Грёзы о жестоком

Водоросль

Наш отдых на курорте пошел совсем не по плану. Стоило нам распаковать свои вещи и пойти веселиться у моря, как выяснились новости о появлении в этом регионе смертельной болезни неизвестного происхождения. Каким же образом это выяснилось? А таким, что симптомы этой болезни начали проявляться у меня.

При нормальных обстоятельствах эта болезнь никак не дает о себе знать, и больной может хоть всю жизнь беспечно расхаживать вокруг, не замечая никаких проблем. Но стоит больному прикоснуться к воде – а конкретно, морской воде – и его легкие начинают разрушаться. Если не принять никакие меры, довольно быстро и очень болезненно.

У этой болезни есть как и стандартные, часто встречающиеся и в других случаях симптомы, так и характерные особенности, причем одна из них начинает проявляться незамедлительно. При первом контакте с морской водой у больного тут же начинается рвота твердой и склизкой сине-зеленой массой неизвестного происхождения (что очень неприятно испытывать на себе, как я вам скажу). Далее у больного начинается сыпь по всему телу, которая, однако, не вызывает никакого зуда. Но эта сыпь имеет характерный цвет – сине-зеленый. Она отличается от других типов тем, что распространяется по коже больного продолговатыми линиями. А после сыпи наступает кислородное голодание и смерть.

Хотя эта болезнь была обнаружена сравнительно недавно, она уже получила свое собственное название в простонародье. До боли простое и идиотское название – «Водоросль». В честь внешнего вида сыпи и рвоты, которые эта болезнь вызывает.

Когда мы пришли на пляж, я тут же прыгнул в воду, не теряя времени, и сразу же чуть не утонул от внезапного потемнения в глазах. Рвота началась уже в воде, и закончилась лишь через несколько минут после того, как меня оттащили на берег. Когда мы вернулись в отель, мое тело уже было полностью покрыто водорослевой сыпью.

Что же делать больному после этого? Главный приоритет – больше не контактировать с морской водой. Совсем. Как ни странно, даже дыхание морским воздухом после проявления «Водоросли» больным противопоказано. Вместо этого больной соблюдает постельный режим и принимает обычные лекарства против воспаления легких. Для устранения сыпи ничего делать не надо – она проходит сама безо всяких вмешательств.

Не могу понять, спасут ли меня все эти лекарства. В первые несколько дней жжение в горле начало спадать, да и водорослевая сыпь была уже не такой яркой. Я даже хотел вернуться обратно на море с остальными, но они твердо сказали – нельзя. Поэтому я смотрел на море из окна, лежа на кровати в своем номере. Это все, что мне оставалось.

Лекарства больше не помогают, и сегодня мне стало еще хуже, чем в первый день. Сыпь на моей коже сияет все ярче с каждым часом, и я чувствую, как она давит на мое тело. Я больше не могу говорить – жжение в горле стало невыносимым, будто в моих голосовых связках без устали кипятится кровь. Я чувствую, что это жжение скоро доберется и до моих легких.

Пока мое тело восстает против меня, я наблюдаю из окна, как остальные весело проводят время у моря. Кто-то из них строит песочные замки из песка, кто-то купается или играет в волейбол. На самом деле я их не виню. В конце концов, что им остается, кроме как оставить меня одного в кровати? Море мне противопоказано. Я не могу к ним присоединиться.

Мне уже предлагали вернуться домой. Болезнь продолжает прогрессировать – я уже чувствую онемение в конечностях. Я едва могу пошевелить ногами. Я не могу больше находиться рядом с морем. Я знаю, что рано или поздно меня увезут отсюда силой.

Но я так не хочу уезжать. По правде говоря, все эти дни, проведенные в кровати, я думал только об одном – о том, как сильно я хочу снова погрузиться в морскую соленую воду. Всего один маленький заплыв перед уездом не должен мне повредить. Я ведь не подходил к морю уже столько дней. Должно быть, мне становится хуже от чего-то еще.

С найденной решимостью я выхожу из своего номера, с трудом перебирая ногами. В коридоре отеля на удивление безлюдно. Медленными, тяжелыми шагами я дохожу до двери, ведущей наружу. Я почти у цели. Сейчас я выйду на пляж, и через несколько минут я уже погружусь в воду. Мне осталось совсем немного. Соленый морской ветер уже дует мне в лицо. Я уже почти…

Голод

Я голоден. Я очень голоден. Мне кажется, я ничего не ел уже как минимум неделю.

Я пытаюсь найти в своем доме хоть что-то съедобное, но, как назло, все полки в моем холодильнике практически пустые. Ну, почти все. На одной из полок лежит мешок с размороженным фаршем. Не знаю, какого этот фарш происхождения. Кажется, он лежит тут уже какое-то время – даже сквозь мешок можно почувствовать очень неприятный запах. Не уверен, что его безопасно есть, но, думаю, я смогу что-нибудь придумать.

Я достаю мешок с фаршем из холодильника и ставлю его на стол. Он отвратителен. Его вид, его цвет, его текстура – все, связанное с этим мешком, уже начинает вызывать у меня рвоту. Несмотря на это у меня урчит живот. Вонючий сок с кусков перемолотого мяса просачивается через рваный пакет и собирается в лужу на столе. Мне придется очень постараться, чтобы сделать из этого что-то съедобное.

Выискивая в своем холодильнике хоть что-то, из чего я смогу сделать гарнир к фаршу, я размышляю, как же я этот фарш приготовлю. Может, пожарю? Или его будет безопаснее сварить? Ничего для гарнира не нашлось, мне что, придется есть его просто так?

Я потратил на поиски долгих несколько минут, но не нашел в холодильнике ничего, чем дополнил бы фарш, кроме пары ломтиков хлеба. Хлеб был примерно в таком же состоянии, как и фарш – засохший, заплесневевший, со следами от укусов чуть ли не на половину куска. Ничего не поделать. Придется справляться и так. Я достаю сковородку и ставлю ее на плиту.

Я начинаю распаковывать фарш из мешка, а масло на сковородке уже вовсю шипит. И как только я собрался нести его до плиты, я ощутил кошмарный укол боли в животе, сопровождающийся громким урчанием. Я не могу ждать, пока фарш потушится. Даже какие-то жалкие пять минут. Я очень, очень голоден.

Поэтому мне остается только одно. Я возвращаюсь к столу, достаю заплесневевший хлеб из пакета и кладу на него гнилой фарш. Его куски вываливаются на стол с отвратительным хлюпаньем. Я поднес «бутерброд» ко рту и замешкался. Его нельзя есть, он отвратителен, он странного цвета…

Я делаю укус и тут же чувствую приступ непреодолимой тошноты. Я не замечаю ничего, кроме вкуса и запаха гнили, а куски жирного испорченного мяса прилипают к моим зубам и деснам. Я будто набрал в рот целую кучу червей, и теперь они извиваются у меня между зубами. Я проглатываю и тут же делаю еще один укус.

Кусая бутерброд и с трудом сдерживая рвоту, я замечаю – голод пропал. Я больше не чувствую боли в животе, мой желудок больше не пытается переварить самого себя. Задумавшись об этом, я также заметил, что бутерброд закончился. На тарелке остались только прилипшие куски гнилого мяса и крошки с плесенью.

Хотя я смог выжить за счет этого мерзкого фарша, я уже чувствую – мне становится плохо. Чувство сытости быстро сменилось приступами режущей боли, и, кажется, у меня уже появляется слабость в ногах.

Должно быть, я еще не наелся. Я достаю еще пару кусков хлеба и снова тянусь к мешку с фаршем.

Ухо

Хорошо ли вы знаете о строении такого маленького и неприятного насекомого, как таракан? Если быть точнее, рыжий таракан.

Взрослые особи могут достигать до 16 миллиметров в длину. Самцы рыжих тараканов отличаются более узкой формой тела, в то время как самки – более широкой формой тела. У рыжих тараканов есть крылья, хотя по каким-то причинам они не используют их для полета. В среднем особи рыжих тараканов достигают своей взрослой стадии за 60 дней. Еще не повзрослевшие особи отличаются более темным окрасом и отсутствием крыльев. Рыжие тараканы в среднем живут до 30 недель, или примерно до 7 месяцев.

Мне все это пришлось узнать, пока я искал в интернете, каким ядом лучше выводить тараканов из своей квартиры. Вообще-то я совсем не хотел знать ничего, кроме самого эффективного препарата для истребления тараканов, но вместо этого насмотрелся и на картинки, и на текстовые описания этих отвратительных созданий. А их вида, знаете ли, мне хватает и в повседневной жизни.

На самом деле удивительно, как мало я знал о ползающих тварях, которых видел в таких больших количествах каждый день. В своей квартире я, наверное, видел тараканов везде – в каждой точке своего ветхого и унылого пространства. На стене над своей кроватью, пока я безуспешно пытался уснуть излишне светлой летней ночью. На кухне, рядом с кастрюлей, в которой я готовил себе суп на ужин. Внутри душевой кабины своей ванной комнаты, пока я чистил зубы утром. На столике со всякой всячиной в прихожей, пока я собирался выходить в университет, ужасно при этом опаздывая. Все это, возможно, со стороны звучит не так страшно. Не заставляет вас паниковать так же сильно, как паниковал я, когда увидел во всех этих местах тараканов. Но есть и более страшное место, в котором я однажды нашел таракана. Мое левое ухо.

Если таракан заползает тебе в ухо, пока ты в сознании, поначалу даже трудно понять, что это произошло. Сначала у меня за ухом появилось надоедливое, щекотливое ощущение на коже – будто кто-то по ней бегает. Я подумал, может, меня досаждает комар или какая-нибудь мошка? И как только я потряс головой, чтобы избавиться от этого ощущения, это бегающее что-то в панике с молниеносной скоростью перебежало прямо внутрь моего уха. Сопровождается это резким, сильным и неожиданным уколом боли – будто ватная палочка во время чистки уха зашла слишком далеко. В приступе паники я попытался успокоить себя – а может, мне показалось, а может, у меня просто внезапный приступ отита? Но потом во время движения головой я заметил, что что-то внутри моего уха движется вместе со мной.

Примерно к этому моменту и пришло осознание того, что у меня в ухе теперь сидит таракан. Вот я притаился, внимательно наблюдая за движениями внутри своего уха, ничего там не заметил, и снова начал цепляться за надежду на то, что мне все это попросту показалось. Вот я двинул головой в сторону, и таракан внутри тут же заерзал в обратном направлении. Перепугавшись еще больше, я начал беспорядочно тыкать в свое ухо пальцем, надеясь достать таракана. В процессе еще и голыми руками расцарапал себе ушную раковину до крови. Только вот смысла во всем этом не было. Так просто туда достать не получится.

Я перепробовал все, что мог. Я яростно дергал головой, надеясь, что смогу его спугнуть. Какое-то время я терпеливо лежал на правом боку, надеясь, что через какое-то время он выползет из уха сам. Я попытался даже убить его ватной палочкой, но и это ни к чему не привело. Только ухо начало побаливать. А таракан внутри продолжал ерзать и издавать шаркающие звуки своими лапками. Боже, какие же эти звуки были громкие.

После всех безуспешных попыток ко мне пришло страшное осознание – мне придется каким-то образом убить его еще внутри уха. Но как я это сделаю? Утопить его не получилось бы, ведь тараканы могут находиться под водой до 45 минут, а перспектива держать у себя в ухе таракана 45 минут меня совсем не привлекала. Раздавить его бы тоже не вышло – риск повредить себе ухо в процессе был слишком силен. Так что же мне оставалось? Мой перепуганный разум нашел решение – утопить его, но не в воде, а в подсолнечном масле. Ведь в нем дышать будет намного сложнее. Наверное. Надеюсь.

Понимаю, как эта идея звучит со стороны, но, как ни странно, она сработала. Сидя на полу и размазывая масло по линолеуму, а также по своему лицу, волосам и ушам, я почувствовал внутри уха самую кошмарную боль в своей жизни. Думаю, не надо объяснять, насколько чувствительна у человека внутренняя часть уха. А что будет, если что-то попытается изнутри проделать в этой самой внутренней части дыру? Уж не знаю, что таракан для этого использовал – челюсти или же шипы на своих конечностях. Но я ощутил его отчаянные попытки выбраться очень ярко. И очень резко. Пара секунд мучительной, беспощадной боли – и все затихло. Я выбрался из этого кошмара.

А знаете ли вы, как рыжие тараканы размножаются?

Самки рыжих тараканов носят на себе маленькую капсулу, внутри которой рядами выложены яйца, из которых вскоре выйдет их потомство. Капсула покрыта белковым материалом и обладает огромной устойчивостью к разнообразным внешним воздействиям. В среднем личинки начинают вылупляться из яиц через 25 дней. Одна такая капсула может содержать в себе до 40 яиц.

Лежа на полу своей кухни в долгожданной тишине, я смотрел в потолок и думал. Думал о том, что никак не смогу определить, носил ли подобную капсулу на себе мертвый таракан, который сейчас неподвижно лежит у меня в левом ухе.

Кинофильм

На просмотр этого фильма собралось очень много людей. Они все столпились в коридоре рядом с залом и стояли, с интересом расспрашивая друг друга о том, откуда они узнали про этот фильм. Коридор был весьма неуютным – здесь было слишком мало скамеек, поэтому половина собравшихся сидели на полу, а освещение было сломанным, из-за чего в помещении было очень темно.

Мне показалось странным, что у входа в зал нет контролера, проверяющего билеты. Не было также и привычных для кинотеатра постеров с рекламой новых фильмов, а ларек с попкорном и газировкой был совершенно пуст. На витринах не было ни одного товара, и полки были покрыты толстым слоем пыли. Поблизости не было ни одного сотрудника кинотеатра, так что даже если бы товары были, купить для сеанса их бы не получилось. Зато на стенах в коридоре были развешены обогреватели, работающие на полную мощность. Жара от этого стояла невыносимая.

Я пыталась подойти к кому-то из собравшихся людей, чтобы узнать, о чем будет предстоящий фильм, но никто из них не хотел со мной разговаривать. Услышав мои вопросы, они лишь с недоумением на меня смотрели, а после этого отходили от меня и начинали перешептываться. Я не знала, сколько осталось ждать до начала фильма. Мне оставалось только расхаживать по коридору и рассматривать пустые стены, неуютно поеживаясь.

В какой-то момент зрители начали заходить в зал – фильм сейчас начнется. У двери собралась большая толпа. Казалось, никто из толпы меня не замечал – меня грубо толкали и отпихивали из двери, протискиваясь вперед, и я зашла в зал самой последней. Как только я заняла свое место на самом дальнем ряду, большой экран загорелся ярким красным цветом.

Зрители в предвкушении наблюдали за мерцающим красным экраном. В какой-то момент оттенки красного начали меняться. Сначала экран стал бордовым, цвета крови, смерти, войны и убийств. Толпа загудела на своих местах, злостно покачиваясь в сиденьях и агрессивно перешептываясь. Потом цвет стал малиновым, наполненным любовью, заботой и нежностью. Зрители смущенно переглядывались друг на друга, а те, кто пришел сюда со своей второй половинкой, начали обниматься, с любовью смотря друг на друга.

Цвет мерцающего экрана стал светло-красным, похожим на арбуз, лето, тепло и новые открытия. Зрители облегченно вздохнули, расслабившись в своих сиденьях и оставив позади все свои беспокойства и проблемы. А потом экран снова потемнел – цвет красного дерева, разложения, плесени и застоя. Толпа устало повисла на своих сиденьях, уже думая о том, когда они смогут пойти домой и отдохнуть.

Внезапно зал наполнился аплодисментами и овациями, и сборище зрителей начало выходить из зала, хотя фильм еще не закончился. Я знала, что мне тоже пора уходить, но не могла пошевелиться. Какое-то время я продолжала сидеть в пустом кинозале, завороженно наблюдая за мерцающим красным экраном. Не знаю, сколько времени я там просидела. Когда я встала, чтобы выйти из зала, фильм так и не закончился.

Поблизости нигде не было ни часов, ни окон, и я не знала, который сейчас час и сколько длился фильм. Обогреватели наконец выключились, и кинотеатр наполнился приятной легкой прохладой. Коридор был совершенно безлюдным – похоже, все уже ушли домой. Моей единственной компанией были неприветливо мигающие сломанные лампочки в коридоре и влажные стены с облупленной штукатуркой. Похоже, мне придется искать выход из кинотеатра одной.

Прием у врача

Эта больница слишком странная. Ее коридоры огромные, почти бесконечные, а лестница в фойе тянется вверх настолько высоко, что, кажется, по ней можно забраться до самой крыши. Я не помню, к какому врачу я записан на сегодня. Кажется, остальные пациенты тоже не помнят – у всех людей в этой больнице потерянное выражение лица, будто они совсем не понимают, как вообще здесь оказались.

Скорее всего, это что-то, связанное с сердцем. Я чувствую неприятную колющую боль в груди. Бесконечную тяжесть во всех венах и желудочках своего сердца. С каждым шагом я все сильнее чувствую, что мое сердце сейчас разорвется на части. Мне так тяжело дышать.

Интерьер совершенно не похож ни на одну больницу, в которой мне доводилось бывать. Она больше похожа на дворец, место, в котором могли бы проживать королевские особы. Ее стены покрашены в мягкий бежевый, почти золотой цвет, но они кажутся такими холодными и неприветливыми. Жестоко равнодушными. Со всех сторон возвышаются огромные мраморные колонны, угрожающе нависающие над пациентами.

Эта больница кажется такой пустынной. На всех этажах полностью отсутствует мебель – ни одной скамейки, дивана или стула. Здесь совсем немного людей, но те малочисленные пациенты, которые ждут прием, стоят у дверей кабинетов, опираясь на стены с безгранично усталым видом.

Я должен преодолеть лестницу в самом центре больницы, чтобы добраться до нужного мне этажа, но это так тяжело. Она кажется мне бесконечной. Она тянется до самого неба, закручиваясь в широкую спираль, и разрывает мою грудную клетку с каждой пройденной ступенькой. Я слышу шум и оживленные разговоры где-то далеко вверху, но не вижу никого рядом с собой. Почему кроме меня на этой лестнице нет ни одной живой души?

Наконец добравшись до нужного этажа, я понял, что источником шума была огромная семья, которая пришла в больницу за компанию с каким-то мужчиной. Он стоял в сторонке и тихо беседовал с доктором, смотря куда-то вдаль, пока его родственники громко рыдали и пытались утешить друг друга объятиями. Я не могу разобрать их слов, но я точно знаю, что этот мужчина умрет. Может, через месяц. Может, через неделю.

Нужный мне кабинет находился немного дальше, и я прошел мимо безнадежной семьи, стараясь не задеть никого из толпы. Они не обратили на меня никакого внимания и продолжили громко плакать. Дойдя до кабинета, я встал у стены, вздохнув с облегчением. Похоже, болезнь в моем сердце затихает только тогда, когда я неподвижно стою на месте.

Мой врач не появляется уже слишком долгое время. Даже обреченный мужчина и его семья уже давно ушли. Коридор начал казаться совершенно заброшенным. Кроме меня на этаже были только два врача, которые стояли у двери своего кабинета и явно не собирались в него заходить. Они стояли близко, и я смог расслышать их разговор.

– А какая самая ужасная вещь, которую можно сказать своему пациенту?

– «Какой кошмар, вам всего двадцать лет».

Они начали смеяться, громко и добродушно, и их смех эхом раздавался по всему этажу. Он показался мне очень неприятным. Я посмотрел в сторону кабинета, ожидая своего врача, и тяжесть в моей груди снова усилилась.

Диагноз

Я узнал о своей болезни по телефону. Вот так просто – врач позвонил мне, пока я шел домой из университета, и сказал, что результаты моих анализов говорят о том, что я умираю. Он сказал, что это что-то, связанное с кровью. Он сказал, что мне лучше позаботиться о своих незавершенных делах до перехода болезни на финальную стадию.

Странное ощущение. Я никогда не чувствовал себя больным, и даже в тяжелые периоды для своего здоровья был уверен, что мне ничего не угрожает. Сейчас, пока я иду домой, мне кажется, что я разваливаюсь на части. Мои конечности слишком тяжелые, мое сердце слишком слабое, и больше всего на свете я сейчас хочу присесть отдохнуть. Я шел по улице всего десять минут. Куда пропали все мои силы?

Проходящие вокруг люди кажутся такими радостными и спокойными. Пока по моим венам разливается яд, они живут в счастливом неведении, даже не подозревая, что болезнь в любой момент может настигнуть и их самих. Я никогда не считал себя злобным и агрессивным человеком, но сейчас мне так хочется, чтобы каждый из них знал, какого это – жить со смертельным диагнозом.

Мне так страшно. Чего я успел добиться за двадцать лет? У меня нет своего дома. Я еще не завел свою собственную семью, и теперь уже никогда не смогу. Я столько лет угробил на получение образования, и теперь я не доживу даже до своего первого собеседования по работе.

Еще больше меня пугает обязанность рассказать о своем диагнозе моей семье. У меня осталось так мало родственников. Они все умерли намного раньше обычных людей из-за проблем со здоровьем. Я не знаю, смогут ли они справиться с этой новостью. Мне так жаль своих родителей. Они ведь еще даже не знают, что им придется похоронить и меня.

Я остановился и глубоко задумался – а для чего это все вообще было? Зачем я так долго готовился к достижению своих целей, если конец моей жизни уже настал? Я знаю, что веду себя, как ребенок. Все, что мне остается – это принять, что я умираю. Но с мыслями о том, как же это все несправедливо, я начинаю плакать.

Прохожие оборачиваются мне вслед, и кто-то из них смотрит на меня с сочувствием, а кто-то – с осуждением и негодованием. Некоторые из них подходят ко мне и спрашивают, могут ли чем-то помочь, но я убегаю прочь, ведь они ничего не знают про яд в моей крови. Им никогда не понять. Они никак не смогут меня спасти. Никто не сможет.

Поняв, что я больше не могу тут находиться, я сбежал подальше от окружающих меня людей. Даже не знаю, где я теперь нахожусь. Я бежал так долго, что оказался в совершенно незнакомом мне уголке города, в забытом темном дворике. А может, я бежал так долго, что на улице уже стемнело. Может, поэтому у меня так болит сердце. Кажется, я сейчас задохнусь.

Пару минут я стоял, тяжело дыша и держась за колени, и ронял слезы на грязный асфальт двора. Когда мои слезы высохли, я поднял голову и устремил свой взгляд в темное безоблачное небо. Слушая завывающий осенний ветер, я сделал тяжелый вдох и достал из кармана телефон.