Диалоги о ксенофилии. 1. Рождественская история

0

Эту сказку ты прочтёшь

Тихо, тихо, тихо...

С. Маршак

1

— — ― — ―

П У Т Ь

Экран, занимавший всю внешнюю стену кольцевого коридора, был оторочен по низу бордюром цветущих настурций. Эйнар мрачно следил за рыжей Капеллой, выплывающей из-за рыженького шпорца, – Центральная база медленно поворачивалась, готовясь принять очередной корабль. Вот и он: упругий пол едва заметно дрогнул.

– Безобразие, – проворчал Эйнар.

Вадим в недоумении вскинул на него глаза, не поняв, к чему относится реплика.

– Разве моя вина в том, что я люблю Дарью? – вспыхнул Максуд. – Это как молния! Один взгляд – и я больше не принадлежу себе.

Эйнар вздохнул и неторопливо двинулся по коридору.

– Не переживайте, чиф, – виновато говорил за спиной Максуд. – Только скажите диспетчеру, что нужен спэйсгайд – и сбежится не меньше десятка. Нас тянет к кораблям, как бабочек к свету.

– Я уже дал запрос.

– И что? Никого?..

Эйнар молча кивал знакомым и полузнакомым. На Центральной всегда ошивалось много народу. Учёные, коротающие время между экспедициями, и служаки из патруля; мечтательные следопыты с чумным взором и строгие спасатели с бластером под мышкой; шалавы из вольной разведки, по уши набитые байками о своих сногсшибательных приключениях, и романтически настроенные девицы, прилетевшие за этими байками. Здесь были даже инопланетяне: джаргиш, псевдогуманоид горхнамской звёздной расы, – пёстрый, толстый и важный, расфранчённый донельзя (поперечно-гофрированные лиловые штаны, оранжевый камзол с фалдами и эполетами, зелёный шарф уложен волнами и пришпилен колоссальными фибулами к плечу, локтю, бедру и колену, чешуя на лбу и висках отполирована до блеска, теменной гребень покрыт алым лаком, лицевой – золотым) и невысокая призрачно-белая дымчатоволосая женщина народа Хэйн-Дианнона – одной из немногих цивилизаций седьмого уровня, давшей начало целой звёздной расе, и землянам в том числе. Они стояли в обнимку возле фонтана с поющими гарстианскими рыбками. Дикая парочка. Все есть. Кроме того, кто нужен.

– Я иду к Арджену, – решительно сказал он.

– Мастер, – Вадим почему-то понизил голос до шёпота, – а если я найду кормчего? И даже универсала [1]? И даже двух универсалов?

– Двух универсалов – на рейс по маякам? – хмыкнул Максуд. – Универсалов – по второму кругу дальности? Тогда я буду колоть орехи большой государственной печатью.

Вадим, не удостоив его ответом, направился к дикой парочке. Максуд проследил за ним взглядом и тихонько присвистнул. Женщина, которую Эйнар принял за хэйнитку, сняла тёмные, на пол-лица очки, снизу вверх улыбнулась Вадиму, и Эйнар узнал её.

– Анна! – сиял Вадим; он даже развёл было руки для объятия, но что-то в доброжелательной улыбке женщины остановило его. – Тай! Как я рад! Эйнар Янссон, эколог, капитан «Веспера»; Максуд Каюми, кормчий – Атшери Тай, кормчий-универсал; Анна Хэйно, кормчий-универсал, ксенобиолог, ксенопсихолог. Вы давно здесь?

– Два часа, – ответила Анна.

– Значит, вы больше не летаете на «Ийелоре» – если только корабли Содружества не сменили базу, – сказал Эйнар.

– Да, мы больше не летаем на «Ийелоре», – пророкотало Атшери Тай, грассируя на всех гласных.

– Вас послал Великий Космос, – сказал Вадим. – Спасите наш «Веспер»!

– Мы остались без кормчего, – пояснил Эйнар.

– Что случилось? – Анна перестала улыбаться и с тревогой глянула на Максуда.

– Дарья Растопчина, – смущённо признался Максуд. – Она возвращается на Землю. Будет разводить орлово-растопчинских лошадей...

– Я знаю, – со смехом кивнула Анна. – Поздравляю Вас. Надеюсь, Новый Год мы с Вами встретим вместе? Это наш с Дарьей всегдашний общий праздник.

– Буду счастлив.

– Долженствую тоже вернуться домой, – Атшери Тай с отменной учтивостью обратило на собеседников оба бронированных, как у хамелеона, глаза. – Долго ли продлится рейс?

– Недель девять, – ответил Эйнар. – Рейс экологического контроля в секторе 2-13-21. Мы зайдём на кси Урсы-четыре, на Гирею-два и на Грумбридж-один.

Кормчие молчали, переглядываясь.

– Я понимаю, маршрут для вас непрестижный, – сказал Эйнар. – Но на базе нет свободных кормчих. И ксенобиолог нам тоже очень бы помог. Кто, если не вы?

– Хорошо, я остаюсь, – сквозь зубы выдавил Максуд.

– Нет, – Анна подняла глаза на джаргиша. – Последний раз, Таюшка!

– Последний раз, – эхом откликнулось Атшери Тай. – Когда старт?

– Завтра, – с облегчением сказал Эйнар. – С пятой площадки в семь тридцать две.

– Но к Новому Году я должна быть дома, иначе Дарья мне не простит.

– Сожалею, на записи оркестром Харимбе моего концерта долженствую дирижировать, – Тай на секунду прижало ладонь Анны к чешуйчатой щеке и удалилось, пятясь и кланяясь.

Анна милой улыбкой распрощалась с мужчинами. Лишь несколько минут спустя Вадим осознал, что идёт за ней.

– Бедные музыканты, – заговорил он. – Каково им исполнять опус, написанный для рук джаргиша!

Она только усмехнулась.

– А где Ваша Муха? – сделал он вторую попытку. – Вы же с ней не расставались.

– Она прожила двадцать один год. Предельный срок для собаки.

Вадим умолк, окончательно смутившись. Кажется, совсем недавно были стажировка на «Ийелоре» и упоительные ночи в её каюте – и вот, встретив её, он опять робеет и теряется, как вначале.

Мимо прошли юнцы в необмятых комбинезонах с нашивками навигаторов первого круга. Один из них обозрел женщину с ног до головы и томно произнёс мнемоническую фразу для спектральных звёздных классов:

– Oh, be a fine girl kiss me!

Она не шевельнула бровью. Вадим взмок, лихорадочно ища тему для светской беседы.

– А в общем-то, всё к лучшему, – вдруг сказала Анна, взяла Вадима под руку и мгновенно подстроила шаги в ногу с ним. – Я выручила «Веспер», доставила радость Дашке и получила ещё один син-ро в паре с Тай.

– И укрепили мою репутацию, – улыбнулся Вадим. Он нёс свой локоть с лежащими на нём маленькими пальцами, точно подушку с орденами. – И подарили мне два месяца с Вами. Но почему Вы сказали – последний раз?

– Потому что Тай вернётся на Сегедж, чтобы пройти последний метаморфоз и дать потомство. Я остаюсь без коннект-партнёра.

– Раньше Вы летали с другими партнёрами.

Анна помотала головой, поймала рассыпавшиеся пушистые волосы и, скрепляя их магнитной лентой, пояснила:

– То было раньше. Лестер хорош, но после Баха он режет уши. Флирт очарователен, но не заинтересует человека, узнавшего великую любовь. И если повезёт найти коннект-партнёра, то терять его – это...

Она не договорила.

– Не отчаивайтесь. Может быть, Вам повезёт снова? Хотя... Хотя ещё не было случая, чтобы коннект-партнёрами становились представители разных звёздных рас. Возможно ли вообще такое понимание между инопланетянами?

Анна пожала плечами:

– Возможно ли понимание между людьми? И нужно ли оно? Понимание беспощадно, как истина. Большинство предпочитает правду.

– Вы меня опять запутали, – пробормотал Вадим.

Она коротко рассмеялась и отодвинула дверь в свою каюту.

– Какое счастье, что Вы не утратили интереса к флирту, – сказал он, привлекая женщину к себе.

Она с тем же тактом и чувством ритма, с каким приноравливала походку к его походке, ответила теперь на его поцелуи, и пошла ему навстречу, и, сплетаясь с ним в танце взаимных ласк, повела в водоворот наслаждения – молча, не глядя ему в глаза, дыша бесшумно и мерно. И, как когда-то, Вадиму внезапно почудилось, что он сжимает в объятиях скафандр, идеально имитирующий юное женское тело; он испугался, что подними она сейчас ресницы – и из длинных, оттянутых к вискам глаз на него глянет леденяще чужой разум.

Но это длилось только миг. Вадим тотчас забыл о нём, барахтаясь в волнах нарастающей радости.

***

В каюте было почти темно. Лишь в «окне», настроенном на старинный город, мерцали огоньки окошек и звёзд. Анна, светясь в темноте, подошла к зеркалу и зажгла настоящие восковые свечи в канделябре.

– О-о... – произнёс Вадим.

– Вам нравится?

– Очень, – он, подперев голову руками, созерцал Анну со всех сторон – живую и отражённую. Резкие тени от пламени свечей подчёркивали перепады её фигуры, напоминающей песочные часы. Кожа, выбеленная и выглаженная активационной мембраной, была на земной вкус слишком бледной, – точь-в-точь как у хэйнитов, – но и эта жемчужная белизна нравилась Вадиму.

– У Вас вся эта архаика не выглядит нарочитой стилизацией, – сказал он. – Она естественна, как будто Вы родились среди свечей, деревянной мебели и черепичных крыш. Вы перенесли меня в сказку.

– Пластический тренинг входит в программу подготовки ксенопсихологов.

Вадим слегка поморщился: её тон и её слова были слишком прозаичными.

– Да, Вы привыкли работать в сказке, – согласился он. – И, вероятно, перестали ощущать этот привкус экзотики, привкус мифа. А я вот впервые захотел сменить профессию – на время, не навсегда! – послушав разговоры стажёров, историков и социопсихологов. Они летят с нами на Грумбридж-один. На Землю Брандуса.

– А-а, на Теллур...

– Вы ведь там бывали?

– Он интересен лишь тем, что его биосфера почти идентична земной, и социум развивается аналогично. Так что экзотики там маловато.

– Да Вы только послушайте! Они летят на коронацию монарха Ареньолы – коронацию! Ведь это всё равно, что попасть за круглый стол короля Артура!

– Если Вам так хочется увидеть это зрелище, Вы, наверное, сможете пройти на станции ускоренный курс адаптации и слетать на пару дней в Ареньолу. С опекуном, конечно.

– А Вы не согласились бы стать моим опекуном?

– Честно говоря, меня туда не тянет, – Анна зябко повела плечами. – Шумно, тесно и грязно. Найти опекуна – не проблема; главное – разрешит ли координатор станции. Я не знаю, кто там сейчас...

– Ильегорский.

– А-а. Тогда мечты Ваши безнадежны. Юлий не даст Вам допуска.

– Почему?

– Он принимает себя слишком всерьёз.

Вадим сел, чтобы лучше разглядеть выражение её лица.

– Вы с ним знакомы?

– Была когда-то. Он тогда жил в Ареньоле, а я – в Брайланте, это соседняя страна.

– Ну, и... – он хотел спросить: «Из-за чего вы поссорились?» – но сформулировал уклончивее, – из чего Вы заключили, что он воспринимает себя слишком всерьёз?

– Прошло столько лет, что с тех пор он мог и повзрослеть, – лениво отмахнулась Анна. Потом вздохнула и села на край низкого ложа. – Впрочем, извольте. Юлий ударился в частную благотворительность. Купил маленького раба и принялся, как Жан-Жак Руссо, воспитывать из него перл творенья и...

– Что же в этом плохого? – перебил её Вадим.

– Ничего, – мягко ответила Анна. – Каждый из контактёров рано или поздно совершает нечто подобное. Стремление устроить чью-то конкретную судьбу независимо от глобальных коррекций ментосферы более чем естественно и человечно, равно как и стремление одарить хотя бы одного теллурийца достижениями земной культуры. Счастливее он от этого, конечно, не станет, но счастье – ценность иллюзорная, оно лишь эпифеномен, побочный продукт смысла... Плохо то, что этот гуманоидный детёныш по сути стал для Юлия орудием его тщеславия, – задумчиво говорила она, глядя сквозь Вадима. – Не сразу; первый порыв был вполне благороден: спасти и сохранить. Но затем из лучших побуждений Юлий стал строить жизнь гуманоида так, как сам считал нужным. Власть над чужой душой, самая могучая и жестокая – власть любви, почтения и благодарности; ощущение, что он – как воск в твоих руках, ты можешь вылепить из него всё, на что хватит твоего мастерства и таланта, у тебя есть крупный шанс – создать, сотворить гения!

Говоря это, она встала и с высокомерной усмешкой протянула руки, словно управляя марионетками. Забывшись, Вадим глянул вниз – и на мгновение увидел на тёмном ковре покорных маленьких человечков...

Анну передёрнуло. Она прыгнула на ложе, свернулась уютным клубочком, обняв колени и уткнувшись в них подбородком.

– А может быть, он в самом деле знал, что лучше? – проговорил Вадим. – Может быть, у него хватало и мастерства, и таланта?

– Безусловно, – кивнула Анна. – Ильегорский – весьма и весьма незаурядный человек. И ксеносоциолог блестящий. Но даёт ли это ему право определять, как жить другим? Вот Вы – согласились бы, чтобы кто-нибудь – да пусть сам Гьяраччи! – решал за Вас?

– Ну, так то я... – возразил Вадим.

Анна улыбнулась и взглянула ему в лицо. Его зазнобило. Обычно она не смотрела в глаза. Этот звериный, ускользающий, словно таящий глухую угрозу взгляд иногда раздражал Вадима. Но выдержать его прямой, пронзающий насквозь, из бесконечности в бесконечность летящий зелёный луч было ещё тяжелее.

– Но Ильегорского Вы не переубедили? – заметил он.

– Зачем? – удивилась Анна. – У каждого свои убеждения. Я только спросила его, объяснил ли он подопытному сущность эксперимента, заручился ли его согласием и что намерен делать в случае отрицательного результата.

– О-о, я знаю, как Вы умеете спрашивать! Помните Люка Валетти? Один Ваш вопрос: «Штурман, почему не внесли поправки к траектории?» – и Люк ушёл из Звёздного флота.

Анна звонко, как девчонка, расхохоталась.

– А что Ильегорский? – допытывался Вадим.

– Он назвал меня циничной гарпией, иезуиткой и Лысенко от психологии, перестал отвечать на мои письма, аннулировал собственную официальную просьбу о моём переводе из Брайланта в Ареньолу и стал выступать на каждом совете станции с требованием убрать меня из системы, за что и получил клички «Катон» или «Делендам» [2], – весело перечислила Анна. – Поэтому Вы можете быть спокойны, милый Дим, и с лёгкой душой лететь на Землю Брандуса: я останусь в Вашем распоряжении.

– Иногда психолог душит в Вас женщину.

– Как Вы находите границу между нами – душителем и задушенной?

– Идите ко мне, мы найдём её вместе.

Вадим утонул лицом в её мягких, как пух одуванчика, волосах, и Анна раскрылась ему навстречу, ласково, снисходительно и покорно поступая в его распоряжение.

— — ― — ―

[1] От лат. Universum – Вселенная.

[2] Марк Катон Старший завершал каждое выступление в сенате словами: «Ceterum censeo Carthaginem esse delendam» (Впрочем, я полагаю, Карфаген должен быть разрушен).

— — ― — ―

2

Солнце – звезда Грумбриджа, едва заметный жёлтый карлик в созвездии Большой Медведицы, почти в девяти парсеках от Солнца, светимостью 0,14 солнечной и массой 0,61 солнечной, имеющий систему из четырёх планет, первая из которых, двойная, населена гуманоидами хэйнитской звёздной расы, – солнце склонилось к закату. А до Эрмедора было ещё далеко. Престарелый Мигель Оттес Кунийский, приор Ориарской провинции ордена Даис Аннаис [1] заговорил о ночлеге, о горячей ванне, пылающем очаге и благочестивой беседе, под коей разумел вино и жареную пулярку. Путь их лежал мимо Альтрена, и Великий магистр ордена Юлий Ильегорский – здесь, на Теллуре, его звали Леоном Корсидо Валисийским – решил остановиться на ночь в замке.

Хесус Пателло, виконт Нодредский, в прошлом вассал графов Ваноров Альтренских, а ныне владелец их родового замка, принял эрмедоритов с благоговейной предупредительностью. Были и горячие ванны, и ужин с вином и пуляркой. Для услаждения слуха гостей мессир Пателло посадил в углу столовой лютниста и, к скрытому неудовольствию магистра, завёл благочестивую беседу. Ильегорский не принимал в ней участия, нажимал на рагу и прислушивался к музыке. В этих уединённых замках подчас таятся настоящие перлы – музыканты, певцы, художники, поэты, актёры, – прикреплённые к земле крестьяне или просто рабы, живые игрушки... Этот лютнист, впрочем, играл неплохо – и не более того.

– Ибо сказано в Каноне, в Речах Айюнши [2]: «Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними. Будьте милосерды, как и Отец ваш милосерд. Не осуждайте, и не осудят вас», – вещал Руис Милан, командор Паленойский, обгладывая рёбрышко зайца.

– А в Книге Судей изречено устами Творца: «Если кто согрешил против Меня, то и от жертвенника Моего бери его на смерть», – возразил маршал Преберский, вновь подставив кубок пажу-виночерпию.

– А в Книге Притч Пресвятая Дева Даис Аннаис учит нас: «Не говори: «Я отплачу за зло», предоставь Господу, и он сохранит тебя», – сквозь паштет выговорил приор Ориарский.

Мессир Пателло растерянно переводил взгляд с одного рыцаря на другого. Он совсем запутался в этических догматах Канона. Принесли третью перемену. Слуга, подававший рыбу, что-то шепнул виконту. Тот оживился, щёлкнул пальцами:

– Эй, Фьерито [3]!

Лютнист, отложив инструмент, подошёл к столу. Это был подросток лет двенадцати-четырнадцати, маленький, тощий, хромой – правая нога у него была заметно короче левой и плохо гнулась в колене – и рыжий, что у гуманоидов Теллура встречается крайне редко; в латаной рубашке и в ошейнике с именем и гербом владельца.

– Смиренно прошу разрешить мои сомнения, святые отцы, – заговорил виконт Нодредский. – Я не смею в вашем присутствии принимать решение и буду счастлив услышать совет, какой вид казни более всего угоден милосердному Господу, и должен ли я сам покарать негодного раба, или приличествует поручить это слуге?

– В чём его вина? – спросил Ильегорский, пока остальные рыцари откашливались для ответа.

– Этот гадёныш повадился в мою библиотеку, святой отец, его уже трижды там ловили, и никакими побоями не могу его отучить.

– Скверно.

Магистр притянул лютниста к себе, сгрёб пятернёй его густую ореховую чёлку, откинул её, заставив мальчика поднять голову.

– Зачем ты шляешься в библиотеку? – спросил он. – Что ты там делаешь?

Глаза у мальчишки были тёмно-серые и совершенно пустые: без тени страха, злобы или мысли.

– Отвечай! – рявкнул виконт.

– Читаю, – чуть слышно просипел лютнист.

– Вот как? – усмехнулся магистр. – Вы обучили раба грамоте, виконт?

– Нет, нет, святой отец! – виконт даже замахал руками. – Как можно! Грамоте! Раба! Да я и сам-то её!..

– Какую же книгу ты прочёл? Громче!

Мальчишка сжал пальцами горло и тихо проговорил, напрягая голос:

– Все.

Рыцари расхохотались.

– Ещё и лгун! – покачал головой командор Паленойский.

– Да-а, библиотека Альтрена – одна из богатейших в Ареньоле, – заметил приор. – Проклятый еретик Маргрин Ванор, и отец его Рэдрик Ванор, и дед – всю жизнь собирали книги.

– Забавный мальчишка, – согласился магистр. – Забить его Вы всегда успеете, виконт. Если позволите, после обеда я ознакомлюсь с Вашей знаменитой библиотекой...

– Почту за честь, святой отец.

– А этот пусть мне посветит. Я хочу поговорить с ним подробнее. Пшёл вон.

Раб вернулся в свой угол и снова взялся за лютню.

***

Библиотека располагалась на четвёртом этаже западного донжона, под самой крышей. Магистр прошёлся вдоль полок, перелистал лежащую на столе раскрытую книгу – «Деяния колдунов» Эвзолиса.

– И ты утверждаешь, что прочёл всё это?

Раб молчал, глядя в пол.

– «Деяния колдунов»... Хочешь научиться магии? Смотри, как бы не попасть на костёр. Тогда никакая магия тебя не спасёт.

– Магии не существует, святой отец, – хриплым шёпотом сказал раб.

– Хм... Зачем же ты читаешь, если Эвзолис лжёт или заблуждается?

– Мне интересны люди и во лжи и в заблуждениях, святой отец.

Ильегорский остановился: ему стало любопытно.

– Ты, я вижу, знаток заблуждений, – сказал он. – А знаком ли ты с истинами? К примеру: в какой день творения Создатель установил небесные сферы?

– В Каноне написано, что в третий.

– Что размещено на первых трёх?

– Солнце, Альм [4] и Саргонар [5], если верить Цимарию.

– А ты не веришь? Да ты не веришь и Канону, иначе зачем приплёл «в Каноне написано»? Я-то решил сначала, что ты ссылаешься на высший авторитет. А ты просто придерживаешься другого мнения? – ядовито спросил магистр.

– Ладно, – сказал он, не дождавшись ответа. – Сколько книг на семи полках, если на каждой полке семь книг?

– Сорок девять, святой отец.

– Хорошо, хоть в этом ты не сомневаешься, – Ильегорский достал из рукава куртки шесть игл. – Ну-ка, лисёнок, сложи из них четыре одинаковых правильных треугольника. Не больше и не меньше!

Раб взял иглы таким движением, что магистра кольнуло сомнение: а не рискует ли он, давая этому дитяти оружие?

Мальчик не вертел иглы, не примеривал, не складывал – вообще не проявлял интеллектуальной активности. Несколько минут он просто тупо глядел на них, и Ильегорский уже разочарованно вздохнул, но мальчик шагнул к столу и выложил три иглы треугольником, а остальные три поднял в тетраэдр.

– Неплохо, – одобрил магистр. – Теперь гляди.

Он оставил на столе одну иглу, другую легко вогнал до половины в дубовую столешницу недалеко от первой.

– Пусть черта, которую я обозначил этой иглой, тянется в обе стороны бесконечно. Сколько таких же черт ты проведёшь через эту точку, чтобы они нигде не пересекли первую черту?

Раб молчал, закусив губу.

– Ты не понял вопроса?

– Понял, святой отец, – он судорожно втянул воздух. – Может быть, одну. Может быть, ни одной. Может быть, бесконечно много.

– Что?!

– Я пробовал, святой отец! – мальчик вскинул на него глаза и, стискивая шею, заторопился. – Я пробовал, можно вывести такую же систему теорем, как у Фарета, они другие, но я не нашёл в них противоречий.

Некоторое время Ильегорский ошеломлённо молчал. Это невозможно!.. Разумеется, мальчишка развит не по летам и не по положению; но услышать от него о неевклидовых геометриях – это чересчур.

– Но разве эти системы теорем соответствуют реальному миру? – наконец возразил он.

– Если стол имеет форму шара... – подумав, неуверенно сказал мальчик, – или седла...

– Так верен постулат Фарета для нашего мира или нет? – нетерпеливо спросил Ильегорский.

– Я не знаю, святой отец. Ведь в нашем мире есть предметы...

– И что же?

– И они притягивают друг друга на расстоянии, через пространство. Значит, они изгибают пространство... или...

Мальчик смущённо умолк.

Ильегорский похолодел.

– Ты великий путаник, – сказал он. – И с чего ты взял, что предметы притягивают друг друга?

– Теллур держит нас, – раб топнул. – Он держит и Альм, вынуждая его обращаться вокруг себя, а сам удерживается солнцем...

– Так, – проговорил Ильегорский упавшим голосом. – Ты ещё и еретик.

Мальчик с трудом опустился на колени.

– Я должен был сказать, – с безразличием смертельной усталости прошептал он. – Хоть кому-нибудь. Всё равно меня убьют. Не Вы, так виконт.

– Ты ошибся, – Ильегорский перевёл дыхание. – Эрмедориты – не Псы Господни. Мы служим Богу мудрому и милосердному; Богу, давшему человеку душу, чтобы любить, и разум, чтобы постигать; Богу, учившему: «Я – путь, и истина, и жизнь. Познай истину, и она сделает тебя свободным». Встань, сын мой. Ты носишь ошейник последний день. Я выкуплю тебя.

– Я свободен? – медленно переспросил Фьерито.

– Да, – твёрдо ответил Ильегорский.

Он ожидал, что мальчик, как и положено теллурийцу в такой ситуации, бросится целовать его сапоги. Но тот, крест-накрест обеими руками держась за шею, изучающе глядел на Ильегорского.

Точно пелена внезапно слетела с глаз Великого магистра. Лишь теперь он заметил достоинство, сквозившее в движениях подростка, его непринуждённую, несмотря на хромоту, осанку, правильную речь, чистую, хотя и ветхую, одежду, идеальную форму рук. Перед Ильегорским стоял высокородный сеньор.

– Назови мне своё имя, сын мой, – сказал он. – Не подобает человеку носить звериную кличку.

Раб с некоторым усилием выдернул иглу из стола и с учтивым поклоном протянул её Великому магистру:

– Я Антонио Ванор, граф Альтренский.

***

Из Альтрена выехали затемно. Эрмедориты с недоумением поглядывали на раба. Особенно нервничал маршал; он ведал финансами Преберской провинции ордена и принимал близко к сердцу всё, связанное с куплей и продажей.

Ильегорский и сам спрашивал себя, зачем купил мальчишку. Всех не освободишь, не вылечишь, не накормишь. Делай, сжав зубы, своё дело – так ты принесёшь больше пользы этому народу.

Но что, если бы приора не прихватил ревматизм? Они проехали бы мимо Альтрена. И в эту минуту Антонио был бы уже мёртв. Гений он или сумасшедший? И что делать с ним? Подкормить, вылечить и выпустить в белый свет, где его ждут нищета, болезни, произвол и, рано или поздно, обвинение в ереси, как его отца? Или оставить в Эрмедоре и обречь на бесконечную приграничную войну с фанатиками-джаннаитами из сопредельной Марнайи?

Он оглянулся на своё новое приобретение. До чего же оно хилое! Впрочем, в седле Антонио держался на удивление хорошо. Под воротом плаща у него поблёскивал новый ошейник. Значит, когда Ильегорский видел во сне цветущие конские каштаны и Анну на пляже Труханова острова, этот ребёнок уже сидел в кузнице, вот так же, как сейчас, опустив голову; кузнец долго пилил старый ошейник, потом надел на цыплячью шею литой обруч с именем и гербом Великого магистра эрмедоритов Леона Корсидо, герцога Валисийского, забил в него раскалённые штыри, заклепал их и плеснул из ведра ледяной водой, чтобы заклёпки схватились намертво.

В первой же придорожной гостинице Ильегорский снял с мальчика ошейник. А вечером, уже в Эрмедоре, узнало скоропостижной смерти виконта Нодредского.

Он вызвал к себе Антонио. Мальчишка успел отмыться и переодеться, голову держал высоко; теперь его вид не оставлял никаких сомнений в знатности его рода.

– Печальная весть дошла до меня, сын мой, – начал Ильегорский, в упор глядя на юного графа и одновременно стараясь прозондировать его сознание. Юный граф ответил на эту попытку таким хлёстким и мощным блоком, что у Ильегорского зазвенело в голове. – Минувшей ночью мессир Хесус Пателло скончался от удара. А бесценный ракурай, висевший над изголовьем его ложа, непостижимым образом исчез.

– Я скорблю, – безучастно отозвался Ванор.

– И это всё, что Вы мне скажете? – подождав, спросил Ильегорский. – Я не буду строить предположений, что Маргрин Ванор, еретик и колдун, успел обучить Вас чанджийскому искусству боя до его высшего уровня – умения убивать взглядом. Пусть виконт умер своей смертью. Но меч, принадлежавший некогда Вашему отцу...

Мальчик не отвечал.

– Красть грешно, сын мой, – Ильегорский шагнул к нему.

Ванор молниеносно отпрыгнул к стене, дёрнув крючки своего широкого кожаного пояса. Пояс отлетел в сторону. Из-под него, свистнув, чёрной молнией взвился огибавший талию клинок тёмного слоистого металла с параболическим лезвием. Плоский костяной эфес с углублениями для пальцев врос в руку подростка. Не сводя глаз с Ильегорского, Ванор скользил к двери.

– Видит Бог, я не хочу причинить Вам зло, святой отец, – проговорил он, с трудом проталкивая слова через искалеченную гортань.

Магистр ответил на его беспощадный взгляд спокойной улыбкой.

– И я желаю Вам добра, сын мой.

– Тогда позвольте мне уйти. Пока я жив, меч рода будет в моих руках, и я ни на миг не задумаюсь, пустить ли его в дело.

– Великолепно! – Ильегорский рассмеялся, по-прежнему предусмотрительно не двигаясь с места. – А владеете ли Вы крэйсом? Эстром? Иглой? Посохом? Сумеете ли противостоять врагу, будучи безоружным? Вам ещё многому предстоит научиться, граф. Ваше бесстрашие похвально, и самомнение Ваше простительно.

Он быстро подошёл к мальчику, положил ладонь ему на плечо. Тот поднял на магистра потемневшие глаза с расширенными зрачками. Сейчас разревётся, подумал Ильегорский. На секунду прижал его к себе.

– Но я уверен: рано или поздно Вы превзойдёте меня во всём. Я уверен: меч Ваноров Альтренских будет лучшим клинком Ордена. Я уверен: Вы станете моим преемником.

— — ― — ―

[1] Божественная Душа – женская ипостась Создателя, дочь и жена Бога, мать Элия Айюнши – аватары Творца.

[2] По-сурийски – Пророк, тот, кто предлагает человечеству новый уровень сознания, новый тип мышления.

[3] Лисёнок.

[4] Спутник Теллура.

[5] Вторая планета звезды Грумбриджа.

— — ― — ―

3

– Ложись! – выпалила Юко и шлёпнулась в жёлто-бурую вязкую жижу.

Анна издала стон безысходного отчаянья. Вадим дёрнул её за руку, и жижа, чавкнув, сомкнулась над ними.

Вверху затрещало. Анна смахнула со шлема какую-то болотную тварь, включила инфракрасные очки. Сквозь слой грязи, нагревшейся за день, проступили размытые шестикрылые силуэты. Треща крыльями, зуглюки беспорядочно мотались над болотом: охотились. Они были не очень опасны – неуклюжие, шумные, – но клейкий секрет, которым зуглюки выстреливали в жертву, моментально твердел на скафандре, прилипал намертво и неимоверно вонял. Три скафандра эти ублюдки уже испортили безнадёжно.

– И шестикрылый серафим на перепутье мне явился, – по-русски сказала Юко.

– Угу, – отозвался Вадим. – Он вырвал грешный мой язык и лучше выдумать не мог. Эмпат, а эмпат, долго ещё?

– Откуда я знаю? – обиделась Юко. – У них мозг с булавочную головку; могу я их лоцировать сквозь скафандр и болото? Наедятся и улетят.

– Я, наверное, теперь за год не отмоюсь, – заныла Анна.

Вадим прыснул.

– Что такое? – спросила Юко.

– Пошли мы вчера в рейд с Фанни и Атшери Таем. Фанни кричит: «Зуглюки! Падаем!» – а Тай в ответ этак с претензией: «В гр-р-р-рязь?!»

– Коннект-партнёры, – хихикнула Юко. – Похожи друг на друга и привычками, и вкусами...

– И внешностью, – подначил Вадим.

– Да! – гордо заявила Анна. – Мы обе толстые и зелёные!

– Улетают, – сказала Юко.

Стоя по бёдра в воде, они поснимали друг с друга розовато-белёсые членистые водоросли и квадров, похожих на мохнатых гусениц, сросшихся попарно серединками.

– Этого не выбрасывайте, – Анна отняла у Вадима одного квадра.

– У Вас же их уже больше десятка.

– Такого нет. У этого по две пупочки в сочленениях, а пупочки, скорее всего, являются таксономически значимым признаком. А может, антропогенная мутация?.. А-а, вот и мандибулы диафрагмально-створчатые... – сосредоточенно бубнила она.

– Братец ты наш меньший, – проникновенно сказал Вадим. – Диафрагмально-мандибульный.

Он двинулся через болото. Юко пристроилась в створе, в волне, создаваемой Вадимом. Анна плелась в арьергарде, наборматывала лабораторному киберу координаты и время поимки меньшого братца – для этикетки в коллекцию – и высматривала интересные экземпляры. На Гирее-два, как на любой живой планете, ей было интересно всё.

– Ещё немного, – утешал Вадим. – Найдём пяток конкреций, отберём с полсотни проб грунта – и домой.

Из болота, подняв тяжкие брызги, выметнулось раздвоенное щупальце. Все трое выставили вперёд ладони. Юко, зажмурясь от напряжения, передавала образ огня и страх; Вадим и Анна по мере сил помогали. Щупальце, словно обжёгшись, отпрянуло и втянулось в грязь.

– Всё, – решила Анна. – Отныне летаю только на кислородные планеты.

– Не согласен, – быстро сказал Вадим. – Вы опять набьёте мою каюту какими-то глазастыми шевелящимися кустами.

– А куда мне было их девать? – удивилась Анна.

– К себе.

– У меня и так жили пиристы и серпозубы.

– К Таю или к Дарье.

– У Тай были мышевидные блонты, а у Дашки – лентокрылы и капайи.

– Кроме того, на «Ийелоре» были виварий и оранжерея.

– Дим, милый, там же всё было занято!

– Энн, – сказала Юко, – вообразите: Вы на кислородной планете. Без скафандра. Налетают зуглюки, Вы падаете в болото, и квадр ползёт по вашей незащищённой шее.

– Н-да, – скисла Анна. – Убедительно. Я уже не хочу на кислородную планету. Дожить до ванны – вот все мои мечты.

Под тонким силипластом скафандра исправно пробегали волны насыщенного кислородом воздуха, и всё же ей казалось, что кожа её покрыта слоем липкой грязи.

На корабле она с трудом дождалась конца обычных процедур в «вошебойке», отправила кибера с уловом в виварий и стала на ходу сдирать с себя осточертевший скафандр. Скорее под душ, в бассейн – и на свою тахту, к терминалу, к занозой сидящему в голове недописанному переводу, благо кормчий – лицо привилегированное, свободное от вахт и смен. Кормчий может целыми днями шататься по кораблю, раздражая экипаж своим мечтательно-бездельным видом, или вдохновенно ваять, как Гараи Рич, или, пугая окружающих, репетировать роль Офелии, как Аленор Турсунхоева, или писать монографию об эволюции формы самоварных краников, как Елизар Лазарев, или сочинять хорал для трёх органов и семиголосного хора, как Атшери Тай, или вязать кружева и переводить стихи со всех мыслимых языков, как Анна Хэйно; он может даже в припадке философской задумчивости ощипать и съесть уникальный экземпляр чезуарлийского иннулуса в корабельной оранжерее, как сделал однажды кормчий из кормчих, хэйнит Тэриннон, – всё равно его терпят, берегут его тонкую парапсихическую организацию. Подобными поблажками пользуются ещё разве что эмпат-контактёры, от пси-способностей которых зависит жизнь экипажа уже не в пространстве, а на планете: именно эмпаты лоцируют и чаще всего нейтрализуют ведомые и неведомые опасности чужого мира.

Итак, приступим. Сонет, любимая стихотворная форма после двустишия – бейта, шлоки, частушки – у гуманоидов хэйнитской расы, говорящих на акцентно-тонических языках. Система рифм суровее, чем у нас, а терцеты автор расписал, как катрен и двустишие. Что ж, ему виднее...

Кэль эгар мио мизерэлле сом...

Сколь ты убог и жалок, отчий дом,

Под этим покрывалом тайны синим,

От глаз Господних прячущим доныне

Людей с их грязью, горем и стыдом.

Как ангел, нищ, как князь подземный, хром,

Бреду по человеческой трясине.

Святого духа – ни в отце, ни в сыне,

Нет ни души живой в краю родном.

Их разум искривлён и свит узлом.

Сорвал я голос, вопия в пустыне.

Я к ним взывал на языке гордыни –

Мир не владеет этим языком.

Что ж, призывать на нас небесный гром?

Но раб как жил, так и умрёт – рабом.

Что ж ты, милый, так убиваешься-то? Всё не так уж плохо, живых душ на Теллуре хватает. Недалеко от тебя живёт Эн-Шардух, великий поэт и мудрейший человек. Ты наверняка читал его книги. Правда, Эн-Шардух живёт в Марнайе, а твои стихи написаны по-ареньольски. Значит, доведись вам встретиться – и каждый из вас, не особенно задумываясь, шлёпнул бы другого.

***

На древках копий трепетали ленты гербовых цветов. От сверкающих доспехов, разноцветных плащей, перьев, кружев, плюмажей перед глазами плавали огненные пятна. Визжали трубы. Надсаживали глотки герольды. Изукрашенные лошади, нервничая, грызли трензеля. Над белыми, алыми, синими шатрами развевались знамёна с гербами – и среди них, впервые за шестнадцать лет [1], герб Ваноров Альтренских: на белом фоне зелёно-серый филиор, держащий в лапах золотое солнце. Сам граф Альтренский, посвящённый сегодня в рыцари, сообразно знатности и древности рода, самим королём, сиром Алонзо Восьмым, и ставший отныне полноправным членом ордена, стоял среди собратьев, чьи чёрно-серые одеяния резко диссонировали с варварским великолепием толпы.

Снова взвыли трубы, возвещая начало игрищ. Ильегорский, улучив момент, отвёл Ванора в сторону и обеспокоенно спросил:

– Что Вас гнетёт, сын мой? Сегодня час Вашего торжества, Вы доблестью вернули себе имя, славу предков, дворянские привилегии – Вас не радует триумф?

– Высокая награда, – ответил Ванор. – Но я предпочёл бы получить её за менее сомнительные подвиги.

– Как Вас понять? Уж не сомневаетесь ли Вы в том, что именно граф Альтренский первым проник в крепость Кахагджилла и сразил самого Нур-Балиля?

– Нет, святой отец, ибо именно я нашёл под панцирем у Нур-Балиля вот это.

Ванор достал из-за пазухи книгу, заляпанную бурыми гемоглобиновыми пятнами.

– Эн-Шардух... – Ильегорский задумчиво кивнул. – Так Вы знаете марнитский?

– Немного. Может быть, накануне боя Нур-Балиль читал: «Благородство и честь у людей не в чести. Одиночество – спутник на этом пути»... Мой меч оборвал чтение.

– Да, мальчик мой, – вздохнул Ильегорский. – Весьма возможно, что Нур-Балиль любил поэзию. Он был образованным человеком. И тем не менее он был джаннаитом, врагом истинной веры; он сам хотел, как и все они, погибнуть в бою с иноверцами, чтобы в новом рождении воплотиться в просветлённого. О его чудовищной жестокости к пленникам-айюншианам Вы, конечно, наслышаны.

– Это-то и страшно, – прошептал Ванор. – Не видят ли марны нас такими же чудовищами, какими мы видим их? Между нами – кривое стекло. Как изуродованы, свиты в немыслимый узел души людей, если любовь – к Богу ли, к родине – приводит их к войне. Возможно ли вообще развязать этот узел? Или только – разрубить по живому?

– Меня тревожит, что Вы опять говорите глуше. Что с Вашим горлом?

– Ничего, – Ванор встряхнул головой. – Устал. Устал от бессмысленности.

– Что Вы считаете бессмысленным?

– Всё. И эти войны, и это веселье, и мою доблесть, и мои дворянские привилегии, и мою жизнь.

«Экзистенциальная фрустрация, – подумал Великий магистр голосом профессора Хэндзо. И уже своим: – Синдром смыслоутраты – и у кого?! – у представителя цивилизации третьего уровня, у семнадцатилетнего мальчишки. Ксенопсихолога сюда, со всеми его теориями эволюции психики и развития экзистенциальных потребностей, со всей его логотерапией!»

– Это муки рождения, – мягко проговорил он. – Из мальчика рождается зрелый муж. К сожалению, никто, и я в том числе, не выведет Вас из лабиринта этих вопросов. Вы должны пройти его сами. Одно только скажу: выход есть. Я не могу указать Вам смысл, но знаю точно: смысл есть, у каждого, в каждый миг жизни; бытие осмысленно и в терпении, и в поражении, и в страдании; Вы должны сами найти его, и найдёте.

Ванор выслушал этот спич со странным выражением – сосредоточенного размышления и снисходительного терпения, словно бы даже с оттенком неловкости. Ильегорский так и не понял его, а зондировать наглухо закрытое сознание Ванора не решился.

– Недаром имя Ваше на старом наречии означает «идущий», – с улыбкой заключил он.

– Уходящий, – чуть слышно поправил Ванор. Он тоже знал старое наречие.

— — ― — ―

[1] Около 10 земных лет. Теллурийский год – 218,45 земных суток или 188 теллурийских (теллурийские сутки – 27,89 земного часа, или 30 теллурийских часов, или 10 страж).

— — ― — ―

4

Вадим нашёл Анну в лаборатории. Она и Атшери Тай в четыре руки – крошечные, изящные и гибкие человечьи и громадные, с семью ухватистыми четырёхфаланговыми пальцами джаргишские отлично дополняли друг друга – под контролем кирлиан-томографа шпиговали капиллярными зондами какую-то местную козявку. Анна едва кивнула Вадиму и сосредоточилась на дисплее. Джаргиш приветливо затрещало лицевым гребнем и на секунду вывернуло в сторону Вадима оба глаза.

– А я искал Вас в каюте, – сказал Вадим. – Вы обещали, что будете отдыхать.

– Уже, – обронила она.

– Отдых есть перемена деятельности, – назидательно прорычало Атшери Тай.

– Но я надеюсь, Вы успеете переодеться к ужину?

– Я и так ослепительна, – безразлично проговорила Анна. – Ой, да-а!..

– Вот именно! – подхватил Вадим. – Вы уже забыли? Прощальный ужин, старожилы наготовили кучу местных деликатесов...

Анна ни с того, ни с сего сделала ему «страшные» глаза. Атшери Тай развело глаза в стороны, плотно прижало оба гребня и произнесло что-то на родном языке, состоящем сплошь из «р-р-р, нга-нга-нга...» Потом – видимо, спохватившись – добавило, как обычно, на унлатхе – языке Содружества:

– Весьма сожалею, не имею возможности посетить достойное собрание.

Анна, к изумлению Вадима, ответила коннект-партнёру воркующей фразой «р-р-р, нга-нга-нга...» Джаргиш расправило зубцы гребней и один за другим оборотило глаза на женщину. Она продолжала, перейдя на унлатх:

– На Грумбридже-два нет ничего любопытного, а Грумбридж-три – интересная планета, там есть образования, которые Болецки считает остатками сооружений Странников. Ты не хочешь посмотреть?

– Я не смогу, – прогудело Атшери Тай. – Прости, не смогу. Я улечу на «Шамрауте», имеющем пересечь систему звезды Грумбриджа.

– Уже? – растерянно пролепетала Анна.

– Пришёл мой срок.

Она отключила томограф, отправила контейнер с животным в виварий. Джаргиш приложило к щеке её руку – Анна ответила тем же – и откланялось по своему обыкновению: попой в дверь.

– Я его, кажется, чем-то обидел, – неуверенно сказал Вадим.

– Скорее, повергли в смущение, – усмехнулась Анна. – Джаргиши считают, что еда – физиологически-интимный процесс, о котором не принято даже упоминать в обществе. Ну, ничего, Тай – особа свободомыслящая.

– Не огорчайтесь так, – Вадим приобнял её за плечи, хотя коридор был достаточно просторным. – У Тай будет маленький джаргишонок...

– Два. Атшери Ченд и Атшери Джаатур. Но её самой, моей Тайки, не станет. То, что память джаргиша сохраняется в потомках, может утешить только джаргиша.

– А как сам джаргиш воспринимает метаморфоз? Как смерть или как рождение?

– Вопрос некорректен. Метаморфоз – не начало и не конец, он словно дверь в очередную комнату в бесконечной их череде, – сказала Анна, отворяя дверь в свою каюту.

Она остановилась перед стенным шкафом. На её лице появилось выражение глубокого раздумья. Только одну проблему женщины решают так серьёзно: что надеть, – подумал Вадим.

– И всё же это ужасно – знать свой срок и идти навстречу концу, – сказал он.

– Все мы идём навстречу концу, – беспечно отозвалась она.

– Но разве Вы согласились бы заранее знать его дату? – горячо возразил Вадим.

И осекся.

– А почему нет? – Анна потащила из шкафа длинное чёрное платье с лиловыми ирисами по подолу. – Конечно, когда-нибудь узнаю. Я почувствую свой предел, и всё равно войду в лид-капсулу, и свалю в син-ро, и корабль выйдет из перехода с пустой капсулой. А интересно всё-таки: куда исчезает кормчий, достигший предела, правда?

Вадим задохнулся от ужаса. Анна встала на цыпочки, чтобы достать его шею, запутала пальцы в его волосах и со смехом успокаивала его:

– Дим, это будет ещё не скоро! Институт кормчих существует на Земле дольше трёхсот лет, и пока лишь двое из нас ушли за предел.

– Но ведь можно же, почувствовав, бросить и вернуться на Землю!

– Можно. Но скучно! И потом, почему Вы думаете, что предел хуже смерти?

– Анна, я люблю Вас.

– Ничего подобного, – весело сказала она. – Влюблённость плюс самолюбие плюс престиж. Впрочем, это неважно.

– Вы, кажется, хотите меня оскорбить, – покраснел Вадим.

– Наложите на меня штраф.

– Немедленно и с радостью! – воскликнул он, сжав её в объятиях.

***

Ужин удался на славу. Координатор исследовательской станции на Гирее-два и капитан «Веспера» нашли общих знакомых в каком-то давнем развед-рейсе и весь вечер вспоминали минувшие дни. Старожилы станции стращали сменную группу, прибывшую на «Веспере», опасностями планеты. Экологи грозили и тем, и другим санкциями, но местными деликатесами не пренебрегли. Фанни и Юко обсуждали с дамами-старожилами тонкости кулинарной обработки хемотрофных анаэробов. Стажёры, летящие пассажирами на Грумбридж-один и с первого дня рейса пребывающие в состоянии перманентной дискуссии, смолотили тем не менее всё жаркое из зуглючьих хвостов, сброшенных перед линькой.

– Я иду её приглашать, – решил Стив, когда координатор повёл Юко в шикарном ксинто с поворотами. – Э-э, где она?

– Улизнула, – сказала Рената. – Как хотите, а я пойду за ней.

– Всё-таки хочешь с ней поговорить?

– Да.

– А по-моему, не стоит, – хмыкнул Игорь. – Она далеко не так умна, как я ожидал. Я даже не уловил, о чём она говорила за столом. Так, ни о чём.

– А я уловила, – возразила Рената. – Когда нити разговора пересекались и кто-то кого-то перебивал, она собирала все эти оборванные нити и во время паузы напоминала тому, кому не дали закончить мысль: «Так мы говорили о том-то...» Заметь, не «Вы», а «мы». Она всем дала возможность вволю высказаться. И тебе тоже.

– Хм... Я не заметил.

– Вон она, – шепнул Стив.

Она стояла в переходнике, соединившем «Веспер» со станцией, и через прозрачную стену глядела на двух выясняющих отношения шипоносов – скорее всего, не видя их; её лицо было сосредоточенно-отрешённым, замкнутым и ещё более высокомерным, чем обычно.

Стажёры приостановились, робея подойти к ней, но не решаясь самим себе в этом признаться. Анна обернулась и поощрила их выжидательной полуулыбкой.

– Вы уходите? – заговорил Стив. – А я так радовался случаю потанцевать с Вами.

– В следующий раз, – пообещала Анна.

– Мы прочли Ваш перевод, – приступила к делу Рената; сделала паузу, но не дождалась реакции. – Нам бы очень хотелось узнать: что Вы думаете об авторе сонета?

– Ничего, – невинно ответила Анна.

Стажёры переглянулись, не зная, рассмеяться им или откланяться. Анна пожала плечами и сдалась:

– Автор умеет писать стихи. На мой взгляд, это достаточная характеристика для поэта.

– Он не только поэт, – заметил Игорь.

– Это очевидно. Обороты «льямат он» и «кантэрос хират лес тамин» – это... м-м... суризмы. Автор хорошо владеет сурийским и часто употребляет его. Значит, он либо окончил университет – а может, ещё учится, – либо лицо духовное. Скорее духовное, потому что почерк... На факсимиле, которое вы мне дали, рука автора?

– Да, – сказал Игорь.

– Почерк очень мелкий, округлый и упрощённый, это смахивает на влияние чанджийской скорописи, а все тексты, попадающие из Чанджера в Ареньолу, хранятся чаще всего в монастырях и в большой тайне. Автор знает марнитскую поэзию – образ путника в пустыне характерен для неё. Судя по настроению, автору знакомо рабство. Вероятно, он был в плену. Итак, скорее всего, это член духовно-рыцарского ордена.

– Вы можете определить – какого? – азартно спросил Стив.

Анна тихонько вздохнула: точь-в-точь благовоспитанный ребёнок, которого взрослые замучили вопросами: «Кого ты больше любишь – маму или папу?»

– Пожалуй, кощунственное сравнение себя с ангелом и дьяволом может себе позволить только эрмедорит.

– Точно! – воскликнула Рената. – Вы угадали почти всё. Это Рыжий магистр.

Анна подняла брови. Ей это прозвище, по-видимому, ни о чём не говорило.

– Великий магистр ордена Даис Аннаис, Антонио Ванор Альтренский, – пояснил Игорь.

Впервые за весь разговор Анна на миг подняла к ним глаза – нехорошие глаза, волчьи, то ли прицениваются, то ли прицеливаются – и вдруг побелела, хотя белеть ей, казалось, уже некуда. Но тон её низкого голоса остался по-прежнему прозрачным, холодновато-чистым, выдержанным и ироничным.

– Вот как? – она улыбнулась. – Рыженький заморыш стал Великим магистром? Виват Ильегорскому.

***

– Как он посмел явиться к священному престолу? – гневно произнёс понтифик. – Раб, бастард, отродье еретика и чернокнижника!

– Во святых святой отец, капитул Ордена избрал его Великим магистром. Но в Вашей власти не утвердить...

– Сорокалетнему [1] мальчишке – сан, равный королевскому... Непостижимая наглость!

– Священный престол Всемирной Церкви своею властью даровал рыцарям Духа их права и привилегии...

– Иначе эти дьяволы взяли бы их сами! А теперь они противостоят монархам, скупают земли, строят какие-то школы, сеют ересь, владеют огромными богатствами...

– Во славу и на благо Церкви, во святых святой отец.

– Всё равно. Властью священного престола я не допущу, чтобы он встал во главе Ордена. Это чересчур. Впусти.

Понтифик сверху вниз, с высоты трона смотрел на приближающегося юношу в тёмно-сером плаще эрмедорита. Ванор преклонил колено и поднёс к губам край оранжевого облачения понтифика.

– Зачем ты пришёл, раб? – процедил первосвященник.

– Спаситель мира, Элий Айюнши, тоже двенадцать [2] лет был рабом в доме Ихеля, – проговорил Ванор, подняв на понтифика глаза. Понтифик не мог отвести взгляда от его пульсирующих зрачков.

– Сойдя на дно страданий, Пророк познал меру подлости и меру подвига, и проник в душу человека, и постиг его, и возлюбил его, и возжелал спасти.

Чуть слышный голос Ванора отдавался в ушах понтифика отдалёнными раскатами грома. Благоговейный ужас снежным комом рос у него под рёбрами, мешая вздохнуть. А он-то ожидал, что этот щенок, сумевший за несколько лет проскользнуть по всем степеням посвящения, этот лисёнок, который немедленно после гибели Леона Корсидо Валисийского облапошил или подкупил капитул, попытается теперь и с понтификом хитрить или торговаться...

– Не хочешь ли ты сказать, что рабство просветляет и возвышает? – спросил он.

– Рабство в мире, а не во мне. Разум свободен, и рабство лишь позволяет ему обратить взор в собственные глубины и увидеть в них извечную битву Бога и дьявола, и своею свободной волей – высшим даром Творца, – своею духовной силой избрать путь добра или зла, истины или заблуждения. Господь же благой возносит тех, в ком видит искру божественного духа, даже из животного состояния, и протягивает руку идущему вверх.

– Ты прав, сын мой, – после паузы выговорил понтифик. – Нет рабства в твоей душе. И ты ратными подвигами доказал свою любовь к Богу и Всемирной Церкви. Но достанет ли у тебя сил возглавить Орден?

– Путь к благой цели не может быть лёгким. И Пророк трижды останавливался по дороге на Беннауджо и трижды был искушаем возможностью избавления от мук колеса. Но дух видящего истину сильнее его плоти. Я верен пути, кем бы я ни был, и буду верен, кем бы ни стал.

– Дух Божий осенил тебя. Ты избран не капитулом, но Господом.

– Бог избирает немудрое мира, дабы посрамить мудрое, – ответил Ванор с выражением благостного смирения.

Понтифик встал с трона. Ванор тоже поднялся. На его правой штанине выше колена проступило тёмное пятно.

– У тебя открылась рана, – сказал понтифик.

Ванор не ответил, по-прежнему в упор глядя на главу айюншианской церкви.

«Это пророк, – подумал понтифик. – Устами его говорит Сын Божий. Я готов склониться перед ним. Какие же чувства вызывает он у простецов?..»

Он осенил юношу священным знаком колеса, возложил ладони на его голову и медленно произнёс:

– Во имя Горта, Творца-Вседержителя. Во имя Девы Аннаис – души, матери, жены и дочери Божией. Во имя Элия Пророка, сына Божия. Властью посреднической, мне данной и на тебя распространённой, отныне и навеки отрешаю тебя, брат мой Фрэй Антонио Ванор, граф Альтренский, Великий магистр ордена Святого Духа, от всех грехов твоих, от всех падений, преступлений и проступков, освобождаю от всех наказаний, отлучений, осуждений и приговоров, налагаемых духовной или светской властью, и от всех повинностей, долгов, податей, налогов и вассальных зависимостей. Отныне лишь Господь властен над тобой. Да свершится воля Его. Фарах [3].

— — ― — ―

[1] Приблизительно семь земных лет.

[2] 24 земных года. Продолжительность жизни гуманоидов Земли Брандуса – 60-80 земных лет (100-135 теллурийских).

[3] По-сурийски – «замок», «засов»; употребляется аналогично «аминь».

— — ― — ―

5

Эйнар прихлёбывал кофе, перекинув ноги через подлокотник своего капитанского кресла. Кир, юный штурман, делал вид, что считает курс: он всего лишь второй раз летел за пределы Солнечной системы и пришёл в рубку из любопытства. Вадим принял вахту у Чжена, устроился в тёплом после него кресле, скользнул взглядом по индикаторам пульта, по дисплеям. Ещё немного – и «Веспер» выйдет за пределы планетной системы в чистое пространство, гравитационный водоворот ослабеет настолько, что корабль сможет соскользнуть в туннельный переход, в син-ро. И наступят 30-40 часов – до выхода из син-ро в окрестностях звезды Грумбриджа – чистого отдыха. Для всех, кроме кормчих.

Они были уже в рубке, оба – облитые чёрными мембранами с зелёными искрами активных точек. Анна слонялась вдоль стен, крест-накрест держа себя руками за горло, и мычала под нос что-то беспросветное. Тай стояло у обзорного экрана, по-наполеоновски скрестив руки на груди, и одним глазом косило на Анну.

– Осталось 58 светосекунд [1], – сказал штурман.

– Меньше, – отозвалось Тай.

– Зачем рисковать? – возразил Эйнар.

Тай надменно поставило торчком зубцы теменного гребня.

– Радость, дивной искрой Божьей ты слетаешь к нам с небес, – ныла Анна, искусно превращая Девятую симфонию в аналог «Лучинушки».

– Не маячь, – неслышно сказало Тай.

Анна остановилась подле коннект-партнёра, положила ему на плечо сплетённые пальцами руки. Он накрыл их шершавой ладонью. От него жарко пахло полынью и серпентарием.

– У-у, незворушна iстота, – проворчала Анна.

Тай ответило на одном из незнакомых ей сегеджианских диалектов. Она поняла только вибрирующее «гоонрру» – «голая», «лишённая чешуи», «мягкая», «беззащитная». Анна сморщила нос, откачнулась от джаргиша и свернулась в кресле, поставленном в углу рубки специально для особо занудных кормчих.

Пора! Мгновенно – будто сдёрнули одеяло и в душу хлынули свет и свежий холодный воздух – она ощутила: свобода. Пора.

Тай встрепенулось одновременно с ней. Капитан протянул ладонь, принял у них обереги: нефритовый крестик Анны и титановый перстень с печатью рода Атшери.

– Вайдзи-ланг-сэй [2], – хором пожелали капитан, штурман и навигатор.

Тай, пятясь в люк своей капсулы, пророкотало:

– Извините, долженствую покинуть ненадолго достойное собрание.

Анна сделала Вадиму ручкой. Схлопнулась диафрагма люка. Женщина встала в углубления в полу, взялась за рычаги в нишах, принявшие форму её пальцев, зажмурилась: стены и потолок быстро надвинулись и облепили её. Ох, мерзкий момент... Исчезла тяжесть. Несколько секунд Анна наслаждалась невесомостью в коконе, коловшем её электрическими иглами: корабль подключался к её точкам. А затем исчезло всё: и кокон, и темнота, и невесомость, и тело. Анна – свободный разум – осталась один на один со спэйсом, в воронках полей, в пляске сгустков вещества, в виртуальной ряби, в переплетении каналов низкой плотности, среди холмов пылевых облаков – в бесконечном пространственном лабиринте, в живой клетке Вселенной.

Нет, она была не одна: с нею и в ней, сливаясь с сознанием Анны, таким же взрывом радости встречала пространство её коннект-партнёр. Как всегда, Тай не мешала, не тянула корабль на выбранную ею траекторию, не переминалась на месте в нерешительности, не терзалась сомнениями, не рвалась очертя голову напролом; как всегда, Тай видела ту же траекторию, что и Анна, и была надёжна, упрямо бесстрашна, спокойна и весела.

Они подёргали корабль. «Веспер» был лёгок, гораздо легче «Ийелора», хотя и не так идеально послушен. Анна сделала усилие – и пространство рванулось ей навстречу. Если бы кормчий в лид-капсуле мог издавать звуки, у женщины сейчас вырвался бы ликующий визг.

Они свернули корабль к ближайшему разрежённому каналу, разогнались в нём – быстрее, быстрее, быстрее! – ухнули «Веспер» в син-ро и, всем существом своим удерживая и направляя корабль, – сейчас, вдвоём, это было легко, как дышать, – становясь кораблём, не различая уже, где «Веспер», где Анна, где Тай, помчались за стремительно улетающей звездой Грумбриджа.

Вероятно, на Земле всегда рождались люди, обладавшие этой редчайшей и, в общем-то, не нужной человеку способностью. Рождались, жили и умирали, терзаясь мучительно прекрасными снами о полёте среди звёзд, ностальгией неведомо о чём – не осуществившись, не узнав и не реализовав своего дара и предназначения. Только когда человечество вышло за пределы астросферы – тогда обнаружилось, что даже самые мощные компьютерные системы не способны проложить курс в непрерывно меняющемся мире, учесть мириады возмущений, найти путь обратно к Солнцу, что корабль неизбежно заблудится в хаосе звёзд, туманностей, облаков, гравитационных ловушек, если его не поведёт человек, умеющий ориентироваться в этом мире, как эвенк умеет ориентироваться в тайге.

Их назвали кормчими, или спэйсгайдами, или – на языке Хэйн-Дианнона – юэнсинами, что означает «истинный путь», или «путь истины», или «путь Вселенной».

Чаще всего кормчими становились, как ни странно, люди, далёкие от Звёздного флота. Солидные капитаны суперлайнеров, лихие спасатели, флибустьеры-разведчики, даже зелёные курсанты часто относились к юэнсинам, как некогда гусары к штафиркам, как здравомыслящие – к юродивым и блаженным: со снисходительно-насмешливо-жалостливым покровительством, словно в отместку за те часы, когда они оставляют пульт управления, уступая корабль кормчему; за часы безделья, замкнутого в уютной норке, в течение которых кормчий, сливаясь с кораблём, гонит его сквозь сумасшедшие пространства.

Анна вывалилась из капсулы, сделала глубокий вдох, с болью расправляя спавшиеся лёгкие. Сквозь пляску звёздных лучей смутно проступали контуры рубки. Мучительно хотелось пить, как всегда после син-ро.

Кто-то сунул ей в руки холодный стакан, провёл ладонью у неё перед глазами.

– Я вижу, – успокоила она кого-то, не узнавая собственного голоса. – Где Тай?

После грейпфрутового сока в голове слегка прояснилось. В противоположном углу рубки Фанни отпаивала смущающуюся Тай, заслонив её собою. Ещё стаканчик...

– Спасибо, Дим.

– Как Вы себя чувствуете? – спросил Эйнар.

Она откинула голову, упёршись затылком в стену, и улыбнулась. Эйнар кивнул. Это выражение экстатически-отрешённого вдохновенного блаженства он видел у всех своих спэйсгайдов после перехода. Спэйс-наркоманы. Откачнулась от стены... Эйнар подхватил её. Но Анна стояла твёрдо; поддержка превратилась в объятие.

– Успею я выспаться? – спросила она, отводя его руку, как ветку.

– Вы с Тай вывели «Веспер» впритирку к астросфере, – почтительно доложил штурман.

– Спите спокойно, – сказал Эйнар. – Всё остальное может и подождать.

Ориентируясь не столько вестибулярно и зрительно, сколько по мышечной памяти, Анна нашла свою тахту, растеклась по ней и рухнула в бездонный сон.

В активационной мембране она была более, чем нагой. Тончайшая чёрная оболочка подчёркивала льющиеся правильными дугами линии её тела, напомнившего Эйнару статую якшини в Кхаджурахо. Она улыбалась во сне. На выступающих скулах розовел чуть заметный румянец. Эйнар долго смотрел на неё, трогал волосы, тёмно-пепельные, как шерсть дымчатого котёнка. Потом разорвал мембрану от шеи вниз.

Плёнка опадала невесомыми клочьями с медленно гаснущими зелёными искрами. Анна глубоко вздохнула и раскинулась во сне. Эйнар обнял её, расслабленную, горячую, не боясь разбудить: после син-ро сон спэйсгайда крепок. Эйнар мог делать с ней всё, что хотел. Он не торопясь ласкал её, забираясь в самые тайные, самые недоступные уголки её тела, погружаясь в его нежные глубины, ловя на её губах едва слышные вздохи, отдыхал, умиротворённо целуя её, и с новыми силами отправлялся в путь – добывать наслаждение из её покорной плоти.

Он не сразу заметил, что она проснулась. Ему вдруг стало неуютно; Эйнар поёжился, поднял голову – и встретил недоуменный взгляд женщины.

– О-о, я разбудил Вас, простите, – он поднёс к губам её пальцы.

– Другой вины Вы за собой не чувствуете? – холодно, но без особого гнева осведомилась она.

– Нет, – улыбнулся Эйнар, ободрённый её спокойной реакцией. – Можно ли ставить в вину преклонение перед красотой?

Она поморщилась, точно услышала фальшивый аккорд. Потом встала и извлекла из-за дисплея припрятанные тонкие сигареты из хэйнского сыбхи. Курить на корабле, мягко говоря, не принято. Но Эйнар в такой ситуации не смел даже выразить недовольство – и видел, что Анна отлично это понимает.

– Вы можете казнить меня за нетерпение, – он шутливо упал перед ней на колени.

– Я бы назвала это иначе, – раздумчиво сказала она. – Вы вели себя...

Она хотела сказать: «Как мелкий воришка», – но решила, что это было бы слишком резко.

– Инфантильно, – закончила она. – Это на Вас не похоже.

Эйнар встал и взял её маленькую руку в свою горсть.

– Да, я сам себя не узнаю. Но признайтесь: и Вы довольны исходом! Вы расцвели, глаза Ваши блестят...

– Исходом, Вы правы: Вы начали с завершения. Чего же ещё Вы ждёте?

Она не повышала голоса. Эйнару внезапно почудилось, что он попал на предметный столик микроскопа.

– Значит, Вы не сердитесь? – осторожно спросил он.

– Нет.

Эйнар облегчённо перевёл дыхание и, притянув Анну к себе, потребовал:

– Докажите!

– Зачем? – с любопытством подростка спросила она.

– Иначе я буду думать, что мы в ссоре.

– Ваше право, – прозрачным, как лёд, голосом ответила Анна.

– Так возмутитесь! – воскликнул он. – Негодуйте! Дайте мне пощёчину, наконец!

– Зачем? – повторила она – уже другим тоном, будто увещевая капризного ребёнка.

Эйнар отвернулся от неё, молча надел комбинезон и башмаки. Анна сидела с ногами в кресле, кутаясь в пушистый халат, невозмутимая и доброжелательная, как всегда.

– Итак, – глядя в пол, сухо проговорил Эйнар, – Вы вообще отказываетесь поддерживать любые отношения со мной: как добрые, так и дурные.

– Отнюдь, – Анна улыбнулась ему с искренним дружелюбием. – Я надеюсь остаться на «Веспере» и впредь летать с Вами; не часто встретишь такого опытного, решительного и тактичного капитана. Я очень рада знакомству с Вами и была бы в восторге, если бы Вы включили меня в экипаж как постоянного кормчего и ксенобиолога.

– Д-да, разумеется... – совсем растерявшись, пробормотал Эйнар. – Охотно. Мне пора. Через шесть часов встреча с «Шамраутом». У Вас есть время ещё поспать.

– Непременно. Вы даже не представляете себе, какое удовольствие принёс мне сон, – заявила Анна, наглой усмешкой выдавила вконец ошалевшего капитана из каюты и заперлась.

***

Они остановились в середине переходника. Остальные люди и джаргиши остались возле люков своих кораблей.

– Вот, возьми. Это тем, кем ты станешь, Ченду и Джаатуру, – Анна протянула Тай два мнемокристалла. – На лиловом токкаты Баха в Домском, а на зелёном – самые красивые цветы Земли.

– Спасибо. А это тебе.

Тай достала из складок своего четырёхцветного наряда серый шарик величиной с мяч для пинг-понга, покрытый бугорками и редкими щетинками. Шарик был мягкий и чуть заметно пульсировал.

– Кто это? – спросила Анна, держа на ладони странное существо.

Джаргиши возле люка одобрительно затрещали теменными гребнями, вздёргивая плечами.

– Ты спрашиваешь «кто», а не «что» – значит, я не ошибаюсь, даря её тебе, – сказала Тай.

– Ну, я же всё-таки биолог...

– Это лаатти.

– Что-о?! – потрясённо прошептала Анна.

Лаатти, симбионт джаргишей, единственное из животных Сегеджа, о котором люди знали только то, что оно существует. Не знали даже, как лаатти выглядит: его описания, сделанные несколькими наблюдателями, вопиюще противоречили друг другу. А на просьбы предоставить хотя бы один экземпляр для более подробного изучения джаргиши реагировали почти истерикой.

– Чтобы она не погибла и смогла осуществить первый метаморфоз, она должна всё время быть рядом с тобой, лучше – прикасаться к твоему телу, – объясняла Тай, перейдя на родной язык.

– Когда она родится и чем её кормить? – по-русски спросила Анна.

– Скоро, приблизительно через одну четверть твоего гормонального цикла. Кормить – чем хочешь.

– А как она будет выглядеть?

– Она примет такой облик, какого хочешь ты. Она твоя и будет жить от твоего поля. Лаатти – облигатный симбионт. Оставшись без хозяина, лаатти через одну шестую часть твоего гормонального цикла умрёт.

– Понятно, – Анна спрятала шарик за пазуху. – Поэтому вы и не даёте лаатти чужим?

– Да. Только тебе, коннект-партнёр. Пора...

– Прощай, сестра, – Анна по обычаю джаргишей прижалась лбом к её груди – слева, где сердце.

Тай прикоснулась кожистым ртом к её губам и тихо ответила:

– Мааштх, джаргиа.

— — ― — ―

[1] Примерно 17,5 млн. км.

[2] На языке хэйнитов – "лети радостью к источнику света", "да несёт тебя радость к цели – к свету". Традиционное приветствие кормчих. В фольклоре Звёздного флота движитель кормчего в пространстве – его радость от полёта, от спэйса.

— — ― — ―

6

КОНЕЦ ПУТИ

Грумбридж-один, Земля Брандуса, Теллур – фактически полуобитаемая планета. Он обращается вокруг своего нежаркого солнца на среднем расстоянии 0,509 астрономической единицы, по вытянутой орбите с эксцентриситетом 0,24. В апоастре на всей планете зима, в периастре – лето. Но так как наклонение оси Теллура 28° 11´ и моменты солнцестояний с точностью до 5 теллурийских суток совпадают с моментами апоастра и периастра, климат на севере и юге Теллура резко различается. Одному полушарию – южному магнитному – повезло. Зимой в нём астрономическое лето, полушарие обращено к звезде и получает от неё максимум доступного света и тепла; летом, когда Теллур подходит к звезде Грумбриджа чересчур близко, южное полушарие отворачивается от неё, спасаясь от избытка энергии. В южном полушарии вполне пристойные условия от тропиков до полюса, и оба южных материка с островами заселены до плотности муравейника. В северном же в середине реального лета – летнее солнцестояние, и океан вскипает, а в середине зимы – солнцестояние зимнее, и океан промерзает почти до дна. В северном полушарии обитают лишь микроорганизмы, лишайники, покрывающие разноцветными пятнами скалы, некоторые членистоногие да инфлюэнца Вселенной – вездесущие хомо сапиенсы, соорудившие под одним из полярных плато ксенологичесrую станцию.

Сейчас, в середине зимы и полярной ночи, всё здесь, кроме километровой чечевицы «Веспера», было покрыто льдом, наросшим осенью, в сезон дождей со снегом и градом. Скалы, причудливо разрушенные дикими перепадами температуры, превратились в ёлочные игрушки, сверкающие в свете грандиозного полярного сияния.

А ведь и впрямь – скоро на другом конце планеты во всех теллурийских странах начнётся период зимних праздников, приуроченных к самому долгому дню года и наступающему через пять дней после него апоастру – минимуму солнечного диска, после которого солнце вновь начнёт расти, возвещая поворот к лету.

Хочу домой, подумала Анна, запрокинув голову. Она любила звёзды и визуальными, небесными, какими только и знают их люди, никогда не входившие в лид-капсулу. Особенно по душе была ей сейчас неприметная звёздочка четвёртой величины в искажённом, но вполне узнаваемом созвездии Журавля, между Фомальгаутом и Малым Магеллановым Облаком – жёлтый карлик класса G2V с девятью планетами, Владимирской горкой, нелепым и милым Крещатиком, каштанами и новогодней ёлкой.

Анна встряхнулась, шлёпнула по крупу лабораторного кибера и спустилась под землю, на станцию.

– Анна Гедеоновна! – окликнули её, как только она сняла шлем.

Она оглянулась. Её – вальяжно, не убыстряя шага, – догонял Ильегорский.

– Узнаю Вас, сударыня, – улыбнулся он. – Не успели приземлиться – и сразу в рейд. Надеюсь, Вы не обнаружили ничего ужасного? Мы тщательно заметали следы своих экологических грехов.

– По-моему, вы безгрешны, ваше экологическое кредо – умеренность и аккуратность, – в тон ответила Анна. – А Вы стали великолепным координатором, Юлий Константинович.

– Вы успели заметить и это?

Он действительно был великолепен. В весёлой суматохе встречи, объятий, знакомств, мгновенного обмена новостями он сумел сразу навести порядок, одновременно представить всех друг другу, выразить навигаторам восхищение прецизионной посадкой, очаровать Юко и Фанни, дать задания стажёрам и в десять минут разгрузить «Веспер». Вот и сейчас, не прерывая светского трёпа, он галантно снял с Анны доху, торбаса и комбинезон и вызвал лифт.

– А Вы совсем не изменились, Анна.

– У кормчих нет возраста. Да и Вам годы лишь прибавили аристократизма, импозантности и благородной седины.

– Дорогая моя, – Юлий взял её под руку, чего Анна очень не любила, – будьте последовательны в своём мужестве, снимите броню иронии: ведь Вы уже здесь, Вы сделали первый шаг и этим признали, что сами были виноваты в нашей нелепой размолвке.

Анна насторожилась, как сеттер, делающий стойку на лакомую птичку – птичку под названием «мотивационная аберрация памяти». Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы унять вспыхнувшее профессиональное любопытство и не учинить бедному Юлию немедленный допрос с замаскированными тестами-ловушками.

– Теперь, когда прошло тринадцать лет, Вы не могли бы спокойно объяснить мне, в чём я была не права? – осторожно закинула она крючок.

– Да вся эта история с Эльзой, Ваши сцены ревности на совете, Ваш отказ переехать в Ареньолу... – схватил он червяка и тут же выплюнул. – Не будем ворошить прошлые ошибки. Я тоже вёл себя не лучшим образом.

– А я, наверное, просто безобразно? – Анна соблазнительно вертела червяком перед самым его носом. Но, к её удовольствию и досаде, Юлий был осторожен и мудр.

– Мы с Вами – взрослые, опытные, понимающие друг друга люди, Анна. Попробуем начать сначала, вспомните, как нам было хорошо вместе! У нас есть шанс, не правда ли?

– Может быть, – кивнула она. – Я не уверена, что у нас что-нибудь получится, но с Вами мне интересно независимо от Вашего отношения ко мне. Вы отлично режете мячик.

– Взаимно. Вы мастерски владеете шпагой.

– Только, ради Бога, Юлий, объясните мне: кто такая Эльза?

Он недоверчиво поднял бровь, почуяв опасность, и огляделся:

– Так Вы направляетесь в архив?

– Да.

– Гонг к обеду в восемнадцать часов. Я зайду за Вами.

– Спасибо, Юлий, – рассеянно проговорила Анна, глядя ему вслед.

Странно, очень странно, думала она. Человек вытесняет из памяти подлинную причину конфликта, заменяя её какой-нибудь Эльзой, только в том случае, если держался в конфликте не самым достойным образом, если был неправ. Но Юлий-то оказался прав! Его эксперимент с рабом удался блестяще! При чём тут Эльза?

В архиве сидели все три стажёра и, как обычно, вполголоса ругались.

– Вам не было нужды приходить сюда, – по-хэйнски сказал архивист. – Все экологические отчёты станции у Юко Ландис.

– Вы обворожительно любезны, – мурлыкнула Анна по-русски. – Но я пришла не за отчётами, и Хэйно – моя фамилия, а не видовое название.

– Да? – растерянно проговорил архивист.

– Увидев Анну Гедеоновну впервые, я приняла её за древнюю египтянку, – на полном серьёзе поведала Рената.

– Несчастная внешность! Ещё никто никогда не принял меня за свою, – засмеялась Анна. – Что любопытного произошло на Теллуре за последние тринадцать лет? Меня интересуют Брайлант, Ареньола, Марнайя и Чанджер.

– А, Вы та самая, – протянул он без прежней любезности. – Не тринадцать: на Теллуре прошло почти двадцать два. Вы были в Брайланте эмпат-контактёром, да?

– Нет. Если бы я была эмпатом, я бы пролоцировала Ваше настроение и немедленно ретировалась, – лучезарно улыбнулась Анна.

Архивист слегка покраснел.

– Но Ландис сказала, что Вы определяете нарушения гомеостаза в экосистемах «ad oculus».

– Это просто опыт. Ведь и Вы с первого взгляда на текст определяете, заслуживает ли он внимания, не так ли?

– Н-ну... – архивист польщённо замялся.

– А куда Вы деваете документы... м-м... скажем так: странные? Помнится, у Шевченко, в бытность его архивистом, был тринадцатый ящик, или мусорник...

– А, вот что Вам нужно! – оживился архивист, взглянув на неё с интересом. – Сумасшедшие учёные, освистанные поэты, побитые камнями пророки?

– Оо, Тариэл, Вы нам об этом не говорили! – воскликнул Стив, подходя ближе.

– Порванное, выброшенное на помойку, пущенное на кульки, самокрутки и подтирки, – перечислял Тариэл.

– Именно, – кивнула Анна.

– Это должно быть очень интересным! – сказала Рената.

– Координатор считает это причудой, – отозвался архивист.

– Шевченко и Жильбер считали, что таким путём можно обнаружить сверхгения, – парировала Анна.

Тариэл пожал плечами.

– У Вас другая точка зрения? – прицепился к нему Стив, готовый к дискуссии.

– Я не уверен, что цивилизации нужны сверхгении. Но я сохранил мусорник и пополняю его. Да вот... – архивист повернулся к дисплею и наизусть набрал код. – Письмо Виценциосу по поводу его труда «О математическом описании движения».

– Ну, Виценциос – гений признанный, местный Галилей! – протянул Игорь.

По экрану плыли рукописные строки – уже знакомый Анне мелкий, стремительный, без росчерков и завитушек почерк. «Досточтимому мессиру Хурито Виценциосу от Антонио Ванора привет. Спешу уведомить Вас о том восхищении, с коим прочёл я...»

Анна пропустила расшаркивания. «Вы рассмотрели тривиальный случай трёхмерного, однородного и изотропного пространства, не взаимодействующего ни с пребывающими в нём телами, ни с независимо текущим однородным временем. Интереснее рассмотреть движение тел в реальном, четырёхмерном мире, включающем анизотропное измерение – время...»

– Вот это да, – проговорил Стив, читавший быстрее всех. – Да он просто перешагнул через твоего Виценциоса и пошёл себе дальше!

«...При рассмотрении анизотропного мира необходимо учитывать принцип причинности, из коего следует существование некоей предельной скорости распространения взаимодействий – единственной, по-видимому, неизменной величины в рассматриваемой нами несколько упрощённой модели мира. Остальные же величины при взгляде с разных точек отсчёта меняются следующим образом...»

– Орден Святого Духа и преобразования Лоренца! – вскричала Рената. – Тариэл, сегодня не первое апреля!

– Есть и похлеще, – сказал архивист. – В письме к Манирзу он из однородности пространства и времени выводит законы сохранения, из трёхмерности мира – закон всемирного тяготения, а из него – неоднородность пространства, и думай, что хочешь. В письме к Ыдубергу излагает основы дифференциального исчисления. А вот вообще... Письмо к Ондерли...

«В трёхмерном пространстве силы, чьи нити прямолинейны и бесконечны, обратно пропорциональны квадрату расстояния между взаимодействующими телами. Таких сил может быть две. Одна возникает из собственных свойств тел и может проявляться как притяжение или отталкивание; вероятно, благодаря ей шёлк притягивается к янтарю, и ею же убивает скат. Другая возникает из взаимодействия тел с пространством; она притягивает тела друг к другу и удерживает планеты возле их солнц. Можно предположить существование ещё двух сил, чьи нити либо переплетены, либо оборваны. Эти силы должны действовать на малых расстояниях. Быть может, именно они обусловливают существование тел, связывая в единую структуру их неделимые элементарные сущности; быть может, благодаря им светят звёзды. Описание этих сил требует привлечения дополнительных измерений. Впрочем, существование любой силы изменяет геометрию мира; видимая его трёхмерность – лишь иллюзия слабого разума...»

– Это же бред, – сказал Игорь. – Обовшивевший средневековый монах!.. И такое...

– И фундаментальные взаимодействия, – подхватила Рената. – Тариэл, сознайтесь, что Вы нас разыгрываете!

– Гамма-лазерный ум, – определил Стив.

– Свободный разум, – сказала Анна. – Интересно, что сделал с письмом досточтимый Виценциос. Или не менее досточтимый Ондерли.

– Виценциос завернул в него сельдерей. А...

– И справедливо!

Ильегорский задвинул дверь и шагнул к экрану.

– Это холодная игра ума, блестящего, но бесплодного.

Все молчали. Юлий ходил по комнате, упрямо наклонив голову, словно продолжал давний спор:

– Представьте, что в период дискуссии между Ньютоном и Гюйгенсом о природе света появляется человек, утверждающий: ваш спор бессмыслен, свет обладает и волновыми, и корпускулярными свойствами. Его слова сочли бы бредом – и были бы правы, потому что его утверждение не несло бы им новой истины. На том уровне науки понятие квантово-волнового дуализма не прояснило бы, а запутало проблему. В науке нельзя перескакивать через десяток ступеней, нельзя развлекаться бездоказательными интеллектуальными химерами, будь они трижды истинны. Наука в Ареньоле только-только освобождается от схоластики, встаёт на фундамент факта, наблюдения и опыта...

– А он вместо того, чтобы вырубать в скале ступеньку за ступенькой, взлетает на её вершину и зовёт: смотрите, как далеко видно отсюда, – вставила Анна.

– А он не дал ни одного доказательного, положительного результата, зато с убийственной точностью видит слабые места чужих идей и теорий. Это гений разрушения.

«Вот она, твоя Эльза», – с некоторым сочувствием подумала Анна.

– Мне кажется, Вы пристрастны, – вслух сказала она. – Пусть он думает в неверном направлении – почему Вас это так раздражает, точно он ослушался Вас в выборе пути?

– Он не изучает мир, а придумывает его; сам образ его мышления, схоластический, умозрительный, склонный к мистицизму, пагубен для Теллурийского социума, – отрезал Юлий.

– Да, – ласково поддержала Анна. – Очень обидно, что Ваш подопечный не оправдал Ваших надежд и ответил неблагодарностью на Ваши благодеяния. Для Вас, после всего, что Вы для него сделали, его поведение граничит с предательством.

– Если хотите, да!

– Совершенно естественно было ответить ему тем же.

– Что-что?! Я его предал?!

– Вы бросили его. Я думаю, он достаточно умён, чтобы понять, куда и почему Вы исчезли. А у него ведь больше не было близких?

Ильегорский остановился и какое-то время молча созерцал женщину. Потом усмехнулся:

– Неплохой психологический экзерсис! Но Вы строите на песке, ибо, как и все мы, судите по себе. Для Вас цель и смысл отношений – быть рядом с тем, кому Вы нужны. Вы, а не Вам, заметьте! Ванору не нужен никто – как, впрочем, и Вам. Люди интересны ему только как объекты наблюдений – как, впрочем, и Вам. Иронично бездушный, снисходительно безразличный, доброжелательно беспощадный разум – вот его суть, как, впрочем, и Ваша! Человек, который в четырнадцать земных лет расправился с учителем математики...

– Как – расправился?..

– Как только я привёз его в Эрмедор. Да, Этеллио был невеждой, тугодумом и фанатиком, но он был учителем Антонио! А мальчишка подсунул ему лист Мёбиуса, и через три дня бедняга сошёл с ума. Близкие? Любовь? Привязанность? Почитайте его детские стихи о любви!

Ильегорский рывком отодвинул дверь, уже за порогом обернулся и бросил напоследок:

– И Вы не оригинальны, Анна Гедеоновна. Всё, что Вы мне тут наговорили, я уже слышал от него четыре земных года тому назад.

— — ― — ―

7

Великий магистр смыл с лица и рук грязь битвы и поспешил в шатёр командора Итернонского. Над командором хлопотал молодой хирург, незнакомый магистру.

– Что это? – резко спросил Ильегорский, заметив котелок на маленькой жаровне.

Хирург низко склонился перед ним.

– Бузинное масло, святой отец.

– Я запретил заливать раны кипящим маслом!

– Непревзойдённый Скуаро учит, что раны, нанесённые железом, отравлены, и обезвреживать их надлежит...

– Вон, – сквозь зубы приказал магистр.

Он нагнулся над развороченным бедром командора. Ванор лежал неподвижно, отвернувшись к стене. Казалось, он был без сознания. Но, когда Ильегорский вытянул ладони над раной, Ванор чуть слышно произнёс:

– Оставьте, отец. Бой и так утомил Вас.

– Греховная чистоплотность! Если бы я, не умываясь, сразу пришёл сюда, я бы успел остановить этого тупицу.

– Всё равно нога ни к чёрту.

– Сейчас станет легче, – сказал Ильегорский, морщась от его боли.

– Амаро анэм Ареньолос... – шептал Ванор. Ильегорскому показалось, что он бредит – бредит стихами. – Горька судьба Ареньолы... Словно скала меж пустыней и морем, она спасает айюншиан и джаннаитов от взаимного истребления, принимая удары с обеих сторон... Равновесие... Равновесие врагов наших с севера и юга, с запада и востока... Равновесие сеньоров, раздирающих землю на клочки аллодов, и короля, что стремится сделать всю страну сиденьем своего трона... Равновесие ересиархов с резнёй и епископов с кострами...

– Горька судьба Ареньолы, – повторил Ильегорский. – Но Вы служите Ордену. Вы ответственны не перед Ареньолой, но перед Богом и Истиной. Род приходит, и род уходит, а земля пребывает вовеки. И на земле всегда живут люди. Неважно, на каком языке они говорят и как называют свою родину. Их душам нужны Истина, Добро и Красота.

Ванор не шевелился. Ильегорский почувствовал, что начинает заводиться. Эта манера молчать, игнорируя собеседника, всегда его раздражала.

– Ваше предназначение, сын мой – искать Истину, – как можно мягче проговорил он. – Не пора ли Вам оставить математические головоломки?

– Зачем мне знать, как устроен мир? Я хочу понять, почему он так устроен, – Ванор повернулся к магистру. – Святой отец, что, если размерность пространства увеличивается при уменьшении расстояния? Тогда, если выделить достаточно малый объём...

– Но понимание зиждется на опыте и наблюдении, – перебил его Ильегорский. – Простите, что беспокою Вас в таком состоянии, мой мальчик, но я не могу откладывать разговор.

– Да. Наблюдение?.. Человек видит только то, что знает. Как часто мы проходим мимо тайны, глядя, но не видя, – сказал Ванор, облизывая губы.

Ильегорский дал ему воды, подсунул под плечи подушку. Тот в упор смотрел на него. Магистр невольно отвёл взгляд от лихорадочно блестящих, мрачных, как грозовая туча, глаз.

– Святой отец, Вы подобны богачу, полагающему, что благополучие ребёнка определяется количеством игрушек. Вы обладаете возможностями, кои я не могу себе даже вообразить. Зачем Вы предлагаете невежественным, злобным, голодным детям науку? Зачем нам эта пёстрая игрушка?

– Наука – игрушка? Почему же она пугает ханжей сильнее ереси? Почему Ваш отец взошёл за неё на костёр? Почему Вы сами не в силах отказаться от занятий ею?

– Это другое, – измученно пробормотал Ванор. – Это судороги разума, пытающегося освободиться... Почему нас так тянет к звёздам? Что мне бесконечные пространства и чужие солнца? А вот поди ж ты...

Ильегорский закончил психомассаж, прикрыл его бедро уснеей и перевязал. Рана выглядела ужасно, но теперь, по крайней мере, можно было не бояться за его жизнь.

– И всё же только знание, подлинное знание о мире разовьёт разум и силу человека, даст ему хлеб и свободу, избавит от болезней и войн, – продолжал магистр.

– На это нужны сотни лет. Может быть, Вы бессмертны и можете ждать. А люди мелькают перед Вашим взором, как подёнки. Но тогда зачем Вы занимаетесь благотворительностью, святой отец? Справедливо ли выкупать одного раба, оставляя в грязи тысячи?

– Я не ожидал от Вас таких слов, – с горечью сказал магистр. – Вы знаете, что я всегда поступал так, как считал справедливым. Не в моих силах дать свободу всем скотам земным; но я освободил барса. Я тешил себя надеждой, что Вы поведёте за собой всех, кто ищет истину, и укажете им дорогу к вершинам знания. А Вы ушли от них и строите лабиринты.

– Но я не могу строить лестницу для дураков! – простонал Ванор. – Не принуждайте барса есть траву; он охотится не оттого, что кровожаден. Я не могу выплатить Вам долг благодарности не оттого, что равнодушен к Вашему мнению.

– Вы вольны в выборе пути. Я больше не буду докучать Вам своими наставлениями.

Ванор вздрогнул и приподнялся.

– Да, Вы угадали, – сказал Ильегорский, глядя в пол. – Моя миссия окончена. Я должен вернуться к своим соотечественникам. Для всех в завтрашнем сражении я утону. Я мог бы оставить Вас в неведении, подобно всем прочим, но я хочу, чтобы Вы знали правду.

По лицу Ванора прошла судорога.

– А зачем мне Ваша правда, мессир? Вы пришли сюда не ради нас, а по велению своего народа, и уходите, исполнив долг перед пославшими Вас, а не перед людьми Теллура. Вы прошли через наш мир, как натуралист, изучающий жизнь муравейника. Зачем рассказывать муравью о бездне, отделяющей его от человека? Он меньше, но не мельче. Ваш мир для него не хуже и не лучше. Он просто чужой.

– Вы неправы. Мы не чужие; мы изучаем людей Теллура для того, чтобы помочь им. Я пришёл сюда с сочувствием и любовью. Я сделал всё, что мог, и был бы счастлив, если бы Вы продолжили моё дело, сын мой.

– Я не знаю его, мессир. Ваш взгляд извне, мой – изнутри. Мы в разных мирах. И в моей душе нет ни сочувствия, ни любви.

– Вы просто устали. Я посижу с Вами.

– Нет. Вам нужен добрый сон. Вам нужны бодрость и сила, чтобы завтра в бою дойти до реки и... утонуть... невредимым. А меня не будет рядом, чтобы прикрыть Вас, мессир Корсидо.

– Вы больше не зовёте меня отцом.

– Всему свой час, и время всякой вещи под небом, – прохрипел Ванор, прижав руку магистра к шершавым от жара губам.

Ильегорский на секунду приник щекой к его горячим волосам и встал.

– Будьте осторожны, берегите себя. Вам угрожает не только сталь, но и связка поленьев.

– Никакая осторожность не спасёт от стрелы в спину.

– И этого можно избежать. Презрение к смерти не отпугивает её.

Уже подняв полог шатра, Ильегорский обернулся. Ванор отчуждённо смотрел сквозь него.

– Леддериес [1], мой лисёнок, – у Юлия дрогнул голос.

– Эгирой [2], – шепнул в ответ Ванор.

***

– Да-а, уели Вы Катона, – с уважением признал архивист. – Чтобы он перешёл на личности и стал сбоить в логике – такого ещё не бывало.

– Надо же когда-нибудь человеку сорваться, – благодушно отозвалась Анна.

– Но разговор кончился ничем, – отметил Игорь. – Вам не хватило аргументов, Анна Гедеоновна.

– Аргументов? Зачем?

– Разве Вы умеете спорить без них?

– Разве мы спорили? Юлий разрядил на меня раздражение и горечь, проистёкшие, может быть, от неосознанного чувства вины, а может, от опять-таки неосознанной обиды нравственного ростовщика, оказавшего благодеяние и не получившего ожидаемой благодарности. Как бы там ни было, координатор выговорился, не встретил разумных возражений и восстановил свой душевный комфорт. Разговор был не напрасен.

– А для Вас? – спросила Рената.

– А мне ничего не стоило его выслушать.

– Ничего не стоило слушать оскорбления? – переспросил Стив. – Вы так низко цените мнение Юлия Константиновича?

– Если он Вам настолько безразличен, то зачем Вы заботитесь о его душевном комфорте, рискуя к тому же своим? – добавила Рената.

Анна вздохнула:

– Моя вина, что я доросла разумом до умения видеть людей такими, как есть, но не доросла духом до умения любить их, таких, как есть. А кроме того, разве не приятнее давать, нежели брать? И разве это не тешит самолюбие: спровоцировать ближнего обнаружить свои маленькие грязноватые слабости, а потом великодушно извинить их?

– А у Вас, значит, нет слабостей? – не сдержался Тариэл.

– Да сколько угодно, – улыбнулась Анна. – Но я их осознаю. Я имею наглость видеть себя в истинном облике. А Вы не знаете, над какими проблемами работает сейчас граф Альтренский?

Тариэл пожал плечами.

– Даже не могу Вам сказать. Я показывал дошедшие до нас записи математикам; они говорят, что это напоминает теорию расслоённых пространств, только поставленную с ног на голову. О-о, гонг! Идёмте.

Он учтиво подал Анне руку.

– Ну и стерва, – сказал Игорь на ухо Стиву.

***

За столом собрались все обитатели станции и экипаж «Веспера». Были тосты, и речи, и комплименты, и рассказы, и свежие русские анекдоты, все милели друг к другу искренним расположением, и всё бы прошло чудесно, если бы Вадим не обратился к координатору с просьбой:

– Юлий Константинович, я мечтаю увидеть коронацию. Я никогда не бывал на гуманоидных планетах, если не считать космобазы хэйнитов. Нельзя ли мне пройти адаптацию и слетать в Ареньолу?

– В этом нет ничего невозможного, – согласился Юлий. – А кто будет Вас сопровождать? У наших стажёров очень напряжённая программа. Вряд ли они смогут уделить Вам должное внимание.

– Я могу слетать с Анной.

– Нет, Хэйно я допуска не дам, – спокойно, как о само собой разумеющемся, сказал Юлий.

Анна отставила бокал. Она ни сном, ни духом не собиралась никуда лететь. Но очень не любила, когда об неё вытирали ноги без разрешения.

Разговоры за столом стихли. А она всё молчала, глядя в ямку между ключицами Юлия – держать паузу Анна могла до бесконечности.

– Ви забуваєтеся, добродiю, – наконец, нежным полушёпотом произнесла она. – Магiстра ксенопсихологiї, майстра ксенобiології, iноземного члена колегiї ксенологiв Хейн-Дiаннону Ваш допуск може зацiкавити хiба що як файна витребенька.

– Хто б Ви не були, панно, – так же тихо процедил Юлий, – доки я є координатором станцiї, майте ласку виконувати мої розпорядження.

– Статус керманича-унiверсала взагалi звiльняє мене вiд будь-якої пiдлеглостi.

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, испепеляя один другого бешеной гордостью.

– То Ви вважаєте гiдним себе пiдкорюватися лише своїм примхам? – холодно усмехнулся Ильегорский. – Що ж, хай допоможе Вам Бог.

— — ― — ―

[1] «Прощай(те)» по-ареньольски.

[2] «Прощай(те)» по-сурийски, употребляется только в тексте заупокойной литургии.

— — ― — ―

8

Анна приземлилась в лесу в трёх часах ходьбы от столицы, на исходе короткой зимней белой ночи. За обросшими инеем кронами всплывала весёлая рыжая звезда Грумбриджа, большая-пребольшая – 35 угловых минут – даже сейчас, накануне апоастра. Летом же её диск достигнет в диаметре пятидесяти семи минут, почти в два раза больше земного Солнца. Что ни говори, а Теллур – планета дивной красоты! И погода славная, лёгкий морозец, скрип снега под ногами, снегири на деревьях, дорога пустынна – туземцы не шляются по лесам в такое время... Всё к лучшему. Анна рассчитала, что войдёт в Эстуэро в час «пик», когда в столицу на рынок валом валят крестьяне из окрестных деревень и самые предприимчивые и нетерпеливые купцы, когда просыпаются бродяги, студенты и подмастерья, проведшие весёлую ночь в кабачках под городской стеной, когда к воротам уже подъезжают первые знатные путники. В этой толчее никто не обратит на неё внимания. Она устроится где-нибудь в тихом приличном квартале, у небогатой, но обеспеченной пожилой хозяйки поразговорчивее, а потом...

Топот был таким тихим, что Анна услышала его в последний момент. Едва успела отступить на обочину – они уже неслись мимо широкой мягкой иноходью: тёмно-серые призраки верхом на рослых поджарых мышастых лошадях с широкими, как у лося, копытами. На спине каждого серого плаща белела вышитая окружность с трёхконечным Y-образным крестом внутри. Эрмедориты... Будто накаркал кто-то.

Всадник, ехавший впереди, внезапно повернул коня. Остальные тотчас перестроились – без звука, быстро и синхронно, как стайка анчоусов. И остановились, заключив женщину в правильный полукруг.

Анна, кусая губы от досады, опустилась на колени, приникла к заснеженной земле в низком, по всем правилам, поклоне. Она не ждала ничего хорошего от этих скромняг. У каждого из которых на спине под плащом меч в ножнах, могущих служить трубкой для дыхания под водой, а чуть пониже – харот, штука вроде бумеранга с заточенными краями, в рукавах куртки – иглы, за пазухой – эстры с острыми, как бритва, лучами, в складках плаща – крючья на длинных цепях и крэйсы, напоминающие боло, за голенищами мягких сапог – ножи и духовые трубки для стрельбы шипами, и что-то ещё, чего Анна толком не знала. «Бойся мытаря утром, сеньора – днём, священника – вечером, разбойника – ночью, эрмедорита – всегда», как бы ни был хорош их Рыжий магистр...

Анна выпрямилась и встретилась с ним взглядом.

Они так долго шли друг к другу, – он двадцать восемь земных лет, она – сто двенадцать, – и теперь молча разглядывали друг друга, свой обретённый смысл – ещё не зная, только предчувствуя, что смысл, наконец, обретён.

Предводитель монашеской банды был самым тщедушным и хрупким среди своих собратьев. Тонкое, хмурое, бледное лицо. Широко расставленные большие глаза в тёмных крыльях ресниц, пристальные до наглости. Тонкие надломленные брови. Твёрдая линия сжатых губ напоминает усмешку. Прямые волосы цвета шайтанского переливта или гречишного мёда пушистой копной падают на откинутый капюшон плаща.

Он тоже умел держать паузу. Но в конце концов заговорил – очень низким и очень тихим, срывающимся в хрип голосом:

– Вы нуждаетесь в помощи, тина [1]?

Не нужна ей ничья помощь – он не сомневался в этом. Юная женщина лет тридцати пяти [2], по виду – жена старейшины цеха, или медика, или юриста, – в лесу, на рассвете, одна. И не крадётся, как знахарка, не дрожит на обочине, как похищенная и брошенная дурёха. Её шаг был неслышным, стремительным и плавным, маленькие сапожки мерно мелькали под подолом плаща. Женщины так не ходят: дамы семенят, горожанки переваливаются или вихляют бёдрами, крестьянки топочут... Он захотел увидеть её лицо – и вот оно поднято к нему, треугольное, нежное, прекрасное до судороги в горле. Спокойно-бесстрашный взгляд нефритовых глаз, длинных и раскосых, как у чанджийки. Надменные тонкие брови. Едва заметная улыбка в уголках гордых чувственных губ.

Женщина смиренно опустила длинные ресницы.

– Благодарю Вас, святой отец.

Она говорила с лёгким брайанским акцентом. В её низком, чуть сдавленном голосе не было и тени смирения.

– Вы идёте в Эстуэро? – спросил он по-брайански.

Анна улыбнулась, оценив его наблюдательность и такт, и тоже перешла на более привычный ей брайанский.

– Да, святой отец.

– Одна? От самого Брайланта?

– Нет, святой отец. Я ехала с мужем и слугой. Но третьего дня на постоялом дворе на нас напали грабители. Мой супруг погиб в схватке, слуга исчез – должно быть, в сговоре с негодяями. Мне же удалось спастись, и я иду в Эстуэро пешком, уповая на защиту Господа, – не моргнув глазом, изложила Анна.

– Есть ли в Эстуэро, кроме Господа, кто-нибудь ещё, могущий стать Вам защитой?

– Да, святой отец. В Эстуэро живут мои родственники; к ним мы и ехали на Клеро Дуодиес [3].

Он опустил глаза, раздумывая. Веки у него были тонкие, как у ребёнка, полупрозрачные, с голубыми жилками. Странно: от чего у него такой тяжкий, душу вытягивающий взгляд? Ну, чего тебе ещё? Уезжай ты уже, ради Бога!..

Великий магистр убрал ногу из стремени, перегнулся с седла и протянул Анне руку, белую, изящную и крепкую, как алмаз.

«Кто-то из нас съехал с ума», – решила Анна, усевшись перед ним на низкую мягкую луку и держась за его прямое плечо.

Её вдруг повело. Вероятно, сказались последние 20 часов в непрерывных рейдах и убаюкивающая лошадиная иноходь. Магистр, заметив, что женщине мешает висящее у него на груди, на тяжёлой золотой цепи золотое колесо с царапучими бриллиантами, передвинул его за спину, под плащ. Анна откинула капюшон, привалилась щекой к мосластому плечу монаха, ухватилась за его куртку и проспала до самого Эстуэро, чувствуя, как под её пальцами, комкающими грубую ткань куртки, вздрагивает сердце теллурийца и как его волосы, пахнущие ивой, скользят по её лицу.

Кавалькада подоспела к городским воротам к самому их открытию и первой въехала в Эстуэро, провожаемая взглядами стражи. Анна, проворковав что-то о вечной благодарности, соскользнула с седла и, пока монахи платили пошлину, торопливо свернула в ближайший переулок: вдруг этому угрюмому тощему гению вздумается доставить её непосредственно к дому родственников.

– Куда спешишь, малышка?

Рослый лейтенант королевской гвардии облапил её за талию.

– К мужу, – буркнула Анна. Положительно, ей с самого начала не везло в этом идиотском вояже!

– Прогуляв ночь с дюжиной эрмедоритов? – расхохотался гвардеец. – Тебе есть, что порассказать ему, а? А что, моя прелесть, верно ли, что у Рыжего магистра на правой ноге копыто?

Анна, богобоязненно охнув, очертила ладонью круг перед лбом.

– Какая лапка! Так и съел бы её, – гвардеец поволок женщину в подворотню. – У рыцарей Пречистой Девы отменный вкус! А может, у тебя в лесу были и другие дела? Искать под снегом клубни дур-зелья? Или собирать лунный свет с могил самоубийц?

Он рванул её к себе, хотя Анна и не пыталась высвободиться. Она ещё раз обмахнулась знаком колеса.

– Не бойся, я пошутил, – добродушно сказал офицер, прижав её к стене и щекоча ей шею усами. – Муженёк твой давно спит, я возьму с тебя пошлину вместо него.

– Да, – Анна сжала ладонями его виски, приблизила лицо вплотную к его пышущему здоровьем ясноглазому лицу. – Дай-ка, дружок, я тебя поцелую...

Она подхватила его под мышки, с трудом – гвардеец был тяжёленек – уложила отсыпаться под стену, оправила юбки, застегнула плащ и вышла из-под арки дома на улицу.

***

После завершения официальной части вечернего приёма молодой король Ареньолы Сантио II подошёл к единственному из гостей, равному государям, а потому не преклонившему колено при его появлении. Подошёл, милостиво улыбаясь и протягивая руки в приветственном жесте:

– Счастлив видеть Вас, возлюбленный брат мой.

Они были почти ровесниками – Великий магистр всего на два года старше короля. И хотя обликом разительно различались – тем жаднее толпа придворных вглядывалась в эту пару, ища сходство в чертах графа Альтренского и короля – типичного гуманоида Земли Брандуса, высокого, костистого, сизоволосого и черноглазого, больше похожего на отца, Алонзо VIII, чем на маленькую рыжую чинеаддимку-мать.

Но Сантио II презирал сплетни о коронованных особах.

– Вы не часто радуете нас своим обществом, святой отец.

– Я стараюсь радовать Вас своими делами, сир, – с лёгким поклоном ответил Ванор.

– Деятельность Ордена неоценима. Эрмедориты – щит Ареньолы и всего айюншианского мира. Не угодно ли партию в пелидо?

– Сан запрещает мне предаваться развлечениям, сир.

– Но тем не менее, надеюсь, Вы примете участие в Большой новогодней охоте?

– Вторично вынужден ответить отказом, сир. Рыцари Духа берут в руки оружие только для защиты святой веры.

– Поистине, Вы – воплощение всех добродетелей, перечисленных святым Витандом в «Книге воинов Аннаис», – засмеялся король. – Мне льстит родство с человеком, увенчавшим себя столь благородной славой. Ведь мы в родстве, не так ли, святой отец?

– Да, сир. И Ваноры, и Уэрфалисы ведут свой род от Гаронхо Великого.

– Я рад, что Вы это помните. Мы с Вами связаны незримыми, но прочными узами, как и все наши предки. Недаром сир Алонзо VIII, да пребудет его душа в вечном блаженстве у престола Господня, поручил именно Маргрину Ванору Альтренскому во главе брачного посольства привезти из Чинеаддима мою августейшую мать, королеву Лауру, – сказал король в пику всем, кто, насторожив уши, прислушивался к их негромкой беседе. – И Ваш отец с честью исполнил эту почётную миссию.

– Сколь бы ни были велики заблуждения моего отца, верность государю он сохранил до конца своих дней и оставил мне как драгоценнейшее наследство, кое я стремлюсь приумножить по мере моих сил и способностей, – ответил Ванор с видом, таким наивным и безмятежным, словно никакие слухи не связывали имя его отца с именем королевы Лауры и словно не на его гербе был начертан девиз «Бэрум бэранор дий суо Ванор» [4].

– А вот о прочем наследстве Вы печётесь не столь усердно, – с ласковой укоризной сказал король. – Я слышал, что Ваше родовое гнездо пришло в упадок и запустение. Вы давно не бывали в Альтрене?

– Мирские дела мало меня занимают.

– Напрасно. Ведь этот мир создан Господом во славу Его. Хватит ли Вам времени до дня Вознесения Аннаис подготовить Альтрен настолько, чтобы он был достоин принять короля?

– Ради такого бесценного дара, как визит государя, я готов возвести новый Альтрен.

– Так ждите меня в Альтрене через два месяца [5]. Прошу Вас не отказывать мне в третий раз, святой отец, – шутливо заключил король.

***

– Я поражён, – сказал командор Легиадонский после приёма, вернувшись в отведённые эрмедоритам покои Морханаиса [6]. – Как государь благоволит Вам!

– Да, – Великий магистр опустился в кресло у очага. – Такие прочувствованные речи произносят только над гробом.

– Итак, Вы покинете нас и из Эстуэро направитесь в Альтрен?

– Отнюдь.

– Но король...

– Королю – моё почтение, – проворчал Ванор, снимая золотое колесо.

– Вы пренебрежёте его предупреждением?

– Я никогда не пренебрегаю предупреждениями, брат мой.

– И всё же поедете, как и намеревались, в Ориаро?

– Нет. А-а, вот и Ольвин. Что Вы узнали?

Юный послушник сбросил плащ, надетый клетчатой подкладкой наверх.

– У неё нет родственников в Эстуэро, святой отец.

– Так я и думал.

– Она весь день ходила по городу. Была на рынке, в балаганчике, в бане, в нотной лавке и в церкви святой Даны. Потом сняла комнату до конца Клеро Дуодиес у Инес Клавихо, вдовы виноторговца, в переулке Сед-Люмбре, что возле Медной улицы.

– Спасибо, Ольвин. Вы ужинали?

– Да, святой отец.

– Эта брайлантка отнюдь не блещет красотой, – осторожно заметил командор. – Сравнить её хотя бы с моей Цинтией... Я уж не говорю о камер-фрейлине – её заслуженно прозвали жемчужиной Морханаиса, и как она смотрит на Вас! Но даже эта, как её, ну, девчонка, что носит Вам зелень и булочки, – и та смазливее.

– Какой клинок Вы предпочтёте, чтобы вернее поразить сердце? – рассеянно отозвался магистр, вороша угли в очаге. – Тусклый древний ракурай, разрезающий волос на лету и рассекающий гранит? Или рыхлую поделку придворного ювелира, изукрашенную бриллиантами?

Командор долго молчал. Наконец, его осенило:

– Неужели Вы её в чём-то подозреваете?

– Утром к ней пристал гвардеец, – подал голос послушник, видя, что магистр не собирается отвечать. – Она его отключила. Взглядом.

– Ступайте спать, сын мой, – мягко посоветовал магистр.

– Так-та-ак, – пробормотал командор.

Ванор искоса глянул на него.

– Я тоже умею это. И Вы. Не обвинить ли нам в колдовстве друг друга, брат мой?

***

Старушка попалась что надо. Весь вечер, утешая молодую вдову, тина Инес потчевала Анну топлёным молоком, вареньем, пирожками и бесконечным рассказом, в котором прихотливо перемешались муж, умерший от профессионального заболевания – алкоголизма, коронация покойного Алонзо VIII, мерзавка-соседка, перечень знатных гостей, прибывших на коронацию Сантио II, с подробностями их личной жизни, сын-моряк, новые чанджерские ткани в лавке тино Цэриля, рецепт торта, наряд герцогини Ламбердийской, родной Сорид, где хозяйка не была со дня свадьбы, и сама свадьба... Анна старательно кивала с выражением участливого внимания, слушала же в пол-уха. Она знала, что её тренированный мозг сам зафиксирует всю мало-мальски ценную информацию, перетасует, систематизирует, упакует и вспомнит, когда Анна сядет составлять отчёт о наблюдениях на Теллуре.

Поздним вечером, в торжественном льдистом полусвете не тонущего за горизонт солнца, Анна, стараясь не расплескать из ушей молоко, добралась, наконец, до постели – к счастью, чистой и без клопов.

– Они меня доконают, – уютно свернувшись под вязаным одеялом, пожаловалась она дышащему серому шарику. – Мне уже осточертело слышать о Ваноре! Весь вечер! Господи! Он продал голос дьяволу за умение слышать чужие мысли, а порыжел от того, что пьёт кровь некрещёных [7] младенцев... Чтоб вам не дождать, анэнцефалы.

Она спрятала лаатти под подушку и блаженно уснула, не обращая внимания на адский городской шум и не задумываясь, почему её хвалёный тренированный мозг из долгой и разнообразной болтовни тины Инес воспринял, впитал и запомнил только Ванора.

— — ― — ―

[1] Обращение к незнатной женщине.

[2] 21 земной год

[3] Светлое Двенадцатидневье, период праздников; начинается за 3 дня до солнцестояния (Новый Год, день Сошествия Божией Души на землю) и заканчивается через 3 дня после апоастра (Рождество Элия Айюнши, которого Даис Аннаис, сойдя на землю, непорочно зачала от людских вздохов).

[4] «Королям королёво, но я и сам – Ванор» (по-сурийски).

[5] Год состоит из Светлого Двенадцатидневья и восьми месяцев по 22 дня.

[6] Королевский замок в Эстуэро.

[7] Не прошедших обряд пронесения над священным огнём и присвоения имён – бытового (повседневного) и торжественного (скрытого от чужих).

— — ― — ―

9

На первый день Клеро Дуодиес, день коронации, у неё были богатейшие планы. Светлое Двенадцатидневье – лучшее время теллурийского айюншианского года. Непрерывный праздник, время ряженых, ночных костров, гирлянд из омелы и тиса, жареной поросятины, тортов с меренгами и мороженым, подарков и пышных литургий... Время мира и всепрощения – недаром все важные сделки, браки и даже вот коронации стараются приурочить к этим двенадцати дням.

За ночь улицы Эстуэро успели украситься. Повсюду флаги королевских цветов – белого и зелёного, изображения Ареньольских ирисов, вертикальные ленты на домах с каллиграфически выписанными именами Сантио II и его супруги, королевы Кливии, и колоссальные раскрашенные фигуры из папье-маше и соломы: бесы, звери, марны-джаннаиты – их сожгут в ночь Нового Года, когда Даис Аннаис явилась на грешную землю.

Всё население столицы валило к улице святого Брайта: по ней должен был проехать королевский кортеж от Морханаиса к кафедральному собору и обратно. И Анна устремилась туда. Но наткнулась на книжную лавку.

– Тина, разве Вы не пойдёте смотреть на кортеж государя? – стражу [1] спустя спросил хозяин.

– Вы хотите закрыть лавку? – виновато промолвила Анна.

– Я ещё помню предыдущий, когда короновался Алонзо Толстый, – улыбнулся хозяин. – Ах, какие нарядные господа! Какие кареты! Какие лошади! В толпу горстями бросали золотые монеты... Но здесь, – он обвёл глазами обширный полуподвал со стеллажами и столами, – здесь меня окружает общество познатнее и поизысканнее.

– Вы правы, эртино [2]. Вот Орифыд, – Анна погладила кожаный переплёт. – Ему полторы тысячи лет. Кто из дворян может похвастать столь древним родом и столь прочной славой?

Хозяин растаял.

– Сегодня наверняка никто уже не зайдёт: весь город толпится на улицах. Присядьте вот здесь, дочка, за шкафом, я Вам покажу кое-что, – таинственным шёпотом сказал он, ведя женщину в дальний угол лавки.

Он затерялся в лабиринтах полок и вскоре, вернувшись, благоговейно выложил на стол «Сказки журавля» в переводе на ареньольский.

– Пресвятая Дева! – всплеснула руками Анна. – У кого же хватило смелости и таланта перевести Нар-Рохаша с марнитского, и кто решился напечатать это?

– Вижу, я не ошибся, Вы наша, – просиял старик. – Читайте, не буду Вам мешать.

Анна не стала уточнять, чья она. Разложила на столе «Сказки», травник, теологический трактат и с наслаждением поглощала это ассорти, запивая терпким вином дорийских мелодий из нотного сборника «Новые танцы».

Звякнул дверной колокольчик. Анна узнала Великого магистра эрмедоритов прежде, чем услышала его быстрые неровные шаги. Узнала по пси-ауре.

Некоторое время она озадаченно прислушивалась к себе. Да, она лоцировала! На сто тринадцатом году жизни у неё прорезались эмпатические способности – причём в отношении одного-единственного человека... Нечеловека, одёрнула она себя.

Анна прокралась к углу шкафа и выглянула из своего закутка. Ванор стоял в пол-оборота к ней, листая книгу и сканируя взглядом страницы.

Это изредка бывает с ксенологами на гуманоидных планетах. Нечто вроде «ложного друга переводчика»: обманчиво сходные с человеческими черты внешности и поведения могут заставить забыть о различиях куда более существенных. Издержки ксенофилии – готовности всему миру крикнуть: «Мы с тобой одной крови – ты и я!» Вот и возникает иллюзия, что вся твоя прежняя жизнь была пропитана тоской – но ведь это не так! – из-за того, что ты не могла услаждать свои глаза созерцанием этой угловатой мальчишеской фигуры в тёмно-сером, пушистого затылка, прямого носа и изящно вогнутой линии подбородка и шеи. Нужно просто напомнить себе: «Звезда Грумбриджа, жёлтый карлик в Урсе Майор, расстояние от Солнца двадцать восемь с половиной световых лет, гуманоиды хэйнитской звёздной расы, цивилизация второго-третьего уровня».

Он вздрогнул, обернулся и с улыбкой захлопнул книгу.

– Нашли Вы своих родственников, тина?

Знает, шпион... Она вздёрнула подбородок.

– Нет, святой отец.

Ванор подошёл к ней. Да, он был невысок, особенно для теллурийца: всего на полголовы выше Анны.

– Что Вы намерены делать после праздников? Останетесь здесь или уедете в Брайлант?

– Я вернусь в Брайлант.

– Зачем? – деловито спросил он.

Анна в недоумении подняла брови.

– Что Вам делать в Брайланте? Или у Вас и там... родственники?

Анна молчала с видом оскорблённой невинности.

– Почему бы Вам не поселиться в Гедалье, тина? Вольный город – оазис, где ещё можно дышать. Я дам письмо к мэру Гедальи... Или, может быть, Вы знакомы с Туро Лориосом?

– Да, святой отец, – созналась Анна, решив, что лгать Ванору бессмысленно.

– Что Вы решите, тина? – сухо осведомился он.

Анна подумала минутку, покусывая губу, и не солгала – увильнув, впрочем, и от правды.

– Я люблю свою родину, святой отец.

– Как угодно, – обронил Ванор, отвернувшись.

Солнечный луч из окна запутался в его волосах, и в памяти Анны вдруг вспыхнули строки сонета, посвящённого королеве Лауре, жене Алонзо VIII и матери Сантио II.

– Что с Вами, тина? – удивлённо спросил Ванор, уже взявшись за дверное кольцо.

Она закрыла рот и изобразила глубокий реверанс.

Потоки мёда в солнечных лучах

украли цвет у локонов прекрасных.

Осенний день живёт в твоих очах,

как гром органа, сумрачных и ясных.

Когда Анна выпрямилась, его уже не было. Но в ней – впервые в жизни – осталось его ментальное послевкусие, образ его пси-ауры: Денеб – снежный барс в ледяном ущелье – тальник над рекой.

«Это называется: ушёл по-английски», – думала она, машинально идя к окну. Очень трогательно он обращается с женщиной, которая явно его интересует. Хотелось бы только знать, в каком аспекте... Впрочем, его поведенческие реакции вполне закономерны для существа, написавшего в нежном возрасте восемнадцати земных лет – должно быть, в припадке гордыни:

Благодарю тебя, Амор,

что миновал меня твой дар:

смятенье чувств, любви угар

и женских чар лукавый вздор.

Благодарю, что до сих пор

свободен сердцем и рассудком.

Да, плоть на развлеченья падка,

но до чего же это гадко

(и очень вредно для желудка) –

не пить, не есть, не спать по суткам;

шутом восторженно-понурым

вздыхать, из сира ставши сирым,

поставить меж собой и миром

и звать кумиром, на смех курам,

подобную всем прочим дурам;

перед тряпичной куклой пасть,

забыв достоинство и честь,

свободе рабство предпочесть,

отдать себя в чужую власть.

Не извинит холопства страсть.

Анна остановилась у окна. Ванор стоял с другой стороны, у крыльца, между дверью и окном, прислонившись к стене и закрыв лицо руками.

***

– Он охотно согласился?

– Кто же не согласится за две тысячи терхенов?

– Вы не боитесь, что он исчезнет с деньгами?

– Оплата потом. Я дал ему только аванс.

– Какой?

– Аметистовый нож и алмазный наконечник стрелы с тремя именами Бога.

– Ах, вот как...

– Я не верю во все эти россказни, будто он заговорён от металла. У него всё тело в шрамах от ран. Но...

– Но ни одна из них не оказалась для него смертельной, не так ли? Вы правы, мессир. Нужно предусмотреть всё, когда имеешь дело с колдуном и сыном колдуна. А как этот парень сможет подойти к нему?

– Парень – эрмедорит.

– Дельно. Так у него, вероятно, есть и какие-то личные счёты?

– Наверняка, мессир. Я думаю, мы можем быть уверены в исходе.

– Когда сражаешься с таким противником, ни в чём нельзя быть уверенным. Нам не понять, о чём думает этот рыжий дьявол. Ведь мы уже были уверены, что он поедет в Альтрен, а не в Ориаро. Он же...

Анна прислушивалась, совсем засунув голову в очаг. Но в дымоходе вместо едва различимых голосов послышалось гудение: соседи разожгли огонь.

Она села на пол, забыв, что собиралась сделать то же самое. Отфыркалась, отчихалась, оттёрла сажу. Покрутила чёрный кабошон в перстне фона, вызывая Суюмбике. Фон долго молчал – видно, у Суюмбике не было возможности ответить. Потом разразился какофонией шагов, голосов и музыки.

– Я иду к тебе, – сказала Анна.

– Жду, – чуть слышно отозвалась Суюмбике.

В наружной галерее Морханаиса Анну встречала камеристка. Девушка оглядела Анну с ног до головы, презрительно хмыкнула, вздёрнув хорошенький носик, провела Анну мимо гвардейского поста в покои камер-фрейлины и исчезла. Камер-фрейлина встревоженно взяла Анну за руки:

– Что с тобой?

– Со мной всё в порядке.

– Ты стала совсем другой!..

– Бике, мне нужно скорее попасть к Великому магистру.

– К которому? Двое из них уже уехали: Псов Господних и Святого Духа.

У Анны опустились плечи.

– Ладно... Тогда дай мне, пожалуйста, гравитр.

– Ася, да что случилось?

– Видишь ли, – очень рассудительно сказала Анна, – я подслушала через дымоход, что к Ванору послали наёмного убийцу.

– Кто?

– Этот невежа мне не представился.

– Хм... Ну хорошо, я сообщу...

Анна замотала головой, рассыпая шпильки из волос.

– Нет, его шлёпнут в пути. Я хочу предупредить его.

– Ты??

– Мне он поверит. Кроме того, он оказал мне услугу – правда, непрошеную...

– Вот-вот. И через восемь дней за тобой и стажёрами придёт бот. Ты хоть это ещё помнишь?

– Даже до Эрмедора отсюда – как от Киева до Одессы. С гравитром я вернусь послезавтра.

– Ты не вернёшься, – тихо произнесла Суюмбике.

– Бике, милая, ну что мне может угрожать?

– Ты уедешь с ним.

Анна изумлённо рассмеялась. Жемчужина Морханаиса печально глядела на неё сверху вниз огромными чёрными очами.

– Ты не в себе, Ася. Ты уедешь с ним.

– И оставлю «Веспер» без кормчего, – ехидно сказала Анна. – И поселюсь в замке без душа и терминала, и стану наложницей монаха, и в конце концов за нарушение целибата нас с ним привяжут к позорному столбу и побьют камнями.

– Нет, этого он не допустит; с ним ты будешь в безопасности, но...

– Я не буду с ним. Он меня не звал.

–...Но ты знаешь, что по городу ползут слухи о женщине, которую Рыжий магистр привёз из леса? О ведьме, убивающей взглядом?

– Как!.. Я засветилась?! – пролепетала Анна.

– Из-за него. Будь предельно осторожна и осмотрительна, – уговаривала Суюмбике, обнимая её.

– Ой, ганьба-а... – бормотала Анна.

– А к магистру поедет... Ну хотя бы Дювалье. Договорились?

– Нет, – вздохнула Анна. – Давай гравитр.

– Ася, подумай, чем может кончиться эта авантюра, – повысила голос камер-фрейлина.

– Мне всё равно, – отчеканила Анна.

***

«Ой, как некстати», – вот первое, что пришло ей в голову, когда по запутанным галереям Морханаиса пронёсся ликующий крик: «Вот она, Эрмедорская ведьма!» – и загрохотали гвардейские сапоги.

«Ой, как некстати. Практическое изучение психологии толпы совсем не входит в мои планы. И здесь не прорваться... Вот дилеммка: либо попасть им в руки, либо взлететь – нет, ни в коем случае! Лаатти спрятать в волосы, серьги снять, не то порвут уши. Всё, хватайте, всё равно вас слишком много. Весёлая новогодняя ночь! Вот и костры наготове. Хорошо, что в Клеро Дуодиес казни отменяются. А вот камнями побить вполне могут, это не считается казнью... Ишь, ещё набежали. Как чётко видна волна возбуждения. Нет, лапушки, не старайтесь, гравитр вам не снять, хватит с вас всего остального. Холодновато... Теперь должны проявиться стихийные лидеры... Точно, вот они. Спорят. Ага, пришли к согласию. Жаровню тащат. Ну, это чересчур! Отрешись... Аум... Ф-фу, не так уж и больно. Кажется, им уже надоедает. Конечно, стою, как дохлая... Да, вон по краям начинают расходиться. Камень!.. Не пронесло всё-таки. Скорее, пока они бросают без злобы, от нечего делать – сейчас их ещё можно остановить... Но как?..»

Анна вздохнула поглубже. Ей даже не пришлось слишком напрягать связки: её голос, низкий, металлический, вибрирующий, как гонг, лёг над гулом толпы и осыпал его на булыжную мостовую.

– Аннаис, Пречистая, неси мою боль, мой голос к воину твоему, Антонио Ванору Альтренскому!

Толпа дрогнула в смущении и растерянности. И тогда Анна поймала поднявшуюся из глубин сознания волну и обрушила её, как цунами, на единое сознание толпы – аморфное, мятущееся, готовое к подчинению. Удар за ударом: страх, страх, страх...

Никогда прежде ей это не удавалось. Эмпат-контактёр она была никудышный; всё, на что она была способна – это помочь профессионалу, настроившись в резонанс.

И потому, разумеется, применила обретённое умение с ловкостью и грацией слона в посудной лавке. Теллурийцы разбежались, позабыв принести извинения.

Анна уже обдумывала, хватит ли у гравитра мощности выворотить столб из земли, когда из-за угла к ней метнулся сгорбленный человечек. Хозяин книжной лавки, дрожа и озираясь, принялся неумело пилить верёвки.

– За книги?! – у неё сжалось горло. – Благослови Вас Господь, отец!

Он в ужасе пискнул, сунул ей в руки свой старый плащ и, пригибаясь, бросился прочь.

Анна закуталась, подрагивая от морозного ветра и шипя, когда ткань прикасалась к ожогу под левой ключицей. Что ж, всё будет так, как должно быть, даже если будет иначе. Теперь ей лучше покинуть Эстуэро, и она отправится следом за Ванором по уважительной причине. А разбирательства, комиссии и, возможно, дисквалификация – это будет ещё не скоро.

— — ― — ―

[1] Три теллурийских часа – 2 часа 47 минут.

[2] Особо почтительное обращение к незнатному мужчине, старшему по возрасту или положению.

— — ― — ―

10

Гравитр – хорошая вещь. Пояс из плоских квадратов, надеваемый прямо на тело, он даёт возможность подняться к чердачному окну, стащить добротный костюм, – пусть мужской и малость поношенный, – миновать поверху закрытые на ночь городские ворота и лететь весь остаток ночи и полдня оснеженными лесами. Правда, генераторов гравитра хватает ненадолго, и последние три или четыре часа Анна бежала, ложась иногда в сугроб, глядя на кружево белых ветвей в зеленовато-голубом небе и прижимая ладонь к поджившему ожогу.

Эрмедориты стояли на коленях, лицами к югу, приложив кончики пальцев ко лбам: молились. Анна вышла из-за деревьев на поляну. Рыцари обернулись, автоматически приняв боевые позы: кто потянулся к мечу за спиной, кто сунул руку за пазуху, кто припал к земле, кто вытряхнул что-то из рукава...

Больше Анна ничего не успела заметить, потому что Великий магистр прыгнул на неё через всю поляну и опрокинул в снег. Над ними свистнуло.

– Анна, – прошептал Ванор, прижавшись лбом к её виску. – Мне всё чудилось, что с Вами произошло что-то ужасное.

– Здравствуйте, святой отец, – чинно сказала Анна.

– Это похоже на след камня, – он поднёс узкую ладонь к её щеке, не коснувшись ссадины. – Как Вы здесь?.. В таком виде?..

Она деликатно шевельнулась. Магистр встал с неё, помог ей подняться и подобрал в снегу увесистый трёхлучевой эстр.

Один из рыцарей держал под уздцы перепуганного коня. С седла свисал человек с обвитой крэйсом шеей.

– У Вас быстрая реакция, брат Ладино, – сказал эрмедорит, державший коня. – Но руке недостаёт точности.

– Я хотел слегка придушить его...

– И раскроили ему череп. Это следовало сделать после.

– Я пришла сюда из-за этого человека, святые отцы, – подала голос Анна.

– Вы что-то знаете о нём, дочь моя? – спросил самый старший из монахов, с серебряным, в сапфирах, колесом приора на груди. – За что он хотел зарезать Вас?

– Вероятно, догадался, что мне известны его цели. Он должен был убить Великого магистра. Для этого ему даны аметистовый нож и алмазный наконечник стрелы с именами Бога.

Монахи без промедления и без особых церемоний обыскали тело и, к облегчению Анны, нашли и то, и другое.

– Цена жизни Великого магистра – две тысячи терхенов, – добавила она.

– Неплохо, – заметил Великий магистр, потирая колено. – На эти деньги можно было бы построить орган в Итерноне. Подведите мне коня, Ольвин.

– Вам помочь, святой отец? – шепнул послушник, готовый поддержать его.

Магистр, не ответив, взлетел в седло и кивнул послушнику на женщину. Анна без возражений позволила подсадить себя, спросив только:

– Куда Вы меня отвезёте?

– В Гедалью.

***

Вечером остановились в придорожной гостинице. Анне досталась отдельная комната. Женщина чуть не задремала в бадье с горячей водой, с блаженным вздохом вытянулась под одеялом – и через минуту поняла, что не уснёт, пока не проведёт ещё один тест и не облегчит заодно свою совесть.

– Что Вам угодно? – с оттенком удивления спросил Ванор. Он спать и не собирался – удобно расположился в кресле с бумагой на колене, грифелем в левой руке и тяжёлым серебряным кубком – в правой.

– Я должна предупредить, святой отец, что могу Вас скомпрометировать.

Ванор высокомерно заломил бровь.

– Везти с собой женщину, пусть даже в мужском наряде, – не самый тяжкий из моих грехов, тина.

– Не в этом дело. Прошлой ночью я стояла у позорного столба. Я клеймёная ведьма, мессир, и заклеймена как блудившая с дьяволом: знаком двойного эстра.

У Ванора почернели глаза. Он смял в кулаке кубок, отбросил бесформенный ком и встал. «Пожар на торфяном болоте, – обмирая от восторга, подумала Анна. – Огненная бездна под серым мхом».

– Кто? – спросил он, сжимая пальцами горло.

– Народ. Пожар, град, наводнение, народ – явления одного ряда. Они бывают опасны – но заслуживают ли ненависти и мести?

– Это слова женщины, кроткой и нежной. Я узнаю имена всех, кто... Анна! Что с Вами?

Она, заледенев лицом, смотрела на расстёгнутый воротник его куртки, на шею, опоясанную розоватым блестящим следом ошейника.

– А-а, сволочи, – дрожа от ненависти, прошипела она. – Дерьмо, подонки, грязные скоты...

Он вдруг скрипуче захохотал. Анна растерянно хлопнула ресницами.

– Вы изумительны! – Ванор тряхнул рыжей гривой. – Какая кротость! Какая нежность! И какая безупречная логика!

В дверь постучали. В щель просунулась голова послушника.

– Великодушно простите, святой отец...

– Доброй ночи, тина, – сказал Ванор и вышел.

Анна подняла упавший с его колен лист бумаги.

«Ависма вана конмио эн сой».

«Вселенная» в женском роде вместо мужского. Да он делает с языком, что вздумается! Как перевести здесь «рой»: изорванная, сломанная, мёртвая?.. Вместо «ты» – «тэ» стоит «эли» – тоже «ты», но так обращаются только к Богу...

Вселенная едет в моём седле.

Нас только двое на мёртвой земле.

Грязные твари кишат вокруг,

Шипя нам вслед: «Поверь мне, я друг».

Боль позади и тьма впереди.

А чудо спит на моей груди,

мне в шею душистым теплом дыша.

В конвульсиях бьётся моя душа.

Но так дорога к Тебе длинна,

что гаснет судорог этих волна

и умирает у самых границ

мира Твоих безмятежных ресниц.

И я умру и воскресну, любя,

чтоб охранить и сберечь Тебя.

Она успела уронить стихи.

– А, Вы ещё здесь... Вот, возьмите.

– Что это?

– Свороборинное масло от ожогов.

– Спасибо, мессир. Могу ли я спросить Вас?.. – несмело проговорила Анна.

– Я слушаю.

– Как Вы представляете себе Бога?

Ванор сжал губы. Жестом пригласил её к столу, поставил перед ней кубок с грогом и сел напротив.

– Никак. У меня достаточно более интересных тем для размышлений.

– Браво, – улыбнулась Анна. – А как Вы при этом согласуете с совестью статус главы духовного ордена?

– Вы считаете это лицемерием, тина?

– Нет, мессир. А Вы?

– Задачи ордена Святого Духа и каждого его члена в сфере практической – защита айюншианских стран и помощь айюншианам, попавшим в плен к джаннаитам, в сфере духовной – познание и вечное приближение к объективной истине. Я считаю, что выполнение этих задач не зависит от стойкости в вере.

Ванор помолчал, ведя тонким длинным пальцем по резьбе своего кубка.

– В понятии Бога можно различить два смысла: Творец и Судия, – продолжал он. – Сотворён мир или возник самопроизвольно – не суть важно для осмысления моего места в мире. Идею же Судии я категорически отвергаю. Это костыль совести.

– Или нравственный надсмотрщик.

– Да, – он чуть заметно вздрогнул, словно вспомнив плеть.

– Значит, Вы, в опровержение девиза ордена, служите не Богу, но людям?

– Этому сброду? По чести, им давно пора выпустить мне кишки и вздёрнуть на них короля.

– Да-а? – с любопытством спросила Анна. – А потом? Предположим, они перебьют всех сеньоров...

– Потом – натужная работа ума, непривычного к мышлению. Они не придумают ничего лучше, чем катахреза «справедливый правитель», и начнётся грызня за власть, и наверх вырвутся самые подлые, и лишь через два-три поколения всё по рекам крови приплывёт на круги своя. Поэтому я служу... хм... равновесию. Быть может, и людям – таким, какими они должны быть – с тем, чтобы они стали такими.

– Вы правы. Они ещё не люди. Их и судить не за что.

– Не идеализируйте. Люди – именно они.

– А Вы, мессир?

– Я выродок, – спокойно ответил Ванор.

– А я? – Анна подняла на него глаза.

– Бросьте, – жёстко сказал он, уставясь на неё немигающими, жуткими в ночном сумраке глазами. – Вы пришли на Теллур вослед Леону Корсидо.

Анна не сразу нашлась, что ответить. Она некоторое время тянула грог, закрывшись от магистра кубком, пока не овладела голосом. Наконец, тихо возразила:

– Не вослед, а вопреки. Во-первых, герцог Валисийский питал к Вам любовь. Но, во-вторых, для него существовали ценности более значимые. Поэтому, в-третьих, он оставил Вас. По всем трём параметрам я – прямая ему противоположность.

Теперь пришёл его черёд опешить, что Анна и отметила с глубоким удовлетворением. С минуту он переваривал её бред. Потом улыбнулся ей и встал.

– Я вижу, Вы любите перебирать мысли, как иные женщины – украшения. Шкатулка моей головы всегда к Вашим услугам. Но на сегодня достаточно. Идите спать, иначе завтра не выдержите дороги.

***

В Гедалью они въехали вдвоём: остальные монахи свернули в главную резиденцию ордена, замок Эрмедор, в пятнадцати километрах от города. По улицам, замусоренным хвойными лапами, масками, конфетти, бумажными цветами и лентами, золой новогодних костров, шатались развесёлые компании. По льду канала с визгом и хохотом катались на коньках, санях и попах. Ратуша была закрыта на все двенадцать дней, и мэр Гедальи, Туро Лориос, принял Великого магистра в своём доме. Появление Анны его обрадовало, но нисколько не удивило.

– Я привёз дурные вести, тино Лориос, – сказал Ванор за обедом. – Государь намерен ознаменовать своё вступление на престол завоеванием Гедальи.

– Вы уверены? Впрочем, о чём я... – мэр озабоченно потёр подбородок. – Благодарю, святой отец, за неоценимую помощь. Предупреждённые, мы выиграем наверняка. Хвала Всевышнему, Гедалья хорошо вооружена, отважна и свободолюбива.

– Хватит ли у Гедальи оружия, отваги и свободолюбия, если король выступит в союзе с войском Чинеаддима?

– Это немыслимо! С Чинеаддимом у нас прочные торговые и союзнические связи.

– У вольного Кромадиса были прочные связи с Чанджером, – сухо сказал магистр, жестом отказываясь от второй перемены. – Тем не менее Алонзо Толстый в союзе с Чанджером взял Кромадис, развешал на городской стене весь муниципалитет, сжёг библиотеку Кромадисского университета, а через год, не в силах удержать город из-за отваги и свободолюбия его граждан, отдал Кромадис под власть более сильного Чанджера.

– Вы рисуете страшные перспективы, святой отец. Когда, Вы полагаете, мы должны ждать короля?

– Тотчас после праздников.

– Значит, у нас в лучшем случае семь дней, – вслух размышлял Лориос, машинально сгибая и разгибая в пальцах вилку. – Придётся либо просить помощи у Монтело, либо нанять заргийцев; и те, и другие ненадёжны...

– Надёжен Орден.

– Вы будете сражаться против короля?

– Орден не знает границ и стран, не подчинён светской власти, имеет своё мнение о политике монарха Ареньолы в отношении вольных городов и готов отстаивать это мнение любыми богоугодными средствами. Кроме того, – Ванор опустил ресницы, пряча усмешку, – с орденом у Гедальи прочные торговые и союзнические связи.

Эту двусмысленность Лориос, давно знавший магистра, пропустил мимо ушей, справедливо сочтя очередным проявлением ехидства.

– Орден поддержит Гедалью – независимо от того, буду я жив или нет, – добавил магистр.

– Что заставляет Вас сомневаться в этом, святой отец? – подала голос Анна.

Мужчины одновременно повернули к ней головы, точно она дёрнула за ниточки.

Даже сейчас, подумал Лориос, в затрапезных штанах и куртке подмастерья, с кое-как остриженными до плеч волосами, скромненько сидящая не за столом, а на скамеечке у камина, она остаётся вне и выше. Она – наблюдатель, невыносимо чуждый окружающему её тёплому живому миру.

– Клеро Дуодиес – странное, ирреальное время, тина, – в низком хрипловатом полушёпоте Великого магистра звучала такая нежность, что у Лориоса болезненно засосало под рёбрами. – Кто знает, что может случиться в белые ночи? Не думайте об этом.

– Гедалья навсегда сохранит преданную признательность Вам, святой отец, – поспешно заверил мэр.

– Не клянитесь и не давайте обетов [1], – проронил Ванор.

– И тем не менее я никогда не забуду, кому обязан счастьем видеть тину Анну живой и невредимой. Сегодня же отправлю Вас домой, моя дорогая.

У магистра расширились зрачки, и Анне вдруг захотелось задушить Лориоса. Она с трудом принудила себя сидеть тихо.

– Тина могла бы провести праздники здесь, – сдержанно сказал магистр. – До конца Светлого Двенадцатидневья Гедалье ничто не угрожает.

– Простите, святой отец, но я в этом не уверен, – учтиво возразил мэр. – Сантио второй не отличается особым благочестием. Ещё пять лет назад он предлагал захватить Эрхону в качестве подарка войску ко дню святого Мигело. Войско отказалось. Но тогда Сантио был наследным принцем, теперь же он – король.

– Да, – подхватила Анна, стараясь, чтобы голос её звучал не слишком злорадно. – Вы правы, тино Лориос. Пожалуй, в Ареньоле осталось лишь одно безопасное место – Эрмедор.

Ванор встал, тряхнув головой. Походя благословил знаком колеса остолбеневшего Лориоса и кивнул Анне:

– Едемте.

— — ― — ―

1 «Не клянитесь в любви и не давайте обетов верности, ибо ещё до рассвета двое из вас отрекутся от меня, и третий получит мзду за мою голову». – Канон, Книга Исхода, II, 20-22.

— — ― — ―

11

– Вся Гедалья вместе с жителями не стоит волоса с Вашей головы, – сказала Анна, когда они выехали за городские ворота.

– Чего буду стоить я, если предам её? – ответил Ванор. – Не бойтесь. Я умру скоро, но не в бою.

– Вы верите в судьбу, мессир?

– Я не умею верить. Истина, не испытанная сомнением, анализом и сравнением, – преграда разуму. Но, мне думается, каждый человек способен предвидеть конец своего пути... Поэтому Ваше обещание не покидать меня, быть может, неосмотрительное, не слишком обременит Вас, тина Анна.

– Каким бы оно ни было, я нарушу его, только если Вы сами того захотите.

Перед ними взметнулись чёрные сверкающие стеклянные стены Эрмедора; на зубцах башен пламенели солнечные блики. Подъёмный мост с грохотом лёг перед всадниками и вновь поднялся, отгородив Анну от мира.

– Брат Рохиас проводит Вас, сиора [1], – Ванор помог ей спешиться, бросил повод послушнику и ушёл, оставив женщину в некотором недоумении.

Старый монах, длинный, тощий и напрочь отрешённый от мирской суеты, повёл её в южную башню: через галерею с множеством дверей – каждая келья в случае осады

превращалась в отдельный бастион, – по винтовой лестнице, коридорам и снова вверх. Они вошли в келью, в которой, казалось, не было ничего, кроме книг и оружия. Нет: ещё в углу, на кровати, Анна заметила лютню. Монах поднял гобелен на стене и отворил скрытую под ним низенькую дверь. За дверью обнаружилась небольшая комната – наверное, единственная в Эрмедоре, выходящая в другую, проходную, а не в коридор, защищённая от потенциальных врагов двойной преградой. Кровать с балдахином, дубовая ванна, ковры, чембало и прочие прелести, несколько неожиданные в крепости-монастыре. Великие магистры ордена Божией Души умели со вкусом обставить свои интимные развлечения...

– Прикажете принести платье? – безразлично спросил брат Рохиас.

– Нет, – с благостной важностью олигофрена ответила Анна. – Принесите илой [2], брат мой. Мирские одеяния отягощают меня.

Старик принёс лиловый балахон с витым чёрно-жёлтым поясом, пригнал трёх послушников, натаскавших в ванну горячей воды, и ещё двух, явившихся с мёдом, молоком и орехами. Все они обращались теперь с Анной так благоговейно-почтительно, что она заподозрила неладное. Напоследок же, оставляя её одну, брат Рохиас назвал её «сиора Аннаис», и Анна на некоторое время вообще перестала что-либо понимать. Неужели этот рыжий сумел убедить их, что она – божество?..

Перстень слегка сдавил ей палец. Анна всмотрелась в игру алых и лиловых искр в просвечивающем чёрном камне, крутанула его и спросила:

– Что, Артур?

– Анна, что это значит? – участливо произнёс мэр Гедальи. – Что Вы делаете!

– Сижу в магистровой ванне.

– Вы не придумали в отместку Юлию ничего лучше, чем флиртовать с Ванором?

– Всего доброго, дорогой мой.

– Постойте! Простите. Но за каким чёртом Вас понесло в Эрмедор?

– Я всегда мечтала провести недельку в мужском монастыре.

– Вы не пьяны? – испуганно спросил Лориос.

– Послушайте, – вздохнула она, – зачем мы сидим на этой скособоченной планете? Не для того ли, чтобы изучить человечество Теллура и, по возможности, уберечь его от бед и сохранить лучшее, созданное им?

– Разумеется. Ну и что?

– Антонио Ванор Альтренский и есть человечество Теллура, – холодно сказала Анна. – Если здесь кто-то стоит внимания, то он. Не моя вина, что я стала ему необходимой. Я этого не хотела, Вы же знаете меня, Артур.

– Знаю, поэтому и поражён.

– Так вот, я не могу причинить ему боль. Я слагаю с себя все прежние обязанности и беру на себя одну: поступать согласно с его желаниями. А «Веспер» пусть дождётся танкера с Алютры и топает в створе по маякам. Хватит ему гонять с ветерком на универсалах.

– Вы – жертвуете собой?..

– Отнюдь. Я только выбираю между ответственностью перед ним и ответственностью перед всеми остальными.

– Ясно... Выбор нелестный для остальных.

– Артур, послушайте, а зачем Вы втравили его в эту авантюру с Гедальей?

– Я его втравил?! – взорвался Артур. – Гедалья обречена! Для неё потеря независимости – вопрос времени. Это неизбежно: идёт процесс образования нации, ускоренный внешним давлением. В ближайшем будущем Ареньола станет централизованным государством. Ванор не понимает движений социума, но мы-то...

– Угу. Мы понимаем, а он – нет. Это льстит самолюбию, не правда ли?

– Вы не в себе, – после паузы сказал он.

– Простите, – Анна взяла себя в руки. – Артур, но ведь Вы в самом деле сильнее. Вы не могли бы остановить его? Направить?

– Как? Направлять личность такого уровня, согласитесь, затруднительно. И зачем? Он выполняет долг союзника и защищает интересы ордена, которому соседство с вольным городом выгоднее, чем с монархической Ареньолой. Если король действительно нападёт на Гедалью, орден закономерно вступит в войну. И, кстати, в таком случае всё решится очень быстро. Орден Духа непобедим. Рассудите здраво: разве имеет смысл ломать закономерный ход событий?

– Да, – негромко сказала Анна. – Разве я сторож брату моему?

***

Она была предоставлена самой себе. Завтрак ей принесли в комнату (и нашли её погружённой в молитву – Анна, услыхав шаги за дверью, немедля бухнулась на колени). Она не сразу решилась выйти. Келья магистра была пуста. Анна прошлась по замку, посидела в библиотеке, пересмотрела кучу книг, попросила «Рождественские канты» Фенелона – библиотекарь страшно расстроился, что их нет, и долго извинялся, величая Анну сиорой Аннаис. Около полудня откуда-то примчался Великий магистр в компании пятерых эрмедоритов. Спешился, приласкал бросившегося к нему на плечи молосса – Анна с удивлением ощутила, что завидует не скованному этикетом псу, – прошёл, волоча ногу, через заснеженный двор в западное крыло, спустя полчаса вышел и уехал. Плевать, решила Анна. Спустилась из своей башни и провела несколько часов в интереснейшей беседе с братом Бенанцио, травником, лекарем и алхимиком.

Пропела раковина, призывая на вечернюю литургию, и Анна, честно играя роль святой, отправилась в церковь.

Он был там – она не заметила, когда он вернулся, – в рыжем чаду факелов, среди алых фресок, золочёных колонн и нефритовых статуй, коленопреклонённый, как все. Литургия завершилась, монахи тихо растаяли, а Ванор всё стоял на коленях, касаясь пальцами лба, в пустом мерцающем храме. Анна отступила в тень между колоннами: даже её тронул этот молитвенный экстаз.

Наконец, Ванор шевельнулся. Извлёк из-под плаща бумагу и грифель и принялся быстро писать, разложив листы на полу. Анна, сгорая от любопытства, на цыпочках подошла ближе, вытянула шею. Она ничего не поняла в покрывающей бумагу вязи, кроме цифр и знаков «равно», «плюс» и «минус»: почти все обозначения он, скорее всего, придумал сам. А необычное расположение символов сильно походило на матрицы.

Он поднял голову. Анна отступила, увидев его слепое, до ледяной ярости сосредоточенное лицо.

– Нет-нет. Я ухожу. Простите, мессир.

– Вы моё чудо, Анна, – пробормотал он и снова уткнулся в записи.

«В конце концов, он мне ничего не обещал, – объясняла она сама себе, поднимаясь в южную башню и кивая на поклоны монахов. – Он мне даже хороших слов не говорил. А я ему – обещала. Вот так штука; выходит, я сама поставила себе капкан и сама, как распоследняя...»

На её кровати лежал роскошный бархатный плащ, подбитый и отороченный куньим мехом. На столе – ноты Фенелоновых «Рождественских кантов» и серьги – вместо тех, что остались на память королевским гвардейцам. Платиновые серьги с шерлами-кабошонами, точно к её перстню. Анна надела их, зарылась лицом в кунью опушку плаща и разревелась.

***

– Из Паленои?..

– Прибыли.

– Оружейник?

– В расчёте.

– Мерубибх?

– Уехал.

– Сиора?

– Весь день провела здесь, играла Фенелона и читала Ваши книги. Ужин, святой отец?

– Нет, мне ничего не нужно. Ступайте, Ольвин.

Великий магистр постоял несколько минут, прислонившись к двери и закрыв глаза. Дёрнул застёжку плаща. Снял пояс, разогнул меч и тоже уронил. Переступил через всё это и, стиснув зубы, доковылял до кресла – благодарение Богу, наконец-то можно не следить за походкой.

Ему снилось, что в келью просочилась хаисса – искристая змея, лесной дух, порождённый полярным сиянием и утренним туманом. Её прикосновения, вопреки легендам, были мягкими и тёплыми. Она стянула с него сапоги, пододвинула под ноги горячий, завёрнутый в мех камень-грелку, сняла цепь с колесом, расстегнула куртку. Потом внезапно исчезла боль. Магистр заставил себя проснуться.

Не дыша, он смотрел на её склонённый пушистый затылок, на маленькие растопыренные ладошки, – она водила ими над его коленом и бедром. По комнате плыл запах глинтвейна.

Анна поднялась и молча подала ему кубок.

– Вы бесшумны, как зеленоглазый призрак, – сказал он, грея о кубок руки. – Мне легче принять эту версию, чем поверить, что Вы реальны и живёте здесь, в Эрмедоре.

– У Вас такой измученный вид, словно Вы были вынуждены присутствовать при казни, – отозвалась она, глядя на него встревоженно и вопрошающе.

– Странное сравнение. Никому, кроме Вас и Ваших... родственников оно не пришло бы в голову. Вы угадали. Я только что с площади Фьяммари.

– Налить ещё?

– Нет. Благодарю.

– Может, съедите что-нибудь?

– Нет, меня тошнит.

Анна забрала у него кубок.

– Почему Вы не любопытствуете, за что и как покарали преступника? – спросил Ванор. – Что, если казнь была справедливой?

– При чём справедливость к кровавым зрелищам? – ошарашенно проговорила она. – Меня волнует другое: Ваша обострённая реакция. Вы должны быть привычны к виду смерти.

– Конечно, ведь я воин, – с еле уловимой досадой ответил Ванор. – А золотарь, Вы полагаете, привычен к запаху? Просто кто-то должен убирать грязь.

Он помолчал, колеблясь. Анна молча ждала. Казалось, их заворожил розовый полусвет зимней ночи, скользящие по сводчатому потолку лучи закатного солнца. Магистр встал и отошёл к окну.

– В первый раз я видел казнь, когда мне было двенадцать [3] лет. Казнь моего отца.

Анна, в упор глядя на него, опустилась на колени – как женщина былых времён, времён истинного благородства и вежества, готовая выслушать из уст мужчины известие, сокрушающее душу.

– Боже милосердный, как я люблю Вас! – вырвалось у него.

– За что его казнили? – прошелестела она.

– «Мы, Гвидо, по титулу святой Инес, именуемый Дзиорро, кардинал Краминтеса; Верониус, по титулу святого Фаронсо, именуемый Беринхерос, кардинал Гании; Заккия, по титулу святого Огаста, именуемый Солер, архиепископ Эстуэро, по милосердию Божию от священного престола Всемирной Церкви поставленные следователями и судьями против еретической злобы в айюншианском мире, рассмотрели дело Маргрина Ванора, сына Рэдрика, из Альтрена, сорока семи [4] лет».

Ванор читал наизусть, уставясь в пространство.

– «На тебя, Маргрин Ванор, было в 1997 году от Откровения, месяца оломбра шестого дня, донесено этому священному судилищу, что ты в течение трёх лет укрываешь в своём родовом замке Альтрен еретика Эронимо Сколу; а также, что ты за истинное почитаешь ложное учение упомянутого Сколы, а именно, что солнце неподвижно, земная же твердь шарообразна и движется вокруг него и к тому же суточно вращается; а также, что ты имел у себя книги боговдохновенного Канона, и читал это священное писание, и богохульно перелагал его с сурийского на мирской ареньольский язык. Вследствие этого священный трибунал пожелал противодействовать непристойностям и вреду, отсюда проистекающим в ущерб святой вере, и по повелению во святых святого отца, понтифика Кортегиута, и сира Алонзо восьмого, государя Ареньолы, теологи-квалификаторы установили следующее. Согласно партидам сира Сантио первого, часть вторая, титул двадцать седьмой, никакой айюншианин не должен давать приюта еретикам; и кто приютит их, тем самым обманывает Церковь и короля, и даёт еретикам возможность творить свои дурные дела. Знатный человек, сеньор земли или замка, давший приют еретику, теряет право на владение землёй и замком и родовое имя, и всё, что он имеет, отходит королю, а самого его надлежит предать церковному суду, дабы испытать его стойкость в вере. Далее, решением Эстуэрского собора 1625 года запрещено мирянам владеть книгами Канона, и никто не должен читать Канон без ведома и дозволения его духовного пастыря. Чтение боговдохновенных текстов, переведённых на мирской язык, следует квалифицировать как ересь первого рода, то есть расхождение в вере с догматами подлинной веры, которую Церковь повелевает исповедовать и блюсти. Тот же, кто сам переводит священные строки Канона, виновен в ереси второго рода, то есть в закоренелом безбожии и отрицании самой веры. Далее, положение, что Теллур не центр мира, не неподвижен – нелепо, ложно по философии и еретично, ибо прямо противно истинному смыслу и авторитету священного писания, и ересь эту следует квалифицировать как ересь второго рода. А так как казалось нам, что ты не высказываешь всю истину относительно побуждений твоих, то мы нашли необходимым прибегнуть к строгому испытанию...»

Анна дрогнула, и Великий магистр умолк.

– А где были Вы в это время? – спросила она.

– Я был с ним до конца.

– И в камере пыток?..

– Продолжать?

– Да.

– Я прочту конец. «Рассмотрев и обсудив все стороны твоего дела, пришли мы относительно тебя к нижеописанному окончательному приговору. Призвав святейшие имена Господа, этим окончательным приговором, по совещании с консультантами нашими относительно показаний, представленных на судоговорении, мы, Гвидо Дзиорро, прокурор этого священного трибунала, объявляем тебя, Маргрин Ванор Альтренский, вследствие обнаружившегося на суде, уличённым в ереси второго рода и упорствующим в заблуждениях. И, следовательно, ты подлежишь наказанию, кое установлено против нарушителей такого рода, и передаёшься отныне светскому суду для свершения над тобою акта веры и очищения твоей заблудшей души. Имущество же твоё, земли, крестьяне, дома, родовой замок Альтрен и незаконнорождённый сын Антонио, буде он останется жив, поступают в казну сира Алонзо восьмого, государя Ареньолы. Да свершится воля Божия, во имя Горта-Вседержителя, и Даис Аннаис, и Элия Айюнши. Фарах».

Он подал ей руку. Анна медленно поднялась, и они долго стояли молча, держась за руки, как дети – в призрачно-розовом ночном безмолвии.

– Простите, – Ванор невесомо коснулся пальцами её волос. – Простите меня. Я понимаю, Вам здесь невесело. Но я уже не смог бы жить, если бы Вас не было рядом. Это мучительно, это рабство...

Он отступил к стене, поднял гобелен, пропустил Анну в её комнату и, стоя на пороге, спросил:

– Какой подарок Вы хотите к Рождеству?

– Я хочу, чтобы Вам никогда больше не пришлось участвовать в битвах.

– Это невозможно. Доброй ночи.

Анна, похолодев, набрала полную грудь воздуха, как перед прыжком в ледяную воду, и выдохнула:

– Антонио...

И он понял.

— — ― — ―

[1] Обращение к знатной женщине.

[2] Каноническое монашеское одеяние, общее для мужчин и женщин.

[3] 7 земных.

[4] 28 земных.

— — ― — ―

12

Мир сколлапсировал вокруг них. Они проникали друг в друга, сливаясь, срастаясь, узнавая друг друга каждой клеткой тела и каждым вздохом души, они становились друг другом, они вернулись к себе, вернулись, разлучённые целую вечность, вернулись к счастью до боли, до смерти, они пришли к концу пути, умирая и рождаясь друг в друге.

– Аннион, у Вас солёные слёзы... Как у человека.

– Коханий мiй, сивоокий...

– Что?

– Мы с Вами одной крови – Вы и я.

– Может ли быть иначе? Ведь мы с Вами живём в одной Вселенной. Глядя на звёзды, мы всегда смотрели друг на друга.

Он вдруг насторожился и сел, глядя на её илой. Она не сразу поняла, что копошится в складках. Достала из-под илоя серый шарик. Он был уже не шариком; он пульсировал, покрывался впадинами, перетяжками, буграми, прорастая быстро густеющим зеленовато-серым пухом.

– Кто это? – изумлённо спросил Антонио.

– Лаатти. Это существо – собака, больше, чем собака, для жителей планеты Сегедж. Один из них был мне другом и на прощание подарил её.

– Она рождается?

– Да.

Склонив головы, соприкасаясь висками, они смотрели на существо, постепенно обретающее отчётливые формы. И вот лаатти открыла чёрные круглые глаза, взглянула на Анну и тоненько мяукнула. На ладони женщины, ухватившись передними лапами за её палец и беспомощно распустив крылья, лежал филиор – геральдический зверь с телом мангусты, мордой хорька, ушами кота, лапами лемура, хвостом белки и крыльями нетопыря.

Антонио присвистнул, точно мальчишка.

– Значит, они живут на планете Сегедж? Что ж, если не я, то мой герб отныне будет с Вами.

«Они живут в моей душе», – хотела сказать Анна. И не сказала, потому что в дверь постучали, и резкий голос позвал:

– Святой отец, пора! Армия короля через час будет у стен Гедальи.

Анна, держась за шею, смотрела, как он одевается. Подобрала и подала ему пояс с мечом. Ванор обвил ракурай вокруг талии, бережно взял женщину за плечи. Она вспомнила – телом, не разумом – древний жест-оберег, перекрестила его и пробормотала:

– Да сохранят Вас силы земные и небесные.

– Вы можете обещать, что не выйдете из Эрмедора?

– Нет.

– Тогда воспользуйтесь тайным ходом из Вашей спальни. И всё же постарайтесь не выходить.

– Хорошо.

– Леддериес, моё звёздное чудо, моя жена перед Господом.

Она постояла у окна, глядя, как эрмедориты выезжают из ворот замка, и вызвала Артура.

– У моего фона малая дальность. Вы не могли бы вызвать бот?

– Да. Ждите, – коротко ответил мэр.

– Не за мной. За ним. Его убьют.

– Не сходите с ума, Анна!

– Тогда я иду к нему. Если хотят, пусть забирают нас вместе.

***

– Победа!

– Победа!

– Слава вольной Гедалье!

– Слава рыцарям Аннаис!

Город вопил тысячами глоток, ликующие улицы неслись вскачь, все окна и двери были распахнуты, из подвалов выкатывали бочки с вином, и весёлое рыжее солнце плясало в небе, рассыпая сверкающие радостью блики.

– К ратуше, брат? – жмурясь от солнца и неудержимо улыбаясь, спросил командор Легиадонский.

Великий магистр, сняв плащ и кольчугу, разбил лёд в бадье, глотнул обжигающей воды, плеснул в лицо и помотал головой.

– Идите, брат. Я встречу сиору Анну.

– Разве она не осталась в Эрмедоре?

– Она здесь.

Магистр поднял иссеченный в клочья плащ, с усмешкой отбросил. Да ему и не было холодно. Анна совсем близко – он слышал её душу, она проталкивалась к нему сквозь заполонившую улицы толпу, и он шёл точно к ней. И вскоре, спустившись к площади Сьетэскино, увидел маленькую кругленькую фигурку, с ловкостью змеи лавирующую среди прохожих, в устье Ивовой улицы. В то же мгновение Анна подняла голову, почувствовав его взгляд, и улыбнулась ему поверх голов. Ванор повернул к ней. Но арбалетная стрела, пущенная с десяти шагов и проткнувшая его насквозь, бросила его лёгкое тело на угол дома.

Вокруг него сразу образовалась пустота, окружённая плотной стеной людей. Ванор, вцепившись в швы между кирпичами, тщетно пытался вдохнуть.

– Говорил же я, тино Баддинар, что железо его не возьмёт, – прошелестело в толпе.

– Он и впрямь дьявол!.. Ведь я целил точно в сердце...

Ему мучительно не хотелось падать, но мышцы слабели, и Ванор, обдирая пальцы, сползал по стене. Но упал не на снег – на руки Анны.

Она опустилась под его тяжестью на колени, сипло проговорила:

– Я не заметила, кто.

Он стёр рукавом сорочки розовую пену с губ.

– И пришли... жители Адореса [1]...

Она прижала ладонь к его спине, там, где под левой лопаткой мерными толчками вздрагивало оперение стрелы. Ванору стало легче дышать.

– Уходите, – глотая кровь, сказал он. – Скорее... Как только я умру, они... убьют Вас... Идите к Лориосу...

– Сейчас придёт бот, – сказала Анна; последнего слова он не понял. – Я одна ничего не могу сделать; потерпите, дождитесь...

Он дёрнул рубашку на груди, рядом с наконечником стрелы. Анна взяла его за руку, и он судорожно стиснул её кисть.

– Уходите, мне не... больно... и не страшно... жаль, что... там ничего... нет, и мы... больше не... встретимся...

– Я люблю Тебя, – сдавленно выговорила она.

Он улыбнулся и качнул головой.

– Потому что я... умираю.

– Ты не умрёшь, – сказала она, глядя в пустое небо.

– Я уже не вижу Тебя.

– Я с Тобой.

– И не слышу. Аннион...

Под его пальцами у неё хрустнула кость. Боли она не почувствовала. Его глаза всё так же смотрели на неё сквозными ранами зрачков. Его губы были горячими и солёными от крови – артериальной, алой, как у человека. Но это был уже не он – вместо мощного, гордого, горького, чистого аккорда «Денеб – снег – барс – тальник» Анна ощутила лишь угасающие хаотичные излучения последних живых клеток.

– Проклятье, – сказала она. – Проклятье Гедалье, и роду её, и потомству её рода; падёт на неё бедствие – вечный позор, и вечная боль Его ран, и ненасытимые муки совести, и разлучатся пары, и жена откажется от мужа, и сестра отвернётся от брата, и дети отрекутся от отцов, и кто скажет: «гедальинец» – скажет: «предатель».

Толпа оцепенела. Послышался тихий женский вой. Над площадью линзой струящегося воздуха завис бот. Но Анне было не до них, потому что Фрэй Антонио Ванор Альтренский по-прежнему – хотя и не так крепко, как раньше, – держал её за руку.

— — ― — ―

[1] Пришли жители Адореса к Пророку и сказали: «Мы убьём Тебя, ибо Ты хочешь странного, и слова Твои нам непонятны». – Канон, Книга Исхода, III, 7-9.

— — ― — ―