Гидра

Глава 1

1.

Перепелов затолкал упрямую голову в шкаф, упёрся спиной в дверки и, нервно улыбаясь, отозвался:

– Я тут, мам!

– Вижу, что тут, – сказала мама. Она ещё не успела переодеться и стояла в рабочем. Одним движением распустив галстук, мама стянула зелёную змеевидную полосу с шеи. Приторное шипение бархата о ткань заставило Перепёлова содрогнуться. Он сильнее припёр дверь.

– А должен быть на кухне. Я мороженное принесла. Две лакомки и одно с печеньем.

– То самое?! - свистнул Перепелов?

– Нет. То самое сам себе купишь, когда станешь депутатом, – сказала мама. – Или кем ты там решил стать на этой неделе?

Перепелов приметил копроновый шнур от советского утюга Вязь и попытался зацепить его большим пальцем ноги. Однако тканевая перепонка носка разрушила все планы.

– Ещё не решил, мам. У меня тут огромная мифическая рептилия в шкафу, и я не уверен, сколько ещё смогу её сдерживать.

– О, на этот раз рептилия? Спасибо, Господи, не таракан.

– Да-да, рептилия! Злющая! Ух! Я почти зарубил её дедвоским выжигателем по дереву, но оказалось, выжигатель не слишком хорош в разрубании чего бы то ни было… Поставишь чайник?

В квартире густо пахло смолой и топленым сливочным маслом. Семья Перепеловых жила на втором этаже напротив мусорки. Когда деда упрекали, что он, дурак старый, не мог найти места получше, он парировал: зато бочка с молоком у нас под окнами останавливается! А другие вынуждены тащиться!

Какое-то время это работало. Вскоре бочки исчезли вместе с молоком, зато мусорка остались. Да только она и осталась. Бабушка с её вечными претензиями скочалось незадолго после. Мама даже пошутила, что бабушка пошла догонять молочников, чтобы начистить им шеи. И догнала. Но никто не смеялся.

Мама пожала плечами, скинула вещи на диван и вышла из комнаты. Перепелов мстительно уставился на галстук. С появлением гидры он проникся ненавистью ко всему рептилоподобному в доме. После инцидента с крапивой он поклялся на Одиссее Капитана Блада, что ни дракон, ни василиск, ни динозавр, ни другая чешуйчатая мразь его родителям не навредит.

На кухне щёлкнул чайник. Квартира наполнилась тёплым виниловым потрескиванием.

Распорядок дня у каждого Перепёлова был свой. Так и жили, в трёх часовых поясах, почти не пересекаясь. Дед, мама и Перепелов. Но когда появилась гидра, ему пришлось забыть о свободном времени. Жизнью своей он более не распоряжался.

– Гидра - она как ребёнок. Столько времени есть, столько сожрёт, – жаловался он Володьке. Вододька степенно качал головой, как проженный опытом родитель. Посмотришь на него и думаешь: “А ведь всё не так уж плохо. Вот у человека - проблемы. А я что? Чепуха…”

Одним словом, неприятностей хватало. Дождавшись, пока на мама включит воду на кухне, Перепелов хлопнул дверей шкафа и совершил героический рывок вперёд. Схватил копроновый шунр. Дернул на себя. Дернул с яростью, как за хвост. Утюг послушно слетел с гладильной доски и направился туда, откуда звали. Перепелову в висок.

Мальчик почувствовал неладное. На вмиг разгорячившейся коже выступил пот. Ледяной и липкий. Хотя всё произошло за какие-то пару секунд, Перепелов ощущал каждое мгновение так подробно, словно проживал его в сотый раз подряд. Мальчик летел вперёд. Утюг мчался навстречу. Им суждено было встретиться на полпути. Тело Перепелова с безумной скорстью напрягало то одни пучки мышц, то другие, нажимало все кнопки управления на джойстике, но Перепелов не мог подчиниться. Он был во власти гравитации и отсутствия точки опоры.

Последние мгновения Перепелов, как и многие земляне, потратил на прощание. Он прощался с коллекцией своих фишек, с так и не купленой ему собакой, с дедом и мамой, и той дурацкой игрой про Индиану Джонса, которую им с Володькой уже не суждено было допройти.

Смерть оказалась безболезненной. Он вообще ничего не почувствовал. Ему стало интересно, что же такое загробный мир? Как он выглядит и есть ли там велосипеды? Его встретили глаза Васьки. Из пасти свисала копроновый шнур. Вилка выстукивала на клыках: ти-та-та. Гидра вздернула голову, и провод исчез в пасти. Она ткнулась мальчику в колено и рыгнула. Запах мировых болот и древних героев. В переваренном виде.

"Она спасла меня?"

– Спасибо, – сказал он и потрепал Ваську между рогов. Две другие головы ревниво закричали. – Но утюг верни!

– Ты чего, милый? – мамин голос из кухни.

– Ничего! Порядок! – ответил Перепёлов и стал заталкивать Ваську обратно. Гидра недовольно урчала. Они стали бороться за левый тапок Перепелова, провели мирный обмен тапка на мамин галстук, и гидра скрылась среди бабушкиных платьев.

Перепёлов уселся на табурет. Мама говорила о работе. Из кружки валил пар. Он откусил ломтик мороженного, сморщился и отложил брикет в сторону. Мама посмотрела на сына, на мороженное, снова на сына. "Горло болит" - соврал Перепелов. Он хлебнул чай и, сделав над собой усилие, проглотил. У всего был вкус гниющей в болоте плоти, лягушачей мочи и заражённого камыша. Перепелов испугался. Впервые по настоящему испугался с того момента, как появилась гидра. Мертвые соседские кошки, перекопанные клумбы, прокушенные шины и напуганные дети - ко всему этому он был готов и даже чувствовал ответственность за каждое происшествие, впрочем, не позволяя ощущению вины взять над собой власть. Гидра бесновалась, да. Это было проблемой, и требовало решения. Но не сегодня. Завтра или на той неделе. Когда горит чужая изба, долгий путь до колоца вполне может стать поводом не бежать на помощь.

Теперь же - Перепелов вновь попытался сделать глоток чая - огонь добрался и до нас. Гидра может появиться где угодно и когда угодно. Вылезти из шкафа, из стока в ванной, даже из сахарницы. Перепелов не успел пресечь импульс. Его рука быстро прикрыла сахарницу крышкой.

- Что с тобой сегодня? - спросила мама.

- Думаю, как заработать достаточно денег, чтобы прокормить гиганскую древнюю рептилию.

- Т-с-с, не говори так, - прошептала мама. - Дедушка услышит - обидется.

- Извини.

Перепелов считал, и не без оснований, что при должном питании гидра успокоится и будет послушнее домашней кошки. Оба раза, когда мальчику удавалось унести мешок объедков из столовой, гидра казалась сытой и на несколько дней Перепелов получил передышку. Но лавочку школьную лавочку прикрыли. Поварам запретили приторговывать объедками. Да и каникулы через неделю. Нужно было искать другое решение и быстро. Иначе... Он вспомнил душный узел галстука у мамы на шее и содрогнулся.

Каждый раз, когда Перепелов старался составить список необходимых продуктов, подсчитать минимальный чек, подбить возможную скидку, если брать мясо на рынке, его мысли относило в сторону. "Если она будет жрать кошек, мне не придётся ни о чем париться. Почему я должен?" Конечно, он понимал - почему.

Одевался он без света. В узенькой прихожей натянул кепку, взял мамин проездной. Прикидывая, кто готов платить за работу двенадцатилетнего пацана, он спустился по лестнице, перебежал двор и запрыгнул на подножку уходящего трамвая.

В его списке значилось пять человек. Володька шёл последним. Спустя три часа скитаний, два крепких удара под рёбра и подранных псом штанов, Перепелов понял: похоже, без Вовки не обойтись.

Они встретились за школой. Вовка стоял, как франт – в чёрной толстовке, чёрных брюках и черных очках. Перепелову казалось, что франты выглядят именно так. И некому было разубедить его. Володька шерудил резинки на рукавах. В кино показывали, как супер-агент поправляет манжеты рубашки перед тем, как вскинуть пистолет и одинм точным выстрелом освободить прекрасную заложницу из лап усатого негодяя. Перепелов тоже захотел что-нибудь пошерудить и пошерудил соплю под носом. Её растащило по губе.

– Принёс? - спросил Вовка.

– Что? - испугался Перепелов. Он ударил по брюкам - сбоку и сзади, в надежде, что у ладоней память лучше, чем у головы.

Володя позволил себе долгий изучающий взгляд. Улыбнулся:

– Ничего. Я шучу. Репетирую роль требовательного сына. Отец приходит с работы, а тут я. Загородил проход и прям с порога бью на поражение: “Принёс?”

– А зачем тебе это?

– Эх, дурила. Ничего ты в отцовской психике не понимаешь. Отец, как собака. Его дрессировать надо. Так мама говорит. Дашь спуску - он вообще ничего не принесёт. А то и сам потеряется. Как твой.

Перепелов следил за ржавчиной. Она пожирала металл обломка арматуры возле забора. Он сменил тему:

– Нужно сто пятьдесят рублей. И срочно. Вопрос жизни и смерти.

– Что на конку? – серьезно спросил Вовка.

– Свобода.

И это была сущая правда. Узнай дед, что в гараже у него завелась гидра… “Ну, уйду в отшельники”.

– Не волноваться, – сказал Володя. – Всё схвачено. Будут тебе деньги.

– Спасибо, дружище! - закричал Перепелов и полез обниматься. – Ты лучше всех! Ты… ты…

– Не гони! – сказал Вовка, отпихивая приятеля. – Есть одно но.

Перепёлов мягкий, как вермишель, неожиданно застыл свинцом.

– Какое?

– Да ничего серьезного, – замялся Володя.

– Ну?

– Да так…

– Говори же!

– Да может и фиг с ним, – сказал Володя. – Может потом как-нибудь. Дело сделаем и тогда уже.

– Посмотреть хочешь?

– Одним глазком, – задохнулся Володька.

– Нет, – рубанул Перепелов. – Ты мне друг. Я ценю тебя, как никого из школы. Но - нет.

– Ну Лёшка…

– Сам знаешь! Я бы хотел. Очень бы хотел. Но не могу. Нельзя это. Запрещено.

– Другу же! Другу-то можно! – сорвался и стал уговаривать Володька.

– Ты меня вынуждаешь… – процедил Перепелов, развернулся и зашагал в сторону рынка.

– Ты куда?!

– Прости. Я пойму, если ты не захочешь мне помогать.

На взгорке Володька догнал его. Он поинтересовался, куда Перепелов лыжи навострил. Деьги совсем в другой стороне. Перепелов обернулся. В низине ровными рядками прозябали спортивные снаряди. Лестницы и горки. Дальше, за кирпичной костницей гаражей стеснённо ютились пятижтажки.

– Где? – спросил Перепелов, водя головой.

– Эх, шляпа ты! – Вододька махнул рукой. – Не туда смотришь! Ты видишь все неподвижное. Застывшее. Мёртвое видишь. Дома, магазины, грязь. Из них ты денег не слепишь!

– Пожалуй. А что видишь ты?

– А я вижу подвижный капитал! – важно сказал Володька. Он как будто сразу подрос на высоту рубля. – Он вон там, шныряет. Во дворах, подъездах, на стадионах.

– Кошки, что ли?

– Ты безнадёжен, дружище, – Вовка покачал головой. – Какие кошки? Какие ещё кошки? Люди! Дети! Подростки! Вот где золотая жила.

Перепелов совсем растерялся, но Володька настойчиво потащил его за собой. Вместе они зашагали по ухабистой стадионной площади. Палящее школьное солнце норовило ткнуть пальцем в глаз. Вокруг расплывались туманные зелёные пятна кустарника. Прели черные прогалины асфальта и где-то среди них две точки - друзья Володя и Лёша. Они шли каждый по своей стороне бордюра, балансируя руками, как тоненькими, едва сформировавшимися крылышками. Володька загибал перья, рассказывая свой план.

План был великолепен и состоял из трёх пунктов:

1. Раздобыть материал;

2. Собрать машину радости;

3. Богатеть;

Сперва Перепелов спорил, отыскивая бреши в общей задумке. Его пугала перспектива отложенного заработка. Вдруг ничего не выйдет, а время уже потрачено? Но Вовка не отступал. Он был уверен в себе, и Перепелов сдался.

Гофрированный рукав громадным алым мотком дремал за забором строительной площадки. Новенький и никому не нужный. Вечером, когда сторож ушёл за пивом, друзья взобрались по горбатой спине трактора. Оседлали ковш и махнули через забор. Вовка ударился животом, щёлкнул зубами и перевалился через ограждение. Под майкой у него отпечаталась красным сетка рабица.

Резали рукав канцелярским ножом. Целиком не унесли бы, а куски можно катить перед собой. Пластик скрипел и хныкал, словно по живому резали. Получившиеся напёрстки выставили вдоль забора. Двенадцать. Как свечек в яблочном пироге на прошлый день рождения. Эти тоже не горят.

Проблемы начались позже. Добыча была большая. Взяли с запасом. И только сейчас поняли, что не знают, как перебросить её через забор. Даже нашинкованный на пухлые шайбочки рукав весил слишком много, а края щетинились заусенцами. Отказывался он уходить из дома. Сопротивлялся.

Вовка застонал. Ещё вчера вчера здесь томилась стопка деревянных палетов. По ним они и должны были взобраться на забор и тихонько, по частям, выдавить рукав с площадки. В спешке Вовка не проверил, на месте ли палеты. Да и чего проверять. Ты же не пересчитываешь свои пальцы каждое утро? Они всегда там, где были с самого рождения.

– И куда теперь? – спросил Перепелов.

– Не видишь?! Думаю! – ответил Вовка и внул гофр. Тот съежился, как пробитая пулькой пивная банка.

– Ты же говорил, всё на мази. Всё чётко? Схема отработнная, разве не так?

– Когда говорил, так и было! – сказал Вовка.

– Вот знал я, что воровать нельзя, – сказал Перепелов. Он присел на корточки возле окаменелого ведра. Внутри подсыхала цементная кашица.

– Поздно. Чего сопли развесил? Давай, соображай! Твои расскаяния никому не нужны.

– Ничего я не развесил, – ответил Перепелов.

– Нет, развесил! Потому что ответственности боишься. Батя так всегда говорит.

– Сам ты боишься, – Перепелов подскачил, схватил один из кусков гофра и швырнул через забор. Он зацепился за уголок опоры и повис в воздухе, как пирасткий флаг.

Вовка подпрыгнул и точным ударом сбил его на землю. Перепелов поджал губы и поглубже зарылся в карманы.

– Мы в жопе. Нужно выбираться. Потом будем разбираться, кто Дартаньян, а кто… Сам знаешь, – Вока поднялся на ципочки и выглянул из-за груды металлалома.

Вход в сторожку освечал гнусный фонарный свет. Ворота были на другой стороне стройплощадки. Сторож, возвращаясь, не увидит их. Но может услышать. Решать нужно быстро. По их подсчётам он должен вернуться через четыре минуты. Если за минуту они ничего не придумают, нужно выбираться. Не единственный же это способ раздобыть немного денег? Всегда можно порыться на свалке. Перекупщики на рынке принимают старые часы, столовые приборы и детали от радио. Если повезёт, можно и телевизор найти…

– А как мы выберемся? – внезапно подумал Перепелов. Эта мысль пришла на язык быстрее, чем в черепную коробку. Он услышал свои слова со стороны. И зачем-то ответил. – Никак.

Вовка резко обернулся:

– Заткнись!

Он яростно вцепился в заборную сетку и стал карабкаться. Перепёлов видел его спину, заметно расширяющуюся к низу. Вовка пыхтел и отплевывался. Верхушка забора хитро загибалась волной. Чтобы перелезть, нужно было повиснуть на руках на самом краю и подтянуться.

– Ай! – пискнул Вовка и рухнул на землю.

Перепелов почувствовал, как намагнитились волосы на руках. Заперты!

– Да открывайся ты, мразь!

Железное загремело, лязгнуло и послышался мокрый шлепок.

– Чёрт ты штопанный! – сторож поднял замок из грязи, отряхнул, и поплёлся к своей будке.

Мальчики прижались к трубам. Перепелов судорожно пытался вспомнить, как дыщать. Перед глазами всплыли кадры: Андрюша из девятого класса завяз в заборе. Сторож сдёргивает его, и проволока, засевшая в пупке, вытягивает из брюха крепкую ленту кишечника. Кастрюля кипятка, вылитая на орущих пятиклассников. И девчёнка…

– Смотри, он не запер, – Володя шепчет в ухо. Тихо-тихо. Совсем без воздуха. – Успеем. Если быстро побежим, не заметит.

А она не успела. Бочка, по которой все забирались, выскользнула из под сандалии. Она лицом о ржавое ударилась.

– Давай потихоньку, бери два куска и я - два. Авось проканает. Если что - бросаем и бежим. Не догонит. Он пьяный, – от Вовы кислятиной пахло.

А от него? Девчонка лежала на животе. Друзья убегали, что есть мочи. Она видела маленькие фигурки в далеке. Сторож хватает её за ноги и тащит к себе в берлогу.

– После ворот разделяемся. Я к парку, а ты за гаражи. Через 15 минут возле горки. Если нет - зовём взрослых. Понял?

За весь следующий год она не сказала ни слова. Учителя звонили родителям, жаловались. Потом махнули рукой. Как-то Перепелов тронул её за плечо. Из рюкзака выпал пенал, хотел передать. Она шарахнулась, к стене прилипла. И лицо стекает, как тёплая сгущёнка. Как же её звали?

– Давай! – Вовка встал на ноги, рванул вперёд, подскользнулся на склизкой от дождя земле и упал, зажав рот.

Пружина внутри Перепелова сжалась. Адреналин горячей струёй ударил в копчик. Виски стучали кровавым барабаном. Вовка так и лежал в грязи, зажимая рот руками. На улице стояла удушливая тишина. Они хотели понять, что делает сторож. Но слышали лишь клокот своих сердец. Пронесло?

Вдруг раздался визг полицейской сирены. “Телевизор!” – облегченно понял Перепелов. По вечерам сторож вытаскивал телевизор на улицу и потягивал пиво, пялясь в экран. Если он пристрелит их, то будем прав. Это его работа. Воришек шугать. Перепелову хотелось думать, что сторож будет стрелять. Перед глазами стояла девочка с бледным лицом.

Они оттащили куски гофра за штабеля досок. Боялись, что красное будет видно даже в темноте. Вова зябко пританцовывал. Ворота всё ещё были открыты. Самое время было сделать второй рывок к свободе. Но Вовка не решался предложить. Телевизор стал крутить рекламу. Сторож зашумел, видимо, полез в коморку за новой банкой. Его крехтенье вдруг стало вопросительным: “Бугу-гу?”. Ребята настороженно пригнулись.

Перепелов решился выглянуть с неосвещенной стороны мусорной кучи. Сторож брёл к воротам, подкидывая в воздух огромный железный замок. Вот он посадил его на цепь. Велел сторжить. И запер. Ключ сунул в карман потёртых голубых джинсов.

– Нам конец, – радостно сообщил Вовка. И чихнул.

С деревьев посыпались оглушённые птицы. Стёкла в машинах потрескались. На крыше качнулась телевизионная антенна. Сторож включил фонарик и зарычал. Но Перепёлов этого не видел. Он ничего не видел. Он бежал. Ноги несли его сквозь лабиринт стройки. Он наделся лишь на одно - пожалуйста, не к сторожу. Не в будку. Пожалуйста!

Как-то в детстве дед собрал радиоприёмник. Деталей, найденных Перепеловым на помойке, наконец хватило и родилось нечто. Это нечто существовало в нижней половинке пятилитровой канистры и напоминало застывную кашу из топора, но никак не радио. Прошло два года с тех пор. Деду подарили на 23 февраля новый приёмник. Японский. С двумя антеннами. Но он так и остался лежать в гараже. Дедушка пользовался только тем, что собрал сам, хотя тот и ловил всего две станции.

“Он говорил, что я пойму, когда состарюсь. Я ответил: Надеюсь, никогда. не хочу пользоваться старой тупой фигнёй. Он засмеялся. Попросил не выкидывать радио после его смерти. Сказал: фотографии лгут, Лёшенька. А вещи - никогда”.

Перепелов обнаружил себя на обратной стороне площадки, а хотел на обратной стороне Луны. Перед глазами аллюминиевой скатертью расстилался кровельный лист. В его мутной физиономии отражалось бешенная пляска фонаря. Этот свет - колкий, ядовитый - стегнул Перепелова под рёбра, не дал отдышаться. Мальчик рванул вперёд прижался к забору, стал руками, ломкими пальчиками ощупывать ребристый тупик. Пыль скатывалась катышками.

“Стоять”, – орали сзади на пять голосов. Стройка жжужала засаленным эхом с привкусом канифоли.

Время – студень. Перепелов переводил взгляд по диагонали справа-налево. Гвоздь торчит. Можно пораниться. Доски подложенны, чтобы листы ржавчина не взяла. Ботинок без шнуровки. Смятая пачка Винстон без фольги. Бочка без крышки. Голубой ящик. Ящик? Перепелов мотнул головой. Это был никакой не ящик! Биотуалет! Почему здесь? Время стало оттаивать. Шаг в сторону, который он начал в прошлом веке, наконец случился. Перепелов чуть не рухнул на колени. Отвык от гравитации.

Пока он карабкался на бочку, сзади лязгало. Хищное рыло фонаря кромсало темноту на безобразные полоски. Перепелов глянул между ног – в чрево бочки. Жижа. Густая, как слюна. И с чем-то перемешена. С волосами что ли? Не падать. Только не туда. Он закинул ногу на крышу кабинки. Бросил вес наверх. Кабинка шатнулась. Он повис над бочкой, наполненной гнилой вонючей жижей. Во всех смыслах. Подтянулся. Лишь бы выдержала. Колено, локоть. Лёг на живот. Порядок. На ноги не вставай, провалишься. Никто уже не вытащит.

Прыгнул. Не рассчитал. Забор перекрутил его – перед глазами мелькнул двор, набитый автомобилями, три клочка травы на земле, стремительно растущая сетка рабица. Он ударился лицом и упал на землю. С той стороны. Со стороны свободы. И только коснувшись мирной земли, он наконец услышал эхо у себя в голове. Эхо вовкиного чиха, страшно похожее на собачий лай. “Гофр-гофр-гофр!”.

“И что? Всё зря?” – подумал Перепелов. Свобода придавала смелости.

Он схватил обломок кирпича, что есть маху швырнул его ближайшую девятку, подбежал к забору, сложил руки рупором и закричал:

…

– Да-а! Это ты сильно придумал, – протянул Вовка, развалившись на кусках гофра, как на надудвном матрасе. – Откуда ты знал, что это сработает? Он ведь мог за тобой перелезть. Не убежал бы.

– А я и не знал, – ответил Перепелов. Он надрезал один из фрагментов гофра, превращая его в ромашку, чтобы гидре не сдавливало шею.

– Тогда это обычная глупость, а никакая не отвага, – сказал Вовка и зевнул. Было утро. Роса, ещё холодная после ночи, прела на листьях. Над прудиком держался лёгкий, шипучий туман. – Ты ведь понимаешь, в чём разница?

– Нет никакой разницы. Есть только эффективность. Так мама говорит. И на этой эффективности ты сейчас развалился. Зря, кстати. Ещё проломится.

Вовка демонстративно повернулся на другой бок. Они работали на отшибе гаражного посёлка, как это место прозвали ученики 37 школы. От песчаного карьера с тарзанкой, ямой для сальто и двумя сыпучими горками до сюда было 10 минут ходу. В место прудике подростки отстирывали носки от пыли, зализывали ссадины и ушибы, и падко валялись в траве возле искусственного водоёма. Дед уверял, что именно его нужно благодарить за этот пруд. Но дед много чего говорил.

– А кто такая эта Лена Синицина? – спросил Вовка.

Перепелов отложил нож и выпрямился. Лицо чумазое, земляное. Вытер пот краем футболки, сощурился на солнце. От рук пахло глиной и пылью. Пыль везде пахнет одинакого. Что здесь, что под шкафом.

Когда Перепелов прижался к сетке и сложил руки возле лица, готовясь кричать, он не видел сторожа. Мутный луч подрагивал в темноте, то ли приближаясь, то ли уходя куда-то под землю. Перепелов закрчил:

“Это полиция! Мы всё знаем! Она всё рассказала. Лена! Леночка Синицина! Руки вверх!”. Фонарик упал. Вдруг стало очень темно. Задрбезжал замок на воротах, и гнусный рук убегающего человека.

– Я и не знаю, – сказал Перпелов, отдирая кусок изоленты. Он сцепил между собой два сегмента гофра. – Так, в голову пришло.

– Думаешь, будет держаться? – спросил Вовка. Перепелов пожал плечами.

– А сторож? – начал Вовка. – Что думаешь? Вернется?

– Главное, чтобы голова успела пролезть. А там уже – пусть гнётся, рвётся, трещит. Лишь бы налезло, – ответил Перепелов. Про сторожа говорить не хотелось. Не хотелось представлять, что бы случилось, не успей Перепелов убежать. Не зря ведь он испугался того имени? Не просто так.

Подул ветер. Поселок стоял в низине, под холмом, поэтому ветер всегда налетал с одной стороны. На крыше гаража задрожала красная куриная лапка телевизионной антенны. Дед устроил себе кинотеатр в гараже, чтобы сбегать от упреков и покусываний бабули. Правда, всё чаще он смотрел кино. Новая волна, Франция, и про бандитов. Кассеты, сложенные рядами, напоминали картотеку времени. Выдвинешь ящичек и там личное дело каждого конкретного года для каждого конкретного режиссёра. Шпионил дед, получается. А говорил ещё, что книги – это донос на писателя. Сам-то!

– Ну что? – Вовка толкнул друга в плечо и зашагал вокруг добычи. – Этап номер один успешно выполнен. – он помолчал. – Ты извини меня, я там лишнего наговорил. Ладно. Мы хорошо поработали. Но нет времени наслаждаться славой. Пора двигаться к новым достижениям и высотам?

Перепелов лениво махнул рукой.

– Нет, я настаиваю, – сказал Володя. – Нужно с уважением относиться к своим успехам! Так в телеке уверяют. Кто мы такие, чтобы спорить?

– Голову нужно спрятать, – сказал Перепелов. Он заглянул в рукав и чихнул. Капельки росы посыпались вниз. Робко, неравномерно. Как рис из пакета через край. – Иначе никак.

– Может мешок? А что? Дешего и надёжно.

– Негуманно это. Я, – он сделал ударение, – друзей в мешки не сажаю.

Вовка втянул голову в плечи и затих. Пнул бутылку. Она плюнула ему на ноги тухлой водой и укатилась в траву. Перепелов вдыхал запах летних каникул полной грудью. Очень хотелось овсянного печенья с ряженкой. И конфету с чаем на закуску. И пистолет новый, с большой обоймой. И гулять. Долго ходить по знакомым улицам, сворачивая куда попало, пока не наткнёшься на нечто новое, ещё не обкашленное, не изляпанное, не исхоженное.

– Послушай, мешок – не самая плохая идея, – попытался давить упорством Володька, но Перепелов так в него зыркнул, не в глаза даже, под кожу, в кость, в грудину, что Вовка погас и уселся в траву. Он хотел привести разумный довод. Голову гидры хочешь ты этого или нет, прятать нужно. Но куда? Из всех доступных вариантов: овощной ящик, бочка, груды земли, огромный клетчатый пакет из клеёнки – мешок казался самым приятным. Как с точки зрения гуманизма, так и комфорта. Он мягкий, всё-таки.

“Не хочешь – как хочешь”, – подумал Вовка.

Он встал, отряхнул штанишки, пожал Перепелову руку и зашагал домой. Перепелов молча уставился в полоску грязи под ногтями.

На следующей день, сунув в зубы сладкую короку от шарлотки, Вовка сбежал по длинной лестнице с ломанными изгибами в гаражный посёлок. Последний виток - двенадцать ступеней - одолел в два прыжка, как обычо. Срезать через секучие заросли, перепрыгнуть овраг. Вот и поворот к гаражу…

Пережеванное тесто остановилось во рту, налипло на нёбо и, чмокнув, провалилось под язык. Он сделал несколько шагов, не закрывая рта, пока лицо его не поглотила массивная тень. Они закручивалась и раскручивалась. “Как?!” – спросил он и попытался проглотить, но чудо хлебным комом застряло в горле.

Когда Вовка сбежал, Перепёлов, пыхтя под нос заговор против предателей и раздувая красные от напряжения щёки, затащил гофр в гараж. Он плюхнулся в стопку шин от жигуля, заботливо застеленных ватным одеялом. Отпустил мышцы. Они, набушие за лето, сползли к суставу и повисли, и растеклись. В недрах шейного столба сладко засосало. Перепелов зевнул и пыльными, присыпанными июлем ноздрями вдохнул запах дедовского гаража, запах маталлической стружки, масла и апельсиновой цедры. Запах детства. Запах полной семьи. А до того, что полнота эта была неправильная, инвалидная, ему не было никакого дела. Отцы только всё портят.

Перепелов напрягал обоняние, но вместо этого дёргался то глаз, то ягодица. Мальчик хотел уловить, из чего складывался запах прошлого. Поймать его, закнсервировать, унести домой и хранить в желтой овальной коробке от какао Несквик.

– А может нет никакого запаха? – он говорил сам с собой, но гидра с любопытством подняла голову. – Может это волосы у меня в носу пропитались этим ароматом, ещё тогда, в колготно-песочинский период? И с тех пор всё никак не выветрится…

Гидра понимающе оскалилась. Букет голов торчал из погреба. Когда они играли, вгрызаясь друг другу в глотки, шеи шебуршали в провале, как клюшки для гольфа в колчане из старого французского фильма.

– А чем твой мир пахнет? – спросил Перепелов и протянул руку. Гидра приблизилась и с готовностью подставила роговую чешую под ласки. – Полями Елисейскими? Обоженной глиной и нефтью из болот? Страхом древних героев, их мясом, отдающих амброзией и душком олимпийских интрижек?

Первое время гидра норовила сама тыкнуться в ладонь. Ласково, по-кошачьи. Острые рога ранили кожу и рассекали ногти. Несколько месяцев Перепелов ходил, похожий, на кроссворд из пластырей. Ничего, потом научилась, привыкла. Умная девочка. Страшно ей гордился Перепелов. Хотел даже трюкм каким научить, но слишком уважал, чтобы оскорблять её дрессировкой. Но деваться некуда.

Скоро обед. Мама будет дать дома. Пора приступать к работе. Дольше тянуть нельзя. Гидра урчала пустым желудком. Но мальчик не знал, как переступить через себя. Тряхнул головой. Раз, другой. Мысли сбились пластами, как в пылесосе. Пнул шкаф. Банка от кофе всплесула разводами ржавчины и нырнула с полки. Гвозди завизжали, шурупы вторили, и все вмсте они исчезли в пасти гидры.

– Ты пойми, я хочу, чтобы всё было правильно. Чтобы ты ни в чём не нуждалась. Забавлялась себе, свободной была, и мы дружить могли, играть, как раньше. Но я пока не могу тебя прокормить. Очень ты рано появилась. Я же и не умею ничего. Мне двенадцать. Ты представляешь, сколько это - двенадцать? Что я могу? Ты – моё единственое достижеие. Гордость моя. Не хочу сорить гордостью, на показ выставлять. Но по-другому пока не получается. Потерпи немного. Ладно? Я знаю, ты сильная. Нужно потерпеть всего ничего. Что для тебя время?

Он спрятал лицо в сгибе локтя. Помотал головой. Затем вскачил, схватил рюкзак и выбежал на улицу.

Вернуться к гаражам смог только вечером. Пытался раньше. Знал, что время не терпит, но кросовки не слушались. Он их направляет к лестинце, а они взлетают в воздух и несут его мимо каньона к задворкам торогового центра. Идёт в обход, кросовки обманывают, заводят в терновник. Сверчи стирают лапки в бесконечной симфонии. Добрался до места. Выженная гора грязи на углу привлекает кошек. Они роют котями и стонут стадно. Перепелов скользнул взглядом по своему гаражу и побрёл вдоль крапивы.

Как бы он не пытался сторониться этой мысли, гидра стала его обузой. Она принесла смысл в жизнь, но выела все предыдущие. Она, как ребёнок, перемалывала столько времени, сколько у тебя было. Каждый вечер они играли, закрывшись в комнате. Но всё чаще он возвращался усталый и засыпал удушливым сном, рухнув лицом в подушку. Вовка был прав. Она должна кормитья сама. Иначе…

Сарай прятался в кустах, как двойка по физре среди загогулин домашнего задания. Рассохвшуюся дверь удерживал на ногах новенький замок с латунным пузом. Перепелов стащил цепочку с шеи. Он повесил ключ на ручку и огляделся. Углубление под порогом разрослось. Не к добру. Он аккуратно, стараясь не издавать звуков, тронул пальцем землю в рытвине. Ещё сырая. Недавно, значит, копали. Он посмотрел на замок. Аккуратно приподнял, оглядел скважину. Новых царапин не появилось. Опустил на место. Пошёл в обход. Кусты предательски шуршали, хотели спугнуть. “Предатели”, – зашипел Перепелов. В ответ шиповник схватил его за воротнки и дыхнул в лицо запахом пота и застоявшегося рассольника.

“Срезать тебя нужно было. Поленился. Нет, скорее предостёгся. Вырубленные кусты привлекают внимание”.

Перепёлов припал к щербине между досок. По орбите глазного яблока свет единственного фонаря затекал в сарай. По капельке шёл, дробной струйкой. Затолкав дыхание куда-то под стельку, Перепелов смотрел.

Черно. Темень. Сажа. Дрожанье воздуха. Глухо внутри, взвесь воздушная загустела холодцом. Но не так, как обычно. Обычно темнота была многотонной. Вечное присутствие, ощутимое, навязчивое. Но сейчас… Он смочил глаз слезой, чтобы свету было сподручнее капать. Сарай скручивался изнутри, завязывался узлом, анакондой давил, выжимал до юшки.

Перепёлов подставил ухо. Дыхание срочно просиолс наружу, вдохнуть. Он безжалостно придавил его пяткой. Кровь перетекает от уха к уху. Слюна во рту лопается тугим нарывом. На улице гомон хитиновых. Перепелов зажимает второе ухо и вслушивается. Статическое электричество пробегает по волосам. Лёгкий треск его раздражает. Но именно это звук отражается от темноты. Перепелов начинает видеть.

Оголодавший слух щекочет зрительный нерв и на закрытые веки падает луч проектора. Мальчик видит куклу. Куклу с маленькими ручками и ножками. Каждый пальчик - это тюбик, и ноготки отвинчиваются, и лезет яблочное пюре. Перепелов сделал шаг, земля подхватила его и кубарем понесла через шиповник, успевший обрасти лезвиями и крюками. Краем глаза мальчик увидел обратную сторону сарая.

Когда-то за сараем стояла колонка. Её убрали и за воду стали требать деньги - десять рублей за пять литров в свою тару. Колонку выкорчевали, но люк остался. Живой насос качал почву. Или так казалось.: влажное, тугое, мясистое тянулось из-под сарая и, переломившись, исчезало в люке. Существо глотало. Перепелов видел это, хотя бежал со всех ног под отрезвляющий, белый свет гаражного кооператива. Земля сползала назад, под кросовки. Перепелов перебирал ногами по скользкой скатерти, которую вот-вот сдёрнет пьяный фокусник и полетят осколки стекляным крошевом в глаза и в губы гостям. Посмотрел назад. Картинка та же: два кросовка прокручивают барабан земли.

“Бегу по глобусу внури глобуса”.

Когда впереди вырос фонарный столб, Перепелов не успел остановиться. Барабан, столь послушно убегающий назад, в прошлое, внезапно запротивился, встал дыбом и рванулся вперё. На гребне своём он доставил альчика мордой в чугунный сплав. Сварочный шов волной отпечатался на щеке. Небо чистое. А бывало грязным? Это у нас, внизу грязно. А сверху всегда чистота. Между звёзд розоватой карамаелькой моргнула летающая тарелка. Должно быть пеленгует своих агентов – всех учителей химии п сране. А небу ка кбудто всё равно. Сколько взрослые не стараюстя его прожечь пичками заводов и автомбильными искорками, хоть бы хны.

Вдруг живот хлебнул рвотной кашицы. Перепелов резко сел. Не хотел заблевать вчерашним супом небосвод. Лучше уж под ноги. Его кисло стошнило. Пах труслив поджимался. Утробное шло дорого, судорогами. Воняло. мальчик держался на локте, чтобы жидкое на футболук не выплеснулось. Локоток дрожал.

Провалился план. Гидра ушла в канализацию. Десятки тысяч голов рыщут под гордом. Если её не кормить, будет кормиться сама. Перепелов сел на колени, ан корточки встал, затем подняляс. Взгляну лв сторону деодовского гаража и сильно ущепнул себя за мягкое. Хотел идти з аВовкой, но того уже не выпустят. Да и нечестно как-то втягивать. Показывать гидру отказался, а помощи рост. Стыдно. Он поплёлся к гаажу.

Весь рот был набит смрадом отрыжки. Перепелов снял замок и вошёл внутрь, мыслено поблагодарив себя за незапертую дверь. Ключ вместе с цепочкой остался на ручке сарая. И судя п оего трескучему сраху, хватавшему ляжки, остался навсегда.

Гидра спала. Головы растянулись по всем поверхностям, как солнечные лучи. Одна утонула в стопке шин. Это было его место.

– Совсем, как кошка, – подумал Перепелов. – Любит забраться, где темно.

Он на цыпочках пошёл к верстаку и рухну на низенький рыбацкий стул. Гофр, смятый, лежал у входа. В нём дремала рогатая голова.

– Что же ты натврила, глупаЯ? – Перепелов говрил тихо, ка кмурлкал. – Мразь ты, свинья. И что мне теперь с тобой делать? Рубить головы и прижигать лупой?

В каждом доме теперь, в каждом переулке будет жить гидра. Ждать будет, кто её приютит. А как не приютить? Кто мимо такой красавицы пройдёт? Кто в детстве не хотел гидру?

Перепеолв достал из кармана шоколадную конфету Гуливер и разломил пополам. Неровно получилось. Меньшую часть съел сам, большую лжил на краешек стола. Для гидры. Облизнул пальцы. сладко. И тем слаще, чт оцеликом съесть нельзя.

аттракцион он всё-тки соорудил. Оказалось просо. В пруд труба канализационная выходила, нерабочая. Он заметил, пока мочился. Измерил диамер - аккурат под гофр оказалась. Немного больше, но разницу гвоздями жидким снять можно. Подтащил рукав, вставил в трубу, законопатил. Знал, что гидру к воде тянет, к болоту. Зашок ей по вкусу пришелся. Сунула одну голову и давай раскручивать гофр, как скакалку. Искала она что в трубе или так – баловалась?

Утром они с Вовкой седло устроили к земле поближе. Пароллона накрутили и два садовых шланга, как уздечку. Перепелов испытал первым и долго потом не хотел слезать. Другие головы обратно в подвал втянулись. Обиделись, может? Вовке аттракцион понравился. Ржал, как будто ему пятки щекочут и гением себя называл. В перерывах обещал, что они разбогатеют.

На вопрос - не хочет ли Вовка гидру посмотреть, тот пожал плечами и глаза в репейник уткнул. Ясно. Не нужно ему теперь на чужую смотреть. Своя появилась - Вылезла из слива ванной - это по пальцам видно.

Сначала решили только своим показывать. Брали дешево, всё-таки бета-тест. Но уже под выходные собралась целая толпа возле гаражей. Даже старшики явились. Пришлось ещё пароллон нашивать - иначе не умещались они в детское кресло. Вовка, смущаясь, прдложил купить паралон у него, точнее, - поправил он, - У отца.

Деваться некуда. Дружба-дружбой, а бабки и чипсы - врозь. Перепелов почувствовал, настало время перехватывать вожжи. Он начал вовку из бизнеса выдавливать. Работал днями напролёт, пока Вовка пробки пивные собирал и гонял в мяч. Перепелов тоже гонял, но мысли о мяче и драйве, когда выходишь один на один с вратарём и тот глаза пучит от страха. Телевизор у него пылью покрылся. Ходил в гаражи каждый день, как на вахту. Решил модернизировать производство. Дед всегда говорил - развитие или смерть. А смерти Перепёлов сторонился.

Первым делом нарисовал вывеску. В то время по СТС шёл мультик “мыши рокеры с марса”. Он решил идти в ногу с трендами российского медиа-рынка. аттракцион назвал “сквозь вселенную”. Гостям объяснял, что они катаются не на гофре, а на хвосте пространственно-временной воронки. Кто-то ему посоветовал сменить названию. На следующее утро возле гаражного городка сияла вывеска “Оседлай чёрную дыру.” Ковбой в мятой шляпе скакал на урагане, неумело раскрашенном в фиолетовый цвет. И ковбоя, и ураган Перепелов выстриг из журнала с комиксами из районной библиотеки.

Работы было много. Он раскрашивал гофр, приводил окресную территорию в порядок, договаривался с поставщиками фишек и сухариков о скидках на опт, умасливал редактора школьной стенгазеты о рекламном блоке.

Вскоре Вовке стало неловко получать доход за дело, в котором он почти не учавствует. Пару дней его не было видно, потом появился среди гостей, честно отстоял очередь, протянул Перепелову горстку запотевших кислых монеток и полез на аттракцион.

Лену Перепелов катал бесплатно и поездка всегда длилась дольше обычного. Ему нравилась её щербатая, во все зубы улыбка, рассекающая лицо, когда гидра пускала большую волну хребтом. В другое время Лена не улыбалась. Никогда. Перепелов чувствовал ответственность за эти редкие проблески счастья.

Катастрофа грянула позже, чем он ожидал. Успел даже поверить, что взрослые не заметят, оставят в покое. Но, как известно, взрослые замечаюит лишь то, что приносит радость. А заметив, рубят всякое веселье между пятым и шестым позвонком.

Под конец летних каникул Перепелов встал пораньше, смёл два бутерброда с сыром и побросал в рюкзак новые баллончики с краской. Производитель уверял, что она светится в темноте. Перепелов придумал новую шоу-программу. Он бежал на работу, подпрыгивая и улыбаясь всем встречным собакам - двуногим, и четвероногим.

Гидры не было. И гофра тоже. Возле гаражной двери кривилась стручками красная пластиковая стружка. Он заглянул в подвал. Никого. Сел в шины, немного всплакнул, позволяя солёному капать с носа на футболку со спайдер-меном. Скорее для приличия плакал. Потери так скоро не осознаёшь.

Истерзанный рукав он нашел в сарае. Долго стоял перед дверью, боясь потянуть ручку. Внутри не оказалось ничего криминального. Лопата со сломанный черенком, две ржавые бочки, корзины какие-то, провода. И гофр. Он для приличия поискал детские останки, но не слишком тщательно. Люк за сараем закрывала чугунная крышка с фатальной надписью “ЧК”.

– Че как? - тихонько спросил Перепелов. Люк сочувственно булькнул, и мальчик поспешил унести ноги.

Но далеко не ушёл. Остановился возле кустов. Хотелось попрощаться как-то. А то ведь - раз и всё. Целая жизнь утекла из под ног, а он и заметить не успел. Зашёл. Хотел кусочек гофра отщипнуть. В рамку и на стену. Щипал-щипал, тот не поддавался. Перепелов оглянулся в поисках ножник или секатора, как вдруг ему из закопчённого угла подмигнули. Отодвинул рухлядь, присел. Протянул руку. Зуб. Даже не целый, осколок. Постучал им по стене. Бряцал зуб, как стекло. На верхушке был скол, он и блестел перломутрово, он и подмигивал. Положил в карман. Сначала на шее носил. Потом несолидно стало. Отдал ювелиру знакомому, тот перстень отлил с трёхцветным камнем. Блеск померк, уже не слепил так на солнце. Зато запах остался. Ни время, ни шлифовка, ни бесконечные ночи в спиртовке не избавили камень от запаха. Болотами пахло, мифами, надеждой.

Иногда гидра забиралась к Перепелову в шкаф и просила угощения. Он никогда не отказывал. Подолгу сидит над ней, пытаясь в мутных её глазах прочитать, куда уползла, в какие недра забурилась, живёт ли она в бесконечных тоннелях под гордом или в другом времени живёт, в другой эпохе? Раз один раз смогла пробраться в будущее, почему ещё раз не сможет?

Но гидра молчала. Тогда Перпелов доставал телефон и показвал фотографии.

– Мы с дедом на открытии третьей Мастерской. Вон в углу один из наших игровых автоматов. Видишь, с ковбоем? А вот жена моя, ну ты её помнишь. Мать тоже у нас пристроили. У всех бокалы в руках, лица пока счастливые, это мы ещё не знаем, что шампанское палёной попалось, блевали все утром, толкались возле толчка.

Гидра кивала, косила голову, чтобы хоть одним глазком рассмотреть крохотный LCD-экран. Больше всего ей нравились лампочки. К ним она просила возвращаться, мотая головой. А потом вдруг дрогнет, замрёт на месте, как параллизованная. Как будто зов слышит. И уходит, не прощясь. Втягивается в недра шкафа. Перепелов потом забирался туда, каждый сантиметров фанеры ощупывал - никаких следов. Только запах.

Может и у неё есть собственная любимая гидра, которая делает эту жизнь чуть более переносимой?