей жене, чтобы она рассказала, что и как она делала.

Игры в путешествия, в которые она тоже была вовлечена, особенно интересны и занимают детей, и особенно тех, кто уже хоть раз путешествовал. И я всей душой желаю детям путешествовать, ибо ничто не имеет такого глубокого и длительного впечатления, как частые смены домашнего ежедневного быта, особенно если потом всегда возвращаешься в родные пенаты. И тогда всё дома видится, слышится, наблюдается, судится, понимается и оценивается иначе, чем раньше.

И если в игровых путешествиях насколько возможно объективно, в игре возвращается память о настоящих путешествиях, тем лучше. Таким образом ребёнок вспоминает сотни вещей и обстоятельств, которые в противном случае он скоро забыл бы. А в игре он судит и сравнивает их с величайшей проницательностью.

Полезны даже самые маленькие путешествия, особенно если они правильно приготовлены и повторяемы. Богатым в этом отношении, конечно, гораздо проще, чем бедным. Но позвольте мне, наконец, предоставить слово матери, чтобы она рассказала о своем общении с нашим ребёнком.

Рассказ матери

Для игры у Карла было много мелкой хозяйственной утвари. Когда я бывала занята на кухне, он всегда смотрел, как я готовлю, а я объясняла ему всё, что делаю. И он всегда был очень заинтересован этим занятием и начинал, поначалу в игре, подражать мне. Я стала помогать ему в этом, руководила им и, используя игру, рассказывала ему о самых разных вещах. Затем мы купили ему сундучки побольше и поменьше, в которых он, по образцу нашей кладовки, хранил свои песочные запасы. В одном то, что он называл песочной мукой, в другом — рис, соль, молоко и прочие съестные припасы.

Когда мы делили роли, я спрашивала его, кем он хочет быть: мамой или кухаркой. Если он представлял мать, он мог приказывать, что сегодня приготовить. Я задавала ему массу вопросов, и если он не мог соответствующе на них ответить, он терял свою власть и становился кухаркой. Тогда командовала я и рассказывала, из чего состоит то или другое блюдо. Например, ему надо было принести из огорода зелень для супа. Если, как это поначалу часто случалось, он приносил не ту зелень или не мог вспомнить название, которое уже много раз произносилось, он увольнялся вообще после разумного объяснения такого увольнения.

После этого не мог сразу снова стать даже кухаркой, но должен был удовлетворяться ролью кухонной девушки.

Мы часто играли разные пьесы вдвоем, что давало ему верные представления о различных жизненных обстоятельствах.

Например, он был мать, а я дитя. Он давал мне распоряжения, которые я иногда выполняла неправильно или не исполняла вообще. Если он пропускал мои ошибки, он терял роль. Но это случалось нечасто, когда он видел моё специальное непослушание. Наоборот, он делал мне серьёзные, но добрые внушения. Я обещала, что исправлюсь, просила прощения, но через некоторое время снова начинала делать ошибки, словно совсем забыв, что это мне делать запрещено. Если он снова замечал их, его забавная серьёзность доставляла мне настоящее удовольствие. Он грозил мне спокойно и порой говорил:

— Да, я вижу, ты так и не исправилась! Я не могу тебя больше любить, я самая бедная мать!

Иногда он был учителем, а я ребёнком. Я опять-таки специально допускала снова ошибки, в которых когда-то уличали его самого. Он замечал их почти всякий раз, исправлял и стыдил меня. Таким образом он лучше чувствовал собственные ошибки и учился их избегать. Мы исправляли его огрехи, совершая такие же, когда я представляла его.

Если он вел себя особенно хорошо и ярко, то ему позволялось изображать отца. И тогда он разговаривал со мной, «своей женой» о совершенно различных предметах, даже о нашем сыне и его воспитании, и здесь-то он делал самые поразительные наблюдения. Я же говорила ему о том, что замечаю в Карле множество грешков, которые постепенно убираю один за другим. Он утешал меня и обычно заключал свою речь словами:

— Не волнуйся, дитя моё! Карл всё же станет хорошим человеком!

Я часто спрашивала его совета, как заботиться о ребёнке в том-то и том-то, и он предлагал все возможные способы. Но когда я говорила, что уже использовала их все, он с горячностью восклицал:

— Хорошо, если все они не принесли результата, дай ему шлепка, чтобы он как следует задумался!

В другое время мы играли в путешествия. Он должен был сказать, куда он собирается, что хочет увидеть и кого посетить. В то же время он должен был назвать все места, по которым мы будем проезжать во время путешествия. Они отмечались в зимнее время в комнатах, летом в саду, какими-то специальными метками. Так, например, если он собирался отправиться в Магдебург, то комод представлял Галле, стол — Кённерн, стул — Бернбург, а диван — Магдебург. Я сидела неподалеку, у окна на стуле, и представляла пастора Глобица в Кляйн-Оттерслебене рядом с Магдебургом.

Поначалу Карл делал все приготовления к путешествию, например, спрашивал себя, надо ли брать с собой все необходимые вещи, после чего отправлялся в дорогу от плиты, представлявшей наш дом в Лохау. Он то шел пешком, то ехал верхом на своей игрушечной лошадке и, как то бывало в настоящих путешествиях, находил дорогу то сырой,

Если же он путешествовал с воображаемыми компаньонами, что частенько случалось в действительности, то они путешествовали в экипаже.

То время, что он шёл пешком, ехал верхом или в повозке от одной станции до другой было точно пропорционально реальному расстоянию между городками, дороги были так же плохи или хороши, люди вокруг занимались своими подлинными занятиями, а я, естественно, делала замечания, если он поспевал слишком рано или опаздывал. Он пытался исправлять меня, доказывая своё и т. д.

В Галле он посещал профессора В., с кем имел беседу. По дороге в Кённерн останавливался в трактире, заказывал бутерброд и стакан воды, платил за кусочки турнепса, а потом отправлялся в сам Кённерн в гости к семье Х., чтобы у них переночевать.

Следующий обед проходил у него в Бернбурге, в котором он знал и называл несколько семейств. И затем, если представлялась такая возможность, он отправлялся в Магдебург и, наконец, добирался до Кляйн-Оттерслебена, где рассказывал мне — своему другу Глобицу, всё интересное, что произошло с ним в дороге. Подобные путешествия мы предпринимали в самых разных направлениях.

Если ему нечего было рассказать достойного, я со смехом говорила:

— Объехал Петер целый свет, Да никому в том проку нет!

Потом путешественником становилась я и рассказывала ему много интересного о тех городах, в которых мы бывали вместе. И так мы разнообразили игру всеми воображаемыми способами.

Иногда мы оба садились за стол. Я брала в руки грифельную доску, а ему позволялось сказать, что он хочет увидеть нарисованным мною.

— Человека! — обычно первым делом просил он.

— А что еще?

— Лошадь!

Потом шли кошка, дерево, собака, дитя и стол. Когда всё было нарисовано в соответствии с его желаниями, он начинал спрашивать, как зовут человека, ребёнка и собаку, и что они тут делают. Потом я сочиняла какую-нибудь историю, типа такой:

— Человека, дитя моё, зовут Петер Шульц, и он только что построил себе новый дом. Он был очень беден, но много работал и таким образом был спасен от нищеты. Он заработал достаточно денег, чтобы построить себе дом. Затем он женился на доброй работящей девушке, и спустя некоторое время у них родился малыш, которого назвали Август. Его мама сейчас на кухне, готовит семье обед. Видишь, из трубы идет дым? Совсем недавно она позвала мужа и поспросила его, поскольку он уже закончил свою работу, покормить Августа, игравшего под деревом, ведь обед уже был готов. Он должен был также привести кота и собаку, чтобы они тоже поели. Добрый отец так и сделал, погода была прекрасной, и потому он сказал маме, что обед можно подать в саду. Для этого-то и вынесли стол.

Как правило, Карл повторял эту историю отцу за обедом, выражая, как выражал уже раньше мне, опасения касательно морального и духовного поведения людей в сказке, особенно же детей, а мы соглашались или спорили с ним.

Надо заметить, что этот метод могут использовать даже самые бедные люди со всеми вариациями и импровизациями, чтобы занять детишек и одновременно чему-то научить их.

Одной из самых полезных игрушек была коробка со строительными блоками. Под разумным руководством эти блоки занимают ребёнка и удивляют его в течение многих лет, и с помощью их можно достичь очень многого. Блоки есть разных видов; с помощью одних можно имитировать деревянные строения, с помощью других — каменные. Из деревянных можно построить сараи, конюшни и т. д. Особенно они хороши в сельской местности, где ребёнок видит по преимуществу одни деревянные строения, и ему легче имитировать именно их. Но, как правило, из них можно построить только один дом, и части его строго помечены, что может быстро прискучить правильно воспитанному ребёнку, приученному думать самому, искать и творить. И всё же они полезны, ибо дают мальчику объективное представление о строительстве деревянных зданий.

Если кто-то имеет возможность, то лучше купить несколько наборов и, конечно, с согласия ребёнка стереть номера на блоках — тогда полезность игры возрастет в несколько раз. Можно также купить ветряные и водяные мельницы, как и другие объекты, которые ребёнок привык видеть, такие как шлюзы, соляные копи, паровые механизмы и пр.

Но главным условием должно оставаться то, что все эти вещи могут разбираться по частям и быть собраны снова.

Указывающие номера тут тоже должны быть стерты как можно раньше.

Если из-за неправильно сложенных частей что-то рухнет, отец или сам ребёнок — а позже ребёнок один — должен исправить строение, и таким образом последний незаметно приучается помогать себе сам и одновременно исполнять механическую работу.

Несравнимо более важен набор с «каменными» блоками, сделанными из дерева. Купленные мною имели по дюйму по четырем измерениям, а некоторые по два, три, четыре и так до 12 дюймов в длину. Некоторые были в четверть дюйма по площади и в 6, 8 или 12 по длине, эти использовались для крыш и строений древних зданий.

Кроме того, имелись замковые камни и камни, сточенные косо, из которых можно было построить каменный мост с апрошами. Не было там и недостатка в камнях для брустверов.

Из них Карл строил все, что угодно, сначала с моей помощью и помощью матери, потом сам. Он строил большие и маленькие дома, дворцы (иногда такие, какие уже видел), службы, сараи, конюшни, мосты, церкви, башни, изгороди, беседки и прочее. Каждый дом населялся людьми, скотом и обставлялся домашней утварью. Сараи были

Сено и солому можно было найти в изобилии, сад поставлял провизию, её давала мать, а Карл набирал песка, земли, гальки и пр. Люди и животные вырезались из турнепса и пр. и снабжались деревянными ногами. Утварь делалась в основном из бумаги. Карл становился хозяином дома. У него были жена, дети и слуги. А также лошади, коровы, овцы, поросята, цыплята, гуси, утки и т. д., которые считались его собственностью. Он следил за всем с величайшей тщательностью и всегда помнил, чего хотел.

Каждый может понять, какое широкое — я сказал бы безмерное и при этом крайне плодотворное — поле открывалась для родителей и ребёнка в этих играх. Правильно воспитанный ребёнок может проводить часы каждый день, играя в строительство, поскольку мысль его будет занята всё время, пытаясь обнаружить что-то новое, и подвигая его к различным путям достижения своей цели.

Таким образом Карл, однажды открыв искусство строительства из блоков, находил всё новое и новое применение своим «камням». Радость его при этом была велика, а искусство строителя возрастало неимоверно. Естественно, мы давали соответствующие одобрения его склонности.

Несмотря на то, что игрушек у Карла было мало и на то, что зима в провинции тянется долго, Карл никогда не скучал и не уставал от своих игрушек. Наоборот, он всегда был весел и счастлив с ними.

У большинства детей столько игрушек, что они быстро становятся к ним равнодушными. В конце концов, они вообще перестают обращать на них внимание, поскольку они пресыщены, постоянно требуют чего-то нового, порой более дорогого только потому, что видели подобные игрушки у других детей. Настоящее использование их, их полезность и удовольствие от них получаемое вовсе им неизвестны.

Они становятся равнодушными и ко всему, что имеют, и жадными до того, что принадлежит не им, что весьма опасно для их будущей жизни. Их рождественские подарки заканчиваются, ибо это начинает требовать слишком много денег, а удовлетворения не приносит. В то время как несколько игрушек, которые могут быть использованы огромным количеством способов, давали Карлу невыразимое в словах удовольствие.

Как только позволяла погода, он жил на воздухе в обстановке, описанной выше. Зимой даже в сильные морозы, он играл на улице, гулял, бегал, прыгал, занимался всеми видами акробатических упражнений, скакал верхом на палочке, возил коляску или сани.

Если погода была помягче и земля сухой, его обиталищем становился сад. Он проводил часы, высевая семена, охотясь за аспарагусом, сравнивал листья и цветы у разных растений, узнавал, как выходят на поверхность цветы и растения, как они зацветают, подробно рассказывая нам об этом. Он наблюдал за бесчисленными насекомыми, ползающими, бегающими, скачущими и летающими, и рассказывал потом нам свои наблюдения. У него и мысли не было бояться их. Даже когда он был ещё младенцем у нас на руках, мы показывали ему их, как что-то привлекательное. Рассказывали о них и давали ему трогать. Позже мы заявили, что мальчик не должен бояться! и тому подобными высказываниями завершили то воспитание, которое начали в младенчестве.

Когда он находил что-то, и полагал, что мы не знаем этого, он притаскивал это нам с восторженным криком, настойчиво прося объяснений и желанием знать, для чего это предназначено. Но особенно ему нравились птицы. Их гнезда были для него почти так же священны, как человеческое жилье, а птенцы — как дети. Он никогда не уставал удивляться умелой и целенаправленной архитектуре гнезда; самоотверженному выкармливанию птенцов; их росту, изменениям, первым расправлениям крыльев, попыткам покинуть гнездо поначалу в сопровождении родителей, а потом свободному полету. И всё это давало повод для образования и воспитания.

Как бы мы были способны привести его к религии и страху Божиему, если бы не наш двор, сад, луга и леса? Мысль о том, что не нами, а Господом всё создано и процветает, включая солнечный свет, ветер, дождь, туман, росу и пр. была в Карле развита настолько сильно, что он не мог видеть растение, зеленеющее и дающее цвет без одновременной мысли о Боге-создателе, отце, хранителе и благодетеле всего сущего.

Мы же постепенно стали варьировать утверждения типа «это растет, цветёт, приносит плоды» на более правильные «Благодаря Господу они растут, цветут, плодоносят». Это же мы повторяли и в отношении погоды, когда она была хороша или плоха для урожая.

Если Карл был в саду или где-то на открытом воздухе, он ощущал себя в земном видимом царстве Божием, где управляли власть, мудрость и доброта Отца, создающая новые чудеса, благодатные для людей и зверей. Как мог бы он думать, говорить или делать в этом царствии что-то дурное — в присутствии и пред глазами Отца небесного?!

Ребёнок, который ещё не испорчен неверным воспитанием — говорю я с полной откровенностью — при вышеупомянутых обстоятельствах всегда будет любить и бояться Бога, будет послушным, уважительным и дружелюбным, благодарным, трудолюбивым и так далее.

Заканчиваю эту главу с ощущением, что к ней еще много чего следовало бы добавить. Но об играх и занятиях, готовящих более строгое обучение, мы поговорим далее.

Глава 2. Должен ли ребёнок много играть с другими детьми?

Поскольку я постоянно слышал о том, что Карлу нужно иметь сотоварищей, ибо в противном случае он не сможет как следует наслаждаться детством и от скуки станет угрюмым и даже своевольным, я, наконец, сдался и с помощью жены выбрал одну за другой двух девочек постарше, которых на то время можно было считать самыми хорошо воспитанными в нашем обществе. Они пели, танцевали и играли с

Но ребёнок, который до сей поры никогда не упрямился и никогда не лгал, быстро обучился обеим премудростям. Он также привык использовать грубые выражения, стал судить и главенствовать, поскольку эти девочки, которые жили у нас в доме за некоторое небольшое вознаграждение для них, никогда ему не противоречили.

Наши уверения в том, что он будет гораздо более счастлив, если они не будут ему потакать, а лучше ставить нас об этом в известность, успеха не имели. Их возраст, их социальное положение, их образование и предубеждения, неотделимые от вышеперечисленного, делали их глухими, и мы вынуждены были удалить их.

Это воистину глупое и крайне несправедливое суждение, будто бы дети не могут веселиться без других детей.

Для них это естественно — хотеть быть с другими детьми, поскольку с ними они не имеют нужды быть постоянно ответственными в своих мыслях, склонностях, разговорах и действиях, и за ними не смотрят и не наблюдают столь тщательно. И поэтому лучше самому становится ребёнком с ними, искренне принимать участие в их веселье, позволяя детям верховодить и быть умнее, позволяя им занимать место главенствующего и т. д. — и тогда они будут чувствовать себя столь же счастливыми, играя со взрослыми, научатся избегать неприятностей и не смогут с легкостью причинять себе вред.

Но самое худшее — это выбирать себе товарищей из необразованных детей, особенно при отсутствии тщательного наблюдения. Я постоянно обнаруживал, что проблемы, о которых я уже упоминал в отношении Карла, повторялись в других семьях — и были ещё хуже. Достоинства хорошо воспитанных детей не так быстро переходят на детей, воспитанных дурно, как грехи последних влияют на ещё неокрепшие души первых, поскольку добродетели требуют — по крайней мере, сначала — усилий и самоконтроля, ибо противоположны нашим склонностям и страстям. Грехи усваиваются гораздо быстрее, поскольку наша чувствительность, естественно, к ним склонна, и дурной пример маленького друга действует как поощрение.

Но более всего опасно совместное нахождение в институте публичных школ. В отношении последних существует принцип, утвержденный уже более 30 лет назад и наблюдаемый каждым разумным родителем — не посылать своего ребёнка без крайней нужды в начальные классы школ, ибо там полно дурно воспитанных детей, гораздо больше, чем в старших классах.

До тех пор, пока наши школы не являются в то же время и школами морального воспитания, до тех пор пока ученики с первого до последнего дня (особенно на переменах, равно как и до и после занятий) не находятся под постоянным присмотром учителей, всякий разумный отец давно бы уже пожертвовал этими хождениями детей в школу, если бы не та масса информации, которую могут дать многочисленные учителя каждый по своему предмету.

В институтах с этим дело обстоит получше; но все же и там должно, обязано быть ещё лучше.

У одного учителя не должно быть под руководством много детей, может быть, только два-три — и только тогда наблюдение за ними будет успешным. И если какой-нибудь директор по финансовым соображениям желает взять 15 учеников и больше, то он должен нанять и больше учителей, чтобы на каждого приходилось не более трех детей.

Если эти предосторожности не приняты, то грехи, сведенные вместе из разных уголков страны, скоро завладеют всеми, чтобы перерасти и сокрушить те немногие добродетели, которые были изначально.

Глупо воображать, что дети могут быть социологизированы только в кругу других детей. Я постоянно нахожу этому массу возражений.

Карл именно тот ребёнок, который был воспитан без этого, и он в жизни оказался намного более покладистым. Следовательно, это не стало для него чем-то обидным. Другие дети самыми различными путями добиваются нужного им от своих товарищей и таким образом привыкают к самоутверждению. Отсюда вырастают ловкачество, ложь, симуляция, зазнайство, свары, ябедничество, упрямство, ненависть, зависть, драки, клевета и т. д. Ребёнок остаётся совершенно свободен от этих пороков, пока играет только с родителями или другими разумными людьми.

Естественно, что возможность общаться с другими детьми вовсе не исключается, но это общение должно быть не постоянным и под наблюдением взрослых. Общение, при котором не нарушаются понятия воспитания, вреда не приносит. У Карла было множество возможностей таким образом общаться со сверстниками в его коротких и длинных путешествиях.

Он умел себя вести с ними так, что все оставались им довольны и почти всегда расставались со слезами. Приученный к спокойствию, радости, правилам и разумности даже в играх, он демонстрировал эти добродетели и с другими детьми. Наоборот, он частенько избегал конфликтов, проясняя недоразумения или кладя им конец молитвой, разумными доводами и т. д.

Поскольку он никогда не ссорился дома ни с кем, подобное поведение казалось ему непривычным и неумным. Он чувствовал, что ссоры кладут конец игре, и кровь его не привыкла закипать, раздражённая ежедневными сварами. Его не так-то легко было завести в отличие от детей, которые разгорячены постоянными стычками и драками друг с другом. Он не знал, что такое злость, которая так часто останавливает детские игры. И чем больше другие возбуждались, тем спокойней он оставался. Всяким озорникам было весьма нелегко вынудить его к оскорблениям или драке.

Один случай может это продемонстрировать отчетливее.

Как то-раз мы посетили с ним пастора Г. в Б., у которого по счастью было две дочери. Они с Карлом остались играть в саду. Примерно через час Карл пришёл к нам в комнату и стал чем-то заниматься, при этом нам не следовало бы обращать на него внимания. Но я велел ему снова пойти в сад. А он спросил, не могу ли я позволить ему остаться с нами. Я поинтересовался основанием такого его желания. Но он не захотел ничего раскрывать и ответил, что лучше почитает книгу, посмотрит картинки и т. п.

Тогда я отозвал его в сторону и попросил открыть мне истинную причину. Оказалось, что фройляйн Г. начала склонять его к озорству. Ему это нравилось. Но затем, по прибытию его на место, на котором он должен был оказаться в нужное время, она крикнула:

— А, прибыл, наконец-то? Ну и дурак!

— И что ты сделал? — спросил я с любопытством.

— Я сделал вид, что ничего не слышал и тотчас убежал на другое место. Там я сказал своему соседу, что мне нужно куда-нибудь уйти, и покинул сад. — Только ничего не говори пастору! Он лишь рассердится и ничем не сможет помочь мне. Его сын, который слышал это, уверял меня, что она часто бывает нескромной…

Почти все дети, как мальчики, так и девочки, более или менее близко знавшие Карла, оставались им довольны. О нём составилось исключительное мнение, что он дружелюбен и может найти общий язык со всеми. Я не знаю ни одного случая, даже в его студенческие годы, чтобы он поссорился хоть с одним из своих юных друзей или разошёлся с ними, хотя таких возможностей предоставлялось немало во время его учебы, живых дискуссий или приготовления уроков среди товарищей значительно его старших.

Он обычно держался лучших из них, и эти лучшие, хорошо его узнав, всегда выражали ему уважение и любовь. Их теплые отношения часто вызывали и у меня слезы умиления.

Я благодарен этим достойным молодым людям, которые так горячо и участливо относились к Карлу. Они всегда будут объектом моего и его уважения.

Таким образом, люди будут поступать правильно, если отбросят это вредное предубеждение, что дети могут быть счастливы и веселы, только играя с другими детьми. С таким же правом можно сказать, что их надо почаще оставлять в компании слуг, поскольку дети любят их общество по тем же причинам. Однако кто же делает подобное сознательно, исключая случаи крайней необходимости?! ‹…›

Глава 3. Диета Карла

Основными требованиями и здесь, по зрелом размышлении, являются простота и естественность.

Моя жена тщательно изменила свои жизненные привычки во время беременности. Она как могла избегала употребления тяжёлых овощей или ела их совсем немного, и поступала так всё время, когда кормила Карла.

Люди знают, что мы придерживались идеи грудного вскармливания, и Карлу предстояло не иметь никакой другой пищи, кроме материнского молока, если только его будет хватать для полноценного развития. И они беспокоились о Карле и о нас, ибо, как они утверждали, мать не крупна и не сильна — как такая может успешно выкормить младенца?

Затем они пустились забрасывать нас советами, которые, если бы я был менее разумным или более слабым, и стал им следовать, сделали бы мою жену больной и, возможно, убили бы сына — или, по крайней мере, превратили бы его в заморыша.

Вообразите себе человека — это всем хорошо знакомо, — который никогда не ест ничего иного, кроме обычной пищи, принятой в его кругу, ничего не пьет, кроме воды, хотя имеет возможность употреблять дорогие напитки, чей завтрак состоит из хлеба с маслом и стакана воды во время прогулки по саду, кто никогда не пьет чая или кофе в полдень, а на ужин ест что-то самое простое и при этом — вообразите! — живёт нормальной жизнью, чувствует себя отлично и счастлив. А теперь представьте себе эту же персону, когда её вдруг заставляют «утром в постели выпивать две чашки крепкого кофе с густыми сливками, заедать это претцелем или чем-то подобным; в десять часов выпивать пару чашечек густого шоколада и съедать поджаренный в масле ролл».

Если она особенно хотела есть перед обедом или до него было ещё далеко, то советовали «выпивать чашку-другую наваристого мясного бульона». За обедом позволялось есть «только поддерживающий мясной суп, хорошие овощи, жареного цыпленка, или утку, или оленину с чем-то питательным и освежающим, несколько стаканов старого французского вина или просто хорошего красного вина, качество которого тщательно проверено». А в течение дня полагалось «пить крепкое пиво, лучше всего Морзебург с сахаром». После обеда опять «несколько чашек обычного хорошего кофе с обычными сливками; между 5 и 6 часами чай с претцелями или мясной бульон, а вечером мясной суп с жарким». И всё это с вином, запиваемым пивом, как уже говорилось. Жена должна была «оставить всю домашнюю работу, не бегать по дому, а только прогуливаться по саду».

Если бы жена моя при таком распорядке каким-то чудом выжила и осталась в добром здравии, то уж Карл превратился бы в пончика, постоянно будившего мать по ночам, страдавшего от зубов и болевшего всеми возможными детскими болезнями, часто самыми опасными особенно своими последствиями. Но, с Божьей помощью, ничего подобного не произошло. В чем помогли и моё посещение медицинских лекций и дальнейшее тщательное наблюдение.

Тем не менее, моя неопытная жена могла ощутить склонность последовать рекомендованному ей образу жизни, и мне пришлось доказывать ей его несостоятельность, указывая на себя — и она отказалась от него в целом и в частях, продолжила обычный образ жизни, много занималась хозяйством, как обычно, и много бегала по дому. И надо отдать ей должное вдвойне, ибо она могла бы донимать меня обычным в таком случае вопросом: «Так все говорят! Ты что, знаешь всё лучше всех?» От моего внимания не укрылось, что как любое человеческое существо, порой так думала и она, но очень редко высказывала нечто подобное, поскольку опыт предыдущих четырех лет доказал ей, что в моем здравом и простом отношении к человеческому телу есть свой резон.

Единственное изменение, сделанное ей в её жизненном обиходе, свелось к тому, что по утрам и вечерам она ела овсянку, а за обедом употребляла чуть больше супа, чем обычно. Постепенно молоко стало прибывать без излишеств, и потому о молочной горячке и прочем она знала только по слухам. Кроме того, молока хватало Карлу настолько, что он не нуждался ни в каком докармливании и всегда был сыт. Так много может сделать чистый не отравленный человеческий организм и это требует столь ничтожных усилий! О родильной горячке и прочем вообще не было и речи.

Но как просто жена могла бы не достичь этого, а ребёнок просто был бы принесен в жертву, если б мы обращали внимания на обрушившиеся на нас советы, и это доказывается следующим случаем.

На крещении в К., где моя жена была счастлива, как обычно и имела хороший аппетит, за столом ей особенно понравилось одно мясное блюдо, и она вечером его переела. На следующий день с ней было всё в порядке. Но молоко потеряло ту мягкость, к которой привык Карл. У него поднялась температура и начался небольшой жар. Но вместо того, чтобы начать пичкать его лекарствами, мать почти не стала есть мяса, ела только легкую пищу и предприняла долгую прогулку под ясными Божьими небесами. И это излечило Карла, и на следующий день он снова чувствовал себя как рыба в воде.

А если бы мы не заметили его болезни и не поняли её причины, а стали бы пытаться лечить его средствами медицины, которые на самом деле суть некий род ядов, а жена продолжала бы в то же время объедаться мясом, — что могло случиться тогда?

Но наши советчики не учитывали подобные вещи или, скорее, не хотели принимать их во внимание, но были уверены, как и многие люди вообще, что их советы всегда правильны и что мы обязаны им следовать, если хотим снискать их уважение. В своей недальновидности эти люди путали понятия «совет» и «приказание». Я часто с сожалением наблюдал подобную путаницу и в среде профессиональных учёных.

Я никогда не понимал искусства говорить одно и при этом делать прямо противоположное! И поначалу я уставал убеждать наших советчиков в том, что нам лучше будет следовать другим методам, а не тем, которые они предлагают. Но переубедить их у меня не получалось. Тут же, как обычно, из Дискау через Галле повсюду, где меня знали, поползла клевета о том, что я сварлив, заносчив, тщеславен, язвителен и претендую на то, что знаю всё лучше всех. В открытую беспрестанно жужжали о том, что жена моя непременно ослабнет, и таким образом сын умрет.

Но когда не произошло ни того, ни другого, когда все тайные и публичные исследования доказали моим противникам — к их сожалению — мою правоту, они стали интриговать против меня ещё больше и стали осуждать меня в целом, хотя раньше делали это лишь в отношении отдельных моих поступков.

И с этого времени утвердилось мнение, которое много лет существовало по отношению ко мне в Галле, что я просто фаворит судьбы, ибо критики мои не признавали тот факт, что успех того или иного плана всегда является плодом зрелой опытности, больших раздумий и железной настойчивости.

Карла кормили грудью до 9 месяцев, не давая никакого прикорма. Только раз по человеческой слабости, то есть следуя всеобщему убеждению, что матери станет легче, если младенца прикармливать, мы попытались весьма осторожно давать Карлу прикорм, но и для ребёнка, и для жены это оказалось столь мучительным, что мы вернулись к старому способу.

Перед тем как отлучить его от груди, мы начали давать ему понемногу супчик из раскрошенных и подсушенных кусочков хлеба с водой и некоторым количеством масла. Постепенно мы стали расширять опыт, и жена всё чаще оставляла мальчика. Спустя несколько дней он совершенно забыл о груди, а у матери само собой пропало молоко.

Теперь вышеупомянутый супчик мы стали давать ему чаще, чередуя с овсянкой на воде, а иногда даже и на молоке. Потом он постепенно стал есть и мясной суп, разбавленный водой, если бульон казался нам слишком крепким. Потом мы приучили его к легким овощам и, наконец, ко всему тому, что ели сами, за исключением того, что мяса мы ему давали меньше. В процессе этой процедуры смены питания у него один за другим полезли зубы без всякой боли так, что мы даже и не знали о происходившем.

Потеря молока у жены была подготовлена следующим способом: с того времени, как Карла стали отлучать от груди, она начала значительно меньше есть, перестала употреблять мясо и особо питательные блюда, так что временами оставалась даже голодна, и пила много воды. Благодаря этому молоко становилось всё обезжиренней и вытекало, когда Карл не сосал грудь, а потом и вовсе пропало в течение нескольких дней без малейших болей.

В первые годы малыш по утрам получал немного супа, а потом и нашу обычную пищу: хлеб, масло и свежую воду. К четвертому году или около того мы стали давать ему второй кусок хлеба с маслом между 10-ю и 11-ю часами утра.

Несмотря на наше пристальное внимание, ребёнок иногда тайно получал что-нибудь, особенно от крестьянок, которые не знали иного способа выразить свою любовь. Однажды он едва серьезно не пострадал таким образом, когда г-да П. Дж. и Р. накормили его кровяной колбасой в то время, когда он ещё был грудным. Мы узнали это на следующий день, когда Карл заболел, от слуг, которые это видели.

Начиная с третьего года пища Карла стала точно такой же, как наша. После простого завтрака и постоянного движения на воздухе у него всегда бывал отличный аппетит к обеду. Он был приучен есть всё. В этом мы соединяли любовь, серьёзность и разумность, как и в целом в его воспитании. Все блюда

— Мы, как приходит пора обеда, радуемся, — говорили мы, — а ты печалишься! Приучись есть это, и печали не будет, и ты станешь радоваться вместе с нами!

И поскольку мы, его родители, ели всё, то нам несложно было приучить к этому и Карла, являя собой живой пример. В самом скором времени он тоже стал есть всё.

В 4 часа он получал свой хлеб с маслом и выпивал горшочек воды. Часто он ел хлеб и без масла, поскольку из наших рассказов уже знал о пользе сдерживания свои желаний. Вечером, как правило, перед нашим ужином ему давали его суп так, чтобы он мог вовремя отправиться в постель.

Не припомню случая, чтобы у него было расстройство желудка пока он жил дома. Даже вдалеке от дома это случалось весьма редко и не причиняло особого беспокойства. Но его портили гости своей так называемой любовью. Но как только он стал более разумным, он стал отказываться принимать подобные выражения любви и даже когда ему предлагали самые вкусные сласти говорил к удивлению или даже вызывая гнев у предлагавших:

— Благодарю Вас, я уже сыт.

Я очень сомневаюсь, что глупая любовь к Карлу заходила так далеко, чтобы люди этого типа считали меня настоящим недоброжелателем, поскольку они не видели и не могли признать, что отказ Карла исходит из самой его души.

— Это противоестественно природе ребёнка — отказываться от лакомств, — твердили они. — Должно быть, вы со всей строгостью запрещаете ему есть их или подаете ему какие-то знаки, и бедный малыш повинуется вам слишком буквально!

Именно так они и говорили прямо в моём присутствии, да и при Карле тоже. И для них было однозначно ясно, что я настоящий варвар.

Эти замечательные люди, конечно, говорили о природе с их точки зрения и даже не подозревали, что делом воспитателя является облагораживание низкой чувственной природы, что его обязанностью является облагораживание человека посредством воздействия на разум и привычки; чтобы сделать его сильным, чтобы сделать его господином. И ещё меньше они знали о том, что сделать это весьма просто, потому что если вы всё с самого начала будете делать правильно, этот результат явится сам собой.

Ведомый сотнями различных путей к высшему состоянию человеческой природы, Карл полагал самым бесценным обладание двумя добродетелями: здоровым телом и здоровым духом. Мы никогда или очень редко упускали возможность одобрить их или посетовать на их отсутствие.

— Тот, кто слишком много ест, — часто говорили мы, — теряет бодрость, становится вялым, а порой даже больным.

Когда его где-то перекармливали, мы сочувствовали ему, потому что ему становилось нехорошо, и он не мог быть таким счастливым, как обычно. Очень живо и вместе с тем правдиво мы живописали ему те неудобства, которые ему приходилось терпеть после объедания, обращали его внимание на возможные, могущие быть даже очень плохими последствия, напоминали — особенно в хорошую погоду — что он потерял возможность поиграть на воздухе, или учиться, или помогать нам. И даже то, что из-за него мы тоже не можем выйти, не сделаем каких-то дел и вообще недовольны.

И каково это было слышать ребёнку, чьи разум и сердце всегда были настроены помогать? И если я хоть что-то знаю о человеческом сердце, то Карл никак не мог не упрекать себя за сделанное и разумом призывал себя больше так не делать в дальнейшем. Оправдания же типа «Они просто впихнули в меня это» не принимались, а посему никогда и не произносились Карлом.

— Ты знаешь, наш дорогой малыш, что есть больше, чем необходимо, вредно. Зачем же ты сделал это? А те, кто тебя накормил, разве они сейчас страдают вместе с тобой? Иди и спроси у них. Нет, ты просто не должен был есть, как и они сейчас не должны страдать по поводу того, что тебе нехорошо. Так что на будущее будь осторожней, и в подобных случаях помни, что ты не один, что мы связаны с тобой. Или ты думаешь, что они знают лучше, чем мы? Или воображаешь, что они любят тебя больше, чем мы? Да как это может быть, милый? Мы, твои родители, которые каждый день даем тебе столько доказательств нашей любви и заботы! Нет, дитя, ты не можешь так думать! Пища, которую ты ешь не дома, не стоит нам ничего — тогда почему же мы так серьезно не хотим, чтобы ты её ел? Только потому, что она вредит тебе!

Глубоко тронутый, он бросался обнимать нас и давал самые торжественные обещания, что в будущем будет следить за собой гораздо тщательней.

Как правило, после этого мы рассказывали ему какую-нибудь подходящих к случаю историю, приводили примеры из жизни, которых, увы, жизнь вокруг предлагала слишком много. Среди крестьянских детей переедание, к несчастью, дело крайне распространенное, поскольку эти люди цепляются за чувственные удовольствия в силу того, что высшие радости им неизвестны и недоступны. Главным образом мы обращали его внимание на подобные случаи в более культурных слоях, особенно, если они случались среди знакомых.

У пастора неподалеку был сын по имени Ф. Когда я пришел к ним впервые, ребёнку было около года. Это был такой хорошенький мальчик, что по дороге в Лохау я даже сказал жене: Этого ребёнка можно было бы вырастить до очень высокого состояния.

Но очень скоро мальчик превратился в «золотого сыночка», «сокровище отца», «драгоценность матери» и т. д. (при том, что он был только двумя последними определениями, но никак не первым), и спустя некоторое время я понял, что ничего хорошего из него не вырастет. Ребёнок был такой прожорливый, что скоро стал огромным и жирным. Его мать часто демонстрировала его нам с гордостью, поскольку он был этаким масляным шаром. Я очень беспокоился о нем и потому не мог удержаться, чтобы не попробовать объяснить ей все опасности, которые поджидают такого закормленного ребёнка.

Но она только улыбалась с понимающей миной, а отец, весьма довольный собой, указывал на своих девятерых детей, которые действительно «выросли». И поскольку дальнейшие разговоры были бесполезны, я остановился.

Но то, чего я опасался, всё-таки случилось. Ребёнок начал время от времени страдать от столь обильной пищи, с каждым днем всё больше сидел дома, мучаясь ужасной зубной болью, переболел всеми детскими болезнями и был близок к смерти. Но поскольку оба родителя его отличались отменным здоровьем, витальность у него тоже была сильная: он страдал, но выжил.

В 8 или 9 лет я уже не мог смотреть на него без сострадания: он был маленький, раздутый, отталкивающей внешности с ненормально огромной головой, с лицом в прыщах, с неправильными чертами лица, тусклыми глазами и унылым выражением.

Остается только посетовать, что люди так часто попирают свою человечность. У маленького существа не было времени для раздумий — оно всё было поглощено пищеварением. Посему его интеллект остался в самом плачевном состоянии. Правда, он не знал об этом. В деревенской школе, куда он ходил, он оставался далеко позади крестьянских ребят, хотя они и уважали его как сына пастора, но он чувствовал эту дистанцию, объясняя её только своим умственным превосходством.

Я был настолько уверен, что он обжирается каждые каникулы, что однажды вскоре после Рождества, спросил его старшего брата, встреченного мной на прогулке:

— Как дела дома? всё в порядке?

— Да, спасибо, господин!

— Но ведь Ф. болен, разве нет?

— Да, болен. Но откуда вы это знаете?

— Иначе и не могло быть! Ведь это случилось после Рождества?..

Гуманистически ориентированный человек поймет, с каким горьким чувством я произнес эти слова. Но я рисковал мало. Поскольку старший сын тоже объедался в школьные годы.

И я пошел навестить Ф. с Карлом. У него были сильные желудочные и жуткие головные боли, кроме того, его мучило похмелье.

Разговор вел я в присутствии Карла и так, чтобы правильными вопросами и ответами дискуссия шла ему на пользу, и чтобы он вынес для себя даже больше, чем нужно. Затем я высказал своё сожаление жертве обжорства, от всего сердца пожелал ему скорейшего выздоровления, и мы вернулись домой.

Спустя некоторое время на прогулке Карл стал обсуждать со мной этот печальный случай, сопровождая рассказ соответствующими ремарками. И, наконец, стал настойчиво просить меня охранять его в будущем от переедания и со своей стороны обещал слушаться беспрекословно.

Таким образом, нам было достаточно дать ему малейшее предупреждение перед тем, как мы шли в гости, а потом и это стало не нужно.

И что я мог ещё сделать, если Карл был так воспитан? Даже в его 4-5-6 лет, когда он жил в Магдебурге, Лейпциге, Дрездене, Берлине и Ростоке, а особенно в маленьких городках и деревнях, часто далеко от меня, многие усаживали его за обильно накрытый стол и предлагали разделить трапезу. Даже в 7-8-9 лет, когда он стал широко известен, он всегда подвергался опасности, когда нас приглашали за богато накрытые столы. В этих случаях, Карла обычно отделяли от меня, чтобы лучше наблюдать за ним, и все потом уверяли меня, что тщетно пытались соблазнить его едой.

Поначалу это беспокоило меня, но потом я только улыбался и оставался спокойным, ибо, начиная с пяти лет, он дома всегда ел без ограничений, согласно своим склонностям — и никогда не переедал.

В отношении сахара и прочих сластей мы также научили его с самого начала есть совсем немного, а лучше и вовсе не есть. Сахар и сласти развивают у детей привычку к вкусностям и потом они становятся равнодушными к простым блюдам. Это уже само по себе плохо, но затем они пристращаются к сахарным лакомствам вообще и начинают покупать их себе. Это ещё хуже. Если они больше не могут их купить, то становятся недовольны родителями и их обстоятельствами и, возможно, начинают воровать сласти или деньги на них. Что уже совсем плохо.

Кроме того, я верю, что частое употребление сластей портит желудок. А поскольку сласти очень питательны, в конце концов, они разрушает его. Появляются глисты, влекущие за собой раздражение и ужасные спазмы. Сахар тоже нельзя употреблять в больших количествах, равно как и грызть его, что любят делать дети, поскольку это разрушает молочные зубы. То же делает и соль, повреждая эмаль, сами зубы и нервные окончания. И даже если остается здоровым желудок, зубы, как правило, всё равно разрушены. Я наблюдал это повсеместно, как и благоприятные последствия обратного.

Я уже упоминал о том, что сласти обычно даются детям, когда их аппетит уже утолён, и уже одно это очень плохо, это воспаляет желудок, поскольку сладкое стимулирует дальнейшее потребление пищи, большее, чем нужно.

В любом случае я нашел этому и популярные подтверждения: «Сласти делают детские зубы черными» и «От сахара выпадают зубы». Поэтому Карлу никогда не позволяли получить привычку есть много сахара или сладкого. Его с этого пытались сбить многие, но тщетно.

В

Карл понял всё наилучшим образом, он стал делить содержимое кулька между нами и другими присутствовавшими, а кусками сахара, которыми оделяли его в большом количестве, кормить пса, крайне этим довольного. Удивительно было то, что он никогда не угощал сахаром людей, словно бы считал человека недостойным есть сахар.

Я много страдал от возмущения этой семьи, хотя они очень по-доброму относились ко мне. Каждый раз, когда Карл разделял кулек и кормил собак, его за это ругали, так что я вынужден был сказать ему, чтобы он делал это потихоньку. Подобное я не стал бы делать ни за что в мире, но увы… Поначалу всё это очень мешало всеобщему веселью, но постепенно наши хозяева привыкли, и на третьем году жизни Карла, не отказавшегося от привычки не есть конфет, они совершенно прекратили понуждать его к этому.

Уже упоминалось о том, что Карл ел сравнительно мало мяса. Эта практика продолжалась долго, но общий объем его рациона возрастал год от года, особенно когда мы замечали, что он растет больше обычного или когда мы понимали по каким-то иным причинам, что увеличение рациона пойдет ему на пользу.

Для этой цели мы одно время отмечали каждый день — а то и по два раза в день — комплекцию Карла, его аппетит, активность, состояние духа, а потом также ту лёгкость, с которой работал его ум и то, как он растёт. Его рост отмечался на дверном косяке. Сначала мы измеряли его каждый месяц и, как правило, этот рост был всегда заметен. Если он весил больше, чем обычно, мы давали ему поменьше мяса.

Не требует доказательств тот факт, что большое количество мяса вредно для желудка и кишечника ребёнка. Оно нарушает порядок, для которого они предназначены, нарушает чистоту соков, отчего случаются различные неприятности.

Но даже если ребёнок полностью его переваривает и развивается без видимых телесных нарушений, оно всё равно портит их, ибо дети от мяса становятся упрямыми, жестокими, использующими силу, начинающими судить и т. д.

Это лежит в природе вещей и доказывается дикостью животных, питающихся только мясом, и великой кротостью травоядных. Я нашел, что это в той же мере относится и к людям, и вся информация, полученная мной из различных источников, полностью совпадает с моими личными наблюдениями. У нас есть убедительный пример в случае с Карлом, что полностью растительная диета и человека делает мягким и податливым. И я полагаю своим долгом сообщить об этом, поскольку вышеприведенное утверждение справедливо, верен и сделанный мной вывод.

Средствами тщательного питания и диеты Карл на третьем году своей жизни не был ни слишком мягок, ни слишком агрессивен. В это время я решил по определенным причинам совершить с женой поездку в Гамбург. И наша самая большая забота заключалась не в том, на кого оставить дом, а в том, как быть с Карлом.

Много людей выражало желание взять Карла к себе на время нашего отсутствия. Но мы опасались тут излишек сахара, там мяса, в третьем месте — всепрощения, и потому долго колебались. Наконец, мы решили доверить его нашему преданному другу и родственнику, купцу Дж. Х. Хайнцу из Лейпцига. Он доказал, что знает, как заниматься детьми, поскольку три его сына и две дочери, все уже взрослые, принесли ему уважение и почет. Кроме того, он был единственным человеком, который более чем кто-либо другой соглашался со мной в плане моей методы воспитания. В его доме, который мы часто посещали, Карла никогда не испытывали никакими вышеупомянутыми соблазнами.

Хайнц очень хотел заполучить Карла к себе, но потребовал письменных инструкций о том, как он и его семья должны взаимодействовать с ребёнком. Я написал их, но, возможно, сосредоточился слишком на том, что Карл должен получать очень немного мяса и они со всеми благородными намерениями восприняли мои слова слишком буквально. Так или иначе, но за все восемь недель нашего путешествия он ел мяса совершенно недостаточно. Когда он предстал перед нами, то мы едва не зарыдали, увидев, как он ослаб. Когда-то живой, резвый, даже проказливый мальчик совершенно исчез. Перед нами стояло мягкое, покорное, ласково улыбающееся существо, которое поначалу нас даже не узнало, а затем с сомнением, слезами на глазах и слабым голоском ответило на наши горячие объятия.

В тот же день, ещё в Лейпциге я дал ему мяса побольше, чем обычно, и мы вернулись в Лохау. А ещё через две недели он уже был весел и носился по дому, двору и саду, как и раньше, шалил и много шутил. И все последующие годы, особенно когда он рос, Карл ел больше мяса, чем обычно, и выглядел очень бравым парнем, что в противном случае было бы невозможно.

Глава 4. Что мы делали для нравственного воспитания Карла

Правила, которым мы следовали в нравственном воспитании Карла и сами пытались выполнять с величайшей скрупулёзностью, заключаются в следующем: всегда быть честными и справедливыми, твердыми, но с любовью к ребёнку. Если кто-то из нас что-то упустил в отношении его или слишком легко простил что-либо, это являлось столь же большой ошибкой, как если бы он был слишком строг или чересчур фанатичен. Ибо всё это по сути одинаково дурно.

Карлу позволялось просить обо всем, что естественно, справедливо и хорошо. И обычно это давалось ему, даже если нам приходилось добавлять замечание,

Даже на первом году жизни мы привыкли произносить ясно, громко и серьезно слово «нет!». Потом иногда звенели парой ключей или показывали ему что-то новое, говоря подчеркнуто заинтересованно:

— Смотри, Карл!

Обычно он начинал смотреть на то, что перед ним, прислушивался к нашим словам и забывал о том, что только что просил.

До сих пор ещё не совсем понятно, что это за беспомощное существо — младенец. Как он может страдать от желания чего-либо кроме питья и еды, чистоты и порядка. Ведь иначе он не удовлетворялся бы звоном ключей, и физическое желание возвращалось бы, когда удовлетворялся момент любопытства. Но я рискну заявить, что наш ребёнок никогда не страдал от потерянного желания.

Спустя короткое время мы уже почти не нуждались в большем, чтобы отвлечь его внимание на другие вещи, поскольку он понял, что «да» у нас всегда «да», а «нет» — «нет», и плакать или смеяться по этому поводу бесполезно. Таким образом он незаметно привык к послушанию и нам нечего было больше желать в этом плане до тех пор, пока в дом не взяли несколько мальчиков на воспитание.

Точное послушание на самом деле гораздо важнее, чем можно было бы себе представить, ибо с возрастом ребёнок всё чаще и чаще оказывается в ситуациях, которые угрожают ему потерями. Послушному ребёнку достаточно только подсказать:

— Не делай этого, дитя моё!

Или даже просто позвать его по имени — и он тотчас остановится, осмотрится, обратит внимание на нужное и т. д. Потом вы можете поделиться с ним причинами этого запрещения, чтобы оградить его от подобной опасности в будущем. Но непослушному ребёнку вы можете громко кричать, сколько вам влезет. Не имея привычки к послушанию, он будет продолжать заниматься тем, что хочет, и тогда поздно его останавливать, ибо вред уже причинен.

Один случай послужит примером и доказательством свободы действий, которой Карл всегда радовался и которой он же был защищен от всего и всех. По природе вещей первые два или три года Карлу была гораздо ближе мать, чем я. Я много занимался делом, изучением наук и часто находился вне дома. Когда же я бывал с ним, я был серьёзен, отдалён, требователен, настаивал на порядке, чистоте, послушании и т. д., и таким образом тренировал его разум. То есть требовал таких вещей, которые мать, как существо женское, или не способна была требовать, или по материнской любви и беспечности просто упускала из внимания.

Малыш, конечно, не мог понять моего поведения и не мог распознать в нём справедливость и отеческую любовь. И потому любил мать больше, чем меня. Я давно заметил это, но был вполне этим удовлетворён, поскольку это казалось мне вполне естественным. Однажды мы все втроём сидели на диване, и Карл нежно играл с матерью. Но она по доброте своего сердца всё время подталкивала его ко мне, и ребёнок полез было ко мне, но тут же вернулся к матери. Она снова подтолкнула его в мою сторону, шепча, чтобы он был со мною поласковей. Я тут же обратился к ней с полной серьезностью:

— Ради Бога. Позволь ему играть с кем он хочет, ибо это правильно! Сейчас он любит тебя больше, чем меня, так и должно быть, и я не корю его. Он не может поступать иначе, если он не лицемер. Но придет время, когда я буду значить для него больше, чем ты. И тогда он станет уважать меня, если не сказать — любить больше!

Жена поняла меня. Она отпустила его чувства на волю, и время, о котором я говорил, наступило.

Но пока этого не произошло, я пытался сохранить его суждения чистыми и свободными. Тысячи предрассудков «за» и «против», которые встречаются в обычном воспитании, прицепляются к людям до могилы и постоянно мешают им в делах и жизненных ситуациях.

Я прекрасно знаю, что совсем не должно говорить с детьми об определенных вещах, о других упоминать нужно с большой осторожностью, а про третьи не высказываться до тех пор, пока ребёнок не сформируется и не сможет составить о них собственное мнение. Но и тогда его мнения не должны уводить его далеко от правды. Я стою только за то, чтобы с величайшей осторожностью как-то смягчить понятия, так чтобы их острые края были сглажены.

Если Карл ребёнком попадал в общество правильное, но слишком грубое или резкое в суждениях, я оставлял всё как есть, но наполовину с юмором говорил присутствовавшим:

— Он, видите ли, деревенский мальчишка! Не надо обижать его!

Скоро Карл понял, что в подобных случаях надо произносить правильное, но несоответствующее утверждение, и он был уверен, что когда мы останемся одни, он может спросить меня «почему?»

Тогда у меня бывала отличная возможность показать ему все за и против случая и позволить быть вежливым, не ограничивая интеллект и не принося боли сердцу. Кроме того, я пытался, когда возможно, обратиться при этом и к высшей нравственности и к подлинному благочестию. В таких случаях я говорил очень спокойно:

— Твое суждение совершенно верно, однако, хотя я и признаю это, с твоей стороны было бы нехорошо произносить его. Можно иногда произносить его в присутствии нас, родителей, и никогда в присутствии других. Ты

На Карла это глубоко действовало и он искренне горевал, что явился причиной неприятности для другого. А представим, что Карл не увидел бы своей ошибки и вместо этого ответил:

— Но он же хорошо со мной обращался всё это время!

И тогда я должен был бы ответить ему так:

— Возможно, это произошло от снисхождения к тебе, ведь мои слова «он деревенский мальчишка» показали ему истинное положение дел! Но твоим неприятным суждением ты не вызвал к себе ни уважения, ни любви, ни благодарности. Ты, видимо, не заметил, как присутствовавшие обеспокоенно смотрели то на тебя, то на меня, то на него, и разговор остановился бы вообще, если бы я не перевел его на что-то другое, что живо их отвлекло.

И снова возвращаясь к совершенно немыслимой ситуации, что Карл не устыдился бы, а ответил мне как-нибудь так:

— Но это ведь было правдой!

И тогда мне пришлось бы поправить его ещё более серьезно:

— А ты уверен в этом? Запросто ведь может быть, что ты ошибаешься! А если бы он тебе ответил, что мол, причина, с которой ты незнаком, вынудила меня поступить таким образом? Как тогда? Или если бы он сказал тебе: разве ты мне судья? Ты, маленький неразумный мальчишка? И даже, если бы это было правдой, даже безусловной правдой, и его утверждение ложным, в чем я, тем не мене, сомневаюсь, — разве ты не обязан был хранить молчание хотя бы из расположения к нему? Разве ты не видел, что все мы промолчали? Или ты настолько наивен, что веришь, будто ты один, кто заметил ошибку в его действиях?

Или так:

— Скажи мне, дитя мое, а как тебе понравилось бы, если бы он, как и сотня других, подняли бы тебя на смех из-за твоих оплошностей, слабостей, беспечности, слепоты и т. д.? Или более того — выложили бы их перед незнакомцами? И вот была бы штука, если бы взрослый человек стал укорять ребёнка, который, возможно, и прав, и говорит к месту? Ребёнку никак не повредил бы такой упрек, ибо от неразумного создания, каким ты являешься, люди ждут множества ошибок, и смотрят на них легко или вообще прощают.

— Или ты воображаешь, что другие люди не замечают твоих ошибок? В таком случае ты очень ошибаешься. Из доброты к тебе или, возможно, к нам, они просто делают вид, что не заметили их и не дразнят тебя указанием на них. Но некоторые из моих друзей, искренне тебя любящих, часто говорят мне или твоей матери о случаях, которые не делают тебе чести. Больше они не говорят об этом никому, а нам сообщают только потому, что желают, чтобы ты стал ещё развитее и благороднее.

— И ведь эта благородная доброта нравится тебе? Отлично, тогда и ты поступай так же! Как ты хочешь, чтобы люди к тебе относились, так в первую очередь относись и ты к ним!

— Сказать правду, высказать её в грубой и провокационной манере, судить жёстко, выискивать грехи в своих друзьях или укорять их в присутствии других без всякого резона, всё это далеко уводит нас от добра, а добро невыразимо прекрасно и недаром сумму всех совершенств мы именуем Богом, то есть Добром. Ведь ты же, дитя моё, хочешь стать таким, как наш Господь, а если хочешь, то совершенствуй себя, как только можешь! И прежде всего — никогда не забывай быть добрым!

Я уверен, что после этих слов Карл обещал бы мне со слезами на глазах никогда больше не причинять людям зла таким образом, разве что кто-нибудь, воспользовавшись его детской слабостью, вновь не склонит его к подобному.

Конечно, в ответ на мои слова Карл мог бы спросить только одно:

— Так я должен говорить неправду?

И тогда я ответил бы:

— Отнюдь нет! Тогда ты станешь лжецом или лицемером! В этом совсем нет нужды. Единственное, что ты должен — это промолчать. Ибо для тебя, для меня, для всех людей настанет весьма печальная жизнь, если каждый начнет выискивать у своих знакомых ошибки и слабости и бесстыдно выставлять их перед другими. Тогда начнется бесконечная война всех против всех, ибо нет человека без греха. Никого не оставят в покое. Каждому придется всё время быть на страже, чтобы нанести удар или защищаться. Станем ли мы тогда жить как люди, как христиане, как дети Божии, как представители наивысшего добра?

Но я несправедлив к бедному мальчику. Конечно, могло бы так случиться, что я вынужден был бы так сказать ему, но я уверен, что никогда не понадобилось бы говорить так много, чтобы он понял, устыдился и исправил свои грехи против морали и благочестия. Впрочем, едва не забыл упомянуть, что я к тому же рассказал бы ему подходящую поучительную историю, которую проницательный читатель угадает сам: незачем обязательно указывать на неё пальцем.

В заключение этой главы ещё раз повторю, что прежде всего воспитывал в своём сыне страх перед Богом. И для него от самой колыбели и на всю жизнь являлся основой познания и поклонения Бог или, вернее, во всём, и прежде всего в природе присутствующие Его всемогущество, мудрость и благодать. И гуляя по нашему саду, или по двору за домом Карл всегда видел во всех цветах,

Все наши занятия с ним о предметах природы, о судьбах людей, о воспитании и образовании детей всегда вертелись вокруг вездесущего, всевидящего, всеблагого, наимудрейшего и справедливого Бога. Также о необходимости постоянной благодарности Ему за то, что Он никогда не оставляет нас без защиты, не допуская даже мысли о том, что Он может забыть о нас или что-то не заметить. Ребёнок из-за своего детского легкомыслия может забыть об этом и, следовательно, совершать ошибки. Но при таком постоянном поминании, конечно же, нет.

На основании всего бесконечного опыта моей жизни я могу уверенно утверждать, что ребёнок, у которого с колыбели воспитывается чистая набожность, не будучи впоследствии совращенным, никогда не станет злым. Но даже и поддавшись порой соблазнам, которые подстерегают нас повсюду, он сможет, благодаря сердечной связи с родителями (с обоими родителями!) вновь вернуться на правильную стезю.

‹…›

Время предоставляет нам тысячи случаев для наставления ребенка… И во всех таких случаях лучше всего действовать не столько словами, сколько примером…

Однажды, когда Карлу было три года, у нас дома собралась большая компания. Его всячески ласкали, и ему это нравилось. Тут к нему подошла наша комнатная собака, и я увидел, как Карл схватил её за хвост и стал ради шутки тянуть к себе. Я тотчас схватил сына за его длинные волосы и стал точно так же тянуть его к себе. Он понял, что это не шутка. Лицо его при взгляде на меня залила краска стыда. Я же громко спросил его:

— Тебе понравилось, как я тянул тебя за волосы?

— Нет.

— Точно так же это не понравилось и собаке. Теперь иди поиграй во дворе!

Последнее я сказал не столько ради того, чтобы он лучше погулял на улице, чем сидел в душной комнате, сколько из-за того, что заметил, как почти все собравшиеся осуждающе на меня посмотрели, явно сочувствуя мальчику, и с уст некоторых из них уже готовы были сорваться — и это в присутствии ребёнка! — слова порицания в мой адрес. Через мгновение они и посыпались… ‹…›

Глава 5. Обучающие игры

Одним из любимых развлечений Карла было рассматривание картинок.

Разумеется, мы объясняли ему, что там нарисовано, а потом просили рассказать нам, то есть сначала действовали как учителя, а потом как ученики. А пока он не мог сам читать, мы с упреком приговаривали:

— Ах, если бы ты только умел читать! Это такая интересная история, но у меня сейчас нет времени прочитать её тебе!

И когда мы после этого уходили, он смотрел на историю в книге, как на талисман, чей секрет ему недоступен, ибо он не знает волшебного слова, которое откроет ему эту тайну. Порой он сам сочинял для себя какую-то свою историю по картинке, которую рассказывал нам в надежде, что мы прочтём ему настоящую.

Тем временем я купил элементарную книгу Базедова[26] с объяснительными текстами, а потом другие подходящие книжки. Должен заметить, что многие из них были позаимствованы у Базедова и часто его повторяли. Тем не менее, поскольку у меня самого имелась прекрасная коллекция всяческих изданий, из которой я время от времени выбирал подходящие истории для Карла, у него в целом было достаточно картинок, чтобы рассматривать их в плохую погоду. В хорошую же погоду его книгой с картинками становилась сама природа, или то, что мы видели с ним в путешествиях, или звёздное небо вечерами. Эти переходы от одного к другому — от книг к жизни — являются бесценными сокровищами для ребёнка.

С глубокой благодарностью признаю, что элементарная книга Базедова объединяет в себе большую часть преимуществ. Она почти неисчерпаема, поскольку представляет большинство предметов чрезвычайно отчетливо и наглядно. А великолепные гравюры Ходовецкого великолепно развивают эстетическое чувство детей.

Когда Карл привык, наконец, ничего не рвать и не пачкать, мы всю нашу медную азбуку с небольшими пояснительными текстами, которая может сохраняться невредимой в течение долгих лет в руках детей, решили убрать. Я с облегчением сказал:

— Теперь у нас есть подарок для других мальчиков, которые ещё этого не знают. А Карл, наконец-то, сможет читать настоящие книги! Карл ещё не читал настоящих книг! А в них такие неисчерпаемые возможности познания!

Теперь мы стали охотно давать Карлу книги с картинками (если они не принадлежали другим людям) и, пока он не научился читать сам, пояснять ему их содержимое. Он очень много узнал благодаря этому нового.

Рассказывание историй было воистину существенной частью раннего воспитания Карла. В этот период мы искали в книгах не слова, а картинки, которые представляли что-либо или плохое, или хорошее. Такие истории, вовремя и к месту рассказанные, ребёнком не забываются. Иногда, когда Карл вёл себя как плохой мальчик, про которого он слышал истории, нам было достаточно только коротко, но значительно произнести: «Мартин» или «Петер» — и он всё тут же понимал.

Также я советую учить с ребёнком наизусть коротенькие стихи, которые ему совершенно понятны. Можно начать с «Мы дети, и радостей много у нас…» или «Когда я вежлив…» и постепенно задавать для выучивания все более сложные стихи,

Когда Карл вел себя подобающим образом, мы с удовольствием и радостью часто замечали ему это. И из множества всевозможных случаев мне запомнился только один инцидент.

Когда Карлу исполнилось четыре года, а я был в гостях у Песталоцци, посетил нас брат моей жены в компании с ныне покойным тайным советником Райманном и с воспитателем Его королевского высочества принца Фридриха Прусского. В день их прибытия, когда моей супруги не оказалось в комнате, у Райманна с Карлом состоялась беседа следующего содержания.

— И как же тебя зовут, малыш? — спросил он, пытаясь вовлечь Карла в беседу.

Это стихотворение он выучил с матерью. Но никогда даже речи не заходило о том, чтобы использовать его в качестве ответа на вопрос. Райманн был чрезвычайно удивлён и рассказал об этом моей жене, когда Карла не было рядом. Оба сердечно порадовались этому но Карлу ничего говорить не стали.

Но её брат, настроенный против меня и моей системы воспитания, не поверил, что Карлу никогда не предлагалось использовать это стихотворение в качестве ответа. Настолько поразило его духовное развитие ребёнка.

Мы же благодаря этому стихотворению намеревались лишь ещё более подогреть его стремление к чтению.

Должен признать здесь, что обучение чтению, к моему стыду, проходило очень долго и ужасно мучительно. И это на фоне того, что все остальные науки давались Карлу совершенно легко. Но всё происходило так как происходило, и из песни слова не выкинешь.

Когда мы дошли до того времени, что Карл сам изъявил желание научиться читать — между третьим и четвертым годом — я купил в Лейпциге десять наборов печатных немецких букв, больших и маленьких, а также десять наборов латинского алфавита с диакритическими и другими знаками, а также цифры от 0 до 9. Каждая буква была высотой в три дюйма и наклеена на деревянный брусочек. Я сложил их все в коробку и объяснил Карлу, что это новая игра, игра в буквы.

Потом мы все трое усаживались на ковер и начинали выуживать строчные немецкие буквы, смешивали их и вслепую вытаскивали по очереди какую-нибудь. Вытащенная буква называлась громко и отчетливо. Она переходила из рук в руки, и все опять-таки громко называли её. Поначалу мы выбирали только гласные. Мы выкладывали их перед Карлом, предварительно снова назвав, и если он узнавал их, поощряли его. Если же он не узнавал, мы насмешливо говорили:

— Ах, ты, глупыш, это же а или о и т. д.

Уверяю вас, это заняло всего несколько дней и не больше, чем по четверти часа в день, как Карл уже выучил все буквы.

Заглавные немецкие буквы мы показывали иногда, будто случайно. При этом то я спрашивал жену, то она меня, то Карл нас, чем отличаются эти буквы от строчных, если внимательно на них поглядеть. Но это занятие может варьироваться по желанию.

Когда Карл выучил все виды букв, я тайно от него бросил в коробку несколько строчных латинских букв. Когда одна из них попадалась в руки, Карл удивлялся и смеялся тому, что она заплуталась среди немецких букв. И чтобы помочь букве, должен был найти соответствующую немецкую букву и сравнить их. Таким образом он скоро выучил и латинские строчные буквы, после чего и заглавные, что было уже совсем просто, поскольку он привык играть с буквами сам по себе.

Как только он выучил все буквы, мы начали складывать слоги и слова. Конечно, мы выбирали самые простые и забавные или позволяли выбирать ему самому. Иногда наши друзья предлагали показать Карлу буквы, которых он ещё не знал, или же в качестве награды за какой-то хороший поступок он сам имел возможность пригласить их играть. Так варьировали мы эти занятия, прибегая к различным ухищрениям, стараясь как можно легче достигнуть желаемого результата — без нашего (особенно — моего) участия подтолкнуть его к желанию научиться читать самостоятельно.

Он отлично знал все буквы, складывал слоги и слова совершенно правильно и без всякого труда, он даже составлял предложения. Также он выучил знаки и цифры, и знал, как ими пользоваться. Это было всё, чего я хотел для него к этому времени, ведь я опасался слишком скороспелого развития. И когда Карлу исполнилось 4, я со своими друзьями Глобицом и Тиллихом отправился в институт Песталоцци через Швейцарию и Верхнюю Италию. Моя жена, тоже питавшая опасения, что Карл по причине его средних способностей мало учится, и что я по причине своих частых отлучек мало времени с ним занимаюсь, решила научить его читать, дабы, когда я вернусь, удивить меня и порадовать успехами сына.

И то, чего я боялся, действительно произошло. Ребёнок, который до того всё изучал от природы, из окружения и по картинкам, пользуясь небольшими предметами, такими, как строительные кубики и буквы только в качестве игрушек, совершенно смутился, растерялся и потерял мужество, когда вынужден был заняться напечатанными словами, которые, будучи

Буквы, которые Карл привык складывать в собственные слова или те, которые ему было забавно произносить, бывшие в три дюйма высотой, теперь превратились в длинные связанные линии. Всё это крайне ему не понравилось и заставило мать заниматься с ним очень жестко. Слава Богу, что это вообще не отбило у него желания учиться.

Когда я вернулся, Луизе удалось под жестким контролем с трудом научить его читать. Я прекрасно знал её благие намерения и относился к ним с благодарностью, но ценности в том, чего она добилась, было мало, поскольку Карл по таким инструкциям никогда не учился, да и я пока не замечал в нем живого желания читать книги. Услышав, как он отказывается прочесть коротенькую историю, несмотря на наши уверения, что она забавна и удивит его, я испугался, что понуждение читать вскоре и вообще будет раздражать его.

— Спасибо, — твердил он, — но я не хочу читать это, я это уже знаю!

Я с легкостью позволил бы ему забыть весь тяжкий труд искусства чтения, но это причинило бы боль жене. Как раз в это время я писал об институте Песталоцци и полагал вопрос об обучении чтению делом очень важным. Таким образом я был вынужден искать для Карла приемлемые методы обучения, дабы он стал способен читать быстро и с наслаждением и радовался бы плодам своего труда. И я был несказанно счастлив, когда нашел несколько очень коротких и все-таки чудесных историй, которые ему понравилось читать и которые он по собственному почину часто читал нам с веселым смехом.

— Видишь, — сказал я, — какое наслаждение уметь читать! А подумай, какое удовольствие ты будешь получать от чтения, когда наступит зима, когда нельзя будет играть на улице!

Наши друзья тоже просили его развлечь их чтением, и таким образом я получил то, чего добивался. Карл начал находить в чтении всё больше и больше удовольствия, и вскоре я уже мог покупать ему подходящие книги. Он читал их серьёзно, а некоторые даже по два-три раза.

Я уже говорил о его правильных интонациях. Своей способностью читать он обязан только самому себе, поскольку для меня было правилами:

1. Заниматься чтением с любовью;

2. Учить его только самым необходимым вещам;

3. Пояснять и объяснять всё как можно более просто и понятно.

После этого, получив помощь родителей и время от времени помощь наших друзей, вдохновляемый, ободренный, ценимый и обеспеченный нужными книгами, всё остальное он сделал сам.

Я много занимался своими официальными обязанностями, готовил рукописи, часто путешествовал и пытался воплотить в жизнь идею детского образования и воспитания. Это порой отнимало немало времени и шло вразрез с моими планами.

Именно поэтому я не форсировал обучение Карла письму. Мы часто говорили друг другу, и Карлу и другим в его присутствии о великой пользе письма и часто давали стимул его желанию научиться писать. Но мы никак не помогали ему в этом, не тратили на это времени и приступили к занятиям только после его настойчивых просьб. Мы долго шутили над его требованиями и, наконец, показали ему письменные буквы, после чего он начал писать сам. Очень скоро он стал с легкостью делать то, чего другие добиваются тяжелым трудом: копировать и писать все, что он хочет.

Как много времени мы сберегли таким образом и мне, и ему! Сколько времени сэкономили для того, чтобы он мог предаваться радостям пребывания на воздухе! Насколько меньше мы его бранили и насколько легче он сохранил чистыми свое лицо, руки и платье! Когда он захотел писать каллиграфически, то смог заняться этим искусством, как и я, в возрасте 19–20 лет и овладел им в 4 недели, не тратя на это времени впустую раньше.

Одной из важнейших причин, по которой я не торопился учить его письму, заключалась в том, что я не хотел слишком завязывать его внимание на письменной речи. Это делается столь часто, особенно на университетских лекциях, где создают героев памяти. Если только сия пишущая машина не повторит в точности того, что было предано бумаге, то вряд ли удостоится звания такого героя. Мой сын, напротив, всегда обращал внимание на то, что сказано и делал минимум записей, а потому всегда владел материалом всей лекции к великому удовлетворению его академических преподавателей, подтверждённому добропорядочными свидетельствами, и моему собственному.

Здесь хочу упомянуть и ещё об одной игре в буквы, которую мы узнали позже в Вильдеке при дворе Гессен-Ротенбургов. Игроки сидят за круглым столом, на котором набросано огромное количество букв, знаков и т. п. (напечатанных на плотном картоне размером примерно в дюйм). Кто-то из компании берет несколько из них и создает два, три или больше слогов. Потом снова смешивает и отдает соседу. Здесь пять слов — говорит он. Первое начинается с К, второе с П, третье с В, четвертое с Х и пятое с Р. В то же время буквы ставятся перед ним вертикально, чтобы ему было виднее и легче формировать слова. Это создает удивительные варианты и возможности. Красивая и умная Клотильда, принцесса Гессен-Ротенбургская почти всегда отгадывала всё тотчас же, вне зависимости, были ли это слова немецкие, французские или итальянские. Игроки могут мешать или помогать друг другу вопросами и ответами, и мозг занят тысячами вариантов.

Мы играли с Карлом во все полезные и занимательные игры, выученные нами в Берлине, Лейпциге и т. д. или о которых мы просто прочли. И мы не только играли в них, но и усложняли правила, чтобы затруднить Карлу игру. Это очень полезное действие, ибо начавший играть, скоро начинает играть механически, а здесь каждый раз надо было думать заново. Когда

Я платил и некоторым фокусниками, чтобы они научили нас нескольким своим трюкам, а другие нам объяснили. Этим я добивался того, что Карл не просто наблюдал за представлением, но должен был попытаться разгадать секрет того или иного фокуса сам. Что ему часто и удавалось. Тем не менее, как я только замечал, что он по своей склонности к подражанию стремится сорвать в конце аплодисменты и восторги публики, особенно у прекрасного пола, я старался избегать подобного, а после, благодаря удачно сложившимся обстоятельствам, позволил ему забыть и фокусы и свою в них ловкость. Постепенно бурный ручей пузырей-аплодисментов иссяк, чего я и добивался.

Глава 6. Строгое разделение игры и работы

Аббат Голтье прав: с детьми можно добиться непривычно многого средствами разумной, изобретательной и управляемой игры. Я отличаюсь от него только тем, что каждый день выделял немного времени и для серьёзного обучения, которое происходит не в игре, хотя тоже достаточно весело. Поначалу я делал это, руководимый природным инстинктом, затем углубился в вопрос более тщательно, и вот плоды моих размышлений.

Поскольку г-н Голтье отрабатывал свой опыт в течение 30 лет, совершенствуя его в деталях, и ученики его должны были бы не только обладать колоссальными знаниями, но также стать людьми больших и быстрых интеллектуальных способностей. В Европе должны были услышать об определенном количестве людей с колоссальным интеллектом, вышедших из школы Голтье, но в реальности ничего подобного нет. В чем же дело?

Я скажу так: мальчик, который в раннем возрасте учил всё в игре, захочет продолжать свое образование в той же манере и далее. И если это не удаётся, он вообще теряет желание учиться. А ведь он вступает в деловую жизнь, где не до игрушек, где всё подчинено жёсткому распорядку, цейтноту и обстоятельствам. Где требуется железная необходимость то в одном, то в другом, и где всё всегда упирается в работу, — и тогда ему становится некомфортно, он всё ещё продолжает стремиться к игре, и реальная жизнь становится для него утомительной и раздражающей. Постепенно он приспосабливается к тому, чего от него ждут, но в очень небольшой степени.

Соответственно, я настаиваю на своем методе, в котором игра и работа тщательно разделяются. У каждого их этих занятий есть свои специфические моменты. Например, в игре я любил, чтобы Карл использовал свои умственные способности в полную волю, и мы всячески старались его стимулировать в этом, но это не являлось необходимым условием. Если он поступал как-то по иному, мы вели себя так, словно не замечали этого, или просто подсмеивались над ним со словами:

— Ах, ты, гусенок! И это всё, что ты знаешь?

Если его ответ был неподходящим или недостаточно проницательным, мы снова подтрунивали:

— А ты все-таки остаешься очень глупым существом, малыш, судя по твоим ответам!

Он отлично знал, чего мы добиваемся, и изо всех сил старался быть менее глупым и простым.

Но было совсем другое дело, если речь шла о работе. Поначалу я давал ему уроки продолжительностью не более 15 минут в день, но в эти 15 минут он должен был собрать в кулак все свои умственные силы. И если он не делал этого, я сердился. Он должен был выполнить всё, что было в его возможностях. И на протяжение работы любое вмешательство со стороны слуг или даже жены было категорически запрещено.

— Я не могу! Мы работаем! — говорил я. Или:

— Карл делает уроки!

Жена и ближайшие друзья частенько давали мне возможность — безотносительно их любви к Карлу — произносить эти строгие слова с крайне серьёзным выражением и решительностью. Твердость в достижении поставленной цели была настолько жёсткой, что слова «Я должен работать!» выучил даже наш домашний пес и тотчас укладывался, как только мы шептали ему на ухо эти волшебные слова. Всё это производило неизгладимое впечатление на Карла, и скоро он привык смотреть на свое рабочее время как на нечто священное.

И работать он должен был не только не прерываясь, но и с наибольшим тщанием и быстротой, на какие только был способен. Я становился нетерпелив, если он работал медленно, даже в том, случае, если работа делалась хорошо. И это принесло ему немалую пользу: оно привило его уму необычную быстроту восприятия. Многие вещи, которые для других были сложными, становились для него просто забавой. Как только он выполнял задание, то бывал свободен. Таким образом, он получал много времени для других дел, отдыха, общения и игр на воздухе. И при этом он всё равно исполнял всё лучше и тщательнее, чем мы.

В более позднем возрасте он смог по достоинству оценить эту бесценную способность. В Вене он благодарил меня изъявлениями самых горячих чувств, уверяя, что хотя и не всегда понимал, почему я требую не только верного, но и быстрого исполнения, то теперь глубоко благодарен мне за это преимущество, извлеченное из моей настойчивости.

Глава 7. О поощрениях

Мы никогда не награждали Карла за хорошее поведение ни деньгами, ни ценными вещами. Его чистая радость заключалась в самом

В случае же дурного поведения мы действовали совершенно противоположным образом.[28] Хвала небу, ничего страшного он не совершал, но даже за ошибочные шаги мы очень серьезно укоряли его с выражением печали на лицах. Мы всегда с большим презрением говорили о людях, кем бы они ни были, если они являлись причиной оскорблений. И я уверен, что никакие миллионы долларов не заставили бы моего сына сознательно оскорбить кого-либо.

У нас не было разногласий о денежных наградах за его труды по обретению знаний. В этих случаях мы лишь указывали ему на то, что подобные усилия оттачивают его ум. Но сам ум во всех наших беседах с ним, всегда ставился гораздо ниже сердца и особенно духа и благочестия. Мы уверяли его — и он испытывал это на себе — что можно заработать уважение людей знанием и умственными способностями. Но есть более ценные обретения: любовь лучших людей, своих родителей и Бога — и это значило для него несравнимо больше, чем уважение многих. Знал он и то, что последнее — дело относительное и нестабильное, а первое — надёжное и вечное.

Когда он много работал, мы говорили только, что это правильно, что он исполняет свой долг и мы удовлетворены этим и т. д. Потом я рассказывал об этом жене или друзьям буквально в нескольких словах. Хорошие же его поступки обязательно одобрялись при нём, потом пересказом матери или ближайшим друзьям с радостью, почти с восторгом или несколько сакральным тоном. Короче, мы вынуждали его сознавать, что скрупулезная работа есть путь к счастью на земле, ведь благородные поступки получают одобрение Всевышнего.

Однако я допускал денежные вознаграждения в случае, если работа хорошо выполнена — как род земной компенсации. В этом я пытался, как мог, имитировать деловую жизнь. Пока его труд был незначителен, я давал ему мизерные суммы, и он знал, что не заслужил большего, но то, что он получал, было наглядным доказательством только его старания. Кроме того, я тщательно следил, чтобы он не думал о подобных наградах, ибо награды запросто превращаются в простую плату и теряют свою высшую ценность. Но этого с Карлом не произошло.

Я почти стыжусь упоминать тот факт, что в день, когда Карл впервые прочел по-немецки без ошибок и вообще вел себя идеально, он получил в качестве награды один пфенниг. Но именно поэтому в позднейшие годы я мог, когда непосредственная награда действительно была нужна, награждать его серьёзный труд всего лишь грошами. И надо было видеть, с какой радостной благодарностью он принимал эти гроши! Я уверен, что большинство детей не бывают так счастливы, получая талер!

Также следует отметить, что во всём, где только это было возможно, я постоянно имел в виду необходимость подготовки к гражданской жизни. Наша семья была для него государством, я правителем, а он государственным служащим. Я требовал от него идеального исполнения собственных обязанностей ради правильного функционирования нашего государства, он должен был вкладывать в свои дела все силы и готовить себя к тому, чтобы быть полезным настоящему государству в будущем. Постепенно всё, что записывалось в его Кондуит, свелось к простой формуле — он исполнил свои обязанности и свой долг. Я принимал каждую его работу с самой серьезной тщательностью, как если бы это делалось для моего собственного благосостояния. И вознаграждал это деньгами.

Это деньги, которые он собирал, являлись гарантией обеспечения будущего. Они помогали ему изучать принципы работы государственного устройства. В дальнейшем это помогло ему легко понять все принципы, организации государств. Он учился правильно обращаться с этими деньгами и — поскольку был так воспитан и образован — стремился творить на них добро. Если бы он тратил их на сласти, они скоро исчезали бы, и он не получал бы от этого никакого реального удовольствия. Вместо этого он хранил эти деньги до тех пор, пока их не накапливалось столько, чтобы купить что-то очень полезное. Это мы всегда одобряли и даже тайно добавляли ему недостающую сумму, часто незаметно направляя его внимание к тому, что действительно будет полезно и долговечно. Порой он дарил купленное какому-то другому ребёнку, тем самым заслуживая благодарность со стороны детей и любовь со стороны родителей.

Когда бы у наших соседей ни случалась какая-нибудь беда, мы всегда помогали им в силу наших возможностей, и никогда не отвергали тех трёх, шести, девяти пфеннигов, которые отдавал нам в таких случаях Карл. Наоборот, мы принимали их с искренней благодарностью во имя несчастных и посылали их в помощь, несмотря на то, что обстоятельства требовали не этих жалких грошей. Его 8-12 пенсов, пожертвованные на орган прикладывались равноценной лептой к моим двадцати талерам, и я объяснял ему, что он дал ничуть не меньше, чем я, отсылая к блестящим словам Христа о полушке бедной вдовы (Марк 12,42–44), которые он давно уже знал по библейским историям.

Если, тем не менее, при отлично исполненной работе он как-то согрешил против высшей морали, то денег Карл не получал. При небольших прегрешениях я обычно говорил так:

— Если завтра ты будешь так же усерден, как сегодня, и в то же время будешь вести себя хорошо, то получишь и сегодняшнюю часть награды.

Обычно он сам был себе самым строгим судьей. Он никогда не был расстроен наказанием, но скорее огорчен своим неправильным поступком, а также тем беспокойством, которое он причинил нам, потерей нашей любви и уважения Всевышнего.

Очень часто он сам выносил себе приговор:

— Нет, я ничего не могу получить сегодня, потому что я вёл себя неподобающим образом.

Один Бог знает, как трудно было мне, например, в случае совсем крошечного прегрешения не дать ему вообще ничего. Я лучше бы дал ему вдвое и расцеловал бы. Но я мужественно удерживался от слёз радости и спокойно говорил ему:

— Что поделаешь?! Но ничего страшного, завтра, мой мальчик ты должен вести себя лучше! — и все-таки целовал его.

Таким образом мы совершали множество добрых поступков, и я желаю всем родителям вести себя подобным образом во имя блага их детей и их самих.

Обычно, как только была закончена какая-нибудь серьёзная работа — например, полностью прочитана и переведена книга — мы с ним затягивали радостный гимн «Да здравствует Гедике или Якоб…» и т. д. Это было знаком для матери, которая, конечно, всегда была втайне от Карла информирована о том, что в этот день у нас будет праздник.

Для этих празднеств мать готовила для Карла его любимые кушанья, яблочный пирог, вафли с теплым пивом или даже омлет с винным соусом на ужин и т. д. Стол был празднично накрыт, но самой большой радостью было то, что я делился за столом его успехами, усердием, настойчивостью, прогрессом, возросшими умственными способностями, а также пересказом пройденной книги и предвкушением той новой, которая теперь за ней последует. Часто мать или близкие друзья, приглашенные к участию в торжестве самим Карлом, просили короля праздника рассказать что-либо из только что пройденной книги — и это тоже доставляло ему массу удовольствия.

В таких случаях никогда не была забыта и наша благодарность Господу за благополучие и здоровье, позволившие нам завершить этот труд, а мать ещё напоминала ему, чтобы он не забыл принести благодарность учителю за все неприятности, причиненные ему во время учебы.

Глава 8. Изучение иностранных языков

Я уже говорил выше о том, что хотел приступить к изучению с Карлом иностранных языков с семи лет. Я опасался начинать это слишком рано. Однако моя супруга постоянно настаивала на том, чтобы начать изучение языков как можно раньше. А поскольку я откладывал на более зрелый возраст и другие серьёзные занятия, она находила время и способы сама учить сына читать, писать и т. д.

Как-то раз, когда Карлу исполнилось шесть лет, мы предприняли долгое путешествие в Берлин и Росток, а на обратном пути посетили в Стендале нашего шурина, городского священника Зайде. Его младший сын (от сестры моей жены) Хайнрих, хорошенький веселый мальчик, был двумя годами старше Карла. Его мачеха и сестра, обе горячо его любившие, уже настолько выучили его французскому, что он читал и отлично переводил, и писал тоже вполне сносно. Это доставило мне так много удовольствия, что я тепло выразил своё уважение и любовь этому ребёнку и его учителям.

Луиза тоже была сердечно рада успехам своего племянника, но в то же время провоцировала меня, говоря, что Карл до сих пор ничего не знает. Я смеялся над ней и уверял, что Карл знает весьма и весьма много, в чём уверяли её и наши родные, и друзья. Но, разумеется, он не знал того, чему я его ещё не учил.

Но почему ты его не учишь? — настаивала она. Ты же понимаешь, это просто позор для нас, что он до сих пор такой незнайка!

Я напомнил ей, что время ещё не пришло, но она продолжала возражать. — Ничего, сейчас это его не убьет, а ещё неизвестно, сколько ты проживёшь, учитывая состояние твоего здоровья! Это же не займет много времени — чего ты боишься?

Я улыбался, но не сдавался. Но когда мы покинули Стендаль и по дороге я снова начал в лестных словах говорить о Хайнрихе, жена снова начала на меня наседать. Наконец, я рассердился и сказал:

— Дорогая моя, не надо портить наше путешествие! Обещаю тебе, что начну учить Карла иностранным языкам как только мы вернемся домой. Но говорю тебе сразу, что не намерен выделять для этого более 15 минут в день. Я начну учить его только потому, чтобы показать тебе, что он может выучиться, если его учить.

— Но ты ведь не забудешь своего обещания?

— Разве я не всегда держу свое слово, если уж я его дал?[29]

Мы замолчали, я стал думать о Хайнрихе и о Карле, и о том, каким именно образом я стану учить сына.

И я продолжал думать об этом в продолжение всего окончания нашего путешествия. Если бы я в совершенстве знал голландский и английский (а я только достаточно хорошо понимал их) языки, то я начал бы с нижненемецкого, который Карл в определенной степени уже знал, благодаря жене, мне и нашим частым поездкам в нижнюю Германию. Затем я занялся бы голландским, английским, французским, итальянским, испанским, (португальским), латинским и, наконец, греческим.

Я не вижу необходимости опасаться кажущейся близости немецкого, нижненемецкого, голландского и английского языков, поскольку нижненемецкий значительно отличается даже от немецкого, отличается настолько, что любой интеллигентный человек запросто укажет на множественные отличия. Карла надо будет учить переводить английский и голландский на правильный немецкий, но никак не наоборот, и в дальнейшем правильно обученному ребёнку нечего будет опасаться, и изучение языков станет весьма лёгким делом.

Также хочу заметить, что в теории греческий язык

Но кто говорит или пишет на греческом? Разве у нас есть детский греческий мир? Каким образом мы можем стимулировать желание ребёнка учить греческий или доказывать его полезность? И наконец, хотя я сам читал по-гречески легко и с удовольствием, я все-таки гораздо лучше был знаком с французским и итальянским. И всё это в изучении языков гораздо важнее, чем могут себе представить большинство людей.

В конце концов, по зрелому размышлению я решил, что сначала стану обучать Карла французскому. И вот по каким причинам.

Я полагал, что учить ребёнка следует лишь тому, что в дальнейшем будет востребовано напрямую. И французский язык идеально подходил под этот случай. Я сам и говорил, и читал на этом языке. Карл часто бывал в компаниях, в которых говорили по-французски. Людей, с которыми я разговаривал на нём, Карл уважал и любил за их глубокие знания, и ему причиняло боль слушать нас, ничего не понимая, особенно когда все над чем-нибудь смеются. Мы с друзьями часто выбирали французский для интимных разговоров. К тому же, Карл заметил, что на французском мы часто говорим и о нём самом. Если потом он спрашивал, о чём мы разговаривали, то я целенаправленно отвечал так, чтобы возбудить его любопытство еще сильнее, что-нибудь в таком духе:

— Ах, если бы ты хотя бы понимал французский! Это доставило бы тебе массу удовольствия и завоевало бы тебе уважение!

Весьма облегчало возможность склонить Карла к изучению именно французского и то, что моя жена прекрасно понимала этот язык. Это значительно повышало стремление сына к его освоению. И это значительно облегчало для него те трудности, которые ему практически впервые пришлось преодолевать при изучении чего-либо. Также было и дальше! Причём его усердие со временем только возрастало. Он приучился побеждать время, трудности, необходимость и прилагать силы. Однако подобное насилие в занятиях, основанное на предрассудке его любящей нежной матери, вынуждает более пристально присмотреться к этому, дабы сделать верные выводы.

Я, стремясь возбудить у Карла радость от этого труда, обсуждал с ним поездку во Францию, как само собой разумеющуюся вещь. В те годы в Германии жило много урождённых французов, вынужденных находиться вдали от родины, и я благодаря Карлу очень много и охотно общался с ними. Горячее желание понимать французскую речь очень помогало Карлу.

Да, это верно, что мальчик, искушенный в латыни, может запросто изучить дочерние языки, такие как итальянский, французский и пр. Но так же верно и то, что занятия латынью до изучения дочерних языков должны казаться немецкому мальчику чем-то абсурдным и тошнотворным. Особенно это покажется таковым уже достаточно неплохо образованному мальчику, который воспримет этот мертвый язык как пустую бутылку.

Говорят, что тот, кто знает хорошо мать, с легкостью познакомится и с дочерьми. На это я скажу, что знающий хорошо дочерей, несомненно и очень быстро сойдется с матерью. Кроме того, для молодого человека проще начать знакомство с дочерьми, а уже потом знакомиться с матерью.

По поводу же того, что тот, кто хорошо знает латынь, запросто выучит итальянский и французский, я отвечу следующее:

Отлично! Если я нахожусь на крыше здания, то для меня не составит труда спуститься на четвертый, третий, второй и, наконец, на первый этаж. Но как я доберусь до крыши снизу? Несомненно, самым разумным и безопасным будет сначала войти на первый этаж, потом подняться на второй, третий, четвертый и т. д. Таким образом я легче всего доберусь до крыши, и это произойдет так естественно, что я сам едва замечу усилия. Попасть же на крышу снаружи неизмеримо сложнее! Кроме того, внутренний путь представляет несравнимо меньшую опасность, поскольку происходит естественным образом, и он едва ли займет много времени в сравнении с наружным.

Когда я говорю смышлёному ребёнку, что der Fater на латинском будет pater, он немедленно ответит:

— Это означает «отец», но где артикль?

Если я скажу, что артикль уже содержится в самом слове, он рассмеётся и возразит, что это невозможно или, более вероятно — что это просто глупость. Если, приняв, что он уже знает немецкое склонение, он услышит, что des Faters (отца) на латыни будет patris, он уставится на меня с недоумением, поскольку для него немыслимо, что родительный падеж уже заключается в самой форме латинского слова. Но совсем иное дело с французским. Если я скажу ученику, что на французском der Fater будет le pere, он будет удовлетворен, и таковым останется, услышав, что des Faters будет du pere и т. д.

Но перейдем к глаголам. Если я скажу aedifico означает «я строю», мальчик смутится и немедленно спросит:

— А где тут «я»?

В то время как ему совершенно ясно, что je bate означает «я строю». Это верно и в отношении aedificas, «ты строишь», tu batis.

А множественное число в латыни покажется детям еще более бессмысленным.

Это мы говорим о смышлёных или, по крайней мере, хорошо подготовленных детях, а для туповатых или неподготовленных или подготовленных несоответствующим образом, все говоримое или написанное в книге, например, в грамматике, будет казаться абракадаброй. Ребёнка необходимо сначала подготовить хотя бы для того, чтобы понимать такие вещи, как единственное и множественное число, имя существительное и пр. Иначе ребёнок будет просто испуган, когда его в первый раз спросят, как он понимает те или иные слова. И в дальнейшей жизни он не сможет понимать сотни вещей, будет судить о них неверно, грубо и недальновидно, при этом требуя, чтобы другие принимали его неверный взгляд лишь потому, что он

Или возьмем прошедшее время, например, ich habe gebauet (я строил) — aedificavi. Ребёнок будет этим совершенно обескуражен. Другое дело ich habe gebauet — je ai bati. То же и со вторым лицом. Ещё более сложно дело обстоит с сослагательным наклонением. Разумные дети при обычной манере обучения долгое время мучаются с ним, не получая ясного и отчетливого понимания. В этом не приходиться сомневаться ни мгновения! Могу добавить, что в последние двадцать лет определенное количество талантливых молодых людей усвоило мою идею, и с тех пор множество детей обучается в соответствии с нею.

Первым делом я выбирал то, что наиболее тесно связано с немецким и созвучно немецким словам. В целом это нетрудно сделать, и дети схватывают это тотчас, понимают эти связи и переводят слова правильно. Если же встречается какое-то исключение, то я говорю, например, со смехом:

— Превосходно! Это отличный пример. В нашем языке тоже есть подобные отклонения от нормы и т. п.

Детям обычно такие вещи очень нравятся. Тем более что в любом случае следует предпочесть точному и буквальному «слово-в-слово» переводу перевод на хороший родной язык, как обычно требуют, не цепляясь за точное понимание каждого слова.

Некоторые благочестивые господа меня спрашивают при этом:

— А где анализ? — даже не задумываясь о том, что маленькие дети и слова-то такого обычно не знают. Им нужен не анализ, а такие понятия как: время, падеж, число и т. д. Попробуйте-ка живо проанализировать с ребёнком, например, следующее: это личная форма глагола множественного числа сослагательного наклонения в активной форме в плюсквамперфекте. И что будет ребёнок с этим делать?

Однако я не раз встречал усердных домашних учителей, практиковавших подобный подход к обучению детей языками. В результате такого близорукого подхода вырастают как правило надменные люди, до понимания коих трудно достучаться. Всё это прекрасно подходит для выращивания специалистов, ревниво охраняющих свои корпоративные интересы и слепых ко всему не относящемуся к их профессии.

Я же заменил для Карла весь этот анализ простым здравым смыслом; учил его работать со словами в родном языке: образовывать различные формы, склонять, спрягать, подбирать замены и т. д., тем самым ещё и тренируя его разум.

После этого перевод с иностранного языка стал для него почти таким же лёгким делом, как чтение немецких авторов. Главное заключалось в том, что он понимал точный смысл текста. Если же какое-то слово или фраза были ему неясны, он думал над ними или спрашивал нас. Если ему всё же не удавалось понять, то мы задавали ему наводящие вопросы. И в этом смысле очень правильно работало на ситуацию то, что он вообще с самого начала стремился именно понять всё. И потому он никогда не блуждал во мраке, поскольку для мальчика, воспитанного таким образом, исследование всех возможных вариантов значений той или иной фразы представляется просто даром, настоящим благодеянием. Он считал подарком возможность посмотреть что-то в грамматике, найти слова, которые потом мог просклонять самостоятельно.

Таким образом, всегда, когда Карл работал с текстами на иностранных языках, словарь лежал у него по правую руку, а грамматика — по левую. По той же причине я предпочитаю для начинающих такие книги, в которых есть свой маленький словарик, чтобы в него заглядывать, поскольку поиск слов в большом словаре достаточно утомителен. У некоторых книг есть еще и приложения с основными правилами грамматики, но в этом я не вижу проку, поскольку ребёнок с самого начала должен быть приучен к тому учебнику грамматики, по которому он будет заниматься и в дальнейшем. Здесь привычка играет огромную роль. Более того, в этом случае поиск ссылок может быть весьма облегчен отметками на страницах, что делает ненужными выписки.

Карл никогда не забывал при чтении иностранных текстов, что каждое выражение должно иметь четкий перевод на немецкий. Таким образом он всё время был глубоко сосредоточен на том, как склоняется какое-либо сложное слово, множественное это число или единственное, существительное или наречие, мужского или женского рода и т. д.

При это надо отметить, что он ведь именно анализировал, но

1. Он анализировал, когда сам имел для этого желание, что весьма важно и

2. Он анализировал для конкретной цели, для того, чтобы понять весь текст целиком.

Очень важно то, что он не удовлетворялся до тех пор пока не получал объяснения всему, сначала с моей помощью, позже сам — и так, чтобы у него не оставалось никаких неясностей. В то же время он обращал внимание на всё, что вообще относилось к конкретному случаю, и поскольку привык к регулярности и ясности, то искал в словаре или грамматике всё, так или иначе относящееся к его вопросу, что тренировало его память и разум.

3. Он анализировал разумно, с ясным осознанием того, что делает. Такое исследование слов в предложении наглядно показывает, что оно гораздо полезнее привычного вида анализа.

Я частенько говорил Карлу при подходящем случае:

— Если ты хочешь знать что-то совсем точно, лучше нам посмотреть это в словаре или в учебнике грамматики!

И таким образом я незаметно погружал его всё глубже в предмет, которым он занимался.

И он переводил превосходно…

Когда ему было девять лет, его очень строго экзаменовал член городского совета г-н Л., который впоследствии сказал мне:

— У Вашего сына, судя по всему, беспримерная память, поскольку он безупречно владеет различными языками и совершенно точно переводит с одного на другой…

На это я ответил ему:

— Господин советник, разве

Перевод с какого-либо иностранного языка на родной — это не то же самое, что перевод из любого языка в любой другой. Для последнего необходимо, прежде всего, совершенное понимание, но существуют и другие трудности, и я испытал это при занятиях с Карлом. Например, он изучал каждое латинское изречение и точно знал: откуда оно происходит, к чему прилагается и какое значение имеет.[30] И когда ему требовалось перевести что-нибудь на божественную латынь, он делал сначала соответствующие упражнения, подбирая в латыни точные соответствия немецким изречениям.

‹…›

[И я стал сначала учить Карла французскому языку, а не латыни, ещё и потому, что во французском языке, как и в немецком, есть артикли, что значительно облегчает для начала переход от одного языка к другому, а также множество других сходных грамматических принципов.]

Но есть и ещё одна важная причина, по которой я стал учить Карла французскому раньше, чем латыни. Во французском мы имеем дело с реальным настоящим миром вместо умершего тысячи лет назад и потому совершенно чуждого ребёнку. Маленький читатель находит в книге наши обычаи, наши привычки, наш климат, наши дома, комнаты, бытовую утварь, наше общество, нашу культуру, наши социальные отношения, нашу одежду, наши занятия, чудеса и пр. Он постоянно чувствует себя дома, в то время как римляне и греки, особенно при традиционном методе обучения, остаются для него чужими, а их мир малопривлекательным. Почти все случаи, описываемые авторами нашего времени кажутся ребёнку произошедшими где-то неподалеку, в то время как истории древних греков и римлян всё время насильно напоминают ему об огромной разнице между их и его миром, их и его окружением. Уже одного этого достаточно для того, чтобы охарактеризовать начало обучения с латыни и греческого как постановку кареты впереди лошади. Но мой главный довод еще впереди.

Я воистину убеждён, что ребёнку будет в удовольствие изучать и читать на любом языке, и он будет востребован у него с большой пользой только тогда, когда он легко будет понимать написанное, особенно то, что написано с большой заботой о детях. Ребёнок должен находить в книгах свой, детский мир. Место действия, поступки и персонажи должны быть похожи на детей (но не ребяческими), и мы в Германии, на наше счастье, обладаем множеством прекрасных книг в этом духе. Французы и англичане и даже итальянцы для этого переводят лучшие немецкие книги для детей, хотя весьма ленивы в отношении переводов наших серьезных литературных трудов. И мы пользуемся этим своим преимуществом, и извлекаем пользу в своем языке. И разве не должны мы поступать так же с иностранным языком, который более труден для ребёнка? Неужели мы должны целенаправленно отталкивать прочь детский мир и вести наших дорогих малюток через пустыню, которая для них, к тому же, наполнена колючками и терниями? Я не могу и не хочу участвовать в этом, ибо они пройдут этот путь, потеряв сердце и получив очень мало плодов.

Но дайте им забавные небольшие истории из их круга, которые можно найти в хорошо подобранных хрестоматиях, и все, кто получил правильное воспитание, с охотой выучат язык, на котором эти истории написаны. Дети с удовольствием сделают необходимые усилия ума и памяти, быстро и легко преодолеют препятствия, поскольку их труд будет доставлять им радость. И пройдет совсем немного времени, как они захотят сами по своей воле читать больше, чем даётся заданием, и вы добьётесь того, чего добивались, если только будете поступать разумно. Всё, что для этого нужно — умно вести ребёнка за собой, и тогда дети добьются высокого совершенства сами.

Я дал Карлу для начала книгу L'ami des enfants[31], которую легко достать в любом книжном магазине. И я верю, что он читал все 18 выпусков в большом восторге и всегда особенно радовался, когда находил там перевод немецких детских рассказов, с которыми уже был знаком. Он прочитывал по десять страниц без всяких просьб сделать это, и скоро выучил оттуда столько, что я вынужден был перейти к более сложным текстам. Он был привлечен доступным для детей, живым и мудрым материалом, написанным в духе его окружения, что делало понимание простым и одновременно обращенным к его уму и сердцу. И это превратило для него и без того не очень сложную работу в удовольствие.

Но всё происходило бы совершенно иначе, если бы я начал с латыни и дал бы ему сразу Корнелия Непота, как обычно происходит. Я упомяну лишь несколько сложностей этого текста по сравнению с Беркеном. Язык Непота давно мертв. Ни один человек на нём не говорит. Он не является родным ни для одной страны. А потому ребёнок не предвидит никакой награды за свои усилия, а любой ребёнок — пусть это и покажется неразумным, — должен всегда видеть манящую впереди награду за труд. Кроме того, у латыни нет артиклей, слова склоняются и спрягаются иначе, чем в немецком, слова в предложении употребляются настолько по-другому, что порой даже взрослому человеку трудно бывает уловить смысл.

Однако всё это относится лишь к внешней стороне дела. Со внутренней же дело обстоит гораздо хуже. Книги, которые требуются для начального обучения, должны быть написаны для детей. Корнелий Непот, Юлий Цезарь, Цицерон и прочие писали для взрослых, для республиканцев, то есть для людей государственных, кроме того, живших две тысячи лет назад. Особенно Корнелий Непот писал для римлян уже весьма зрелых, воевавших с греками, а потому отчасти учившихся там и боле или менее знакомых с греческим языком, литературой и стилем. Он хотел помочь им своим кратким и сжатым изложением дел великих греческих полководцев и их кампаний, и им довольно было только намеков на имена, места, время

Но какое впечатление это произведёт на невинное христианское дитя? Что делать маленькому существу с военной тактикой Цезаря, принципиально новой или обновленной, применяемой в особых обстоятельствах, которую он описывает, конечно, мастерски, но столь кратко, что порой это трудно понять даже бывалым воинам? Что делать ребёнку с юридическими и политическими писаниями Цицерона? С греко-римскими философскими трудами, которыми он хочет завоевать лучших людей Рима через наиболее значимые достижения греков? Какая польза современному мальчику заключается в письмах Цицерона к его интимным друзьям, в которых Цицерон пишет о том, что друзьям было хорошо известно, но о чём наши мальчики даже не догадываются да и не хотят догадываться, и о чём даже девять десятых их учителей имеют весьма смутное представление? Но если мальчик с болью, но все же проделает свой путь через Корнелия Непота, как это было когда-то со мной, что он вынесет из этого? Я знаю очень мало пользы, зато вреда — сколько угодно.

С другой стороны, как богат урожай для интеллекта, воображения, мудрости и сердца, если мальчик внимательно прочел до конца немецкую или французскую книжку, специально написанную для немецких или французских детей! Я уверен, что продолжая этот разговор, я только отниму у моих читателей время и труд. Добавлю только, что я считаю грехом против разума и наших детей начинать обучение с философии языка, то есть с грамматики. Я придерживался обратного порядка, и это принесло моему сыну немалую пользу.

Мне непременно возразят, что французское произношение очень сложное, в то время как латинское — простое. Это правда — но это и ещё одно доказательство того, что возражения можно выдвинуть против чего угодно. Тем не менее я и в этом не вижу затруднений. Ведь Карл хотел изучить французский язык, а я старался ему помочь в этом. Поэтому поначалу я давал ему слова, которые произносятся почти как наши, потом немного усложнял процесс, и так далее.

В то же время я соединял серьёзность занятий с весельем. Серьёзность необходима — потому что я сразу же обучал его правильному произношению букв и показывал ему различные варианты их использования. Веселье — потому что даже в случаях, когда немецкие слова пишутся не по правилам, я частенько говорил:

— Это лишь доказывает, как мы все еще глупы, поскольку вместо того, чтобы писать карова мы пишем корова и т. д. А французы ещё глупее нас при письме или, скорее, при произношении написанного.

Таким образом, Карл смотрел на это как на забаву и ему даже доставляло удовольствие занимать себя такой бессмыслицей, относясь к ней то как к шутке, то как к загадке, то как к лабиринту, работая с которыми он прояснял для себя многое. И даю слово порядочного человека, что таким образом он выучил французский с невероятной быстротою. Все исключения подавались ему, как нечто ужасно смешное и при случае в нелепой смехотворной манере. Порой ему напоминали об этом за столом, на прогулке словами вроде:

— О, это почти также умно, как произнесение французами слова Monsieur — мсье!

И я глубоко уверен, что наши дети учились бы гораздо успешней, если бы мы выглядели менее важными во время даваемых уроков. Я противник методы обучения полностью через игру, но и не за то, чтобы объяснение предмета происходило в холодной, жёсткой, тревожной, неточной или путаной манере, а также против чрезмерной официальности занятий.

Но что ещё плохо, и я сказал бы даже — отвратительно, так это то, что детей обучают учителя сами порой смутно представляющие предмет. Также, как большинство немецких актеров не знают толком своих ролей, отчего тревожно вглядываются и вслушиваются в слова суфлера, говорят растянуто, неправильными предложениями, не думают о точности выражения эмоций, соответствующих жестах и играют примитивно, что раздражает и утомляет зрителя. Вместо радости зритель испытывает ощущение обузы, вместо активного сопереживания — досаду и отвращение.

Те, кто учит детей, перестают думать о своём предмете за дверью класса, забывают, что они только что прочли, часто заглядывают в учебник, и потому неспособны заинтересовать учеников. Я прошёл это на собственном опыте и на опыте других, сначала как ученик, потом как учитель, но к счастью я видел перед собой и другие примеры. Поэтому я учил моего сына только тому, что в высшей степени хорошо знал сам.

Если бы я хотел развить сына как можно скорее, то занимался бы с Карлом по часу вместо 15 минут. Но я опасался слишком раннего развития и потому делал только то, что делал — и то по просьбе Луизы. В течение нескольких месяцев я с радостью наблюдал, как ребёнок собирается все больше и все больше хочет заниматься. Тогда занятия стали длиться уже полчаса, потом чуть дольше и к концу года мы довели их до академического часа.

Для чтения Карл получал только приятные книги. Например, я дал ему «Робинзона Крузо», которого он уже знал на немецком, и он его потом перевел почти на все языки. В год он уже так продвинулся в изучении языка, что мог с наслаждением читать простые французские книги без моей помощи. Тогда я начал разговаривать с ним на французском, и мы принялись за изучение итальянского. Для него это было так просто, что он сделал огромные успехи уже за полгода, тогда как французский дался ему за год. Теперь мы стали заниматься по полтора часа в день.

Карл научился преодолевать любые частные сложности, имеющиеся в каждом языке, и потому я надеялся, что бояться латыни больше не стоит. И надеялся я не напрасно, ибо множество взрослых и юных его друзей, особенно два ученика, живших у

Я был не в состоянии избавить его от этих чувств и в силу вышеприведенных причин не мог даже пообещать ему, что будет просто или очень интересно. Не видел я ясно и того, как смогу показать ему полезность латыни. Доказывать ему то, что он сможет стать учёным только выучив латынь, было бессмысленно, поскольку он всегда справедливо отвечал, что не собирается становиться учёным, а хочет быть просто гармоничным культурным человеком, чего, конечно, можно было добиться и без знания латыни. У него перед глазами было несколько примеров замечательных гармонически развитых личностей, и бесчисленное количество учёных, не обладавших подлинной культурой ума и сердца. Таким образом мне не оставалось ничего иного, как уверить его на основании доброй веры и слов ближайших друзей, что изучение латыни важно и необходимо.

Также я часто говорил в его присутствии о красоте Энеиды и об отдельных трудах Цицерона. Но какой порядочный человек, а не самоупоённый схоласт без опасений за нравственность сына (ученика) будет советовать ему для чтения произведения Овидия, Теренция, Светония, Горация, а также других латинских (греческих) классиков? Только aes triplex circa pectus![32] могут успокоить свою совесть, если их мальчик станет пьяницей, дебоширом или предастся неестественным порокам. Ведь у него в качестве благородных примеров, данных ему в руки как нечто крайне достойное похвалы, будут развивающие склонность к страстям постыдные соблазны.

И вот, когда Карл начал заниматься латынью, я стал делать нечто совершенно непривычное. Я стал говорить об авторах, например, о Грации, с высочайшим пиететом как о поэте, человеке мира и философе — и с большим презрением как о выпивохе и хулигане. Но я никогда не говорил в этом случае, что он пил, а называл его пьяницей, пьянчужкой. Когда воспитатели употребляют такие выражения, как «присвоил» вместо «украл», «не сказал правду» вместо «солгал», «не занятый ничем» вместо «ленивый» и еще бесчисленное количество подобного рода эвфемизмов приносят немалый вред и в обыденной жизни, а в воспитании ещё больше.

Грех наиболее опасен в привлекательном одеянии. Мои суждения об авторах имели на Карла хорошее воздействие, хотя в случае с сотнями других мальчиков могло бы быть наоборот. Но Карл очень верил в меня и судил, как я, ибо уважал и преданно любил меня. Кроме того, он был приучен к тому, чтобы не хотеть читать книгу, если я сказал о ней «она нехороша для тебя!», и особенно если на моем лице читалось при этом презрение или отвращение. Дети, воспитанные обычным образом, прямо-таки рвутся читать то, что запрещено, или хотя бы разговаривать об этом с другими. К несчастью, только такие пассажи, как правило, и понимаются ими в полном объеме.

И все-таки, несмотря на всё то, что я сказал выше, я не мог преодолеть свои дурные предчувствия и выбрал издание Горация, которое было очищено от дурных упоминаний, и мне оно нравилось. Разумеется, были и такие, кто уверяли, что такого Горация нельзя считать по-настоящему великим, и что неприличные пассажи причиняют гораздо меньше вреда, чем принято считать, и т. д. Я слушал эту галиматью и жалел учеников этих умников, поскольку их невинные умы не могут противостоять разрушению, причиняемому подобными бесстыдными пассажами.

Я уже упоминал выше, почему я не хотел рекомендовать Карлу Цезаря. Ливий же для ребёнка слишком серьезен и слишком сух. Особенно сложны его интродукции. И в последнюю очередь я выбрал бы басни Федра, поскольку сам намучился с ними в начале своих занятий латынью.

В моих сомнениях о том, как подвести Карла к латыни мне помогло одно счастливое обстоятельство. Я часто бывал с ним в Лейпциге, посещая театры, концерты, короче, все, что было достойно просмотра. Однажды мы с ним пришли на концерт, где среди всего прочего была «Stabat mater» Перголези, и при входе мне дали напечатанный текст. Карл был приучен знать содержание прослушиваемого, которое ему читали или переводили. Во время исполнения мы сидели в боковой комнате, и я сказал ему: Переведи это. Он взял лист, некоторое время в замешательстве смотрел на него, а потом произнес:

— Но это не французский и не итальянский. Должно быть, это латынь.

Я, смеясь, ответил:

— Да, если угодно. Но если бы ты смог это перевести! По крайней мере, попробуй!

Он попытался, я помогал ему, особенно в произношении твердых латинских звуков, произнося их мягче, почти как итальянские. Например, «Stabat, mater, dolorosa» — «Стояла мать скорбящая» и т. д.[33] В итоге мы перевели текст с завидной быстротой и весельем до самого конца. И Карл с радостью сказал:

— О, если всё это так, то я согласен учить латынь!

— Конечно, это всё, а в случае необходимости я всегда помогу тебе.

На следующий же день я нашел латинского Робинзона и другие простые книги, подходящие для детей.

Я начал с этих тщательно выверенных текстов, не думая о том, язык это Цицерона или нет. Конечно, кто-то может предпочесть «Epistolae obscurorum virorum»[34] или другие подобные книги. Но главное заключается в том, что надо постоянно иметь в виду — ребёнок быстрее будет приведен к полному пониманию латинских классиков, если начнет с хороших переводов на латынь немецких юношеских книг. И обучение завершится гораздо быстрее, поскольку дети любят читать их и из любопытства часто читают много больше, чем задано. В то же время их интеллект сохраняется несравненно более активным, их знания резко возрастают и утончаются, и, что самое главное, их сердца остаются чистыми а, возможно, даже и ещё более облагороженными. Потом можно перейти и к Энеиде, к некоторым, самым привлекательным трудам Цицерона и к некоторым другим, морально чистым, или, по крайней мере, очищенным

Обучение Карла латыни до уровня его знания итальянского, на который он потратил полгода, произошло за 9 месяцев, хотя ему в весьма значительной мере приготовили путь два дочерних языка, с которыми он был уже знаком. Множество девиаций с немецкого были ему уже знакомы и показались вполне естественными, хотя для немецкого мальчика и в несколько искаженных формах.

В конце упоминаемого периода я жил с Карлом 6 недель у себя в Галле, оставаясь там по нескольку дней каждую неделю, и я использовал помощь опытных учителей, чтобы преподать ему английское произношение. Карл занимался час вместе со мною, а после мы повторяли старое и готовили новые уроки. И английский стал для него так прост, что он взял его в течение 6–9 месяцев.

С тем, насколько труден для немецкого ребёнка греческий, я и сам сталкивался не раз, и мои многочисленные друзья, да и Карл тоже. Он хотел учить его, ибо я много рассказывал ему о Ксенофонте, Плутархе и других, о множестве прекрасных текстов греческого мира, которые собраны в лучших хрестоматиях, и потому он страстно желал познакомиться с ними. Но хотя немецкий язык и есть младший брат греческого, однако эти братья в течение столь долгого времени и обстоятельств развивались совершенно по-разному, что немецкому ребёнку очень трудно учить греческий: Graeca sunt, non leguntur! — это особенно стало мне ясно, благодаря последнему опыту.[35]

Перед началом занятий с Карлом греческим я по его настоятельному требованию давал ему в течение двух или трех месяцев маленькие уроки втайне от жены и друзей. Каждый урок длился не более 15 минут, и Карл трудился изо всех сил. Потом, чтобы порадовать его, я немного увеличил уроки или давал дополнительный урок еще в четверть часа вечером, когда он расспрашивал меня о чём-либо непонятном. И все-таки спустя три месяца Карл был совершенно обескуражен и считал, что никогда не выучит этот язык. Тем не менее через 9 месяцев он находился уже на том уровне, на котором в других языках оказывался в два раза быстрее. Но когда были преодолены первые трудности, прогресс пошел значительно лучше.

Думаю, что услышу два возражения. Во-первых, люди скажут:

— Сколько же времени вам требуется, чтобы поддерживать все вышеупомянутые языки в рабочем состоянии? Ребёнок, должно быть, сидел за партой весь день и совершенно отупел.

Опыт показал обратное, и моя метода обучения доказывает это абсолютно. Хотя говорящие так люди тоже абсолютно правы, но они судят по тому, как идет обучение языкам детей в настоящее время. Если бы я начал с латыни и греческого, если бы я не приготовил соответствующим образом интеллект ребёнка, если бы я отказывался сначала научить Карла говорить на прекрасном немецком в первые пять лет его жизни, если бы я различными способами не пробудил в нем любовь к иностранным языкам и не показал бы ему ясно их колоссальную пользу, если бы я не приучил его работать споро и не отучил бы от вредных болтаний, отнимающих часы и приучающих ребёнка мешкать — тогда изучение сразу нескольких языков стало бы точно невозможным, хотя бы просто по отсутствию времени.

Но как бы то ни было, всё шло блестяще. После того, как Карл преодолел основные трудности, я давал ему только 15-минутные уроки, на которых он продолжал, например, продвигаться в своем французском. В это время он должен был сам для себя читать значительные куски текста, заглядывая то в словарь, то в грамматику, чтобы предоставить мне исчерпывающий перевод на немецкий.

В конце этого периода обучения я подлавливал его, где мог. Я знал, в чём могут встретиться трудности — и заставлял Карла повторять их мне иногда буквально, иногда на немецком. Если он сдавал мне хорошо два таких отрывка, я полагал, что работу свою он выполнил. Невероятна та скорость — не говоря уже о точности — с какой ребёнок выполнял эту работу! Его разум постоянно был в действии, и потому он продвигался вперед с удвоенной скоростью. Механическое чтение претило ему, вызывая скуку и утомляя даже при чтении самых интересных отрывков. Попробуйте мои методы хотя бы в ограниченном времени и объеме — только исполняйте всё честно — и тогда можете выносить суждение!

Кроме того, во время прогулок, путешествий и т. д. мы разговаривали с Карлом чаще всего на французском, потом на итальянском и, наконец, по-латыни и по-английски. Можно заметить, что мальчик, если он хочет, таким образом может добиться очень многого, работая только три часа в день. Я не учил Карла больше нигде, как только в Лохау, до его 10 лет. И воистину, если взять в расчет воскресенья, частые путешествия и т. д., настоящих занятий у него выходило не больше двух часов в день до того времени, как он отправился в Гёттинген. Но мы часто вместе читали, или долгими зимними вечерами, как и дождливыми днями он делал это сам, то поглощая немецкие детские книги, то избранные отрывки на иностранных языках, которые находил и хотел прочесть, или мы по памяти читали друг другу прекрасные стихи.

Второе возражение.

— Ваш сын, должно быть, путает все языки.

Поскольку великий учитель, благородный Функ из Магдебурга испытывал то же опасение, я не удивлен, что его высказывают и другие. Но сам Функ, как и многие другие, свидетельствует об обратном, и потому у меня нет нужды доказывать, что это возможно — я должен только рассказать, каким образом можно этого добиться. Для этого придётся опять вернуться в самые ранние годы жизни Карла. Он был приучен всё делать правильно и особенно правильно говорить на родном языке, причем ему было запрещено, за исключением действительной необходимости, использовать в речи иностранные слова. Этого же я требовал от него и при переводе. Дозволялся только чистый немецкий — и ничего более. Кроме того, он должен был чувствовать себя в иностранном языке, как дома

Хочу ещё кое-что сказать в адрес тех несчастных слепцов, которые утверждают, будто бы без первоначального изучения грамматики, текстологического анализа и письменных упражнений невозможно научиться говорить и писать на совершенной латыни. Я сам в своё время отлично выполнял всё вышесказанное, так что даже мой учитель великий Гедике был совершенно удовлетворен мною, но всё-таки я не делаю в совершенстве ни того, ни другого.

Если бы я начал обучение Карла с непременного стремления заставить его говорить и писать на «элегантной» латыни, то не думаю, чтобы добился своей цели, не искорежив его детскую душу. Само собой разумеется, я имею в виду: сознание, сердце и вкус. Настолько ли необходима эта «элегантная» латынь, чтобы следовать такому дикому предрассудку. С другой стороны то, что мне удалось сделать с моим сыном, без всяких сомнений опровергает и это, и возражения типа: «слишком рано!» или «несчастное дитя!»

В заключение же этой главы добавлю следующее. Один местный профессор, широко известный по всей Европе, назвал как-то на днях своё свободное владение латынью всего лишь «экзерсициями». А потом добавил, что гораздо выше своей учёности ценит здоровый разум и — о светлая голова! — возможность видеть на земле нечто большее, нежели только свои занятия, книги и студентов. ‹…›

Глава 9. Занятие науками

Кажется смешным говорить об этом, поскольку Карл не получил никакого формального обучения наукам в Лохау. Во-первых, эта функция принадлежит университету, а во вторых, — провинциальный священник просто не имеет для этого никаких средств. Я обладал необходимой информацией, я мог получить её из книг, но у меня не было ни новейших работ, ни необходимых гравюр, ни дорогостоящих инструментов, ни возможности для экспериментов и т. д. Поэтому я всегда радовался, что всё это будет у Карла впереди, хотя, тем не мене, и обращал его внимание на массу научных фактов. При этом я не говорил: это относится к естественной истории, это к химии, это к физике, это к древней или современной географии и т. д.

Он начал знакомиться с естественной историей во всех её проявлениях с того момента, как начал думать. Замечательным материалом для этого служили ему прогулки по саду, в лесу и т. п., книги с познавательными иллюстрациями, являвшиеся одними из любимейших его игрушек, а в Галле, Лейпциге и Мерзебурге он никогда не пропускал случая, чтобы посмотреть странных животных и вообще всё, что было достойно осмотра. Но больше всего для этой цели я использовал наши путешествия. Море с его обитателями, шахты, плавильные печи, паровые машины, воздушные насосы, базальтовые карьеры, подобные кратерам углубления на вершинах гор — всё давало мне возможность обучения. Даже когда мы были дома прекрасными пособиями для познания служили капли дождя на стеклах, барометр, термометр, шум огня в очаге, изморозь на окнах — об этом можно рассказать ребёнку чрезвычайно много всего интересного, как и о сотне других явлений, если рассказывающий хотя бы немного сам знаком с естественной историей, физикой и химией.

Обучение географии я начал следующим образом: как только стало можно, начал брать Карла во все деревни, что лежали в пределах видимости с нашей башенки на доме. Также мы часто брали его в Галле, Магдебург, Лейпциг и пр. В хорошую погоду я приучил его подниматься на башенку вместе со мной, прихватив с собой несколько листов чистой бумаги и карандаш. Поначалу мы рисовали (по большей части Карл) на середине листа приблизительный контур нашей деревни в соответствующей пропорции так, чтобы на листе поместилось и всё остальное. Потом мы ставили точку на месте ближайшей деревни и так обозначали все видимые деревни со всех сторон. В то же время мы записывали и их названия. Дервни Лохау и Либенау, реки Заале и Эльстер, леса, луга и поля тоже обозначались на нашей карте.

Когда это бывало сделано, мы показывали карту матери, и она делала на ней свои поправки. Потом мы снова залезали на башенку и снова рисовали карту, которая на этот раз, по крайней мере, для нас, была уже более совершенной. Потом мы сравнивали нашу карту с настоящими картами района Заале и исправляли свою соответствующим образом. Так я поступал, чтобы привить Карлу правильную идею географии и возбудить в нём склонность к ней. После этого он не возвращался ни из одного путешествия, не нарисовав на бумаге проделанный им маршрут. В 9 лет он уже владел такой коллекцией карт, какую я редко видел даже у богатых молодых людей. Мы покупали все карты, какие только могли, и многие вручались ему как подарки.

Кроме того, у него были карты д'Анвиля[36], и он никогда не читал ничего из древней истории, не имея под рукой этих карт. К истории я приохотил его, рассказывая во время наших прогулок и путешествий о наиболее интересных событиях древности. А г-н К. фон З. в Мерзебурге научил его великой науке астрономии благодаря своим замечательным инструментам. Конечно, сначала я сам рассказал ему всё, что можно объяснить без телескопа. В 9 лет Карл был просто очарован всеми этими вещами, но он бы очень и очень удивился, если бы ему сказали, что всё это время он занимался изучением географии, физики и пр.

Я тщательно избегал использования таких терминов, чтобы не испугать его и не разочаровать. Он выучивал все названия и термины быстро, но только после того, как уже понимал их значения. Это было точно также как с понятиями множественного числа, существительного, обстоятельства и т. д. Я действовал так, как будто их не надо учить, но как только они возникали, названия усваивались за понятиями совсем легко.

Глава 10. Развитие вкуса

Я не переносил у себя в доме, во дворе, в саду и т. д. ничего, что было бы безвкусным, и особенно не гармонирующим с окружающим. Если что-то входило в резкий диссонанс, я чувствовал дискомфорт до тех пор, пока эта вещь не исчезала. Все мои комнаты были обклеены бумажными обоями одного тона, поля окружены приятными изгородями. В каждой комнате было весьма мало мебели, но та, что стояла, была тщательно подобрана. По всем стенам висели охотничьи картины или гравюры, но ни одна из них не была пошла по тону и не представляла малоприятных вещей. Наш двор и сад стояли в цвету с ранней весны до поздней осени. Это шествие цветов начинали подснежники и крокусы, а заканчивали зимние астры, которые погибали только от тяжести снега или мороза. Мы сами всегда одевались просто, но опрятно и чисто.

Я никогда не покупал того, что казалось бы слишком роскошным для моей обстановки, никаких картин, если только они не были прекрасны и подлинны. Если Карлу дарили картину, которая не подходила под эти определения, мы подвергали её исследованию и высмеивали то, что было некрасиво, особенно, если это касалось кричащего цвета. С другой стороны, мы восторгались цветовыми сочетаниями существовавших в естественной природе цветов и птиц. Но если и они были слишком ярки, то мы обычно не останавливали на них внимания.

Если только мы могли заполучить что-то красивое, мы делали это. Лейпциг, Дессау, Вёрлиц, Потсдам, Берлин. Росток, Веймар, Дрезден и саксонская Швейцария обеспечивали мне достаточные возможности, чтобы расширять и корректировать представления Карла о красоте. О, Лейпциг и его окрестности! Как много значат эти два слова! Но Карл знал их с раннего детства. Он познакомился с красотами Потсдама и Берлина в пять лет, с Дрезденом и его прекрасными окрестностями в шесть. Мы посещали картинную галерею каждый день, литье Менгса и античность так часто, как могли, а «Зелёные своды»[37] — дважды. Мы никогда не оставляли без внимания прекрасных людей, лошадей, собак, птиц, дворцов, мебели, картин и пр., но указывали на них друг другу и обязательно обсуждали их вместе.

Карл очень рано научился любить поэзию и верно судить о ней. Мы начали с простых стихов и постепенно дошли до самых изысканных. Стихосложение, рифма, язык, содержание, тонкие намеки или аллюзии составляли предмет наших обсуждений. Самые красивые из них Карл быстро выучивал наизусть после того как мы несколько раз прочитывали ему их на прогулках и в путешествиях.

И то, что было для него привычно на немецком языке, скоро стало привычным и на французском, и я уверен, что и на всех других языках, которые он учил. Карл знал наизусть большое количество стихов, поскольку читал их по многу раз за их красоту, и они просто оставались у него в памяти. Я упомяну только Метастазио, Флориана, Вергилия, Горация и Гомера. Множество раз, кода я бывал занят, он мучил меня чтением по книге или наизусть длинных отрывков из наиболее понравившихся ему поэм. Но я терпеливо слушал, чтобы не портить ему удовольствие.

И совершенно прав был гёттингенский профессор Гейне, когда несколько лет назад писал Виланду о том, что Карл уже тогда искал возможности возвыситься до духа римлян и греков. ‹…›

Глава 11. Милости судьбы

Наши основные заботы сводились прежде всего к тому, чтобы Карл мог со временем стать самостоятельным и, что важнее, обрести долгую и счастливую жизнь. И Бог был чрезвычайно милостив к нам и также постоянно заботился о малыше.

Однажды весной, когда ему ещё не было и четырех лет, я забыл закрыть калитку в саду. Карл вышел через неё и направился к пруду, чтобы зачерпнуть воды для клумбы. Однако, ступив на насыпанную мной на берегу кучу каменного угля, поскользнулся и провалился с головой под воду. Пруд в это время был переполнен из-за наводнения. Несмотря на это Карл выбрался на берег и так в капающей водой одежде пришёл к матери на кухню и рассказал ей о том, что случилось, закончив рассказ словами:

— Когда я оказался на берегу, я первым делом произнёс слово, чтобы узнать, действительно ли я ещё жив.

Перепуганная мать при этих словах не смогла сдержать смеха, а мальчик, переодевшись в сухую одежду и выпив чашку чая, спокойно лёг спать.

‹…›

В другой раз, когда Карлу было уже шесть лет и мы были в Дрездене, он кормил булочкой гуляющего в саду павлина. Птица подходила всё ближе, и мы вместе радовались этому. Но вдруг, оказавшись совсем рядом, павлин взлетел и ударил Карла лапой в лицо. Мальчик с криком закрыл глаз, и я увидел текущую по щеке кровь. Однако милостивое провидение защитило малыша. Когти павлина порвали бровь и щеку под глазом, а сам глаз остался невредимым.

‹…›

Карл настолько освоил ходули, что очень уверенно не только ходил на них, но и мог выделывать всякие фокусы, например, бегать, подниматься и спускаться по лестнице и т. д. Однажды, когда мы были в гостях у пастора Г., он решил показать своё искусство. Почва там была очень неровная, и он, пройдя всего несколько шагов, зацепил ходулей камень и упал, попав правой рукой прямо меж двух других больших камней. Удар был настолько силён, что рука оказалась вся переломана. Но ведь он совершенно легко мог убиться насмерть!..

‹…›

В другой раз присутствовали мы на празднике, который устроили в семье пастора Ф. Был прекрасный фейерверк, и Карл стоял рядом с нами. Но вот сын хозяев позвал его и попросил подержать сумку с приготовленным для следующего фейерверка порохом. Карл взял сумку, она была открыта, и в этот момент в неё попала искра. Порох вспыхнул, пламя охватило все лицо мальчика. Брови, ресницы и волосы на голове — все сгорело. Но непостижимым образом пламя не повредило глаз, и даже кожа лица не пострадала.

Разве возможны были бы все эти чудесные избавления без помощи нашего всевышнего Защитника, которому мы безмерно благодарны за всё.

Глава 12. Карл выходит из возраста домашнего воспитания

Когда Карлу исполнилось семь с половиной, его достижения казались людям науки поразительными. О нём ходили слухи, его хотели экзаменовать, и я позволил это сделать. Среди таких экзаменаторов был и уже упоминавшийся выше К. фон З. из Мерзебурга, скоро ставший Карлу по-отечески другом. Он сделал всё возможное, чтобы ревностно проэкзаменовать Карла, и это доставило ему подлинное удовольствие. Узнав, что Карл не разбирается в винах, он даже дал ему попробовать редчайших вин из своего погреба, дабы ребёнок смог понять саму идею настоящего вина. Его превосходнейшая библиотека, гравюры, инструменты — всем этим Карл мог распоряжаться, как своей собственностью.

Каждый раз, когда мы втроём собирались провести ночь в его астрономической обсерватории, он приглашал в дом высокообразованных людей. Так Карл познакомился с несколькими учёными. Один из них г-н Т. Л. попросил у меня разрешения проэкзаменовать Карла перед своими учениками, чтобы стимулировать последних. Я долго колебался, но в конце концов согласился на следующих условиях:

1. Карл ничего не будет знать об экзамене заранее. Л. должен был прийти ко мне на следующий день под предлогом того, что должен послушать его студентов.

2. Карл пойдет со мной

3. Ученики не должны выражать своего отношения к этому.

4. Мы сядем на заднюю скамью и станем слушать.

Всё это было обещано и исполнено с точностью.

Несколько недель спустя в «Гамбургер Корреспондент» появилось следующее объявление. Оно оказалось решающим для дальнейшей карьеры моего сына и имело важное значение для каждого мыслящего человека. Написавший его так и остался неизвестным, но я верю, что этот благородный человек воистину будет вознаграждён на небесах за своё прекрасное предложение.

Мерзебург, 10 мая 1808 года

Несколько дней назад у нас произошло чрезвычайно значительное для педагогической науки событие. Наш выдающийся учитель г-н Терциус Ландфогт привел в школу для ободрения своих учеников мальчика семи лет и десяти месяцев от роду. Малыш внимательно прослушал данный ему урок греческого, потом г-н Ландфогт, уже встречавшийся с ребёнком днём раньше в доме гуманнейшего и культурнейшего камергера г-на фон Зекендорфа и проверивший его знания в присутствии нескольких учёных мужей, попросил его продолжить чтение. К удивлению всех учеников мальчик прочел и точно перевел незнакомый отрывок из Плутарха, а также весьма удовлетворительно ответил на несколько аналитических вопросов.

После этой маленькой проверки ему дали Юлия Цезаря, и он перевел отрывок из него с того места, где остановились ученики. Затем проверили, как он сможет проанализировать отрывок и ответить на вопросы, что он и исполнил отлично. Потом он перевел текст из незнакомой итальянской книги, принесенной г-ном Ландфогтом и немного поговорил на этом языке со своим отцом. Поскольку под рукой не оказалось французской книги, г-н Ландфогт сам стал разговаривать с мальчиком по-французски, и последний отвечал столь же быстро, как если бы говорил по-немецки. Затем ребёнок увидел на стене карту древней Греции и попросил дозволения рассмотреть её. Он назвал главные города и страны Греции и рассказал о них и о нескольких великих греках. Когда был упомянут Синоп, он тут же заметил: «Но это не здесь! Мы должны искать его не здесь, а на Понте Эвксинском!» — и указал на другую карту на противоположной стене. Ученики подвели его к этой карте, и ребёнок тотчас же показал Синоп, заодно рассказав о Диогене. Он назвал и еще несколько древних городов, одновременно произнося и их современные названия. Наконец он решил несколько задач на три правила без использования пера и бумаги.

Но главным во всей этой истории является поразительное здоровье и живость, приятные детские манеры и скромность мальчика, который, кажется, и не подозревает, что является объектом столь пристального внимания и всеобщего удивления.

Его отец — священник доктор Карл Витте из Лохау, хорошо известный в педагогических кругах. К несчастью, д-р Витте не распространялся о своем методе воспитания, благодаря которому этот вундеркинд, крайне отличающийся от учеников Гейнике и Баратье, весьма испорченных телесно и отчасти даже умственно, был воспитан и образован столь невероятно успешно.

Эта новость скоро распространилась по всем газетам. Каждый читал её и каждый спрашивал:

— Неужели это правда? Может ли это быть правдой?

Многие сомневающиеся приходили посмотреть на меня, другие приглашали к себе. И те, и другие самым подозрительным образом экзаменовали Карла, и каждый уходил от нас в твердом убеждении, что на самом деле мальчик может сделать даже больше того, что о нём писали газеты. И только самые ревнивые люди поблизости и вдалеке выносили свои суждения, даже не выказав желания увидеться с нами, и утверждали, что всё это неправда, ибо правдой просто быть не может.

Эти люди обычно ждут до тех пор, пока не поймут, откуда дует ветер. Таким образом они всегда на гребне волны и посему имеют преимущество, что никто не может отрицать то, что они все-таки признали какой-либо факт.

Спаси нас Боже от подобных узколобых воспитателей! Они всегда хотят подавлять всё, что необычно и поставляют обществу скорее умных, но никак не благородно мыслящих учеников. Люди, которые судят неформально, а входят во все обстоятельства своим умом, действуют совершенно по-иному. Такие люди часто писали мне и просили разрешения показать им Карла, и я никогда не отказывал в таких просьбах.

‹…›

Некоторые из лучших людей города и лейпцигского университета понуждали меня к тому, чтобы мой сын был экзаменован для поступления в университет профессором Ростом, ректором Томасшуле[38]. Поскольку я не знал его, то опасался, что он станет рассматривать этот мой шаг как некую самонадеянность и т. д. Поэтому я мягко отказывался, говоря, что Карла уже экзаменовало множество профессоров. Но, наконец, я уступил. Профессор Рост обладал великими познаниями, соединенными со здравым смыслом и добрым сердцем. Он испытывал Карла, улавливая его во всевозможных арканах языков и наук, в то время как Карл думал, что просто ведёт с ним приятную беседу. И вот его заключение:

В этот день мне представили девятилетнего мальчика Дж. Х. Ф.

Карла Витте из Лохау, чтобы я мог проэкзаменовать его, проверив интеллект и познания. Я предложил ему непростые отрывки из Илиады, Энеиды, «Пастора Фидо» Гуарини и французский текст, которые он перевел столь хорошо, что вполне подтвердил и то, что может сдать экзамен, и то, что о нём говорили люди. В предложенных мною отрывках он не только выказал колоссальное уменье вербального знания различных языков, но и продемонстрировал глубокое понимание античности, зрелось суждений, самообладание и огромную силу всех умственных способностей, которых я до того никогда не встречал у столь юного существа.

Таким образом я твердо уверен, что выдающиеся способности мальчика и блестящий образовательный метод его отца, лично учившего сына, заслуживают внимания учёных, которые должны тщательно исследовать этот феномен и оценить его. Я убежден, что для процветания науки в целом и для развития педагогики в частности крайне необходимо позволить этому ребёнку экстраординарного интеллекта, рождённого для великих дел, посещать все лекции профессоров, к которым он несомненно подготовлен. На его пути не должно быть поставлено никаких преград и предубеждений. И пусть надежда на добро, к которому, по всей видимости, приготовил его Господь, превозможет всё.

Заключение профессора Роста было отослано в лейпцигский университет, где единодушно было принято решение о позволении Карлу стать полноправным студентом. Это случилось 18 января 1810 года, благодаря ректору университета г-ну Куену. Его блестящая речь, обращенная к нам с Карлом, сильно тронула нас обоих. Я был особенно потрясён, когда Карл, подтверждая свою обязанность исполнять законы вместо обычной клятвы, пожал ректору руку. После этого он получил свой матрикул. Тут же университет обратился к богатым людям, которые согласились добровольно обеспечить моё трехлетнее пребывание в Лейпциге, чтобы Карл мог спокойно посещать лекции, на которые получил допуск после строжайших экзаменов. Вот ещё одно заключение:

Юный Карл Витте, девяти лет, сын д-ра Витте, пастора из Лохау, представляет собой замечательный пример того, как умственные способности ребёнка при соответствующем раннем образовании могут быть натренированы и доведены до почти неправдоподобной степени зрелости. Его память хранит такое огромное разнообразие информации, полученной в первые десять лет жизни, что сделало бы честь и восемнадцатилетнему юноше. Этот удивительный ребёнок переводит не механически, но с большим пониманием, знанием и глубоким чувством, как прозу, так и поэзию с французского, итальянского, английского, латыни и греческого, и тому он недавно дал удивительные доказательства в присутствии крупных специалистов, а также в присутствии его Величества короля Саксонии и всего двора.

Мальчик выказал замечательную быстроту мысли и отличное понимание, равно как и необыкновенные познания в

Все и всяческие тени подозрения в том, что всё это сделано путём чудовищных усилий со стороны ребёнка, уничтожаются его здоровым и ребячески веселым видом, полным отсутствием любых проявлений раздражительности, всегда выказываемой неправильно воспитанными юными вундеркиндами. Его отец в союзе со своей замечательной женой, так рано сумевшие образовать сына, имели самое простое и естественное желание продолжить его образование под своим началом в соответствии с теми знаниями, которыми тот уже овладел. И нет никаких сомнений в том, что если бы ребёнок так и продолжал учиться по счастливому методу и под покровительством отца, то результат представлял бы собой нечто уникальное и великое, без всякого ущерба для жизни и здоровья ребёнка.

В обыкновенной деревне, где ныне проживает семья, учитывая небольшой доход отца, просто невозможно получить соответствующее образование в тех областях знаний, которыми сам отец не обладает в совершенстве. Таким образом, понятно искреннейшее желание последнего продолжить образование сына в течение трёх лет в каком-либо из больших городов, но под его личным наблюдением. Нельзя сомневаться в том, что любящий отец единственного сына, столько сделавший для своего ребёнка в течение 4-х лет, не причинив ему ни малейшего вреда, также сможет прекрасно использовать возможности этих грядущих трёх лет. Но то, как это будет происходить, разумеется, не может определяться взглядами и предписаниями тех, кто понятия не имеет об естественном, порядочном и чистом образовательном методе д-ра Витте.

Для исполнении своего плана д-р Витте нуждается в сумме по крайней мере равной 300 талерам в год в течение этих трёх лет. Если эта сумма будет ему гарантирована, родители мальчика смогут оставаться три года в Лейпциге, в то время как обязанности пастора по приходу будут временно исполняться кем-либо другим, или правительством Вестфалии ему будет назначен более прибыльный приход. Помимо обучения сына, он может использовать своё пребывание в Лейпциге для литературных трудов, а главным образом для обучения других детей, воспитывая последователей своего метода. Таким образом он сможет во много раз увеличить полезность своего пребывания в городе.

Вопрос теперь заключается в том, останутся ли наши горожане равнодушными и бездейственными наблюдателями этого феномена, чем вполне заслужат обвинение в том, что они сознательно отвергли развитие столь редкого растения.

Пребывая в твердом убеждении, что подобная вещь немыслима для благородных жителей города Лейпцига, мы приглашаем тех, кого Провидение поставило в положение исполнить столь прекрасный труд, участвовать в подписке на сумму в 300 талеров в год на три года для юного Витте, ибо это единственное условие, на котором его родители могут продолжить работу в нашем городе. Поскольку мальчик уже сейчас может с пользой посещать определенные академические лекции, конечно, сопровождаемый отцом, университет сегодня же дарует юному Витте право академического гражданства, для которого после строгих экзаменов он был найден полностью способным и зрелым.

Вместо 300 талеров щедрые жители Лейпцига скоро собрали по подписке 600, и это помимо предложенной мне бесплатно квартиры и стипендии, не считая стипендии Карла. Теперь условия позволяли нам остаться в Лейпциге. ‹…›

Глава 13. Поездка в Кассель

Я отправился с Карлом в Кассель, чтобы получить необходимое одобрение, но короля там не оказалось.

‹…›

На следующее утро я обратился к г-ну фон Ляйсту. У него имелись против меня и Карла немалые предубеждения, но скоро его отношение решительно переменилось. Он экзаменовал Карла три часа, восхитился его знаниями и стал расспрашивать меня о моём методе обучения. Кроме того, он решил, что мальчику не надо оставаться в Лейпциге, а лучше оставаться в деревне. Затем он пригласил нас к обеду назавтра, куда позвал министров и государственных советников, бывших в Касселе, чтобы опять проэкзаменовать Карла. И немцы, и французы были совершенно удовлетворены экзаменом и, посовещавшись, единодушно постановили, что король даст мне всё, обещанное Лейпцигом, а потому мы с сыном должны отправиться в университет в Галле или Гёттингене. Я осторожно отказался от Галле и категорически от Гёттингена. Но по возвращении в Лохау я обнаружил следующее письмо из министерства:

Кассель, 29 июля 1810

Дорогой пастор, я сообщил Его Величеству Королю об экстраординарных способностях Вашего сына, а также о Вашем желании полностью посвятить себя его дальнейшему образованию. Его Величество, всегда склонный поощрять таланты, одобрил Вашу просьбу и распорядился, чтобы я обеспечил Вам другой приход до истечения срока обучения Вашего сына.

1. Учитывая блестящие образовательные институты в королевстве, Его Величество желает, чтобы обучение Вашего сына было закончено в нашем королевстве, и в целях Вашего отказа от любых других возможных предложений дарует Вашему сыну с сего дня сроком на три года годовую сумму в две тысячи франков.

2. Карл должен учиться в Гёттингене и там под водительством блестящих преподавателей сего места закончить труд, начатый Вами.

Для меня составляет подлинное удовольствие сообщить Вам о милости нашего монарха, и я буду всегда готов помочь обеспечению Ваших целей своим покровительством на протяжении времени академического обучения Вашего сына.

Вам также даровано два месяца отпуска до Михайлова дня, в который Вы можете устроить свои дела. В консистории Магдебурга получена необходимая бумага для Вашей отставки.

Возвращаю Вам посланные мне бумаги и уверяю в непреходящем моем уважении

Из Касселя мы отправились в Гёттинген.

‹…›

Я могу сообщить об успехах Карла в университете буквально в нескольких словах. Он продолжал все то, чем мы с ним занимались и посещал лекции в Гёттингене вместе со мной. В первом семестре я выбрал для него только два предмета: древнюю историю, читаемую Геереном, и естественную науку, читаемую Майером. Я верил, что при помощи последнего Карл скоро увидит необходимость изучения математики, поскольку несмотря на подготовку и репетиции, на лекциях случалось так, что из-за недостаточной математической подготовки он кое-что не понимал. Однажды после лекции он сказал мне: Я не понимаю этого — я должен учить математику! Я немедленно обеспечил ему эту возможность. Блестящий математик профессор Ф. пришел к нам в тот же вечер, объяснил ему его затруднения и немедленно стал читать ему лекции по высшей математике. Мы с сыном всю жизнь будем уважительно помнить и благодарить этого настоящего друга.

Хорошо известно, что все профессора были совершенно удовлетворены моим сыном, его работой и успехами. Поэтому я процитирую только некоторые из данных о нем заключений, хотя у меня хранятся все.

Юный Карл Витте этой зимой посещал мои лекции по античной истории и географии. Свидетельствую, что он не только исправно посещал их вместе со своим отцом, но и то, что я замечал в нем внимание, происходящее из интереса к предмету, а также глубину восприятия, замечательную для его возраста. Пусть эти многообещающие способности разовьются в должных пропорциях.

Мне доставляет величайшее наслаждение свидетельствовать тот факт, что г-н Карл Витте не только с неослабным рвением и усердием посещал мои лекции по естественным наукам, но и то, что он получил всю возможную информацию по всем отраслям, какую я давал в этих лекциях. И после нескольких экзаменов я полностью убеждён в той способности, которую этот многообещающий юноша уже показал на стольких испытаниях.

Прекрасное состояние его здоровья доказывалось тем, что он ни разу не болел той зимой, хотя вместо того, чтобы проводить за партой два-три часа, как раньше, он занимался теперь и по пять, и по шесть часов в день. И ведь раньше он жил на природе, а теперь работал в помещении. Я предпринимал с ним ежедневные прогулки, но зима в тот год была непривычно дождливой и ветреной. Часто мы выходили прямо в ужасную пургу, чтобы

Когда пришли пасхальные каникулы, мы достали дорожные посохи. Это удивило многих, поскольку все ожидали, что я использую свободное время для повторения с Карлом лекций и подготовки его к следующим экзаменам, а главное для посещения сокровищницы Гёттингена — библиотеки. Наши друзья благоразумно советовали мне поступить именно так, но у них хватило разумности и на то, чтобы выслушать мои контрдоводы.

— Если бы моей целью было демонстрирование Карла, я бы, конечно, остался в городе. Но я не хочу делать из него чудо. Я хочу позаботиться и о его теле, о расширении его кругозора и о сохранении его бодрого духа. У него ещё будет впереди много времени, чтобы учиться.

Во втором семестре Карл посещал лекции Шрадера по ботанике и Тибаута по математике. Вот свидетельство последнего:

Г-н Карл Витте в сем последнем семестре посещал мои лекции по высшей математике, появляясь на них без пропусков и с примерным прилежанием. Признаюсь, я принял его в число моих студентов не без опасения, поскольку непрерывная, абстрактная научная подача материала могла стать несовместимой с его юным возрастом. Но мне еще более приятно иметь возможность сказать, что его живой интерес во всех, даже самых трудных областях моей науки всегда оставался неизменным. В решении поставленных задач в часы, отведенные для упражнений, он никогда не обращался к помощи ни одного студента. Могу уверить в соответствии с самой суровой правдой, что он уже дал явные свидетельства блестящих способностей по математике.

Коллекция растений, классификация и сохранение их составляли для Карла и упражнения, и удовольствие. В то же время он рисовал, изучал игру на пианино и танцы, а также выполнял какие-то механические работы. Он продолжал заниматься древними и новыми языками со мной, на семинарах Гейне, Митчерлиха, Вундерлиха и Диссена, а также с д-ром Зеебоде, все это время продолжая учиться в Гёттингене. И я не буду снова упоминать тот известный всем факт, что все эти господа были Карлом крайне довольны.

Летом в Гёттинген приехал король Иероним[40] и среди прочего посетил Ботанический сад, где с другими студентами-ботаниками находился мой сын. Ляйст увидел его и обратил внимание короля на мальчика. Король захотел поговорить с Карлом. Морио тотчас представил его королю — а потом вскорости и меня — и представил обоим королевским особам. Король любезно разговаривал с нами в течение немалого времени, поощрял моего сына к дальнейшим трудам и уверил его, что при этом всегда готов оказать ему действенное покровительство.

Как только разговор с королем закончился, придворные, как дамы, так и кавалеры стали целовать Карла, словно он превратился в другого человека. Он стоял меж двумя генералами, как триумфатор до тех пор, пока король не прошествовал в карету. Люди из королевского окружения тотчас стали подбивать меня на то, чтобы я испросил у короля добавочную стипендию еще в тысячу или даже несколько тысяч франков, в которой, конечно же, не будет оказано. Но я не стал этого делать, поскольку предпочитал проводить свою жизнь, скорее, ограничивая свои желания, чем назойливо кого-то беспокоя по поводу денег или чинов.

В третьем семестре Карл продолжал заниматься математикой с Тибаутом и естественной историей с Блюменбахом и, если не ошибаюсь, в ту же зиму г-н фон Зекендорф читал лекции по мимикрии, которые Карл тоже посещал.

В четвертом семестре была химия у Штромайера, и по большому настоянию Тибаута — математический анализ. Вот свидетельство об успехах в этой науке, крайне сложной для мальчика, не достигшего 12 лет.

Г-н Карл Витте в летний семестр 1812 года посещал мои лекции по матанализу и высшей геометрии. Несмотря на встретившиеся ему значительные трудности, которые неизбежно возникают в занятиях этими отраслями теоретической математики, как по объему, так и по сложности, он проявил себя как неустанный труженик и внимательный слушатель, каким был и на предыдущих занятиях. Специальный экзамен на основе моих лекций дал ему дополнительные возможности представить убедительные доказательства, исключающие любые сомнения в ясности, беглости и полноте применяемых им знаний, равно как и в способности достойно выразить суть предмета.

В пятом семестре Карл посещал лекции Майера по гониометрическим инструментам, Штромайера по реагентам и химическим аппаратам, Хаусмана по минералогической терминологии и систематике, и Тибаута по дифференциальному и интегральному исчислениям.

В течение этой зимы Карл написал свою первую небольшую работу по высшей математике. Тибаут сам определил ему проблему и даже закрыл данные по ней, так что Карл нигде не мог найти о ней никакой информации. Однако его маленький труд всюду был встречен с одобрением. Многие были особенно счастливы получить инструмент, придуманный и нарисованный сыном для механического рисования кривых, поскольку он наглядно доказывал быстроту его восприятия, знание механики и репрезентативные

В шестом семестре Карл брал уроки практической геометрии у Тибаута, посещал лекции Майера по теории света и цвета. Также он занимался французской литературой у Виллерса и минералогией у Хаусманна. В седьмом — политическую историюя у Геерена и у него же — обзор древней истории.

Прошлым летом Тибаут заявил мне, что мой сын больше ничему у него выучиться не может. До этого я хотел, чтобы Карл имел возможность повторить свои математические штудии, но Тибаут уверял, что, судя по многочисленным тестам, Карл совершено закончил своё математическое образование. Я был против и того, чтобы он изучал другие отрасли математики, особенно высшей, и категорически возражал, когда он в свои 11 лет начал аналитическую и высшую геометрию, и, тем более, интегральные и дифференциальные исчисления. Но Тибаут настаивал на том, что Карл обладает достаточными способностями и желанием заниматься этим, а «что человеку делать нравиться, то для него нетрудно». Я позволил заниматься и тем, и другим с большим опасением, и с двумя условиями: 1. Чтобы он мог оставить занятия, если поймет, что они для него слишком трудны 2. Что ему будет позволено приступить к ним в другой раз, если он не овладеет предметом в совершенстве. Тибаут согласился, правда, с насмешливым замечанием, что условия эти излишни, поскольку надобности в них не возникнет, в чём и оказался прав.

Гораздо более важным для меня был его отеческий совет попросить Гаусса о частных лекциях для Карла. Гаусс знал Карла, но по моей просьбе все-таки еще проэкзаменовал его очень тщательно, после чего заявил: «Он не вынесет из лекций ничего больше, даже из частных. Но я дам ему ряд лекций по латинским, итальянским и французским авторам, которые занимались отраслями высшей математики самым глубоким образом. Он может просто прочесть их для себя!» Я задрожал, ибо Карлу было всего 13.

— Но, профессор, — возразил я, — там много того, чего он не сможет понять!

— Много? Нет. Возможно, что-то и не поймет, но в этом случае я помогу ему. Впрочем, я уверен, у него не будет причин просить о помощи часто.

Гаусс тоже оказался прав. Сын понял почти всё. Каньоли он взял полностью, а несколько отрывков, кажется, всего три, в «Высшей механике» Пуассона, которые он счёл туманными, ему, считая их весьма важными, письменно объяснил Гаусс. Даже этот великий учёный проявлял к сыну интерес и симпатию.

Хотя Карл не учился больше у Тибаута, последний не терял его из виду.

— Позвольте ему заниматься, чем он хочет, — однажды сказал он мне. — Мне любопытно посмотреть, на что же падет его выбор.

Тогда я открыл ему, что сын работает в области тригонометрии, но это должно оставаться в секрете, поскольку ребёнок ещё не знал, позволят ли время и обстоятельства закончить ему эту работу. Тибаут был рад услышать это и повторил:

— Пусть делает то, что нравится!

Когда работа была закончена, он прочёл её и в целом одобрил, правда, отцензурировав ряд пунктов, за какие Карл как раз очень переживал. Никогда ещё сын не работал с такой радостью, мощью ума и неутомимостью, как над этой самим себе поставленной задачей.

Работа эта увидела свет в 1815, когда мы жили в Гейдельберге. К моему удивлению скоро я обнаружил обзор ее у Тибаута, в котором профессор высказался совершенно в ином духе, чем раньше. Вместо любви появилась ненависть, вместо дружеской корректировки жесткая критика, а вместо человеческого расположения к юности автора (которому было всего 13,5, — которые Тибаут почему-то назвал шестнадцатью) — желчь, я сказал бы даже язвительные упреки. Вместо представления ясности смысла этой работы получилось злобное искажение. Тибаут очень обидел нас этой подлостью, но мы все равно не забыли его минувшей любви.

От Его Величества я получил пролонгирование моего пенсиона еще на 4 года с любезным разрешением использовать его, как мне будет угодно ради моего сына. Чтобы получить просроченные выплаты за последние 7 месяцев мы должны были отправиться в Брауншвейг, где были представлены герцогу, хотя он уже собирался отбыть. Он долго и любезно говорил с нами и пытался впечатлить Карла желательностью поездки в Англию, где герцог мог бы рекомендовать его своим родственникам, с помощью которых сын мог бы изучать там всё достойное внимания. Просроченная часть денег была мне выплачена в тот же день.

Не менее добры ко мне оказались и в Ганновере, хотя и справедливо искали доказательств знаний Карла. Незадолго перед этим он прочел несколько лекций господам в Зальцведеле по математике, и они были восприняты самыми лучшими людьми города с большим одобрением. Карл предложил сделать то же самое и в Ганновере и честно поинтересовался темами. Ему предложили шесть: 1. Алгебра 2. Геометрия 3. Аналитика 4. Аналитическая тригонометрия 5. Дифференциальные исчисления 6. Интегральные исчисления. 3 мая 1814 года он прочел свою лекцию в огромной аудитории Гимназиума.

Собрались величайшие учёные города. Они знали, что сын получил темы только вчера как и то, что вчера же он находился в свете до поздней ночи. Он говорил совершенно просто, но при этом столь ясно и на таком прекрасном немецком, что некоторые подходили прямо к кафедре, ибо им казалось невозможным, чтобы юноша говорил не по бумажке. Потом они сами улыбались своей ошибке. Но Карл, заметив их подозрение, сошел с кафедры и продолжил лекцию в зале, лишь изредка поглядывая на свои записи. Аплодировали все и с энтузиазмом. Губернатор любезно предложил нам даже немного больше положенного. Герцог Кембриджский лично уверил нас в своей милости и рекомендациях, которые получит Карл, если соберется отправиться в Англию. Гессен тоже выплатил всё, что я справедливо требовал. Даже курфюрст герцог Брауншвейгский заинтересовался нами. Несколько раз мы были приглашены ко двору, где нас принимали с большой добротою.

В восьмом семестре Карл продолжил заниматься высшей математикой,

Мне доставляет удовольствие подтвердить тот факт, что г-н Карл Витте в этот летний семестр не только посещал мои лекции по аналитической химии и практические занятия в лаборатории, связанные с этими лекциями, причём, с достойнейшим трудолюбием и рвением, какие были выказаны им ещё раньше на моих лекциях по теоретической химии, но и предоставил мне многократные доказательства своего блестящего знания химии в виде отличного исполнения химических опытов, основанного на знаниях, полученных на лекциях, равно как и тонкого исследования химических элементов, даваемых для домашних работ.

В этом семестре мы часто говорили с сыном о том, что он станет изучать в будущем. Если бы мое намерение состояло в том, чтобы прославить его как можно скорее, я позволил бы ему продолжать работы по математической физике, химии, естественной истории и минералогии, ибо ко всем этим наукам он имел сильное расположение. Но я опасался, что глубокие исследования, связанные с этим, не пойдут на пользу его нежному возрасту. Более того, если бы он продолжил путь, на который встал, ему нужно было бы стать профессором, а это никак не согласовывалось с моим желанием. Поэтому я решил, что он будет развивать другие стороны своего сознания, которые пока лежали незатронутыми, и что потом (в 18 лет) он сам выберет себе дело. В соответствии с этим я предложил ему дипломатию, которую следовало начать с изучения права. Его прошлые занятия блестяще подготовили его к дипломатическому поприщу, и потому все одобрили этот мой план.

Только Тибаут, который раньше подталкивал меня к этому пути, был огорчен, поскольку его наука теряла моего сына.

— Он сможет вернуться к ней позже, отвечал я, — поскольку он еще очень, очень молод. Если он разочаруется в дипломатической карьере, то несомненно вернется к математике.

Во время путешествия в Вецлар несколько членов философского факультета в Гиссене долго и внимательно разговаривали с Карлом. Затем мы были приглашены на обед хорошо известным профессором Дином Шауманном, и у него нашли избранное общество. Неожиданно все подняли бокалы и выпили за здоровье Карла, называя его Doctor noster! а Дин, крепко обняв его, вручил следующую подписанную им бумагу. Все присутствующие плакали от радости.

Carolo Witte, Doctori nostro!

Мой дорогой юный друг!

Как все, я давно знаю о Вас. Но только в эти счастливые дни, когда я действительно увидел, насколько Вы способны, я понял, что Вы уже совершенно готовы к самостоятельной жизни. Я понял это с искренней радостью. Господь благословил редкостные усилия Вашего достойного отца. Это отец, который воплотился в сыне!

Мои уважаемые коллеги и я разделяем эту отеческую радость и хотим публично чествовать и Вас, мой друг, и Вашего отца в Вас.

Посему я вручаю Вам официальную бумагу о том, что вчера философский факультет единодушно вотировал присуждение Вам степени доктора философии и высылку диплома как только он будет напечатан.

Мне доставляет редчайшее наслаждение быть первым, кто скажет Вам: Salve, salve, Doctor carissime!

А вот текст самого диплома:

Юноше, который по знаниям и замечательной скромности является уже мужчиной — для того, чтобы в одно время с сыном почтить и отца, которому сын обязан всем — к чести нашего университета даруется степень доктора философии и так далее, и тому подобное… [41]

В Марбурге Ульманн-старший и его коллеги были счастливы присужденной Карлу степени. Ульманн уверил меня, что если бы это не произошло в Гиссене, то университет Марбурга непременно присудил бы Карлу эту степень…

‹…›

Приложение 1

Клод Адриан Гельвеций

О воспитании[42]

В каждой стране искусство формировать людей так тесно связано с формой правления, что какое-либо значительное изменение в общественном воспитании вряд ли возможно без изменений в самом государственном строе. Искусство воспитания есть не что иное, как знание средств для образования более крепких и сильных тел, более просвещенных умов и более добродетельных душ.

‹…›

Мы столь далеки от всякой реформы в деле воспитания, что я не буду входить в подробности, всегда скучные, когда они бесполезны. Я замечу только, что мы не соглашаемся в этой области даже на изменение наиболее грубых и наиболее легко исправимых злоупотреблений. Кто сомневается, например, в том, что для получения всего, что человек в состоянии дать, он должен наилучшим образом распределять свое время? Кто сомневается в том, что успех зависит отчасти от умелого пользования временем? И кто, убедившись в этой истине, не замечает с первого же взгляда, какие перемены можно было совершить в общественном воспитании?

Так, необходимо посвятить некоторое время разумному изучению родного языка. Как нелепо терять восемь или десять лет жизни на то, чтобы изучить мертвый язык, который забывается сейчас же по окончании школы, потому что он почти совершенно непригоден в обыденной жизни? Напрасно мне возразят, что если молодых людей так долго держат в гимназиях, то не столько для изучения латыни, сколько для того, чтобы внушить им привычку к труду и прилежанию. Разве нельзя было бы для достижения этой цели предложить им занятие менее неблагодарное и неприятное? Неужели не боятся притупить в них ту природную любознательность, которая одушевляет нас в ранней молодости? Насколько укрепилась бы эта любознательность, если бы бессмысленное изучение слов заменили изучением физики, истории, математики, нравственности, поэзии и т. д.? Мне могут сказать, что изучение мертвых языков выполняет отчасти эту задачу.

Оно требует переводов и пояснений авторов; оно наполняет, следовательно, головы людей идеями, содержащимися в лучших произведениях древности. На это я отвечу, что нет ничего более нелепого, чем посвящать много лет тому, чтобы вложить в память немногие факты или идеи, которые с помощью переводов можно запомнить в два-три месяца.

Следовательно, единственная выгода, получающаяся от восьми или десяти лет занятий, сводится к весьма сомнительному знанию тех тонкостей латинского языка, которые теряются в переводе. Я говорю, весьма сомнительному знанию, потому что, как бы человек ни изучал латинский язык, он никогда не будет его знать лучше родного. Но если среди наших ученых очень мало людей, чувствующих красоту, силу и изящество французского языка, то почему же они лучше почувствуют красоту языка латинского?

И нельзя ли предположить, что их знание основано на нашем невежестве, нашей доверчивости и их смелости? Если бы можно было вызвать души Горация, Вергилия и Цицерона, то не показались ли бы им самые блестящие речи наших риторов написанными на почти непонятном наречии? Тем не менее, оставив в стороне эти сомнения, я готов предположить, что по окончании школы молодой человек окажется весьма сведущим в тонкостях латинской речи; но, признав это, я все же должен спросить, нужно ли платить за такое знание восьмью или десятью годами труда и не лучше ли было бы употребить эти годы ранней молодости, когда любознательность не подавляется никакой страстью и когда, следовательно, мы более способны к прилежанию, — не лучше ли было бы эти годы, отданные на изучение слов, употребить на изучение других фактов, особенно относящихся к нашей будущей возможной деятельности? Я не согласен с крайностями лиц, утверждающих, что молодой человек должен ограничиваться исключительно изучением наук, подходящих к его положению. Образование юноши должно дать ему возможность выбирать между различными путями; гений должен быть свободен. Существуют знания, необходимые для каждого гражданина; таково знание принципов нравственности и законов своего государства. Все мои требования сводятся к тому, чтобы память молодого человека заполнялась идеями и предметами, относящимися к его вероятному поприщу. Крайне нелепо давать совершенно одинаковое образование трем людям, из которых один сделается маленьким чиновником в министерстве финансов, а два других займут высшие посты в армии, в юстиции или в управлении государством. И можно ли смотреть без удивления на то, что они занимаются одними и теми же науками вплоть до шестнадцати— или семнадцатилетнего возраста, т. е. до того момента, когда они вступят в свет и, отдавшись удовольствиям, часто становятся уже неспособными к прилежанию?

Рассмотрев хорошенько идеи, которыми заполняют память молодых людей, и сравнив их воспитание с тем положением, какое им предстоит занять, мы найдем его столь же нелепым, сколь нелепым было бы воспитание греков, если бы они учили только игре на флейте тех своих юношей, которых они затем посылали на олимпийские игры для состязания в борьбе или в беге.

Но, скажут мне, если можно сделать гораздо лучшее употребление из времени, посвященного образованию, то почему не пытаются сделать это? Чему приписать такое равнодушие? Почему уже с самого детства в руки будущего живописца вкладывают карандаш? Почему в этом же возрасте будущему музыканту дают скрипку? Почему оба артиста получают в этом случае воспитание, отвечающее их искусству, и в то же время с таким пренебрежением относятся к воспитанию государей и вельмож и вообще всех лиц, которые призваны занимать высокие должности? Неужели же неизвестно, какое сильное влияние имеют добродетели и особенно просвещенность высокопоставленных лиц на счастье или несчастье государств?

Почему же предоставлять случайностям столь важную для управления сторону? Без сомнения, отвечу я, в школах есть много просвещенных преподавателей, хорошо знакомых как с недостатками воспитания, так и со средствами для их излечения, но что могут сделать они без помощи правительства? Но правительства мало заботятся об общественном воспитании. В этом отношении нельзя сравнивать большие государства с небольшими республиками. В больших государствах редко чувствуется нужда в великих людях, большие государства держатся своей собственной массой. В ином положении такие республики, как, например, Лакедемон. С гордостью граждан она должна была отражать наступление бесчисленных азиатских войск. Спарта была обязана своим спасением тем великим людям, которые рождались один за другим для

Но, возразят мне, среди самых сильных государств не найдется ни одного, которое время от времени не испытывало бы потребности в великих людях. Несомненно, но так как эта потребность не является обычной, то ее и не стремятся удовлетворить. Великие государи не обладают добродетелью предусмотрительности. Высокопоставленные люди здесь слишком заняты, чтобы следить за общественным воспитанием, и потому пренебрегают им.

Кроме того, как много препятствий ставят в этих больших государствах личные интересы делу создания гениальных людей! Конечно, здесь возможно создание людей образованных, ничто не мешает молодым людям уже с ранней юности заполнять память идеями и предметами, имеющими отношение к их будущей должности; но никогда здесь не вырастут гении, ибо все эти идеи и предметы остаются бесплодными, если их не оплодотворяет любовь к славе. Для воспламенения этой любви необходимо, чтобы слава, подобно деньгам, могла обмениваться на множество удовольствий и чтобы за заслуги воздавались почести. Но справедливое распределение почестей не в интересах сильных мира сего: им невыгодно приучать гражданина смотреть на их милости как на обязательную плату за его таланты. Поэтому они редко награждают по заслугам; они понимают, что, чем меньше зависящие от них люди достойны благодеяний, тем благодарнее они будут. Словом, несправедливость часто играет решающую роль при раздаче наград, и в связи с этим любовь к славе угасает во всех сердцах.

Вот главные причины, почему в больших государствах ощущается недостаток в великих людях, почему там к ним равнодушны и почему так мало заботятся о народном воспитании. Но как ни велики в этих странах препятствия реформе общественного воспитания, все же они не являются непреодолимыми в государствах монархических, т. е. в большинстве европейских государств. Они непреодолимы лишь в государствах абсолютно деспотических, в государствах Востока. Как возможно усовершенствовать воспитание в этих странах? Никакое воспитание невозможно без определенной цели; единственная же цель воспитания, как я уже говорил, это сделать граждан более сильными, более просвещенными и добродетельными и, наконец, более способными работать на благо того общества, в котором они живут.

Но в государствах деспотических деспотам постоянно кажется, что общественные интересы противоречат их личным, и это не позволяет им принять систему воспитания, отвечающую общественной пользе. Словом, в этих странах отсутствует цель воспитания, а следовательно, и само воспитание. Напрасно было бы желать свести его к умению нравиться государю: разве возможно построить план воспитания на всегда несовершенном знании характера властелина, который может умереть или характер которого может измениться до окончания воспитания? В этих странах нужно сначала улучшить воспитание государей, чтобы затем плодотворно работать над воспитанием народа. Но трактату на эту тему нужно было бы предпослать еще более трудное исследование о том, насколько возможно уничтожение крупных препятствий, которые всегда ставятся личными интересами на пути хорошего воспитания монархов.

Эта этическая проблема, по-видимому, неразрешима в государствах с абсолютной властью, каковыми являются государства Востока. Ревниво оберегая право управлять от имени своего господина, визири всегда будут держать султанов в постыдном и непреодолимом неведении: они всегда будут отстранять от них человека, который мог бы просветить их. Если даже воспитание самих государей предоставлено случаю, то кто же позаботится о воспитании частных лиц?

Если какой-нибудь отец желает здесь возвышения своих сыновей, то, так как он знает, что ни познания, ни таланты, ни добродетели не откроют им дороги к благам жизни, что государи не нуждаются в людях просвещенных и знающих, он не станет и требовать от своих детей ни знаний, ни талантов; более того, он будет смутно понимать, что при таком правительстве нельзя быть безнаказанно добродетельным. Поэтому-то все его этические правила сведутся к нескольким расплывчатым положениям, которые, будучи слабо связанными между собой, не смогут дать его сыновьям ясных идей о добродетели; он будет страшиться слишком строгих и точных правил в этой области. Он понимает, что слишком суровая добродетель может повредить их счастью; и если, как говорит Пифагор, две вещи делают человека подобным богам: жить на благо общества и говорить правду, то нет сомнения, что человек, который захотел бы подражать богам, был бы преследуем людьми.

Таков источник противоречия между теми нравственными предписаниями, которые даже в странах с деспотическим правлением отцы вынуждены в силу обычая давать своим детям, и поведением, которое они им рекомендуют. Отец говорит детям как общее правило: «Будьте добродетельны». Но он невольно развивает это положение следующим образом: «Не доверяйте добродетели, будьте робкими и осторожными негодяями и имейте добродетели, как говорит Мольер, лишь настолько, чтобы вас не повесили». Как возможно в подобных государствах совершенствовать ту часть воспитания, которая заключается в развитии добродетели? Не существует такого отца, который, не впадая в противоречие с самим собой, мог бы отвечать на настоятельные доводы по этому вопросу своего добродетельного сына.

Чтобы пояснить эту истину на примере, предположим, что некий отец предназначает своего сына к управлению какой-нибудь провинцией, наделяя его званием паши, и что, готовый занять это место, сын говорит ему: «Отец, принципы добродетели, приобретенные мной в детстве, взросли в душе моей. Я еду управлять людьми: их благо будет моей единственной заботой. Я не буду выслушивать богача с большей благосклонностью, чем бедняка; оставаясь глухим к угрозам сильного притеснителя, я всегда буду слушать жалобы притесняемых, и справедливость будет руководить мной в моих решениях». — «О, сын мой! Как пристал твоей юности энтузиазм добродетели! Но возраст и осторожность научат тебя умеренности. Конечно, нужно быть справедливым; но сколько нелепых прошений придется тебе выслушивать! На какое множество мелких несправедливостей придется тебе соглашаться!

Если ты будешь вынужден отказывать иногда лицам высокопоставленным, то какими любезностями тебе нужно будет сопровождать твои отказы! И как бы высоко ты ни стоял, одного слова султана достаточно, чтобы снова погрузить тебя в ничтожество и смешать с толпой самых презренных рабов; ненависть любого евнуха может погубить тебя; помни, что ты должен щадить их…» — «Как! чтобы я стал терпеть несправедливость! Нет, отец

Моя добродетель уничтожает твои надежды; она становится тебе ненавистной, и твоя обманутая надежда называет ее безрассудством. Но я взываю к тебе еще раз; исследуй глубины своей души и ответь мне. Если бы я пожертвовал справедливостью ради своих личных склонностей, ради удовольствий, ради прихотей какой-нибудь одалиски, разве не стал бы ты тогда настоятельно напоминать мне о строгих правилах добродетели, которым меня научили в детстве? Почему же твое рвение гаснет, когда эта самая добродетель приносится в жертву приказаниям султана или визиря? Я решусь сказать тебе, почему: потому что блеск моего величия — недостойная плата за низкое повиновение — должен упасть и на тебя; поэтому-то ты и закрываешь глаза на преступление; если бы ты мог осознать его, то — я взываю к твоей правдивости — ты вменил бы мне справедливость в обязанность».

Ясно, что, прижатый к стене такими доводами, всякий отец должен был бы заметить явное противоречие между принципами здравой морали и поведением, которое он рекомендует своему сыну. И он должен был бы признать, что, желая возвышения своего сына, он в то же время смутно желал, чтобы, предавшись заботам о своем возвышении, его сын пожертвовал даже справедливостью.

В азиатских государствах, где из тины рабства извлекают раба, чтобы повелевать другими рабами, подобное желание должно быть свойственно каждому отцу. И кто в этих странах стал бы пытаться составить план добродетельного воспитания, которого все равно никто не даст своим детям? Было бы безумием желать создавать здесь великодушные души, ибо люди в этих странах бывают порочными не в силу врожденной испорченности, а потому, что преступление здесь награждается, а добродетель наказывается. Чего, наконец, ожидать от народа, в котором добродетельными можно назвать лишь людей, готовых сделаться ими при иной форме правления, где никто не одушевлен сильной любовью к общественному благу и потому никто не может быть истинно добродетельным.

В государствах деспотических нужно отказаться от надежды создать людей, выдающихся добродетелями или талантами. Иначе в государствах монархических. Здесь, как я уже говорил, можно рискнуть на такое предприятие с некоторой надеждой на успех; но в то же время приходится признать, что успех будет тем сомнительнее, чем больше монархическая форма правления будет приближаться к форме деспотической или чем испорченнее будут нравы.

Я не буду больше распространяться на эту тему и ограничусь тем, что напомню тому усердному гражданину, который захотел бы создать людей добродетельных и просвещенных, что вся задача совершенного воспитания сводится, во-первых, к тому, чтобы установить, какие идеи и предметы следует вкладывать в память молодых людей в зависимости от различных положений, в которые ставит их судьба, а во-вторых, определить наиболее верные средства, чтобы зажечь в них стремление к славе и к общественному уважению.

Когда обе эти задачи будут разрешены, тогда великие люди, бывшие до сих пор результатом слепого стечения обстоятельств, станут результатом деятельности законодателя; тогда, оставив меньше места случаю, совершенное воспитание сумеет бесконечно увеличить в больших государствах число талантливых и добродетельных людей.

Приложение 2

Карл Витте[43]

Отец сего необыкновенного мальчика, о котором уже года два пишут в публичных листках, недавно был в Касселе и обедал у французского министра барона Рейнгарда. Идучи домой вместе с доктором Витте, я[44] говорил с ним очень много о маленьком его Карле, которого весьма хотелось мне видеть.

Нетерпеливо ожидал я следующего утра. Отец и сын пришли ко мне. Я гачал говорить с Карлом по-французски. Ответы его были умные и скромные. Тоненький детский голосок его приводил меня в восхищение.

На столе у меня лежала книжка Leçons de litterature et de morale[45], изданная Ноэлем и Делапласом. Я раскрыл её наудачу и подал Карлу. Оюбезный малютка выразительно и с чувством прочитал ответ байоннского коменданта Карлу IX, который велел ему умертвить протестантов. Без всякого приготовления перевёл он письмо сие очень исправно. Я не мог не удивляться прекрасному его произношению на французском и немецком языках. Не замечая похвал моих, он продолжал чистым и внятным английским языком отвечать на предлагаемые ему от меня вопросы. У меня не случилось на ту пору никакой английской книжки. Мы говорили о пребывании его в Касселе, об охоте его к учению и проч.

Дошла очередь до итальянского. По непривычке моей изъясняться на сем языке, сам отец вступил в должность испытателя. Тут опять выбор слов и выговор оных в ответах любезного Карла превзошли моё ожидание. Греческих и латинских книг при мне тогда также не было.

Между тем как маленький гость мой завтракал в другой комнате, я разговаривал с отцом об удивительных способностях его сына. Он объявил мне свои намерения в рассуждении образования сего единственного дитяти, и сообщил мне следующие за сим приложения:

Статья, из которой извлечение здесь помещено, написана от имени полковника фон дер Остена и напечатана в Минерве с тем намерением, чтобы склонить великодушных людей уделить что-нибудь на воспитание Карла. Отец его, человек недостаточный, живёт в Лохау, блих Галле, где имеет он место приходского священника. Но теперь требуемая помощь уже более ненадобна. Вестфальский министр внутренних дел граф Воолфрадт уведомил доктора Витте, что король Иероним назначил на трехлетнее обучение сына его в Гёттингентском университете по 2000 франков ежегодно.

Упомянутые выше приложения состоят из пяти свидетельств о дарованиях и сведениях Карла. Из письма Виланда к доктору Витте, от 24 июня 1810 года, видно, что отец и сын были весьма благосклонно приняты герцогом и герцогинями Веймарскими, и что Виланд берет великое участие в воспитании редкого мальчика. В данном от Лейпцигского университета за подписанием ректора свидетельстве сказано между прочим, что знания десятилетнего Карла Витте сделали бы честь и осьмнадцатилетнему юноше; что он переводит не механически, но с особливою разборчивостью и весьма рассудительно как прозаических писателей, так и стихотворцев с французского, итальянского, английского, латинского и греческого языков; что он представил тому удивительные опыты перед знатоками и недавно в присутствии короля Саксонского и всего двора Его Величества; что с великою для себя пользою читал книги об истории, о древностях, о древней и новой географии, и творения знаменитых пиитов; что сии знания не суть плод вредных и даже пагубных для здоровья усилий, и сто по строгом испытании маленький Карл оказался совершенно достойным студенческого звания. — [46]