День счастливых людей

Список дел

Так случилось, что сначала был Петруша. Любопытный малый, активный и непоседливый, как и все, собственно, в его возрасте.

Ему доводилось драть до крови коленки и ладошки, получать ремня за ворованный кислый крыжовник и терять зубы в боях насмерть. Без передних зубов, с вечными синяками и царапинами – так и бегал, пока мать позволяла. Время тянулось долго, дел было немерено, но всё успевалось, всё совершалось. Папка трепал за уши и смеялся, пока мама деланно заламывала руки. Воздействия это не оказывало, но руки заламывать было необходимо, без этого и семейные вечера выглядели не по-семейному.

Но как-то так получилось, что время начало ускоряться, руки и ноги болезненно вытянулись и заполонили собой всё вокруг – и ходить, и стоять, и сидеть было неловко и всё получалось неуклюже. Петруша стал читать старых философов и густо краснеть при виде глупой Машки. Она много смеялась и все кривила ярко-красные губы, украдкой и в полутьме намазанные материнской помадой. Под уговоры друзей Петруша решился признаться ей, в чём - и сам не понимал, да и какая разница, о чём она ни попросила – во всём бы признался. Но вместо слов из напряженного горла вышел рваный лай, который сопроводили хохотом и друзья, и глупая Машка. С тех пор появился Петя, обиженный, но с гордо поднятой головой, с презрением смотрящий на девушек и обожающий умные книги.

Петя был нагружен – и учёбой в школе, и после школы, и дома мать не прекращала устраивать представления с заламыванием рук. Потому что надо учиться, потому что сейчас неучи никому не нужны. И чего он добьётся, если будет лишь читать свои книжки, написанные с сотню лет назад? Отец же только посмеивался и прятал глаза в телевизор.

Времени стало не хватать. Чем-то приходилось жертвовать, что-то убирать, что-то сокращать. Из какой-то очередной книги Петя узнал о планировании, и это стало его мечом, его светочем, его Граалем. Появились списки покупок, перечни заданий на день, на два, а после – неделю. Репетиторы – на четверг, олимпиады – на вторник, друзья – на субботу, а может, воскресенье, возможно, даже текущего месяца. Всё важное – в идеально продуманный список дел, остальное или откладывалось на потом или вовсе вычёркивалось из столбиков и пометок.

В столе появилась толстая тетрадь, разлинованная и упакованная в прозрачную обложку. На каждой странице её красовался аккуратный столбец дел на сегодня, каждую неделю начинал общий план, а месяц возглавлял итоговый перечень, возле которого Петя скрупулёзно ставил галочки.

Каждая новая галочка – как очередная победа. Пётр, уже не Петя, нёсся вперёд, болея только результатом, думая только об эффективности. Он взял в свои руки время, которое неумолимо ускорялось, брыкалось и норовило броситься в галоп. Пётр пропадал на олимпиадах, стажировках, конференциях. Мать не могла нарадоваться на своего умницу, который всё реже появлялся дома, хвасталась перед друзьями и родственниками, попрекая в нерадивости мужа – ведь тоже мог так же! Тот только хмыкал и грустно посматривал на сына, несущегося вперёд, как какая-та машина по покорению больших и малых вершин.

Пётр постепенно превращался в Петра Алексеевича, заимел очки, суровый взгляд и кожаный портфель, обрастая званиями и деньгами. Тетрадь заменил дорогой ежедневник, между строчек важно чернели цифры, обозначающие краткие промежутки времени, отведённые под каждое конкретное дело. Галочки ставились солидной ручкой с позолоченными инициалами, и даже завелся отдельный человек, помогающий корректировать расписание.

Планы становились амбициозными, глобальными. Охватывали уже не один год, а порой десятилетия. Как очередная галочка в списке появилась скромная жена, которая, разумеется, никогда не красила губы красной помадой. С ней, с разницей в пару лет, родились дети, которые, не успев накричаться вволю, стали жить согласно чёткому расписанию, составленному отцом. На крики, слёзы и прочие глупости времени не оставалось – всё делилось на ровные ряды марширующих пунктов выполненных дел.

Пётр Алексеевич стал Профессором, значимость его теперь исчислялась количеством встреч с другими такими же важными Профессорами. Он писал сложные статьи и выпускал книги, стараясь обучить других своему видению мира. А мир нёсся, не сбавляя скорости. И вот окончательно отложены встречи со старыми друзьями, а семья стала пересекаться только за ужином, когда все одновременно завершали свои планы на день.

Пётр Алексеевич не приехал на юбилей матери, так как тот не вмещался в расписание, а после и вовсе ограничивался пятиминутными звонками раз в полгода. Мать пыталась заламывать руки, но то, что работало на маленьком мальчике – не действовало на Профессора. Отец же перестал смеяться, ходил задумчиво по дому, перебирая старые фото и книги философов, которые затем сжёг во дворе в дырявом ведре. «Никаких больше философов!» - сказал он и до самой смерти не встречался с сыном.

Родителей Пётр Алексеевич хоронил так же, как и встречал своих новорожденных детей – по чётко установленному плану с перечнем пунктов. Может, так было легче справиться с волнением, а может, - проще и быстрее избавиться от того, с чем не хотелось иметь дела.

К старости Профессор всё так же жил по расписанию, с важностью значимого в чём-то человека, но, скорей уже в силу привычки, чем необходимости. Он смотрел на окружающий мир, живущий как попало, стихийный и необузданный, и отчего-то тосковал. Он рассматривал своих детей и почему-то тревожился за них. Вечерами он пролистывал журналы с написанными им статьями и не понимал их. Что-то было неправильно, что-то проходило мимо него. И Пётр Алексеевич решился – он прожил день без списка дел.

Затем ещё один. И ещё. Он опаздывал на встречи, ходил пить в чай со старыми знакомыми, катался на случайных трамваях и даже выгуливал пса, недоверчиво плетущегося за хозяином, впервые удостоившего его таким вниманием. И Петру Алексеевичу это понравилось. Понравилось настолько, что он испугался. В сильнейшем волнении он брал в руки свой ежедневник и обнимал его, как спасительный щит. С удвоенным рвением он вернулся к соблюдению списков, борясь с приступами панического страха, накатывающего от событий, выбивающихся из установленного плана. Кажется, он что-то осознавал, и осознание это преследовало его по пятам, пока не накрыло полностью особенно тёмной и душной ночью.

На похоронах Петра Алексеевича было много людей. Все шмыгали носами, промокали платками глаза и бубнили заученные речи. Никто не задержался дольше положенного времени, все разошлись по важным делам, которые следовали в их расписании за пунктом «Похороны очередного Профессора».

Жена настояла на памятнике, выполненном в виде силуэта птицы, расправившей в полёте крылья. Для неё это было символом перерождения и продолжения пути. Каменная птица нависала слева от надгробия, на котором крупно высекли инициалы Петра Алексеевича. Она чернела огромной тяжёлой галочкой перед строками дат: «22.08.19**г. – 23.09.20**г.».Единственным списком дел, который имел значение.

Здравствуйте

Желтый круг солнца нещадно жарил улицы, плавя асфальт и подошвы прохожих. Ветер, начинающийся где-то наверху, не доходил до пешеходов, теряясь в проулках и переходах между многоэтажек. Улицы бурлили, вопили и дребезжали, как будто охваченные солнечным ударом.

Антон стоял посреди людского потока, огибающего и толкающего его со всех сторон, и изнывал от жары. На шее у молодого человека висела доска с надписью: «Давай поговорим!». Люди, наткнувшиеся на него, равнодушно скользили глазами по доске и сворачивали, как от прокаженного.

- Здравствуйте! – крикнул Антон в лицо толстому лысеющему мужчине, вытирающему лицо платком. – Не хотите поговорить со мной? О погоде? О прошедшем дне? О политике?

Мужчина, явно не ожидающий такого напора от незнакомого человека, нервно поджал губы и попятился, задевая локтями мимо летящих людей.

- Может, вы хотите что-нибудь рассказать? Я внимательно выслушаю, ведь… - мужчина уже убегал, врезаясь в человеческую массу и теряясь там.

Молодой человек вытер рукавом лоб и беззвучно выругался, всматриваясь в прохожих. Он выискивал нового человека, с которым можно было заговорить. Антон уже не первый день ходил по улицам города в поисках людей, способных завести разговор, всматривался в лица, но видел только измученные скучные физиономии, блеклые равнодушные глаза, плотно закрытые, словно запечатанные, губы.

И никто не хотел здороваться в ответ.

Он присматривался, оценивал походку, темп, скорость человека. Если прохожий не спешил, значит, у него было время, тогда можно оценить и лицо. Некоторые лица совершенно безжизненные, сухие и неяркие, втянутые сами в себя, такие люди ничего кроме асфальта и своих ног не видели. И таких большинство. Хотя были и те, кто выглядел более живым, заинтересованным в окружающем мире. К таким Антон и подходил, предлагая поговорить. Однако все, увидев молодого человека, замирали, как будто в нерешительности, отступали и убегали, не произнося ни слова. Антону за продолжительное время своих поисков не удалось услышать ни одного приветствия в ответ.

- Неужели так сложно сказать «привет»? – спросил сам себя молодой человек и махнул рукой.

Жара окончательно принялась истреблять город, в горячем воздухе людская толпа походила на снующих туда-сюда цветных червей. Антон казался себе одиноким деревом, корни и ствол которого прогрызали и поедали эти скучные равнодушные лица с пустыми глазами.

Очередной раз махнув рукой, парень зашел в ближайшее кафе, где заказал кофе и сел как можно ближе к центру. Внутри было прохладно из-за бесшумно работающих кондиционеров, жужжали кофейные автоматы, пело радио. А люди молчали. Все, как один, смотрели в телефоны, планшеты, компьютеры, что-то читали, писали, время от времени посмеиваясь.

- Можно мне еще кофе? – спросил Антон у продавца за стойкой. Тот кивнул, не поднимая головы от экрана кассы, отстучал на нем что-то и через несколько минут принес заказ:

- Ваш кофе, пожалуйста, - монотонно сказал он, смотря куда-то сквозь Антона.

Целый час молодой человек сидел в кафе, рассматривая молчаливых отдыхающих, прицениваясь, с кем можно заговорить. У окна он заметил миловидную девушку с длинными рыжими волосами и в простеньком летнем платье. Она читала обыкновенную бумажную книгу, чем отличалась от всех остальных клиентов кафе, поглощенных высокотехнологичными гаджетами. Собравшись с духом, Антон подсел к девушке:

- Здравствуйте, - он улыбнулся и замер, с замиранием сердца ожидая ответа.

Девушка же, как будто не услышав его, все так же продолжала читать книгу. Антон нервно осмотрелся по сторонам, конечно же, никто вокруг не смотрел в их сторону, их здесь будто совсем не было.

- Здравствуйте, - с большей настойчивостью в голосе повторил молодой человек, наклоняясь к девушке поближе. Та подняла голову, с явным удивлением обнаружила перед собой Антона.

- Не хотите поболтать? – продолжал тот, стараясь говорить дружелюбно.

Девушка, казалось, удивилась еще больше, моргнула несколько раз и снова уставилась на парня, не веря, что он в самом деле перед ней сидит.

Антон ждал ответа, жаждал ответа, молил об ответе. Но рыжеволосая не торопилась начинать разговор. Она открыла рот, но быстро сжала губы, словно не давая словам выйти наружу. Глаза ее быстро забегали, а лицо побледнело, девушка начинала нервничать, если не паниковать. Она молчаливо искала помощи у окружающих, но те были немы и слепы. Антон разочарованно выдохнул, понимая, что и тут ему ничего не светило.

- Извините, что потревожил, - сказал он тихо, встал и вышел из кафе, все равно скоро начиналась его встреча со Специалистом. Жар улиц дыхнул ему в лицо и втянул в суету и гомон города.

Через час Антон сидел перед блестящей деревянной дверью, нервно стуча ногой по полу. Минуты шли очень медленно, растягиваясь до бесконечности. В комнате ожидания молодой человек был один, окруженный декоративными растениями и мягкой мебелью. Как только он войдет в кабинет, в его кресло сядет следующий ожидающий. Посетители Специалистов не любили встречаться друг с другом в живую.

Дверь наконец открылась, и приятной внешности женщина пригласила Антона внутрь. Заходя, он заметил, как в комнату ожидания входит, робко озираясь, худой сутуловатый мужчина в сером потертом костюме.

С величайшим удовольствием парень растянулся в кожаном кресле, расслабился, чувствуя на себе внимательный взгляд Специалиста.

- О чем вы хотите поговорить сегодня? – начала женщина, мягко улыбаясь. Антон смотрел в ее синие блестящие глаза и с удовлетворением отмечал, что эти глаза видят его.

- Знаете, люди совершенно разучились разговаривать друг с другом! От этого так…одиноко.

- Для этого и существуют Специалисты по беседам, - почти с ощутимой лаской произнесла женщина, и по телу Антона пошла мелкая дрожь от удовольствия.

- Сегодня я снова пытался найти собеседника, но никто не отвечал мне. Неужели так сложно хотя бы просто поздороваться? Неужели люди забыли, как это делается?

- Сейчас многим очень сложно заговорить с человеком в живую, это требует определенных социальных умений. Поэтому люди и ходят к нам, к тем, кому можно довериться.

- Если бы я нашел хоть одного простого приятеля для разговора, то сэкономил огромные деньги на Специалисте, - пробурчал молодой человек, заставив Специалиста снисходительно улыбнуться.

- Так что вы хотите обсудить сегодня?

- Давайте начнем с простого приветствия, - Антон сел поудобнее и впился глазами в лицо женщины напротив, стараясь поглотить и впитать каждую его морщинку, улыбку и искорку. – Здравствуйте.

- Здравствуй, - ответила Специалист по беседам, настраиваясь на получасовой разговор.

День счастливых людей

В новостях только и делали, что говорили о самоубийцах. Несчастная любовь – и тринадцатилетние школьники прыгали с крыш, неудачи на работе – и десятки повешившихся; травмы, инвалидность, тяжелые и не очень проблемы – все решалось одинаково – самоубийством.

Эдуард сидел на кухне и равнодушно смотрел на экран огромного телевизора, висевшего на стене. Перед глазами мелькали яркие картинки, миловидные лица телеведущих, которые шевелили и шевелили губами. Было тихо, только гудело где-то внутри головы, и слепило через окно утреннее солнце.

Эдуард был молод, талантлив и глух. Год назад попал в автомобильную катастрофу, в результате которой потерял слух. Ушел из музыкального училища, заперся в квартире и никого к себе не подпускал. Вроде бы и страдал, и ненавидел всех вокруг, а с другой стороны, уже давно стало как-то все равно. Только гудело постоянно где-то в голове.

"Не сдавайся!" – Эдуард смотрел на лицо телеведущей с красивыми пухлыми губами и слышал слова своей матери, - "и глухие, и слепые музыканты бывали! И ты сможешь! Только не сдавайся!"

Вибрировали холодильник и поверхность стола, наверное, громкость на телевизоре была на максимальном уровне.

«Пройди по ссылке. Классное видео! Парень записал, как кончает с собой. Круто!», - пришло сообщение от подруги. Та любила смотреть различные вызывающие видео, а видеоролики самоубийц стали в последнее время очень популярными, и чтобы набрать как можно больше лайков и репостов, самоубийцы изобретали все более изощренные способы своей кончины. Все эти сердечки, большие пальцы служили им надгробными памятниками, на которых были высечены слова: «Мы счастливы».

Эдуард не посмотрел очередное видео, в последнее время они ему надоели. Правительство боролось с ними как могло: запрещало, отлавливало мертвых(а что с ними потом делать?), создавало социальные ролики, в которых улыбались и пялились на тебя якобы счастливые люди. Одна из героинь такого ролика покончила с собой, оставив предсмертную записку, которую и показывали сейчас по телевизору.

«В мире так много проблем, и так мало шансов их решить. Мы слишком устаем, слишком надрываемся ради мелочей и глупостей. А ведь мне, как и всем, хочется быть счастливой, беззаботной, по-настоящему улыбающейся. Я умру, но смерть – это освобождение от всей этой мирской рутины, от всех проблем и трудностей. И умерев, я с уверенностью могу сказать - я счастлива!»

Эдуард заворожено смотрел на увеличенный в несколько раз лист бумаги, снова и снова перечитывал строки, и гудело все настойчивей в голове. Все эти люди нашли выход. Что мешало ему сделать тоже самое?

Он не притрагивался к инструментам, не писал музыки, отворачивался, увидев кого-то поющим или танцующим. Он понимал эту волну самоубийств, он принимал ее, восхищался ей и в то же время – смеялся над ней. С каждым днем суицидников становилось все больше, о них говорили во всех телепередачах, их обсуждали и поддерживали в интернете, их находили на мостовых. С разбитыми головами, неестественно вывернутыми руками и ногами, утонувших в маленьких озерах из собственной крови. Все они холодными глазами смотрели на окружающих и улыбались. Потому что были счастливы освободиться.

Телеведущая на экране сделала обеспокоенный вид, она не поддерживала самоубийства, потому что суицид – это плохо, это вырождение нации, это слабость. А затем с улыбкой что-то сказала.

На экране появился кричаще яркий ролик. Люди смеялись, обнимались и веселились. День Счастливых Людей. Этот день был сегодня. Все к нему и шло. Люди стали столь несчастными и встревоженными, что правительство объявило очередной праздник. Сегодня никто не должен покончить с собой. Сегодня все будут улыбаться. Даже солнце за окном светило ярче обычного, только ради всех этих людей.

Эдуард много времени тратил на интернет, и он знал, чем закончится всеобщее счастье. Поэтому, поев, он привел себя в порядок, надел в свой лучший костюм и направился к выходу.

Улицы города сияли. Солнечные лучи отражались от окон и падали прямо в глаза, целовали в щеки и губы. Лето пахло цветущими на клумбах цветами и фонтанами. Над крышами пролетали голуби, гудели дороги от проезжающих машин. Небо сияло и требовало обожания.

Эдуард прошел пару переулков и оказался на главной улице города. Стройные ряды зданий, искусно отделанных и дочиста вымытых. Сотни гуляющих людей, держащихся за руки, обнимающихся, улыбающихся. Воздух дрожал от их смеха, от их голосов и эмоций. Вибрация нарастала мощными волнами, кидаясь Эдуарду на грудь. Он шел по дрожащей плитке и слышал музыку. Тихое вступление, прелюдию к основному действу.

И вот люди открыли рты - в голове Эдуарда забили литавры - и первый самоубийца упал на мостовую. Заиграла виолончель, и горожане закружились вокруг мертвого тела в беспорядочном танце. Они смотрели, они обсуждали, они интересовались.

Эдуард шел и слушал. Осязал. Чувствовал. Музыка нарастала. Впереди него, позади него падали с небес люди. Они летели, открыв рты и улыбаясь небу. Бах! Бах! Бах! Эдуард поднял руки и дирижировал этим оркестром.

Бах! – справа от него ударили в литавры.

Пам! – слева зазвенел треугольник, капельками крови окрашивая дорогу.

Эдуард шел через мост, и с того спрыгивали десятки людей. Молодой человек проводил по ним ладонью, как по клавишам фортепиано, и они звенели, подпрыгивая и зависая на мгновение и на целую вечность в его глазах.

Вопили надрывно скрипки, и пролетали мимо машины скорой помощи и полиции. Город замер в восторге и ожидании развязки. Люди падали и падали, взрываясь звуком. Молодой музыкант счастливо улыбался, ловя такт и направляя потоки бушующей музыки. Та проходила сквозь него, обуревала, поглощала. Навстречу неслись искаженные лица, перепуганные глаза, открытые рты. Все сливалось в мелодию, запечатленную на улыбках самоубийц.

Эдуард слышал собственный смех, ставший финальной нотой этой симфонии. Раздались аплодисменты, голубями вознесшиеся в небо.

Небо смотрело на всех этих счастливых людей и сияло.