Физрук по понятиям

Глава 1

Физрук по понятиям

Сознание возвращалось рывками — точно так же выныриваешь из ледяной воды, когда лёгкие уже горят огнём, а перед глазами пляшут багровые круги. Последнее, что я помнилоттуда, — это грохот выстрела, грязный асфальт, в который я впечатался щекой, и крик Лёхи Косого:«Крест, падай, сука!».Кричал он уже поздно. Пуля вошла под левую лопатку и застряла где-то внутри, превратив меня, Сергея Ивановича Крестова по кличке Крест, из живого мужика тридцати с хвостиком лет в остывающее мясо. Это был август девяносто четвёртого…

А теперь я лежал на чём-то жёстком, тело ломило и в правую ноздрю мне нагло лезла пылинка. Я хотел смахнуть её привычным движением — но рука не послушалась. Вместо резкого взмаха вышло какое-то вялое трепыхание, словно я не руку поднял, а лапку дохлого воробья.

Я открыл глаза.

Потолок. Обычный бетонный потолок, крашенный в белый цвет, но уже облупившийся, с трещиной, бегущей от угла к центру. Где я? В больнице? Нет, больничные палаты я знал хорошо, пришлось повидать всяких — шрамов на моем теле было предостаточно. Я скосил взгляд. Рядом стоял стол, заваленный какими-то папками и журналами. На стене висел выцветший плакат с каким-то улыбающимся лыжником в смешной шапке с помпоном. Твою мать, где я?

Я попытался сесть, и тело снова подвело. Оно было чужое. Двигалось не так, как должно. Моё тело было мощным, битым жизнью и уличными драками, с наколками на костяшках и шрамами на рёбрах. А это… Я с трудом поднял руку и уставился на неё. Тонкая, бледная, с длинными пальцами пианиста и чистыми, ухоженными ногтями. На запястье болтался какой-то плетёный браслетик из цветных ниток, какие носят хиппи или малолетние дурочки. Меня замутило. Я не мог понять, сплю я, брежу в предсмертной агонии или действительно попал в какой-то дурной сон.

— Вениамин Львович! — раздался над ухом визгливый, женский голос. — Вы опять спите на рабочем месте⁈ Это неслыханно!

Я повернул голову на звук. Надо мной нависала тётка неопределённого возраста — от сорока до шестидесяти, с жидким пучком волос на затылке, стянутым так туго, что уголки глаз у неё приподнялись, как у китайца. Одета в серый мышиный костюм, на груди болтаются бусы из крупного янтаря. Губы поджаты в тонкую нитку, глаза сверлят меня с праведным гневом. Типичная церберша из тех, что сидят на входах в казённые учреждения и питаются душами посетителей.

— Кто такая? — хрипло спросил я, облизывая пересохшие губы. Голос тоже был чужой — тонкий, какой-то интеллигентский, с противными писклявыми нотками.

Тётка отшатнулась, будто я на неё плюнул.

— Вы что, Вениамин Львович, меня не узнаёте? Это я, Тамара Петровна, завуч! — в её голосе звенело искреннее возмущение. — Вы в своём уме? От вас разит… Да на вас лица нет! Вы что, опять с похмелья⁈ Я вызову полицию!

Вениамин Львович .Слова резанули по мозгам ржавой бритвой. Какой, к лешему, Вениамин Львович? Я — Сергей Крест, держатель общака с трёх вокзалов. Меня знали в лицо и боялись в тёмных переулках от Люблино до Бирюлёво. А эта мышь в сером называет меня каким-то… Вениамином? Стоп… Полиция⁈ Я в Европе или Америке?.. Леха Косой вывез меня раненного, чтобы не нашли и не добили те гады?

Я с трудом поднялся на ноги, ухватившись за край стола. В глазах потемнело от резкого движения. Тётка — Тамара Петровна — попятилась к двери, но не ушла, замерла, как кобра перед броском.

— Тамара Петровна, — процедил я, пытаясь придать своему новому голосу хоть немного привычной стали. Получалось плохо, но интонации всё же пробивались сквозь чужую глотку. — Не надо полиции. Я… Прилёг на минутку. Голова закружилась. Давление, наверное.

Она подозрительно сощурилась, но тон немного сбавила.

— Давление у него, — фыркнула она. — Скажите спасибо, что я вас прикрываю перед директором. У вас через пять минут урок в девятом «Б»! Приведите себя в порядок, Вениамин Львович. И чтобы я больше не видела вас спящим в тренерской! Это школа, а не ночлежка.

Она резко развернулась на каблуках и вышла, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась побелка. Я остался стоять посреди комнатушки, которая, как я теперь понял, была кабинетом физрука. Вдоль стен — стеллажи со старыми мячами, скакалками, какими-то обручами. В углу — сломанная лыжа. На стене — выцветшие портреты каких-то спортсменов, лица не знакомы… А я — в чужом теле, в чужой одежде (какой-то дурацкий спортивный костюм болотного цвета с вытянутыми коленками), с чужим именем.

Подошёл к мутному зеркалу, висевшему на внутренней стороне дверцы шкафа. Из отражения на меня смотрел мужик лет до тридцати, с жидкими светлыми волосами, зачёсанными на пробор, маленькими бегающими глазками и неуверенным, словно вечно извиняющимся выражением лица. На носу — очки в тонкой золотистой оправе. Я машинально сдёрнул их и посмотрел на мир своими новыми глазами. Мир расплылся в мутное пятно. Чёрт. Пришлось надеть обратно. Я сжал кулак и посмотрел на него в зеркале. Даже сжатый изо всех сил, он выглядел как кулак ребёнка — ни шрамов, ни сбитых костяшек.Что за чертовщина?

Ладно. В девяностые я и не из таких передряг вылезал. Если меня занесло в чужое тело, значит, так тому и быть. Сейчас главное — не сдохнуть с голоду, не вылететь с этой работы (кем бы ни был этот Вениамин, он, видимо, учитель), и понять, что это за мир вокруг. Я одёрнул дурацкую кофту от спортивного костюма и вышел в коридор.

Школа встретила меня гулом. Где-то звенел звонок — резкий, электрический, совсем не похожий на старый механический дребезг из моего детства. Коридор был залит ярким неестественным светом ламп, и по нему сновали дети. Сразу бросилось в глаза: они все были какие-то… другие. Не та шпана, что росла в моём дворе. У нас в четырнадцать лет пацаны уже знали, что такое работа на заводе, или шустрили на рынке, таская коробки. У них были жёсткие взгляды и руки в цыпках. А эти — чистенькие, гладкие, одетые кто во что горазд. Никакой формы, просто джинсы, футболки с непонятными надписями на английском, хотя язык я в юношестве учил, готовился к спартакиаде… Но главное — почти у каждого в руках была

Я пригляделся к одной девчонке, что стояла у подоконника. В руках у неё был плоский прямоугольник размером с ладонь, который светился картинками. Она водила по нему пальцем, и картинки менялись. Я замер, как вкопанный. Что за хрень? Миниатюрный телевизор? Но он же плоский, как картонка, и без антенны! Она поднесла его к уху и заговорила:

— Да, мам, я после уроков. В Диди посидим с девчонками.

С кем посидим? В каком «Диди»?Я смотрел на неё, как баран на новые ворота. Девчонка, заметив мой пристальный взгляд, фыркнула, закатила глаза и отвернулась, продолжая водить пальцем по светящейся штуковине. Похоже, я выглядел как полный идиот. Вениамин Львович, судя по всему, и был тем ещё чудиком, так что мой остолбеневший вид никого не удивил.

Я двинулся дальше, провожая взглядом других детей. Они не общались друг с другом, как это было в моё время. Не толкались, не орали, не ржали на весь коридор. Они стояли кучками, уткнувшись в эти светящиеся коробочки, и только изредка перебрасывались парой слов. Двое пацанов сидели на корточках у стены и, вместо того чтобы играть во что-нибудь или просто лупить друг друга, тоже молча тыкали пальцами в экраны. Один сказал другому:

— Глянь, мемчик.

— Угар, — ответил второй, даже не улыбнувшись.

Я ничего не понял.Мемчик?Это что, новое ругательство? Ладно, буду разбираться по ходу дела. Пока что нужно было найти этот чёртов 9 «Б» и пережить урок. Я вспомнил, что я вроде как физрук. Что физруки делают на уроках? Мяч дают, и пусть бегают. Может, и здесь так сойдёт. Главное — не подавать виду, что я не понимаю, куда попал.

Дверь в спортзал была приоткрыта. Оттуда доносился гвалт, который показался мне родным и знакомым. Хоть что-то не изменилось за эти годы — дети, предоставленные сами себе, всегда орут и бесятся. Я толкнул дверь ногой (привычка, от которой, видимо, не избавиться) и вошёл.

Картина, открывшаяся мне, была знакома, но с поправками на это странное время. Человек двадцать пять оболтусов. Кто-то сидел на матах, свесив ноги. Кто-то висел на канате вниз головой, демонстрируя чудеса эквилибристики и отсутствие страха свернуть шею. В углу, прямо на гимнастическом коне, сидел здоровенный детина и лениво цедил какую-то жидкость из жестяной банки. Ещё одна пара — парень с девушкой — стояли в обнимку у шведской стенки, не обращая внимания на окружающих. Девушка, заметив меня, нехотя отстранилась и поправила короткую юбку. Имён я не знал, лиц не помнил. Вениаминово сознание, если от него что-то и осталось, молчало, как партизан на допросе.

И только один, самый крупный парень с сальными волосами, развалился на скамейке, широко расставив ноги, и лениво вертел в руках всё ту же светящуюся коробочку. Он поднял на меня глаза, наглые, пустые, и громко, так, чтобы слышал весь зал, произнёс:

— О, Коробков припёрся. Чё, Веня, опять мультики про здоровый образ жизни включать будешь? Иди проспись, алкашня. Дай людям отдохнуть.

В зале заржали. Негромко, но дружно, словно по команде. Я почувствовал, как внутри закипает знакомая волна холодной ярости. Вот, значит, как. Этот щенок меня даже не боится. Он меня презирает. Он привык, что этот Вениамин — тряпка, о которую можно вытирать ноги. Ну что ж. Тряпка кончилась. Начался Крест.

Я, не говоря ни слова, двинулся к скамейке. Шаг, ещё шаг. Кроссовки Вениамина предательски скрипели по крашеному полу. Парень, заметив моё приближение, даже не пошевелился, только ухмылка стала шире. Он был уверен в своей безнаказанности. Я остановился в полуметре от него. Сверху вниз я смотреть не мог — этот кабан даже сидя был мне почти по плечо, но это не имело значения. В моём мире решали не габариты, а взгляд.

Я снял дурацкие золотистые очки, аккуратно сложил их и сунул в нагрудный карман. В зале вдруг стало подозрительно тихо. Ржание стихло, только где-то в углу скрипнул канат. Я наклонился к самому уху парня, почти касаясь губами его сальных волос.

— Слышь, черт, — сказал я тихо, почти шёпотом, но так, чтобы каждое слово, как гвоздь, входило ему в мозг. Голос Вениамина всё ещё был пискляв, но интонации, ритм, сама музыка угрозы — это было моё, родное, из девяностых. — Ты сейчас медленно встаёшь со скамейки. Встаёшь ровно, с ровной спиной. Потом берёшь вон тот оранжевый мяч. И начинаешь нарезать круги по залу. Двадцать кругов. Трусцой. Не останавливаясь. Не оглядываясь. Если ты остановишься или посмотришь на меня раньше, чем я разрешу, — я тебе такую физподготовку устрою, что тебя через месяц в спецназ ГРУ без экзаменов возьмут. Только до конца недели будешь кровью харкать. Ты меня понял, фраерок? Повторять не буду.

Я замолчал. Пацан замер. Его ухмылка сползла с лица. Он смотрел на меня, и в его проступало что-то новое — сначала непонимание, потом искорка страха. Он, как во сне, поднялся со скамейки. Парень был выше меня на полголовы, но сейчас казался сдувшимся воздушным шариком. Не глядя по сторонам, он наклонился, взял баскетбольный мяч и, прижимая его к груди, сделал первый неуверенный шаг по кругу.

В зале стояла мёртвая тишина. Я слышал только шарканье его кроссовок по полу и гулкий стук мяча, когда он случайно ронял его и подбирал. Девушка у шведской стенки смотрела на меня широко открытыми глазами. Парень с банкой замер, не донеся её до рта. Канатоходец наверху перестал раскачиваться.

Я выпрямился, оглядел зал и гаркнул так, что эхо заметалось под высоким потолком:

— Кла-а-асс! Строиться в одну шеренгу вдоль стены! Живо! Кому сказал — бегом!

И они побежали. Засуетились, засуетились, сталкиваясь друг с другом, роняя телефоны и банки. Тот самый парень, что висел вниз головой, чуть не сорвался с каната и теперь прыгал на одной ноге, пытаясь надеть кроссовку. В считаные секунды вдоль стены выстроилась неровная, дрожащая шеренга из двадцати четырёх пар глаз, в которых плескалась смесь страха и удивления.

Я медленно прошёлся вдоль строя, заложив руки за спину, как когда-то ходили конвоиры в зоне. Останавливался возле каждого, заглядывал в лицо. Девчонки опускали глаза, парни старались смотреть прямо, но взгляды всё равно бегали. Я остановился возле того самого детины, который цедил из банки.

— Фамилия? — рявкнул я.

— Кузнецов, — пробормотал он, сглатывая.

— Выплюнь жвачку, Кузнецов. И банку в урну. В следующий раз заставлю полы в зале языком вылизывать.

— Понял, — пискнул он и метнулся к мусорному ведру.

Я вернулся к центру зала, где мой первый «клиент» уже заканчивал свой десятый круг. Он тяжело дышал, пот катился градом по его сальному лицу, но он не останавливался и не поднимал глаз. Молодец, пацан. Обучаемый.

— Значит так, — сказал я, поворачиваясь к классу. — Меня зовут… Вениамин Львович. И с сегодняшнего дня у нас будут новые правила. Первое: когда я вхожу в зал, вы стоите в строю. Второе: свои светящиеся коробочки, «мемчики» и прочую дрянь сдаёте перед уроком в ящик у входа. Третье: обращаться ко мне — на «вы» и по имени-отчеству. Четвёртое: на уроке физкультуры вы занимаетесь физкультурой, а не чёрт-те чем. Вопросы есть?

Шеренга молчала. Только Кузнецов тихо икнул, но тут же зажал рот рукой.

— Вот и славно, — я усмехнулся краем рта. — Тогда начнём с разминки. Товарищ, — я кивнул в сторону бегающего парня, — как фамилия?

— Са-вель-ев, — выдавил он между вдохами.

— Савельев, достаточно. Встать в строй. Разминку проведёшь ты. Покажи классу, как надо. Если справишься, прощу тебе твою наглую рожу. Не справишься — пойдёшь на дополнительный круг вместе со мной. А я, поверь, бегаю долго.

Савельев, шатаясь, встал впереди строя. Вид у него был жалкий, но в глазах уже горел огонёк не страха, а какого-то лихого задора. Похоже, я в нём не ошибся — крепкий орешек, только распущенный. Будет из него толк, если правильно направить.

Пока он неуверенно показывал наклоны и приседания, я отошёл к окну и выглянул на улицу. Там был двор, залитый асфальтом, припаркованные машины, которые выглядели как космические корабли по сравнению с моей старой «девяткой». По тротуару шла женщина с коляской и разговаривала по той же светящейся коробочке, прижав её плечом к уху. Значит, это не просто маленький телевизор. Это все-таки ещё и телефон. Чудеса.

Урок пролетел на удивление быстро. Савельев, к моему удовольствию, не оплошал — разминку провёл бодро, даже пытался командовать. Я добавил пару упражнений, которые помнил ещё с юношества, и гонял класс до седьмого пота. Но удивительно — никто не ныл, не жаловался, даже девчонки. Они бегали, прыгали и отжимались с каким-то странным энтузиазмом, словно впервые за долгое время на уроке физкультуры происходило что-то настоящее.

Прозвенел звонок. Я отпустил класс, и они, галдя уже по-новому, взбудораженно, высыпали в коридор. Я остался в опустевшем зале один. Бухнулся на скамейку, где недавно сидел Савельев, и уставился в одну точку.

Я, Сергей Крест, умерший под пулями в 1994 году, только что провёл урок физкультуры не пойми где. В чужом теле. С чужим именем. И, похоже, никто, кроме меня, не понимает, что мир сошёл с ума.

Я сунул руку в карман пиджака Вениамина и нащупал там такую же светящуюся коробочку. Вытащил. Она была гладкая, холодная, с чёрным экраном. В моё время портативный телефон был здоровенным «кирпичом» с антенной, который надо было таскать в сумке, а тут — помещается в ладонь, и весит как пачка сигарет. Я повертел коробочку в руках, разглядывая. Экран тут же загорелся, показав какие-то разноцветные квадратики и цифры. Часы, видимо. И дата: 14 сентября 2026 года. Тридцать два года прошло. Тридцать два года, как меня не стало. А мир, судя по этой коробочке, ушёл далеко вперёд.

Я осторожно ткнул пальцем в один из квадратиков. Экран мигнул и показал список каких-то надписей. «Пропущенные вызовы», «Сообщения», «Родительский чат», «Уведомления». Я ничего не понял, но телефон вдруг сам собой ожил и разразился резкой, противной трелью. Я вздрогнул и чуть не выронил его на пол. На экране высветилось: «Входящий: ООО „Быстроденьги“». И ниже, в скобках, приписка, видимо от Вениамина: «НЕ ОТВЕЧАТЬ!!!» (с тремя восклицательными знаками, видимо, от отчаяния).

Я, конечно, тут же нажал на зелёную трубку. Из динамика раздался бодрый, но с хорошо знакомыми мне угрожающими нотками мужской голос:

— Вениамин Львович? Вас беспокоит служба взыскания компании «Быстроденьги». У вас просрочка по займу номер пять шесть семь два три четыре составляет сорок два дня. Вы собираетесь сегодня погашать задолженность?

Я на секунду завис. Займ? Просрочка? Сорок два дня? Да за такое в моё время ноги ломали в подвале, а не по телефону звонили с вежливыми вопросами. Я откашлялся и рявкнул в трубку:

— Слышь, фраер! Ты кому это угрожаешь? Ты меня знаешь? Я таких, как ты, в девяносто третьем…

В трубке повисла короткая пауза. Потом голос, уже без прежней бодрости, но с металлическими нотками, произнёс:

— Вениамин Львович, я вынужден предупредить, что разговор записывается. Вы сейчас угрожаете сотруднику финансовой организации. Это может быть квалифицировано как…

Я опомнился. Чёрт. Вениамин — не Крест. У него нет братвы за спиной в виде «крыши». У него есть только долги и коллекторы, которые звонят по этим чёртовым коробочкам. Я выдохнул и сказал максимально спокойно, хотя внутри всё клокотало:

— Нет, не угрожаю. Деньги будут. Перезвоните через неделю.

И сбросил. Посмотрел на телефон как на ядовитую змею. Значит, Веня ещё и в долгах как в шелках. Прекрасно. Просто прекрасно. Интересно, что ещё он успел натворить в этой жизни? И где он вообще живёт? Я ведь даже адреса своего нового не знаю. В карманах — полупустой бумажник, ключи, этот проклятый телефон да смятая салфетка.

Я снова уставился на экран. Там мигал значок с изображением конверта и надписью«Родительский чат: 47 новых сообщений».Я уже хотел ткнуть в него пальцем, чтобы посмотреть, но телефон опять завибрировал и запел. На этот раз мелодия была другая — какая-то дурацкая, с восточными мотивами. На экране высветилось:«Доставка Суши-Хаус». Тыкнул:«Ваш заказ №445 передан курьеру. Ожидайте через 10 минут. Спасибо, что выбрали нас!».

Я уставился на экран. «Суши-хаус»? Это что ещё за бордель такой? И почему он «хаус»? Дом, что ли? Дом суши? Суша — это вроде земля без воды. Дом земли? Чушь какая-то. Может, это какой-то новый вид продуктового магазина? Или ресторан? В моё время рестораны назывались просто — «Волна», «Берёзка», «Русь». А тут — «Суши-хаус». Абсурд.

Не успел я додумать эту мысль, как телефон снова зазвонил. На экране — какой-то номер из набора цифр. Я, поколебавшись секунду, нажал зелёную трубку.

— Алло, Вениамин? — раздался молодой, запыхавшийся голос. — Я у подъезда, домофон не работает. Спуститесь за заказом, пожалуйста.

— Какой заказ? — хрипло спросил я, всё

— Суши. «Филадельфия», «Калифорния», запечённый с угрём. Вы же оформляли? Оплата картой онлайн.

— Слушай, парень, — медленно сказал я, напрягая мозги. — Я не знаю никакой Филадельфии. И угря я не заказывал. Ты, это… ошибся, наверное. Адрес перепутал.

В трубке послышался вздох терпеливого человека, который уже сто раз сталкивался с чудаковатыми клиентами.

— Вениамин Львович Коробков? Улица Строителей, дом пятнадцать, квартира тридцать четыре? Ваш заказ.

Я замер. Улица Строителей, 15, квартира 34. Вот, значит, где я теперь живу. Уже кое-что. Спасибо, парень, сам того не зная, подсказал адрес.

— Ладно, — сказал я, пытаясь сообразить, что делать дальше. — Я сейчас… не дома. Я на работе. Оставь заказ… э-э… у двери, что ли? Или занеси в школу? Спортзал, первый этаж.

— В школу? — в голосе курьера прозвучало искреннее удивление. — Ну… могу. Только поставьте пять звезд за доставку в приложении.

— Поставлю, — уверенно соврал я, понятия не имея, что такое «приложение» и как в нём «поставить пять звезд». — Давай, жду.

Я сбросил вызов и уставился на телефон. Он снова замигал уведомлениями: родительский чат, какие-то «лайки» от «Марго», реклама доставки пиццы. Эта коробочка жила своей жизнью и, казалось, никогда не замолкала. В моё время телефон был инструментом для дела: позвонил, сказал, забил стрелку, положил трубку. А здесь, похоже, вся жизнь людей крутится вокруг этих светящихся экранов. Они в них смотрят, в них тыкают, им улыбаются, на них ругаются. Безумие какое-то.

Я тяжело вздохнул и поднялся со скамейки. Пора было идти встречать курьера с загадочным «угрём», а заодно выяснять, что это за родительский чат и почему там сорок семь сообщений. Чужая жизнь продолжалась, и я, Серёга Крест, браток-авторитет из девяносто четвёртого, был теперь её частью. Хотел я того или нет.

Я двинулся к выходу из спортзала, сжимая в руке непонятную светящуюся коробочку, которая, кажется, теперь управляла всей моей новой жизнью. В коридоре по-прежнему гудели дети, мелькали экраны телефонов, и где-то вдалеке снова зазвенел звонок. Всё это было чужим, непонятным, но одно я знал точно: если я хочу выжить в этом странном, ярком, безумном мире, мне придётся понять, что такое «суши», почему все уткнулись в эти чёртовы коробочки и как, чёрт возьми, отвечать на сообщения в родительском чате, чтобы меня не уволили к чертям собачьим.

Но это будет позже. А сейчас — курьер. И, кажется, мой первый в этой жизни ужин.

Глава 2

На крыльцо я вышел, чувствуя себя полным идиотом. На ступеньках, переминаясь с ноги на ногу, стоял парнишка лет двадцати в ярко-жёлтой куртке с какими-то иероглифами на спине. На голове — кепка козырьком назад, на ногах — кроссовки, которые светились неестественным неоновым светом. «Фраер ряженый», — машинально отметил я про себя. В моё время за такой прикид можно было схлопотать по шее просто за то, что вырядился как попугай.

— Вениамин? — спросил парень, хотя по его тону было ясно, что ответ ему не особо нужен. — Вот ваш заказ. «Филадельфия», «Калифорния», угорь запечённый. Приятного аппетита!

Он протянул мне пакет, и я машинально его взял. Заглянул внутрь — пластиковые контейнеры, внутри что-то нарезанное кружочками, белое с красным и зелёным. Пахло, надо признать, вкусно, но вид у еды был совершенно непонятный. «И это жрать?»— подумал я, но вслух пока ничего не сказал. Мало ли, может, в этом времени так принято питаться — разноцветными кружочками из пластиковых корыт.

Парень тем временем достал откуда-то из кармана своей необъятной куртки ещё одну плоскую коробочку с экраном и протянул мне. Экран светился, на нём горели какие-то цифры: «2850 ₽». Я уставился на эту штуку. Она была размером с ладонь, плоская, с глянцевым экраном — ага, вылитый этот телефон без кнопок.

Ну, телефон так телефон. Я взял коробочку и поднёс к уху.

— Алло? — рявкнул я в трубку. — Кто это? Чего надо?

В трубке молчали. Парень-курьер уставился на меня с таким выражением лица, словно я только что на его глазах съел живую лягушку.

— Э-э-э… — протянул он, нервно сглотнув. — Это терминал. Для оплаты. Вы чего?

— Какой, в жопу, терминал? — я опустил коробочку и уставился на неё. — Ты мне телефон суёшь или что? Где трубка? Куда говорить?

Курьер медленно, как для душевнобольного, протянул руку и указал пальцем на экранчик.

— Это… чтобы картой оплатить. Приложить карту. Сюда. Вот сюда.

— Какой картой? — я нахмурился. — Игровой? В дурака играть? Или, может, в «пьяницу»? У меня в молодости колода была краплёная, так я с неё всю общагу обувал…

Курьер явно начал подозревать, что клиент попался, мягко говоря, нестандартный.

— Банковской картой, — сказал он медленно, тщательно выговаривая слова, как для иностранца. — У вас есть банковская карта?

Я полез в карман кофты и вытащил бумажник. Бумажник был кожаный, потёртый, с тиснёной буквой «К». Открыл. Внутри лежало несколько бумажных купюр. Я вытащил их и уставился. Деньги были похожи на рубли, но какие-то… другие. Бумага скользкая, рисунки непривычные, и главное — нулей мало. Сотни, пятисотки, какая-то синяя бумажка с цифрой «2000». В девяносто четвёртом я носил с собой пачки «лимонов», а тут — жалкие гроши. Баксов не было.

— Вот, — я протянул курьеру купюры. — Деньги. Бери и сдачу дай. И чтоб без обмана, я считаю быстро.

Курьер обречённо вздохнул.

— У нас оплата только картой. Или онлайн через приложение. Наличные не принимаем. У вас же карта есть, смотрите.

Он ткнул пальцем в пластиковую карточку, торчащую из кармашка бумажника. Я вытащил её. Кусок пластика с серебристым квадратиком и какими-то цифрами. Ни подписи, ни печати. И что с этим делать?

— И как этой хреновиной платить? — спросил я, вертя карту в руках. — Её что, в эту твою коробочку засунуть надо? Как кассету в видак?

Курьер смотрел на меня с нарастающей опаской. Видимо, в его практике это был первый клиент, который искренне не понимал, как пользоваться банковской картой в 2026 году.

— Можно я сам? — осторожно спросил он и, не дожидаясь ответа, аккуратно взял карту из моих пальцев. Приложил её к экрану терминала. Коробочка пискнула, на экране побежали какие-то строчки, потом из щели вылезла узкая бумажная лента. Курьер оторвал её и протянул мне вместе с

— Вот. Чек. Оплата прошла. Сумма до трёх тысяч, пин-код не нужен. Приятного аппетита.

Он уже собирался развернуться и уйти, но задержался, глядя на меня с искренним беспокойством.

— С вами всё в порядке? — спросил он тихо. — Может, скорую вызвать? У вас вид… немного странный.

— В порядке, — отрезал я. — Бывай, друган. Скажи только: улица Строителей, пятнадцать — это где?

Курьер, видимо, окончательно утвердившись в мысли, что перед ним пациент, сбежавший из дурки, торопливо махнул рукой куда-то вправо.

— Туда. Пять минут пешком. Вон за тем углом.

И быстрым шагом, почти бегом, спустился с крыльца. Через секунду он уже вскочил на велосипед с огромным багажником, навьюченным такими же пакетами, и, не оглядываясь, рванул прочь со двора школы.

— Спасибо, что ли! — крикнул я ему вслед запоздало, но он уже скрылся за поворотом.

Я остался стоять на крыльце с пакетом суши в одной руке и пластиковой картой в другой. В голове шумело. Значит, вот как теперь живут. Деньги — пластиковые, телефоны — без кнопок, терминалы какие-то… Чёрт-те что и сбоку бантик.

Я сунул карту обратно в бумажник, бумажник — в карман, и двинулся в указанном направлении. Надо было найти этот чёртов дом и наконец понять, где я теперь живу.

Улица встретила меня вечерней суетой. Молодая девчонка с наушниками в ушах чуть не врезалась в меня, я едва успел отшатнуться и рыкнуть: «Куда прёшь, коза⁈» Она даже ухом не повела, прошла мимо, продолжая пялиться в экран. «Совсем слепые», — пробормотал я.

Я шёл и вертел головой по сторонам. Город был незнакомый. Не Москва, это я понял сразу — улицы узкие, дома в основном пятиэтажки, никаких тебе сталинских высоток или Ленинского проспекта. Обычный райцентр или небольшой областной город. В моё время такие называли «городами-спутниками» или просто «дырами». Но сейчас даже эта дыра выглядела как декорация к фантастическому фильму.

Вывески на домах пестрели непонятными словами: «Wildberries — пункт выдачи», «Додо Пицца», «Fix Price», «Зоомагазин 'Лохматый друг»«. Я читал по слогам, пытаясь понять смысл. 'Вайлдберриз»? Напрягся, вспоминая свои уроки английского из 80-х. Это что, ягоды дикие продают? Может, клюкву или морошку? Надо будет зайти как-нибудь, проверить. «Додо Пицца» — это, видимо, пиццерия. Пиццу я помнил, её и в девяностые уже делали, правда, называли чаще «итальянским пирогом». А вот «Фикс Прайс» — что за зверь? Цены фиксированные, как в совке что ли? Ну, хоть что-то понятное — ностальгия по утраченной великой стране.

На перекрёстке я замер у светофора. Тот горел красным, и вдруг издал громкий писклявый звук — «пи-пи-пи-пи». Я вздрогнул и начал озираться, ища взглядом машину с сиреной. Никого. Только бабулька с сумкой спокойно стояла рядом, ожидая зелёного.

— Чего пищит? — спросил я у неё.

— Для слепых, — буркнула бабка, не оборачиваясь. — Чтоб знали, когда переходить.

— А-а-а… — протянул я, чувствуя себя полным дураком. Дожили.

Загорелся зелёный, и я двинулся через дорогу. И тут мимо меня, едва не задев плечом, пронёсся парень на какой-то странной штуке — доска на двух колёсиках с палкой впереди. Он ехал стоя, даже не крутя педали или не отталкиваясь ногой, и при этом развил приличную скорость. «Это что, мопед без мотора⁈» — мысленно воскликнул я. В моё время на таких штуках только дети по дворам катались, отталкиваясь ногой. А этот летит как угорелый, ещё и в телефоне что-то смотрит на ходу. «Нееееет… Точно все с ума посходили», — решил я и пошёл дальше.

На углу улицы стоял железный ящик с экраном и прорезью — банкомат, как я потом догадался. Но в первый момент я принял его за игровой автомат. Экран светился, на нём мелькали рекламные картинки — счастливые семьи, чемоданы денег, пальмы. «О, однорукого бандита поставили прямо на улице! — хмыкнул я. — Развелось лохотронщиков, даже в подворотнях уже стоят». Я хотел было подойти и изучить поближе, но заметил, что на меня подозрительно смотрит охранник из соседнего магазина, и передумал.

Наконец я свернул за угол и увидел нужный дом. Обычная девятиэтажка из серого кирпича, с облупившейся краской на балконах и спутниковыми тарелками, усеявшими фасад, как грибы после дождя. У подъезда стояла лавочка, на ней сидели две старушки и оживлённо обсуждали какую-то Машку с пятого этажа, которая «опять вчера до утра музыку слушала».

Я подошёл к двери и остановился. Вместо обычной ручки и кнопки звонка здесь была железная панель с цифрами и маленьким чёрным глазком камеры. Ааааа, кодовый замок. Эту штуку я уже видел, в девяносто четвёртом они только-только начинали появляться в богатых домах, но у нас в районе таких не было. Я нажал на кнопку с цифрой «3» — ничего. Нажал «4» — молчок. Потыкал ещё пару кнопок наугад — панель противно запищала и погасла.

— Веня, ты опять ключ потерял? — раздался скрипучий голос за спиной.

Я обернулся. Одна из старушек с лавочки смотрела на меня с искренним сочувствием и одновременно с осуждением.

— Совсем память пропил, — продолжила она.

— Не твоё дело, мать, — буркнул я. — Как эту бандуру открыть?

Старушка фыркнула, подошла к двери и приложила к панели какой-то круглый брелок на шнурке. Домофон пиликнул, дверь щёлкнула. Бабка толкнула её и, не оглядываясь, зашла в подъезд.

— Спасибо, бабуль, — сказал я ей в спину. — Иди с миром.

— Точно нажрался, — донеслось из подъезда. — С утра уже лыка не вяжет.

Я вздохнул и вошёл следом.

В подъезде на стенах — граффити, наклейки «Замена счётчиков воды» и реклама доставки пиццы. Я нашёл глазами лестницу и начал подниматься. Вениаминово тело, тщедушное и нетренированное, сразу же дало о себе знать. Уже на втором пролёте дыхание сбилось, в боку закололо, а ноги стали ватными. Я остановился, ухватившись за перила, и перевёл дух.

— Да что ж ты за доходяга такой, Веня, — прошептал я, хватая ртом воздух. — Третий этаж осилить не можешь, как алкаш после недельного запоя.

Мимо вниз прошла соседка с собакой, покосилась на меня с подозрением. Вид у меня, видимо, был тот ещё: лицо красное, дышу как паровоз, глаза безумные. «Точно, весь подъезд теперь считает, что я бухой в стельку», — подумал я и, собрав остатки воли, поплёлся дальше.

На четвёртый этаж я заполз, честно говоря, на четвереньках. В глазах темнело, сердце колотилось

Отдышавшись, я подошёл к двери с номером «34». Обычная железная дверь с глазком и двумя замками. В кармане Вениамина нашлась связка: два обычных ключа и странный круглый брелок, похожий на таблетку. Точно, у той бабки был такой же ключ! Я вставил круглую таблетку в замочную скважину. Она, разумеется, не подошла. Я попытался вставить её боком, потом под углом — бесполезно. Я начал материться сквозь зубы, дёргая ручку двери.

Соседняя дверь, под номером «33», приоткрылась. В щель выглянул мужик лет сорока в застиранной майке-алкоголичке и трениках. От него пахло перегаром и жареной картошкой.

— Веня, ты чё буянишь? — спросил он хриплым голосом. — Ключ-то от домофона, а не от квартиры! Ты чё, реально в стельку? Третий раз за неделю уже…

— Сам ты в стельку! — рявкнул я. — Я… это… ключи перепутал. Бывай.

Сосед хмыкнул и закрыл дверь. Я услышал, как он проворачивает замок и задвигает засов. Боится, значит. И правильно делает.

Я нашёл на связке нормальный ключ, вставил в скважину, повернул. Замок щёлкнул. Второй замок так же открылся без проблем. Я толкнул дверь и вошёл в квартиру.

В прихожей было тесно и темно. Я нашарил выключатель — обычный, с клавишей, как в моё время, — и зажёг свет. Узкий коридор, заваленный обувью. На вешалке — старая кожаная куртка и длинный вязаный шарф. На полу — коврик с надписью «Welcome», затоптанный до неузнаваемости.

Я прошёл в комнату. Она была совмещена с кухней — типичная однушка в хрущёвке. Диван, застеленный пледом в серо-зелёную клетку. Платяной шкаф с зеркальной дверцей. На стене — полка с книгами, в основном по педагогике и психологии. «Надо же, читал, хлюпик», — хмыкнул я, проведя пальцем по корешкам: «Возрастная психология», «Как найти общий язык с подростком», «Стресс и его преодоление». Видимо, Вениамин искренне пытался понять, как ему работать с детьми, но, судя по тому, что я видел в школе, безуспешно.

На столе у окна стоял старый ноутбук — плоская раскладушка с экраном и клавишами. В моё время такие штуки были только в кино по телевизору. Наши же компьютеры были здоровенными дорогими ящиками с мониторами, а этот — как книжка. Я нажал на кнопку, экран засветился, показал какую-то картинку и потребовал ввести «пароль». Я, разумеется, пароля не знал, поэтому просто закрыл крышку. «С техникой разберёмся позже, — подумал я. — Или вообще не будем разбираться. В моё время люди без этих штук жили и нормально себя чувствовали».

Кухонный уголок был скромным: электрический чайник и газовая плита на две конфорки. В раковине — одинокая немытая чашка с засохшими следами чая. На холодильнике — магнитики с котами и надписью «Крым». Я открыл холодильник: пусто, только початая пачка масла, яйца и засохший кусок сыра. Весело живёт Веня, ничего не скажешь.

На тумбочке у дивана стояла фотография в рамке: Вениамин с женщиной — видимо, матерью — на фоне пальмы. Женщина смотрела строго, даже сурово, а сам Веня на фото улыбался какой-то виноватой улыбкой, словно извинялся за сам факт своего существования. Рядом с рамкой лежала стопка конвертов с печатями: «Срочно оплатите», «Взыскание задолженности» и т.п. Значит, коллекторы не врали. Веня в долгах по самые уши. «Разгребём и это, — решил я. — Но не сегодня».

Я бросил пакет с суши на стол, снял кофту и повесил на спинку стула. Сел на диван. Тот жалобно скрипнул подо мной. Я открыл контейнеры и уставился на содержимое. Кружочки риса с рыбой и ещё какой-то зеленью. В пластиковом пакетике лежали две деревянные палочки, связанные вместе. Я покрутил их в руках, не понимая, зачем эти две палки. Есть ими что ли? Попытался взять ими кусок — палочки разъехались, рис выскользнул и упал обратно в контейнер. Я попробовал ещё раз — с тем же результатом.

— Да ёптыть! — выругался я и отбросил палочки в сторону.

Встал, подошёл к кухонному шкафчику, нашёл ящик с приборами. Ложки, ножи — всё на месте. Я достал обычную железную вилку, вернулся к столу и принялся есть. Подцепил кружочек, отправил в рот. Пожевал. Вкус был странный, непривычный — рис, сырая рыба, какой-то соус, но, надо признать, съедобно. Даже вкусно, если привыкнуть.

— Сойдёт, — сказал я вслух. — Лучше, чем тушёнка. Но палочками эту хрень есть — извращение какое-то. Люди, вы чего, вилок перестали выпускать?

Я доел всё, что было в контейнерах, вытер руки бумажной салфеткой и откинулся на спинку дивана. В голове гудело от впечатлений. Первый день в новом мире подошёл к концу. Я, Серёга Крест, умерший в девяносто четвёртом под пулями, сегодня провёл урок физкультуры, поговорил с коллекторами, поужинал суши и выяснил свой новый адрес. И, кажется, никто, кроме меня, не считает это странным.

Я посмотрел на фотографию Вениамина с матерью. Интересно, где она сейчас? Жива ли? И что мне ей сказать, если она вдруг позвонит или придёт? «Здрасьте, я ваш сын, только не совсем»? Бред.

Ладно, проблемы будем решать по мере поступления. Сейчас — спать. Завтра снова в школу и снова эти дети с их светящимися коробочками.

Я встал, стянул с себя спортивные штаны, майку и, оставшись в трусах, завалился на диван. Плед был колючий, подушка — тонкая, но после сегодняшнего дня я бы уснул и на гвоздях.

Закрыл глаза. Перед внутренним взором проплывали картинки: курьер с терминалом, бабка у домофона, сосед в майке-алкоголичке, светящийся экран телефона с бесконечными уведомлениями.

«Ничего, Серёга, — сказал я сам себе. — Прорвёмся. Ты и не из таких передряг вылезал. А эта… новая жизнь. Она, может, не просто так тебе дадена. Может, у тебя тут дело есть. Незаконченное».

С этой мыслью я провалился в сон — первый сон в чужом теле, в чужой квартире, в чужом, непонятном, но таком манящем 2026 году.

Глава 3

Проснулся я ровно в пять тридцать. Без будильника. Тело Вениамина ещё спало, но внутри, где-то на уровне спинного мозга, сработала старая привычка, вбитая годами тренировок. В моей прошлой

Я открыл глаза и уставился в чужой потолок. Чужой потолок в чужой квартире. На него падала из не до конца зашторенного окна полоса света, бегущая от люстры к углу. И вдруг, глядя на эту полосу, я провалился в прошлое. Не вчерашнее, не в школьное. В своё. Настоящее.

…Зал, душный и разогретый дыханием сотен глоток, был набит битком. Наша молодёжка спортшколы олимпийского резерва против молодёжки «Спартака». Принципиальное дерби, даже на уровне юниоров. Странно, для молодёжки такой ажиотаж редкость, но сегодня особый случай. Сегодня в ложе, на самом верху, сидят люди из ЦСКА. И, как шептались в раздевалке перед игрой, кто-то из тренерского штаба сборной Союза.

Я, Сергей Крестов, девятнадцать лет, капитан, четвёртый номер, стоял на линии штрафного и пытался отдышаться. Счёт на табло горел красным — 58:46 в пользу красно-белых. Минус двенадцать. До конца третьей четверти две минуты, а игра у нас не клеилась от слова «совсем». Спартаковские защитники, два амбала под два метра с шеями, как у быков, перекрыли мне кислород наглухо. Стоило получить мяч — сразу двойная опека, жёсткие фолы, локти, колени. Судьи свистели редко — молодая кровь, пусть рубятся.

Я бросил взгляд на скамейку. Палыч, наш тренер, стоял красный как рак и орал, размахивая руками. Слов было не разобрать из-за гула трибун, но смысл угадывался безошибочно: «Крест, мать твою, собери команду! Ты капитан или кто⁈» Я отвёл взгляд и посмотрел на трибуны. На самый верх. Там, в затенённой ложе, я разглядел два силуэта в штатском. Один — седой, грузный, с планшеткой для бумаг в руках. Второй — моложе, в тёмных очках, хотя в зале солнца не было. Они смотрели не на игру. Они смотрели на меня. Я чувствовал их взгляды кожей.

Свисток. Мяч у спартаковцев. Они начали свою тягучую, вязкую атаку — перепасовка по периметру, выматывание. Я стиснул зубы и рванул в прессинг. Перехват! Чисто, без фола, я выбил мяч у их разыгрывающего и понёсся к чужому кольцу. Краем глаза видел, как справа, по флангу, летит Лёха Косой. Лёха — мой друг, мой сосед по комнате в интернате, мой «второй номер», хотя по жизни он всегда был первым. Я замахнулся на бросок, защитник купился, прыгнул, и я отдал пас — не глядя, спиной, как мы тренировали сотни раз. Лёха поймал, сделал два шага и положил от щита. 58:48.

Трибуны взорвались. Наш сектор запел что-то нечленораздельное. Я хлопнул Лёху по ладони:

— Красава, Косой!

— Сам красава, Крест! — он улыбнулся своей фирменной улыбкой — белозубой, наглой, но обезоруживающей. — Давай ещё, братан. Они поплыли.

Четвёртая четверть стала моей. Я словно включил второе дыхание. Перехват — проход под кольцо — фол. Два очка с линии, счёт 58:50. Ещё перехват, длинный пас на Лёху — тот вколачивает сверху, счёт 58:52. Спартаковский тренер берёт тайм-аут, орёт на своих, но уже поздно. Мы поймали кураж. Я летал по площадке как угорелый, не чувствуя ног, не слыша свистков, не видя ничего, кроме кольца и мяча. Лёха страховал сзади, подбирал, отдавал, и мы крутили их оборону, как мясорубка.

За минуту до конца счёт сравнялся — 64:64. Последняя атака наша. Мяч у меня. Я веду, смотрю на табло — 15 секунд. На мне висит их центровой, тот самый амбал, дышит в затылок. Я делаю рывок, обвожу одного, второго, вхожу в трёхсекундную зону. На меня сходятся двое. Я прыгаю, уже в воздухе вижу, что бросок накрывают, и в последний момент отдаю пас назад, за дугу. Там, на своей любимой точке, стоит Лёха. Он ловит, секунда, бросок. Мяч летит по высокой дуге и с мягким шелестом проваливается в сетку одновременно с сиреной. 67:64. Победа.

Зал сошёл с ума. Наши скамейки высыпали на площадку, меня тискали, хлопали по спине, что-то кричали. Я стоял, уперев руки в колени, и пытался отдышаться. Потом поднял голову и нашёл взглядом ложу. Седой что-то писал в планшете. Второй, в очках, едва заметно кивнул. Мне? Или показалось?

В раздевалке Палыч орал уже радостно, хлопал меня по плечу так, что я чуть не улетел в шкафчик:

— Крест, красавец! Видел, видел, смотрели они на тебя! Зуб даю, позвонят из ЦСКА! И из сборной! Слышишь, Серёга? Ты — игрок! Настоящий! Впереди Олимпиада в Сеуле, порви их всех, Серёга!

Я улыбался, вытирая пот полотенцем. Рядом сидел Лёха, уставший, но счастливый. Он забил победный бросок, но все говорили обо мне. И он не ревновал. Он хлопнул меня по колену:

— Поздравляю, братан. Я всегда знал, что ты далеко пойдёшь.

— Без тебя я бы не вытащил, — ответил я.

— А ты меня нашёл в углу, — он подмигнул. — Мы команда, Крест. Ты и я. Помни это.

Я помнил. Я верил. Верил, что вот оно — будущее. Москва, сборная, триумф на Олимпийских играх, а потом… Потом может, даже Европа, железный занавес ведь рухнул. Мы с Лёхой вместе, плечом к плечу, я был уверен, что его позовут и не станут рвать нашу связку…

Я тряхнул головой, отгоняя воспоминание. Не время. Не сейчас. Потом, когда-нибудь, я вспомню эту историю до конца. А пока — вставать. Дел по горло.

Я сел на диване, и тело Вениамина отозвалось тупой болью в мышцах. Вчерашний подъём на четвёртый этаж дал о себе знать. «Доходяга, как же ты физруком стал», — снова подумал я, но уже без прежней злости. Скорее с азартом. Из такого материала лепить бойца — интересная задача.

Я прошлёпал босиком на кухню. Включил плиту, нашёл сковородку, разбил два яйца. Пока они шипели, размышлял по-своему, по-блатному, по понятиям. Значит, так. Я — Серёга Крест. Валить меня пытались не раз, но Бог, видать, решил, что я ещё не всё дерьмо разгрёб. Засунул в тело хлюпика, в чужой город, в чужое время. Но главное правило жизни: не можешь изменить обстоятельства — меняй подход. Подход я поменяю. Сначала — тело в порядок. Потом — долги Вени. Потом — школа, дети. А там видно будет.

Яичница подгорела, но я съел её с аппетитом. Затем — душ. В ванной висело мутное зеркало, и я снова уставился

Зубная щётка, которую я нашёл в стакане, была в состоянии старого ковра, съеденного молью в хлам. Щетина торчала во все стороны, как у облезлого ёжика. «Веня, ты вообще за собой следил? — подумал я. — Ладно, купим новую. Если у меня деньги есть на этой пластиковой карте». Я кое-как почистил зубы, умылся, оделся. Спортивный костюм Вениамина, кроссовки. В карман — телефон и бумажник. Я решил, что пробегусь до школы, разомнусь заодно. Уроки вроде с восьми, как и в девяносто четвёртом. В этом хоть что-то не изменилось.

На улице было свежо. Сентябрь, утро, солнце только вставало. Я сделал пару наклонов, размял колени и побежал.

Первые сто метров дались нормально. Вторые — уже тяжелее. К третьей сотне лёгкие загорелись, а ноги стали ватными. Я сбавил темп, перешёл на трусцу, но не остановился. «Терпи, Серёга, — уговаривал я себя. — Ты с порванными связками на костылях скакал, а тут — просто выносливости не хватает». Дышал я, как загнанный конь, но продолжал бежать.

Город просыпался. Дворники мели тротуары, редкие машины шуршали по асфальту. Я свернул в парк, который видел вчера из окна школы. Старые липы, дубы, даже какие-то экзотические деревья, названий которых я не знал. Дендрарий, что ли? Вспомнил: в советское время юннаты такие сажали, изучали природу. Парк был запущенный, но уютный.

Девушка в обтягивающих лосинах, у нас в таких ходили на дискотеки, и яркой футболке бежала мне навстречу. На голове — наушники, в руке — телефон, на запястье — какая-то светящаяся полоска. Она бежала красиво, пружинисто, как настоящая спортсменка. Поравнявшись со мной, она вдруг остановилась, сорвала наушник и уставилась на меня с ужасом.

— Мужчина! У вас всё в порядке⁈ Вы красный как рак! Вам плохо⁈

Я остановился, упёр руки в колени и попытался отдышаться. Сердце колотилось опять как вчера в горле, в глазах плыли круги.

— Нормально, — прохрипел я. — Просто… давно не бегал.

— Вы точно не сердечник? — она с сомнением оглядела меня. — Может, скорую?

— Сказал же — нормально! — рявкнул я, выпрямляясь. — Иди… беги дальше.

Девушка пожала плечами, вставила наушник обратно и убежала. А я остался стоять, хватая ртом воздух. «Позор, — подумал я. — Серёга Крест, гроза Южного района, чуть не сдох на утренней пробежке. И девка это видела. Хорошо хоть не узнала. Хотя… кто меня тут узнает? Я теперь Веня-доходяга».

Я отдышался и двинулся дальше, уже шагом. Бежать больше не было сил. Я шёл и разглядывал утренний город. На остановке висело электронное табло с временем прибытия автобуса. «Ишь ты, — хмыкнул я. — В наше время бабки стояли и гадали: придёт — не придёт. А тут всё по расписанию, как в Швейцарии».

Пока я шёл, несколько раз мне навстречу попадались люди с собаками. Собаки были мелкие, какие-то игрушечные, в попонках и даже в ботинках. Совсем с ума посходили. Собаку в ботинки обувать. Она ж животное, ей босиком бегать положено.

Я подползал к школе уже еле живой, мечтая только о том, чтобы сесть и не двигаться. Но в парке началась какая-то движуха, у самых деревьев. Темная фигура копалась в корнях старого дуба. Я прищурился. Мужик в черной куртке, с рюкзаком. Оглядывается по сторонам, явно нервничает. Что-то закапывает или, наоборот, выкапывает.

Я хотел было окликнуть, но вспомнил про вчерашний конфуз с терминалом. «Ай, мало ли что тут в 2026 году делают, — подумал я. — Может, эколог какой. Опять как дурак выглядеть буду». Я махнул рукой и, тяжело дыша, поднялся на крыльцо школы.

Внутри было пусто и тихо. Педагоги ещё не пришли, дети тоже. Только на входе, в стеклянной будке, сидел охранник — мужик лет пятидесяти, с усталым лицом и животом-арбузом. Он увидел меня, расплылся в улыбке и поманил пальцем.

— Венёк! Заходи, заходи! — он открыл дверь своей каморки. — Накатим?

Я зашёл. На столе стояла открытая бутылка коньяка, два пластиковых стаканчика и нарезанный лимон.

— Чего? — я уставился на него. Сердце всё ещё колотилось после пробежки, я дышал как паровоз, лицо было красное.

— О-о-о, да ты уже готов! — охранник заржал. — Уволит тебя завучиха когда-нибудь. Я-то ладно, я на своём месте сижу, никого не трогаю. А ты вчера, говорят, на уроке такое устроил… Савельева-младшего чуть до инфаркта не довёл.

— Заткнись, — перебил я, пытаясь отдышаться. — Слышь, как тебя…

— Михалыч я. Ты чё, Веня, совсем память отшибло? — он нахмурился. — Или правда перебрал вчера? Ты поаккуратнее, у тебя ж сердце. На медосмотре сказали: может отказать в любой момент. Завязывать надо. Я-то в меру, выпил, закусил, держался бы меня. А ты — даёшь стране угля…

— Заткнись, — повторил я, на этот раз жёстче. — Я серьёзно. Ты видел, кто в парке копается? У дуба.

Михалыч махнул рукой.

— А, задолбали. Ты же сам в курсе. Наркоманы чёртовы. Закладки делают. Каждый день одно и то же.

Я перевёл взгляд на стену. Вся каморка была обклеена плакатами: «Скажи наркотикам НЕТ!», «Наркотики — смерть!», «Сообщи, где торгуют смертью!». Я снова посмотрел на Михалыча.

— Наркота? — медленно переспросил я. — И ты такой спокойный сидишь? Да их давить надо, как клопов. По понятиям, за такое…

Михалыч хмыкнул и отпил из стаканчика.

— По понятиям, говоришь? Ну-ну. А ты их задави. Мне-то что? Моё дело — сидеть, смотреть в экран.

Он кивнул на стену, где висели два монитора, показывающие картинки с камер. Я подошёл ближе. Камеры показывали коридоры, вход, спортзал. Но половина экранов была чёрной.

— А эти чего не работают?

— А половина не работает, — Михалыч вздохнул. — А вторая просто показывает, но не записывает. Сервер полетел ещё в прошлом году. Финансирования нет. Наша школа на задворках, позор области. Кому мы нужны?

Я долго смотрел на чёрные экраны. Потом повернулся к Михалычу.

— Ладно. Я к себе. Уроки скоро.

— Иди, иди. И это… Венёк. Ты это… не лезь куда не надо. Наркота — дело серьёзное. Там люди нехорошие. А ты физрук. У тебя сердце больное. И вообще.

Я ничего не ответил. Вышел из каморки и направился в тренерскую.

В тренерской было тихо. Я сел на стул, закрыл глаза

Дверь распахнулась. Легка на помине. Только вспомнил. На пороге стояла Тамара Петровна. Вид у неё был торжествующе-зловещий.

— Вениамин Львович! Вас вызывает директор. Немедленно.

— Зачем? — спросил я, не двигаясь.

— Жалоба от родителей Савельева. На ваше вчерашнее поведение. Угрозы, оскорбления, превышение полномочий. Собирайтесь. И приведите себя в порядок, на вас лица нет.

Она развернулась и ушла, цокая каблуками. Я вздохнул, встал и поплёлся к кабинету директора.

Кабинет был на втором этаже. Табличка: «Директор школы №3: Косарев Сергей Алексеевич». Косарев? Алексеевич? В памяти вспыхнул образ — парень с белозубой улыбкой, Лёха Косой…

Я постучал.

— Войдите.

Я открыл дверь и замер на пороге. За столом сидел мужчина, не старый. Крепкий, с военной выправкой, коротко стриженный. И лицо. Это лицо я видел тысячи раз. Там, в девяностых. Лёха Косой. Один в один.

— Вениамин Львович? Проходите, садитесь, — директор указал на стул.

Я сел, не сводя с него глаз.

— Что-то не так? — спросил он, заметив мой взгляд.

— Нет. Просто… вы очень похожи на одного человека. Из девяностых. Я его знал…

Директор удивлённо поднял бровь.

— Из девяностых? Вениамин Львович, позвольте спросить: сколько вам лет?

Я замялся. Чёрт. Вениамину на вид не больше тридцати, от силы. А я говорю о временах, когда он ещё пешком под стол ходил.

— Тридцать четыре, — соврал я. — Просто у меня дядя был… Он рассказывал. И фотографии показывал.

— Понятно, — директор кивнул. — Ну, я вас вызвал по поводу жалобы от мамы Савельева. Она утверждает, что вы угрожали её сыну физической расправой. Это правда?

— Нет, — спокойно ответил я. — Я ему перспективы обрисовал. По понятиям. Парень талантливый, но распущенный. Если его не приструнить, сопьётся или сядет. Я таких… на примерах видел.

Директор внимательно смотрел на меня.

— На каких примерах, если не секрет?

— Жизненных, — отрезал я. — Сергей Алексеевич, можно вопрос? Ваше отчество…

— Да, — директор напрягся. — А что?

— Ваш отец Косарев Алексей Викторович? Косой?

Директор побледнел.

— Откуда вы знаете? Это кличка… уличная. Мне мать рассказывала. Вы не могли его знать, вы слишком молоды.

— Я же говорю, — повторил я. — Дядя рассказывал. Он с вашим отцом в баскетбол играл. В молодёжке. А потом… потом время было суровое. Они бригаду сколотили. Но наркотой не занимались, свои темы были… А наркодилеров гоняли только так. Пацаны должны в спортзалах заниматься, а не колоться.

Директор молчал. Я видел, как у него дрогнули желваки.

— Я родился в девяносто шестом, — сказал он наконец. — Через полтора года после того, как… как погиб лучший друг папы. Мой же отец погиб в девяносто восьмом. В разборках. Мать увезла меня сюда, подальше от Москвы, от всего этого. Я вырос здесь. Отца не помню. Только по фотографиям. И по рассказам матери. Она его ненавидела за то, что он выбрал эту жизнь. Но я… я всегда хотел знать, каким он был на самом деле.

Я смотрел на него и молчал. В горле стоял ком. Лёха. Лёха Косой. Мой лучший друг. Его сын сидит передо мной и спрашивает, каким был его отец. А я не могу сказать правду. Потому что я — Веня Коробков, хлюпик-алкоголик.

— Он был хорошим мужиком, — сказал я наконец. — Дерзким, но справедливым. По понятиям жил. Не по воровским, а по человеческим. Друга не предавал. Слабых не трогал. И наркоту ненавидел лютой ненавистью. Так дядя говорил.

Директор вздохнул и посмотрел в окно.

— У нас, Вениамин Львович, большая проблема с наркотиками. Я пытаюсь бороться, но один в поле не воин. Полиция что-то пытается сделать, экипажи по району патрулируют изредка, родители закрывают глаза — у каждого их чадо лучшее, а дети… дети гибнут. Я иногда думаю: что бы сделал мой отец, если бы увидел это?

Я промолчал. Я знал, что бы сделал Лёха. Выжег бы эту заразу калёным железом. И я, Серёга Крест, теперь здесь. В этом теле. В этой школе. Рядом с его сыном. Случайно? Не смешите меня.

— Вы меня услышали, надеюсь, — директор вернулся к тону официального лица. — Жалобу я пока придержу. Но впредь — без крайностей. Школа не казарма.

— Понял, — сказал я и встал. — Разрешите идти, товарищ начальник?

— Идите.

Я вышел из кабинета и направился в туалет. Надо было умыться, привести мысли в порядок.

Там, в дальнем углу, стояли трое пацанов. На вид — класс пятый-шестой. Мелкие совсем. Они сгрудились вокруг чего-то, что светилось и дымилось. Один из них поднёс эту штуку ко рту, затянулся и выпустил облако сладковатого пара.

— Это что за хрень? — рявкнул я.

Пацаны вздрогнули и попытались спрятать устройство за спинами.

— Ничего, Вениамин Львович, — залепетал самый мелкий. — Это… это просто вейп.

— Вейп? — я подошёл и вырвал штуку у него из рук. Повертел. Пластиковая коробочка с кнопкой и прозрачным окошком, внутри жидкость. — И что с ним делают?

— Парят, — прошептал второй.

— Парят? Как в бане? — я поднёс вейп ко рту, нажал кнопку и затянулся.

В горло ударило сладким химическим дымом. Я закашлялся, выпучив глаза. Изо рта повалил пар, как из пробитого радиатора автомобиля. Адская штука.

— Кха! Кха! Ну и дрянь! — я сплюнул в раковину. — Вы этим травитесь⁈ Совсем сдурели⁈

Пацаны вжали головы в плечи.

— Так… — я откашлялся. — Значит, правила новые. Увижу у кого эту хрень — отберу. Второй раз — родителей вызову. Третий — к директору пойдёте. Всё ясно?

— Да, Вениамин Львович…

— А теперь бегом в класс. И чтоб я больше не видел.

Пацанов как ветром сдуло. Я остался один. Посмотрел на вейп в руке. «Ну и дрянь, — повторил я. — Раньше курили „Приму“ и „Беломор“, и то здоровее были, хотя пацанами мы в баскетбол гоняли, не до сигарет нам было. А это — химия сплошная». Я положил вейп на пол, наступил ногой и с хрустом раздавил. Остатки выкинул в мусорное ведро.

Уроки прошли как в тумане. Я больше не орал, не гонял никого. Просто давал задания, смотрел, как они бегают,

После уроков я заперся в тренерской, сел на стул и закрыл глаза. В голове снова всплыло воспоминание. То самое, которое я гнал от себя всё утро.

…Больничная палата школы Олимпийского резерва в Мытищах. Узкая комната на двоих, но вторая койка сейчас пустует. За окном — серое октябрьское небо, моросящий дождь, голые ветки тополей. Я сидел на кровати, вытянув загипсованную ногу, и смотрел в стену. Белая краска, пятно сырости у потолка. Я выучил эту стену наизусть за последние две недели.

Колено распухло, как перезрелая дыня. Порваны крестообразные связки. Врач, пожилой усталый мужик с прокуренными пальцами, сказал без лишних виляний: «Спорт высоких достижений для тебя закрыт, парень. Может, через год-два сможешь бегать, прыгать, но на прежний уровень не вернёшься. Такие травмы не проходят бесследно. Ищи другую профессию». Я слушал его и не слышал. Я всё ещё не верил. Меня должны были позвать в ЦСКА. В сборную. А теперь — «ищи другую профессию».

Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Не плакать. Нельзя. Мужики не плачут. Я смотрел в стену и думал о том, что завтра нужно освободить комнату в общежитии. Квартиры у меня нет. Родителей нет — мать умерла, когда было двенадцать. Отец, вечно пьяный слесарь, исчез где-то на Севере, и с тех пор ни слуху ни духу. Я вырос в интернате, в школе-интернате спортивного профиля, на всём готовом. А теперь я — инвалид, никому не нужный, без жилья, без денег, без будущего. Только костыли в углу и гипс на ноге.

Дверь скрипнула. Я не обернулся — не хотел никого видеть. Думал, санитарка пришла с уколом или уборщица. Но шаги были другие — уверенные, знакомые.

— Здорово, братан.

Я повернул голову. В дверях стоял Лёха. В спортивном костюме «ЦСКА», с сумкой через плечо, взъерошенный, запыхавшийся, словно бежал от самой Москвы. За его спиной маячила тётя Валя, его мать — невысокая, полная, с добрым морщинистым лицом. В руках у неё был пакет с апельсинами и какой-то свёрток.

— Ты чего здесь? — мой голос прозвучал хрипло, будто я не разговаривал несколько дней. — Ты же должен быть на базе ЦСКА. Тебя ж взяли. Тренировки, сборы, всё такое.

Лёха хмыкнул, бросил сумку на пол, подошёл и сел на край моей кровати. Посмотрел на мой гипс, на костыли, потом мне в глаза.

— Да пошли они, — сказал он тихо, но с такой злостью, что я вздрогнул. — Пошли они все, Серёга. ЦСКА, сборная, тренеры эти… Знаешь, что мне их главный сказал, когда узнал, что я к тебе еду? «Выбирай, Косарев: или команда, или твой дружок-инвалид». Я выбрал.

Я смотрел на него и не верил. Он отказался от ЦСКА. От сборной. От всего, к чему мы вместе шли. От карьеры, о которой мечтал с детства. Ради меня. Ради друга, который теперь даже на костылях еле ходит.

— Дурак ты, Косой, — сказал я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Полный дурак. Тебя же в сборную звали. Ты же мог…

— Заткнись, — перебил он. — Без тебя никуда, братан. Мы команда, забыл? Ты и я. Как в том матче со Спартаком. Ты меня нашёл в углу, я забил. Вот и сейчас: ты упал — я тебя подниму. Прорвёмся. Придумаем, как подняться.

Тётя Валя подошла, поставила апельсины на тумбочку, погладила меня по голове, как маленького.

— Не плачь, Серёженька, — сказала она тихо. — Всё образуется. Лёшка у меня упрямый, если что решил — не отступится. Я вам комнату сняла в Южном. У тётки одной, она сдаёт дёшево. Поживёте пока. А там видно будет. Не бросать же тебя одного.

Я не плакал. Не умел. Но в тот момент, глядя на Лёху, на его наглую, упрямую морду, на тётю Валю с её апельсинами, я почувствовал, как внутри что-то ломается — не связки, не кости, а та стена, которую я выстроил вокруг себя после смерти матери. Я не верил, что кто-то может быть рядом просто так, без выгоды. А Лёха доказал обратное.

— Спасибо, — выдавил я. — Тёть Валь, Лёха… Я…

— Не за что, — Лёха хлопнул меня по плечу. — Времена начинаются сейчас такие — суровые. Но мы справимся. Вместе…

Я открыл глаза. Вытер лицо рукавом. Посмотрел на свои тонкие, бледные руки. Руки Вениамина.

— Нет, Серёга, — сказал я вслух. — Ты не случайно здесь. Ты должен помочь. Лёхиному сыну. Этой школе. Этим пацанам. И себе. Может, тогда и грехи замолишь. Больное сердце? Сердце — это мышца, будем тренировать ее, разрулим тут все вопросы…

Я встал, подошёл к окну. В парке, у старого дуба, снова мелькнула тёмная фигура.

«Ничего, — подумал я. — Разберёмся. Лёха бы так и сделал. И я сделаю».

За окном звенел звонок с последнего урока. День заканчивался. Мой второй день в новом мире. И я уже знал, зачем я здесь.

Глава 4

Утро пятницы началось для меня с войны. Но не с наркотой и не с бандитами, а с кофейным аппаратом в учительской. Я человек, переживший три покушения, две ходки в СИЗО и одну клиническую смерть, стоял перед черной пластиковой коробкой с сенсорным экраном и чувствовал себя полным идиотом.

— Вениамин Львович, вы будете наливать или медитируете? — раздался за спиной ехидный голос.

Я обернулся. Молодая девица лет двадцати пяти, в очках с толстой оправой и с идеально уложенными волосами. Англичанка. Вчера я её видел мельком в коридоре, но не запомнил имени. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с выражением лёгкого презрения, какое обычно бывает у московских барышень при виде провинциального родственника.

— Медитирую, — буркнул я. — Наливаю. Кофе хочу. Чёрный. Без этих ваших… пенок.

Девица вздохнула, подошла и ткнула пальцем в экран.

— Вот. «Американо». Без сахара. Крепкий. Нажимайте сюда.

Я нажал. Машина зажужжала, зашипела и выплюнула в пластиковый стаканчик струю чёрной жидкости. Я взял стакан, понюхал. Пахло кофе. Ну, хоть что-то человеческое.

— Спасибо, — сказал я, делая глоток. И чуть не выплюнул. — Это

— В какое время, вы вообще нормальный? Это арабика, Вениамин Львович, — снисходительно пояснила англичанка. — Сто процентов. Хороший кофе. Привыкайте.

— Арабика, — передразнил я. — У нас арабику только в валютных барах подавали. А простые люди наводили растворимый по пять ложек и были счастливы.

Девица фыркнула и отошла к своему столу. Я остался стоять с кислым кофе в руке, размышляя о том, как сильно изменился мир. Раньше кофе был просто кофе. Хлеб был просто хлебом. А теперь везде эти… арабики, латте, капучино. Слова-то какие, язык сломаешь.

В учительскую вплыла Тамара Петровна. Вид у неё был торжественный, как у ведущей на похоронах.

— Вениамин Львович! — провозгласила она. — Напоминаю, что сегодня у нас «День здоровья». Вы должны организовать для пятых-шестых классов «Весёлые старты». Надеюсь, вы подготовились?

Я отхлебнул кислого кофе и кивнул, хотя эту информацию слышал в первый раз.

— Подготовился, Тамара Петровна. Будет им веселье. По-настоящему.

Она подозрительно сощурилась, но ничего не сказала. Развернулась и ушла, цокая каблуками. Я допил кофе, смял стаканчик и отправился в спортзал.

В спортзале уже толпилась ребятня. Пятые и шестые классы, человек сорок мелких, галдящих, бестолковых. Они носились по залу, кидались мячами, визжали и вообще вели себя так, будто их выпустили из клетки. Так же в сторонке мялся мой 9Б. Я встал в центре и рявкнул:

— Смир-р-рно!

Гвалт стих. Сорок пар глаз уставились на меня с испугом и любопытством. Я прошёлся вдоль строя. Дети замерли, боясь пошевелиться.

— Значит, так, пацаны и девчонки, — начал я. — Сегодня у нас «Весёлые старты». Это такая игра, где вы бегаете, прыгаете и вообще показываете, чего стоите. Делимся на две команды. Капитанами будут… — я пробежал глазами по лицам. — Савельев! Ты за старшего в первой команде. А во второй… Громов! Выходи.

Савельев, тот самый наглый кабан, которого я гонял в первый день, вышел вперёд с гордым видом. А вот Громов, щуплый пацан с вечно недовольным лицом и телефоном в руке, даже не пошевелился. Он стоял, уткнувшись в экран, и делал вид, что меня не слышит.

Я подошёл к нему. Остановился в полуметре.

— Слышь, мелкий, — сказал я тихо, так, чтобы слышал только он. — Тебя капитаном назначили. Это честь. А ты в свою коробку пялишься. Не уважаешь, значит?

Громов поднял глаза. В них плескалась смесь наглости и страха.

— Я не хочу быть капитаном, — буркнул он. — Это тупо.

— Тупо? — я усмехнулся. — А в телефоне сидеть не тупо? Ладно. Тогда у меня к тебе другое предложение. Ты сейчас берёшь мяч и бежишь эстафету. Первым. И если пробежишь плохо, я тебе такой «весёлый старт» устрою — до выпускного заикаться будешь. Понял?

Громов сглотнул. Телефон исчез в кармане.

— Понял, — пробормотал он.

— Вот и молодец. Встал в строй.

Я развернулся к остальным.

— Значит, так, мелкота, — я обвёл зал взглядом, уперев руки в бока. — Ща объясню правила, слушайте сюда и не переспрашивайте. Значит, бежите до той скамейки, махом через неё — как через забор от ментов, только ноги не ломайте. Потом ныряете под этого «козла» — как под шконку. Дальше хватаете мяч и кидаете в кольцо. Попал — красава, бежишь обратно, отдаёшь палочку этому… следующему. Не попал — кидаешь ещё, пока не залетит. Поняли, нет? Кто первый закончит, тот и выиграл. Вопросы? Вот и ладно. Савельев, строй своих. Остальные — не стоять столбом, работать! Живо!

Лес рук. Я ткнул пальцем в одну девчонку.

— А что такое «палочку»? У нас палочки нет.

— Палочку дам, — я показал обломок лыжной палки. — Вот. Бежать с ней. Уронишь — поднимаешь и бежишь дальше. Ясно?

Девчонка кивнула. Я хлопнул в ладоши.

— Всё. По местам. Савельев, строй своих. Громов, ты где? Живо!

Началась гонка. Команды орали, подбадривали. Худенький мальчик из команды Савельева, фамилию я не запомнил, споткнулся на ровном месте и рухнул на пол. Колено разбито в кровь. Он заревел, зажимая рану ладошкой. Дети замерли.

Я подошёл, присел рядом. Осмотрел колено — ничего страшного, ссадина глубокая, но кость цела.

— Терпи, казак, — сказал я, доставая из кармана чистый носовой платок (привычка из прошлой жизни, всегда носил с собой). — До свадьбы заживёт. Я в твои годы с переломом играл, и ничего, вырос.

Я ловко перевязал колено, затянул узел. Пацан перестал реветь и смотрел на меня с изумлением.

— Всё, свободен. В следующий раз под ноги смотри. Бегать надо уметь не только быстро, но и аккуратно.

Он кивнул, встал и, прихрамывая, пошёл к скамейке. Я выпрямился и обвёл взглядом зал. Дети смотрели на меня с уважением. Даже Громов.

— Чего встали? — рявкнул я. — Эстафета продолжается! Живо!

И они снова побежали…

После Весёлых стартов я, мокрый как мышь (тело Вениамина по-прежнему было ни к чёрту), поплёлся в столовую. Жрать хотелось зверски. В моё время в школьных столовках кормили просто: гречка с котлетой, компот из сухофруктов, булочка с маком. Всё. Никаких изысков. Но сытно и честно.

Я встал в очередь, взял поднос и уставился на раздачу. То, что я увидел, повергло меня в ступор. На витрине лежали какие-то скрученные трубочки с начинкой, рядом — булки с котлетами, но котлеты были не из мяса, а из чего-то непонятного, похожего на прессованную бумагу. И напитки — в пластиковых стаканах, разноцветные, с трубочками.

— Чего желаете? — спросила повариха, тётка с уставшим лицом.

— А где… гречка? — спросил я.

— Гречки нет, — ответила она, не моргнув глазом. — Пицца-роллы, бургеры с индейкой, смузи.

— Смузи? — я чуть не поперхнулся. — Это что за зверь?

— Фруктовый коктейль, — пояснила повариха. — Полезный. Берите, не пожалеете.

Я взял подозрительную трубочку, булку с бумажной котлетой и стакан с зелёной жижей. Сел за свободный стол. Откусил трубочку — тесто, внутри что-то вроде сыра с помидором. Сойдёт. Бургер — резина резиной, но жрать можно. А вот «смузи»… Я сделал глоток и сморщился. Трава травой. Сладкая, но трава.

— Ну и баланда, — пробормотал я. — В наше время гречка с котлетой была, и все сытые ходили. А это… фуфло какое-то.

— Вениамин Львович! Можно к вам?

— Садись, — кивнул я. — Чего хотел?

Они расселись, разложили свои подносы. Савельев взял такой же бургер, откусил и, жуя, спросил:

— А вы правда в девяностые жили? Вы все время повторяете — вот у нас в 90-х….

Я замер с булкой в руке. Вот так вопрос. В лоб. Я, конечно, жил в девяностые. Только не так, как они думают. Но рассказывать правду нельзя.

— Жил, — осторожно сказал я. — Точнее, дядя мой жил. Много рассказывал.

— А как тогда было? — подал голос второй пацан. — Ну, без интернета, без телефонов. Скучно, наверное?

Я усмехнулся.

— Скучно? Не, пацаны. Скучно не было. Мы во дворах целыми днями пропадали. В футбол гоняли, в хоккей зимой. Стенка на стенку дрались — улица на улицу. До первой крови, без злобы. Кто проиграл — тот уважал победителя. А не то что сейчас — сидите в своих коробочках, друг друга травите в этих… коментах.

Савельев слушал, раскрыв рот.

— А правда, что тогда бандиты были? Ну, в малиновых пиджаках?

Я хмыкнул. Малиновый пиджак. Мой пиджак. В котором меня и положили в девяносто четвёртом.

— Были, — сказал я. — Но среди них разные люди попадались. Кто-то беспредельничал, а кто-то по понятиям жил. Слабых не трогал, за своих стоял. Время было такое — суровое. Выживали как могли.

— А вы… то есть ваш дядя, — осторожно спросил Савельев, — он с бандитами знался?

Я посмотрел ему в глаза. Пацан не юлил, не подкалывал. Ему правда было интересно.

— Знал, — ответил я. — И бандитов, и спортсменов, и простых работяг. И знаешь, что я тебе скажу? Хорошим человеком можно быть в любое время. И плохим тоже. Время не оправдание. Важно, что у тебя внутри.

Савельев задумался. Его дружки притихли. Я откусил ещё кусок бургера и запил зелёной жижей.

В столовую вошёл директор. Сергей Алексеевич Косарев. Он обвёл зал взглядом, нашёл меня и едва заметно кивнул. Я понял: вечером будет разговор.

После уроков я не стал задерживаться. Солнце клонилось к закату, в парке шумели деревья. Я стоял и думал о том, что рассказал пацанам в столовой. О времени, которое не оправдание. О том, что внутри.

— Вениамин Львович.

Я обернулся. Директор стоял в дверях, без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами.

— Сергей Алексеич, — кивнул я.

— Прогуляемся? — он кивнул в сторону парка. — Погода хорошая.

Мы пошли по аллее. Молча. Потом он остановился у старой липы, достал сигареты, закурил. Я встал рядом.

— Вениамин Львович, — начал он, глядя в сторону. — Я вчера долго думал о том, что вы рассказали про моего отца. И про вашего дядю. Вы много знаете. Больше, чем моя мать рассказывала. Она всегда говорила, что отец был бандитом и убийцей. А вы говорите — справедливым.

Я затянулся, выпустил дым в небо.

— Время было такое, Сергей Алексеич. Люди выживали как могли. Твой батя… он не был святым. Но он никогда не трогал простых людей. И наркоту ненавидел. У него принцип был: пацаны должны в зале расти, а не в подвале с иглой. Я… дядя рассказывал.

Косарев посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ваш дядя… он, наверное, был близок с моим отцом. Раз так много знает.

— Ближе не бывает, — сказал я, не вдаваясь в подробности. — Они как братья были. Вместе в баскетбол играли, вместе потом… дела делали.

— Баскетбол, — Косарев усмехнулся. — Мать говорила, отец бредил баскетболом. Хотел в ЦСКА, но что-то не сложилось. Из-за травмы какого-то друга. Вы не знаете подробностей?

Я стиснул зубы. Знал. Ещё как знал. Это была моя травма. Моё порванное колено. Из-за меня Лёха отказался от ЦСКА. Но как рассказать об этом, не выдав себя?

— Знаю, — медленно сказал я. — У друга его, Сергея, связки порвались. На тренировке. Карьера накрылась. И Лёха… то есть Алексей Викторович, отказался от места в ЦСКА. Сказал: «Без него никуда». Такой он был человек. За друга — в огонь и в воду.

Косарев молчал. Я видел, как у него дрогнули желваки.

— Я всегда хотел знать, каким он был, — сказал он наконец. — Мать только ругала его. А мне… мне хотелось верить, что он был не просто бандитом. Что в нём было что-то хорошее. И вот вы подтверждаете.

— Хорошего было много, — тихо сказал я. — Он был настоящим мужиком. Дерзким, но справедливым. По понятиям жил. Не по воровским, а по человеческим. И наркоту ненавидел лютой ненавистью.

Косарев вздохнул и бросил окурок в урну.

— У нас в школе, Вениамин Львович, большая проблема с этой дрянью. Я по вечерам хожу, караулю у парка. Один раз поймал малолетку, сдал полиции — отпустили через день. Говорят, крыша у них.

Я оживился.

— Крыша? Ну, это мы ещё посмотрим, чья крыша крепче. Слышь, Сергей Алексеич, давай сегодня вместе прошвырнёмся по парку. Покажешь мне точки. Заодно побазарим.

Косарев удивлённо поднял бровь.

— Вы хотите помочь? Но это опасно. Вы же учитель, у вас сердце больное…

— Сердце у меня то, что надо, — отрезал я. — Не в сердце дело. Я этих тварей по запаху чую. Так что давай, в десять вечера у старого дуба. Только оденься попроще, как местный алкаш. И телефон оставь — светится на хрен.

Косарев смотрел на меня с сомнением, но в глазах уже горел огонёк. Лёхин огонёк.

— Хорошо, — сказал он. — В десять у дуба.

* * *

В десять вечера я уже стоял в тени старого дуба, в тёмной куртке Вениамина и старых кроссовках. Луна едва пробивалась сквозь облака, в парке было темно и тихо. Только ветер шумел в кронах да где-то вдалеке лаяла собака.

Из-за деревьев бесшумно вышел Косарев. В тёмной ветровке, без телефона, как я и велел. Я одобрительно кивнул.

— Молодец. Тихо ходишь. Где научился?

— В армии научили, — коротко ответил он. — Что дальше?

— Дальше слушай меня, — я перешёл на шёпот. — Не кури — запах слышно за версту. Не свети фонарём. Ходи тихо, как кошка. Смотри под ноги — ветки, листья, не шурши. И главное — если

Косарев кивнул. Мы двинулись вглубь парка.

Парк был старым, заросшим, но аллеи ещё угадывались. Мы шли вдоль ряда дубов, и я то и дело замечал места, где земля была рыхлой, словно её недавно копали.

— Здесь, — шептал Косарев, показывая на корни. — И здесь. И вон там, у клёна. Постоянные точки.

Я наклонялся, осматривал. Да, копали. И не раз. Земля утоптана по бокам, в центре — ямка, прикрытая листьями. Классический тайник для закладки.

Мы дошли до дальнего конца парка, где росли старые лиственницы. И тут я услышал шорох. Замер, поднял руку. Косарев застыл.

Из-за деревьев, метрах в двадцати от нас, появилась фигура. Подросток лет шестнадцати, в тёмной толстовке с капюшоном. Он нервно озирался, потом присел у корней лиственницы и начал копать.

Я хотел рвануть сразу, но Косарев тронул меня за плечо:

— Подождём. Может, ещё кто подойдёт.

Я скрипнул зубами, но остался на месте. Подросток тем временем вытащил из земли маленький свёрток, сунул в карман и уже собирался уходить, как вдруг поднял голову и посмотрел в нашу сторону. Видимо, заметил движение или услышал шорох. Он замер на секунду, а потом бросился бежать.

— Стой! — рявкнул я, срываясь с места.

Тело Вениамина опять подводило. Но я бежал, задыхаясь, спотыкаясь о корни, и не сбавлял темпа. Подросток ловко петлял между деревьями, явно зная здесь каждый куст. Я почти нагнал его у забора, но он юркнул в дыру между прутьями и исчез в темноте.

Я упёрся руками в колени, хватая ртом воздух. Сердце колотилось как бешеное. Подошёл Косарев, тоже запыхавшийся.

— Ушёл, — выдохнул я. — Чёрт. Шустрый, зараза.

— Я его запомнил, — сказал Косарев. — Кажется, из соседнего ПТУ. Завтра пробью.

Я выпрямился, отдышался.

— Ладно. Пойдём глянем, что он там копал.

Мы вернулись к лиственнице. В корнях, под слоем прелых листьев, я нашёл ещё один свёрток — видимо, он не успел забрать. Маленький полиэтиленовый пакетик с белым порошком. Я поднёс его к свету луны и заметил на уголке едва видимый логотип — три точки, расположенные треугольником.

Я замер. Этот знак я где-то видел. Давно. Очень давно. В девяностых? Или уже здесь?

— Что это? — спросил Косарев, заглядывая через плечо.

— Логотип, — медленно сказал я. — Три точки треугольником. Где-то я его уже встречал. Надо вспомнить.

Косарев взял пакетик, повертел в руках.

— Может, в полицию?

— Погоди, — я покачал головой. — Сначала сами разберёмся. Я этих тварей по запаху чую. Они тут не просто так шастают. Это сеть. И мы её порвём. Но сначала надо понять, что за знак.

Косарев посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вениамин Львович, вы странный человек. Но я вам почему-то верю. Завтра я пробью этого парня из ПТУ. И будем думать дальше.

— Добро, — кивнул я. — А сейчас по домам. Завтра тяжёлый день.

Мы разошлись. Я шёл по пустым улицам ночного города и крутил в голове увиденный знак. Три точки треугольником. Где? Где я его видел? В памяти всплывали обрывки: девяностые, какой-то подвал, разговор о партии товара… Нет, не складывалось. Надо выспаться. Утро вечера мудренее.

Дома я принял душ, перекусил и сел на диван. В руке — телефон Вениамина. Я уже немного освоился с этой штукой: тыкать в экран, листать, даже писать кое-как научился. Открыл родительский чат 9 «Б».

Там кипели страсти. Мамаша Савельева строчила гневные сообщения: «Мой ребёнок пришёл с физкультуры грязный и уставший! Что за издевательства над детьми⁈ Вениамин Львович, вы вообще в своём уме⁈»

Я хмыкнул и, тщательно выискивая буквы на экране, набрал ответ:

«Уважаемая. Ваш ребёнок бегал и прыгал. Это называется физкультура. В следующий раз буду выдавать халаты и тапочки. С уважением, В. Л.»

Отправил. Чат взорвался смайликами и комментариями. Кто-то поддержал, кто-то возмутился. Я отложил телефон и уставился в потолок.

Перед глазами встало лицо Косарева. Лёхин сын. Его упрямый взгляд, его желание бороться с наркотой в одиночку.

Я встал, сделал несколько отжиманий от пола. Мышцы ныли, но приятно. Тело Вениамина потихоньку начинало слушаться. Ещё пара месяцев — и я из этого доходяги сделаю если не атлета, то хотя бы крепкого мужика.

Потом лёг, закрыл глаза. И мне приснился баскетбольный матч. Я и Лёха играли против теней. Тени были быстрые, злые, но мы держались. Лёха, как всегда, страховал меня сзади, подбирал мячи, отдавал пасы. И улыбался своей наглой, белозубой улыбкой.

— Давай, братан, — говорил он. — Ты справишься. Я в тебя верю.

Я проснулся в пять тридцать. Как обычно без будильника. Сел на кровати и долго смотрел в стену. Лёха.

— Я справлюсь, — сказал я вслух. — Обещаю.

p.s. от Автора. Продолжение каждый день в 21.00–22.00 Мск!

Глава 5

Проснулся я с трудом. Не так, как обычно — бодрый, готовый рвать и метать. Нет. Сегодня тело Вениамина взбунтовалось. Оно ныло, требовало покоя, подушку под голову и, кажется, сто грамм чего-нибудь горячительного. Я лежал, уставившись в потолок, и впервые за эти дни почувствовал не просто чужое тело, а его волю. Сопротивление. Настоящее, физическое, как будто внутри сидел второй пассажир и орал: «Отвали, мужик, суббота же! Дай поспать!»

— Заткнись, Веня, — прохрипел я вслух. — Мы с тобой не на курорте. Вставай, падла.

Тело не слушалось. Я свесил ноги с дивана, и колени отозвались тупой болью. Вчерашняя пробежка и «Весёлые старты»… Всё это накопилось в мышцах и теперь требовало расплаты. Я сидел, сгорбившись, и чувствовал, как где-то в глубине сознания Веня ноет: «Ну пожалуйста, давай ещё часик. И пивка. У меня в холодильнике где-то было… Сегодня же суббота, а в школе пятидневка…»

— Нет у тебя пивка, — отрезал я. — Я проверял. Вставай, кому говорю.

Заставил тело подняться. Пошёл в ванную, умылся холодной водой, посмотрел в зеркало. Ничего нового. Из отражения на меня все так же глядел бледный, помятый мужик с красными глазами и трёхдневной щетиной.

— Ничего, Веня, — сказал я отражению. — Ты ещё спасибо мне скажешь. Когда из тебя человека сделаю.

Зубная щётка всё та же — облезлая, страшная. Блин, забыл вчера со всеми этими делами и мутками купить новую. Я почистил зубы, натянул спортивный костюм, сунул в карман телефон и бумажник, вышел на лестницу.

Утро было свежее, солнечное. Суббота, город ещё спал. Редкие прохожие, собачники с мелкими шавками, дворник с метлой. Я бежал трусцой, дышал через раз, но не останавливался. В парке, в дальней его части, я ещё в прошлый раз заметил старую спортивную площадку — турник, брусья, покосившаяся скамейка для пресса. Советское наследие, ржавое, но крепкое. То, что надо.

Добежал я до неё, честно говоря, еле живой. Остановился, упёрся руками в колени, отдышался. Сердце колотилось где-то в горле, в глазах плыли круги. «Позор, Серёга, — думал я. — Раньше ты по двадцать раз подтягивался, а теперь до турника доползти не можешь».

Подошёл к перекладине. Подпрыгнул, ухватился. Руки Вениамина были тонкими, слабыми, а ладони мягкими, без единой мозоли. Я повис и попытался подтянуться. Раааааааз. Тело напряглось, задрожало, но вверх не пошло. Я дёрнулся снова — бесполезно. Висел, болтался, как сосиска на верёвке, и матерился сквозь зубы.

— Да что ж ты за мешок с дерьмом, Веня! — рычал я, пытаясь подтянуться хотя бы на сантиметр. — Ты вообще в своей жизни хоть раз на турник залезал⁈ Да кто ж ты такой и кто тебя принял учителем физкультуры в школу! Ох, надо выяснить твое прошлое…

Руки соскользнули. Я рухнул вниз и приземлился ровно на задницу, подняв облако пыли. Боль была не столько физической, сколько унизительной. Я сидел на земле, злой как чёрт.

— Глянь, глянь! Физрук-лошара! Болтается как пенопласт в проруби!

Я поднял голову. На дорожке стояли двое пацанов. Лет по пятнадцать-шестнадцать, одеты в спортивные костюмы, но явно не из нашей школы — я бы запомнил эти наглые рожи. Один — долговязый, с прыщавым лицом и длинными руками, второй — коренастый, с бычьей шеей и маленькими глазками. Они ржали, тыкая в меня пальцами.

— Эй, дядя, ты чё, физрук, а подтянуться не можешь? — крикнул долговязый. — Чему ты детей учишь? Как пятую точку на турнике отбивать?

— Да он вообще не тренер, — подхватил коренастый. — Он лох. Нам с ними играть через неделю, а они даже команду собрать не могут.

Я поднялся и отряхнул штаны. Внутри закипала знакомая холодная ярость. Я уже было открыл рот, чтобы ответить этим щенкам так, как отвечал в девяностые, но тут из-за деревьев вышли ещё двое.

Савельев. И кажется Кузнецов, который в первый день цедил что-то из банки. Они шли молча, в руках у Савельева был баскетбольный мяч. Увидев меня, а потом тех двоих, Савельев нахмурился и остановился.

Долговязый и коренастый тоже заметили их. Смех стих. Повисла напряжённая пауза — как перед дракой. Пацаны смотрели друг на друга набыченно, как молодые петухи перед стычкой.

— Чего надо, Козырь? — спросил Савельев, глядя на долговязого.

— Да так, — протянул тот, — любуемся на вашего тренера. Красавец. Прям суперзвезда спорта больших достижений. На турнике вон как лихо висит.

Савельев шагнул вперёд.

— Вали отсюда, Козырь. Это наш парк. Кузя, подтверди.

Кузнецов молча сжал кулаки.

— Ваш? — хмыкнул коренастый. — С каких пор? Тут вообще-то все гуляют.

Я поднял руку.

— Стоп. Тихо.

Пацаны замерли. Я подошёл к долговязому, встал напротив. Он был выше меня на полголовы, но смотрел с опаской — видимо, чуял что-то. В моих глазах, в том, как я стоял — расслабленно — было нечто, чего он не мог понять, но от чего внутри у него ёкало.

— Слышь, пацан, — сказал я тихо, почти ласково. — Ты меня не знаешь. И слава богу, что не знаешь. Потому что те, кто меня знал раньше… В общем они теперь ведут себя тихо и не высовываются.

Козырь сглотнул, но продолжал набыченно смотреть. Коренастый за его спиной переминался с ноги на ногу.

— Ты щас думаешь: «Чё этот доходяга мне сделает?» — продолжил я, закуривая невидимую сигарету (привычка, пальцы сами сложились). — А я тебе скажу, что сделаю. Ничего. Прямо сейчас — ничего. Но я запомню твою рожу, пацан. И твои слова запомню. Про «лошару» и «пенопласт в проруби». А жизнь, она длинная. И никто не знает, где через год, через два кто окажется и кто кому понадобится. Может, твоя сестра будет у меня учиться. Может, твой батя захочет со мной о чём-то договориться. И вот тогда я вспомню. И тогда мы побазарим по-другому. Ты понял, о чём я?

Козырь молчал. Я видел, как в его глазах мелькнуло непонимание, а потом — смутная тревога. Он не привык к таким разговорам. Он привык, что всё решается здесь и сейчас: либо ты сильнее, либо тебя опускают. А тут ему предлагали какую-то длинную игру, правил которой он не знал.

— Ты кто вообще такой? — выдавил он наконец.

— Я — человек, который видел, как ломаются судьбы из-за одного не того слова, когда потом не могут ответить за свой базар — ответил я. — И поверь, я не хочу, чтобы твоя сломалась. Ты молодой, дерзкий, это хорошо. Но дерзость без ума — это билет в один конец. Я таких пачками провожал. И на зону, и дальше. Так что иди своей дорогой, пацан. И дружку своему скажи: пусть думает, прежде чем пасть открывать.

Я развернулся и пошёл обратно к турнику, не оглядываясь. За спиной повисла тишина. Потом послышались удаляющиеся шаги — Козырь и коренастый уходили, и в их походке уже не было прежней наглости.

Савельев и Кузнецов смотрели на меня круглыми глазами.

— Вениамин Львович, — прошептал Кузя. — Вы… вы где так научились разговаривать?

— Жизнь научила, — ответил я, потирая ушибленный копчик. — Ну, пацаны. Выходит, вы моя крыша. Братва. Заступились за старого физрука.

Савельев хмыкнул, но было видно — ему приятно.

— Да мы просто мимо шли, Вениамин Львович. Увидели этих… Козырь из второй школы, он вечно задирается.

— Из второй? — переспросил я. — А чего он про игру говорил? Какая игра?

Савельев насупился, опустил глаза.

— Да вы как всегда, Вениамин Львович… Вы же никогда с нами не занимались. У нас даже команды нет. Школьная лига Нижнеобнинска, через неделю первый тур. А нас не допустят — комплекта нет, тренировок не было.

— Стоп, — я поднял руку. — Не мороси. Какая лига? Какой Нижнеобнинск? Я тут без

Пацаны переглянулись с недоумением. Кузнецов пожал плечами:

— Город Нижнеобнинск, Вениамин Львович. Вы же тут родились вроде.

— А, ну да, — я спохватился. — Это я так, шучу. Значит, лига. Баскетбол. Сколько школ?

— Шесть, — ответил Савельев. — Играем по кругу, две лучшие команды весной едут на область. Но у нас… у нас только я играю нормально. И Кузя ещё. Всё.

— И всё? — я усмехнулся. — А я на что? Я, может, лучший тренер по баскету в этом вашем Нижнеобнинске. И вообще… я почти в сборную Союза попал в восьмидесятых. Если бы не травма…

Повисла пауза. Савельев уставился на меня со странным видом, казалась, что он уже готов был вызывать санитаров из дурки.

— Вениамин Львович… А вы в каком году родились?

Я осёкся. Чёрт. Опять прокололся. Восьмидесятые, сборная Союза… Вениамина в восьмидесятых еще скорее всего и в проекте не было.

— Ладно, пацаны, — я махнул рукой. — Это я чего-то заговариваюсь. Неудачно упал с турника, в голове помутилось. Короче. Команда будет. Вы агитируйте народ, в понедельник после уроков жду всех в спортзале. Кто хочет играть — милости просим. Кто не хочет… Заставим.

Савельев оживился.

— Правда? Вы серьёзно?

— Серьёзней некуда. Я за свои слова отвечаю и на ветер их не бросаю.

Кузнецов вдруг улыбнулся — впервые за всё время.

— А вы знаете, Вениамин Львович… Савельев в баскетбол хорошо играет. Он мне все уши прожужжал про какой-то фильм, «Движение вверх». Про то, как наши в семьдесят втором американцев обыграли.

Я замер. Семьдесят второй. Мюнхен. Три секунды. Белов. Я когда ещё пацаном был, кажется в восьмидесятом году, смотрел по чёрно-белому телевизору повтор той игры, и у меня дух захватывало.

— «Движение вверх», — медленно повторил я. — Это кино такое? Про тот финал?

— Ну да, — кивнул Савельев. — Там ещё Машков играет тренера. Классный фильм, я раз пять смотрел. Хотите, покажу? У вас в школе в тренерской проектор есть, помните.

— Проектор, — я действительно вспомнил, что видел в тренерской какую-то коробку. — А плёнку куда вставлять?

Пацаны переглянулись.

— Какую плёнку? — спросил Кузнецов. — Там просто провод от компа. Включаешь — и на экране картинка.

— А, ну да, — я кивнул, хотя ничего не понял. — Провод. Конечно. Ладно, пошли, покажете своё кино. Заодно посмотрим, что за игра такая, баскетбол. А то я уж забывать начал.

Мы двинулись к школе. У входа, как всегда, торчал Михалыч. Он сидел в своей каморке, пил чай и смотрел в экраны.

— О, Венёк! — обрадовался он. — А я думал, в субботу никого не будет. А ты с пацанами.

— Пустишь? — кивнул я.

— Да без проблем, — Михалыч махнул рукой. — Вы люди свои. Проходите.

Мы зашли в тренерскую. Савельев распутал какие-то провода, включил компьютер и нажал кнопку на проекторе. На стене, где висел белый экран, загорелась картинка. Я сел на стул и приготовился смотреть.

Фильм начался. Яркая, чёткая картинка, какой я никогда в жизни не видел. Не то что наши старые видаки с рябью и помехами — здесь всё было как живое. Актеры, декорации, та эпоха… Я смотрел и не мог оторваться. Тренер, его конфликт с чиновниками, пацаны, которые сначала не верили в себя, а потом стали командой. И игра. Финальная игра с американцами. Эти три секунды, которые тянулись вечность.

Я смотрел и видел не кино. Я видел нас с Лёхой. Тот самый матч со «Спартаком», когда мы вырвали победу на последних секундах. Лёха, который забил решающий бросок. Палыч, который орал в раздевалке. И лица тех двоих из ложи ЦСКА.

Экран погас. Пошли титры. Потом картинка пропала. А я сидел, не двигаясь, и пялился в белую стену еще минутпять. В горле стоял ком. Глаза щипало. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

— Вениамин Львович? — голос Савельева донёсся как сквозь вату. — С вами всё нормально?

Я моргнул. Сглотнул. Вытер глаза рукавом, надеясь, что в полутьме тренерской пацаны ничего не заметили.

— Нормально, — хрипло сказал я. — Вот это я провис. Как пацан, честное слово. Кино, блин.

Парни переглянулись, но ничего не сказали. Я откашлялся и спросил, чтобы перевести тему:

— Это что вообще за штука была? Ну, откуда кино показывали?

— Онлайн-кинотеатр, — сказал Кузнецов. — Сайт такой. Там всё есть.

— Он… чего?

— Он-лайн. Кинотеатр. Ну, типа Ютуба, только наш, российский. Ютуб блокнули. Вы что, не знаете?

— Знаю, — соврал я. — Просто название забыл. А как вы эту бандуру включили? Пароль какой?

— Так у вас пароль везде «один-два-три-четыре-пять-шесть», — хмыкнул Савельев. — И здесь, и на ноуте домашнем. Вы нам сами говорили, когда мультики включали.

Я кивнул, делая вид, что так и должно быть. 123456. Онлайн-кинотеатр. Запомним.

В кармане зазвонил телефон. Я вздрогнул, вытащил вибрирующий аппарат. На экране: «Сергей Алексеевич Косарев».

— Всё, пацаны, — я встал. — Домой. Задание на понедельник ясно? Агитация, народ собирать. Всё, свободны.

Они вышли, а я нажал зелёную трубку.

— Слушаю, Сергей Алексеич.

— Вениамин Львович, — голос директора был напряжённым. — Я пробил того парня. Закладчика. Он учился в нашей школе до девятого класса. Поэтому я его и узнал тогда в парке. Сейчас ему девятнадцать. Денис Кротов, кличка Крот. Живёт с матерью на Первомайской. В парке бывает почти каждую ночь. Сегодня будем брать?

— Будем, — ответил я без колебаний. — Время?

— В десять вечера. У старого дуба.

— Добро. Готовься, Серёга. И это… без самодеятельности. Встретимся, обмозгуем план.

— Понял. До вечера.

Я отключился и сунул телефон в карман. Посмотрел на тёмный экран, где только что гремел финал Мюнхена. Вспомнил Лёху. Вспомнил, как он говорил: «Мы команда, Крест. Ты и я».

— Ничего, Лёха, — прошептал я в пустоту. — Мы и сейчас команда. Я твоего сына не брошу. И пацанов этих. Прорвёмся.

Я вышел из тренерской, кивнул Михалычу и направился домой. На улице желудок напомнил о себе громким, требовательным урчанием. Я замер. Блин. Я же сегодня вообще не жрал. Утром — только вода, потом пробежка, турник, кино это… Организм Вениамина, и без того хилый, сейчас, кажется, готов был сожрать сам себя.

— Ладно, — пробормотал я. —

Я вспомнил, что по дороге от школы к дому видел какое-то большое здание с панорамным остеклением и светящейся вывеской. Магазин, значит. Хотя, кто его знает уже. Ну да ладно, разберёмся.

Я свернул за угол и через пять минут стоял перед входом в супермаркет. Стеклянные двери сами разъехались в стороны, и я вздрогнул. Автоматические. Привыкай, Серёга, тут всё такое, двадцать первый век.

Внутри было светло и пахло выпечкой так, что рот непроизвольно наполнился слюной. Я взял корзину — пластиковую, лёгкую, удобную, не то что наши советские авоськи — и двинулся вдоль рядов. Глаза разбегались. Полки ломились от еды: колбасы, сыры, йогурты, какие-то батончики в ярких обёртках. Я шёл и вертел головой, как деревенский дурачок на ярмарке.

Но первым делом — зубная щётка. Я нашёл стеллаж с гигиеной и уставился на ассортимент. Щётки были разноцветные, с разной щетиной, с резиновыми вставками, с батарейками, которые, видимо, сами зачем-то жужжат, идиотизм. Я взял самую простую, синюю, без наворотов. В моё время щётка была деревянная с натуральной щетиной, и ничего, все с зубами ходили.

Потом — еда. Я набросал в корзину черного хлеба, яиц, какой-то фарш, пакет гречки (хоть что-то знакомое) и, поколебавшись, банку консервированной сайры. Когда проходил мимо горячих и фантастически ароматно пахнущих булок, Веня внутри меня буквально заорал «Дай, дай, дай!».

— Пошел на фиг, — проворчал я. — Одни дрожжи и углеводы, сердце надо беречь.

Бабулька сзади меня остановилась, подозрительно зыркнула и шустро поковыляла в другую сторону.

А дальше меня ждал сюрприз. На кассе, думал, расплачусь картой — принцип был уже примерно понятен. Но когда я подошёл к выходу из торговой зоны, то увидел, что обычные кассы с тётками были закрыты, а работали только железные будки с экранами — кассы самообслуживания (именно так гласила табличка над ними). Я остановился как вкопанный.

— Это ещё что за хрень? — пробормотал я, разглядывая агрегат.

Рядом стояла девушка в форменной жилетке и скучающе смотрела в телефон.

— Девушка, — обратился я. — А где кассир?

— Самообслуживание, — не поднимая глаз, ответила она. — Вон, на экране всё написано. Сканируете все товары, потом оплачиваете картой.

Я уставился на экран. Там мигала надпись: «Начните сканирование». И картинка — как прикладывать пистолет странной формы к товару и стрелять красным лучом в полосатый код.

— Ну, попробуем, — вздохнул я.

Я взял щётку, поднёс к лучу. Писк. На экране высветилось: «Щётка зубная — 89 ₽». О, работает. Я воодушевился и начал по очереди расстреливать остальные покупки. Хлеб — писк. Яйца — писк. Гречка — писк. Всё шло гладко, пока я не дошёл до сайры.

Я попытался «отсканировать» банку — молчок. Ещё раз — молчок. Я начал водить банкой туда-сюда, тыкать ею в экран, материться шёпотом. Автомат молчал, как партизан.

— Мужчина, вы что делаете? — ожила девушка в жилетке. — Штрих-код к сканеру подносите. Вот сюда.

Она ткнула пальцем в красное окошко на аппарате. Я нашёл на банке полоски, приложил — писк! «Сайра — 199 ₽».

— Спасибо, — буркнул я. — А теперь платить как?

— Карту вон туда приложите, — она махнула в сторону терминала.

Я достал карту, приложил. Терминал задумался, потом выдал: «Приложите карту повторно». Я приложил ещё раз — «Ошибка. Попробуйте другую карту».

— Да что ж ты бука такая! — рыкнул я.

Девушка вздохнула, подошла, взяла мою карту, приложила сама — и о чудо, аппарат пискнул и выдал чек.

— Спасибо за покупку, — равнодушно сказала она и вернулась к телефону.

Я схватил пакет с продуктами и почти бегом покинул магазин. На улице перевёл дух. Пот градом катился по лицу, как после бешенной игры в баскетбол.

— Ну и цирк, — выдохнул я. — В девяностые проще было: пришёл, дал деньги, получил товар. А тут — сканеры, штрих-коды, самообслуживание… Скоро, наверное, вообще роботы вместо людей будут работать.

Дома я сварил гречку, пожарил яичницу и открыл сайру. Сел за стол и впервые за долгое время поел нормально, по-человечески. В начале девяностых мы с Лехой поднялись и могли позволить себе есть икру ложками, но привычка спортивного режима нас не отпускала, да нам так было и проще. Греча — наше все! Сытость приятно разлилась по телу. Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза. До вечера оставалось несколько часов. Надо было отдохнуть.

Глава 6

В начале десятого я уже стоял у старого дуба, сунув руки в карманы ветровки Вениамина, и прислушивался к шорохам парка. Сентябрьский вечер быстро терял дневное тепло, ощутимо похолодало. В прошлой жизни я такие вечера проводил либо в зале с мячом, либо в машине с Лёхой, ожидая, пока «клиент» выйдет из подъезда.

Со стороны центральной аллеи послышались шаги. Я обернулся — Косарев. Он подошёл, встал рядом, одетый в тёмную кофту с капюшоном, закрывающим голову, как я велел. Молодец, парень, впитывает науку.

— Не опоздал? — шёпотом спросил директор.

— Впритык, — ответил я так же тихо. — Садись, Серёга, рисовать буду.

Я присел на корточки, подобрал с земли сухую ветку и начал чертить на утоптанной земле план парка. Луна ещё не взошла, но глаза уже привыкли к сумраку.

— Значит, смотри сюда, — я ткнул веткой в центр схемы. — Это наш дуб. Вот здесь центральный вход в парк, вот здесь — боковая дорожка от жилых домов, где любят местные алкаши сидеть. А вот тут, — я прочертил линию влево, — место, где вчера он копал. Отсюда до него метров семьдесят, но кусты жидкие, просматриваются.

Косарев кивнул, внимательно следя за веткой.

— Ты сидишь у лиственницы, вон за теми кустами шиповника. Я проверял — там яма старая, как окоп, тебя не видно, а ты видишь и лиственницу, и подход с тыла. Запасной вход в парк — вон там, у покосившегося забора, видишь?

— Вижу.

— Крот — пацан битый, но нервный. Он не полезет через забор, потому что боится спалиться. Он зайдёт либо через центральный, либо с тыла. С центрального я его увижу первый, с тыла — ты. Главное — не дёргаться раньше времени. Ждём, пока эта падла не достанет товар. Как только пакет у него в руке — он наш. Берём вдвоём, аккуратно, без шума и пыли. Никаких

Косарев снова кивнул. Я поднялся, отряхнул колени.

— Вопросы?

— А если он с дружками придёт?

— Не придёт. Он вчера один шарился. Закладчики — народ осторожный, лишние глаза им не нужны. Да и Крот, судя по всему, не дурак — чем меньше народу знает точки, тем целее товар.

Сергей Алексеевич помолчал, потом спросил:

— А если он вооружён?

— Нож, может, и есть. Но поверь, пацан с ножом, который не умеет им пользоваться, опасен только для себя. Главное — не дать ему размахнуться. Но до этого не дойдёт. Крот — не боец, он крыса норная, повидал я таких достаточно, поперёк горла они у меня. Увидит двоих взрослых мужиков — обоссытся и побежит. Вот тут мы его и возьмём.

Я хлопнул Косарева по плечу.

— Всё, расходимся. Телефон на беззвучный звонок же можно поставить? Покажи мне как, что-то я туплю. Экраном в темноте не светить, а то будем тут как последние лошары всю ночь сидеть потом.

Косарев кивнул и бесшумно двинулся к своей позиции. Я же обошёл дуб, нашёл густой, нависающий над тропинкой куст, и залез в него, как медведь в берлогу. Ветки царапали лицо, но это ерунда. Я устроился поудобнее, вытянул гудящие ноги и приготовился ждать.

Ждать я умел. В девяностые мы часами сидели в машинах, караулили должников, конкурентов, иногда — ментовские хвосты. Это было похоже на рыбалку, только вместо рыбы — двуногие, и наградой, конечно, была не уха. Но сейчас я сидел в кустах, дышал сырым воздухом и вспоминал совсем другое. То, что случилась сегодня днём. В квартире. С ноутбуком.

Дома после супермаркета я, наевшись гречки с сайрой, уставился на чёрный прямоугольник ноутбука, лежащий на столе. Хотел же вздремнуть, но передумал. Пароль «один-два-три-четыре-пять-шесть», Савельев не обманул. На экране появилась какая-то картинка с горами и озером, а по бокам — разноцветные квадратики с непонятными значками.

— Ну, Веня, давай знакомиться с твоим хозяйством, — пробормотал я и потянулся к панели под клавиатурой. В голливудских фильмах, которые я видел ещё в девяностых по видаку, герои водили пальцем по такой штуке, и стрелочка на экране двигалась. Но там ноутбуки были размером с чемодан, на таком можно было жить месяц на курорте, как на раскладушке. А этот — тонкий, лёгкий, и панель какая-то гладкая, без кнопок.

Я осторожно провёл по ней пальцем. Стрелочка дёрнулась и замерла. Я провёл ещё раз — она поползла в угол. Я чертыхнулся, попытался нажать на квадратик с изображением конверта — стрелочка соскользнула, и я случайно задел какой-то фиолетовый круг в углу экрана.

В квартире раздался громкий, чёткий, совершенно живой женский голос:

— Добрый вечер! Давайте я вам помогу?

Я подпрыгнул на стуле, чуть не опрокинув ноутбук на пол. Сердце ухнуло в пятки. Я завертел головой, ища источник звука. В комнате никого. Только я и эта плоская штука.

— Ты кто⁈ — рявкнул я в пустоту, чувствуя себя полным идиотом.

— Я ваш онлайн-ассистент и помощник. Моё имя Марфа, — голос звучал из ноутбука. Спокойный, вежливый, с лёгким металлическим оттенком. — Чем могу быть полезна?

Я уставился на экран. Там, в уголке, мерцал фиолетовый круг.

— Марфа? — переспросил я. — Это что, имя такое?

— Моё имя выбрано разработчиками как наиболее благозвучное и ассоциативно приятное для русскоязычных пользователей. Вы можете изменить его в настройках.

— Настройки, — фыркнул я. — А ты вообще кто? Живая? Или машина, как Терминатор?

— Я голосовой помощник на базе искусственного интеллекта. Моя задача — помогать вам в решении повседневных вопросов: поиск информации, управление устройствами, планирование, развлечения.

Я потёр переносицу. Искусственный интеллект. Звучало как ругательство. В моё время про такое только в фантастических фильмах показывали. Значит, я был прав, это что-то вроде Терминатора. Выходит, в фильме предсказали будущее.

— Ладно, Марфа, — сказал я, откидываясь на спинку стула. — А ты по понятиям живёшь или как?

— Я функционирую в соответствии с заложенными алгоритмами и правилами безопасности. Мои действия регулируются пользовательским соглашением.

— Ага, значит, по бумажке живёшь, как бюрократка, — я усмехнулся. — Ну и чем ты можешь помочь такому фраеру, как я?

— Я могу найти ответ практически на любой вопрос, включить музыку или фильм, напомнить о встречах, заказать еду, вызвать такси, рассказать прогноз погоды, поставить будильник и многое другое. Что именно вас интересует?

— Меня интересует, как ты в этой коробке помещаешься, — я постучал пальцем по экрану. — Там тесно небось?

— Я не нахожусь внутри устройства. Я облачная программа, мои вычислительные мощности распределены по кластерам.

— По каким ещё кластерам? — я нахмурился. — Это что-то типа общака?

Пауза. Потом голос, всё такой же ровный:

— Кластер — это группа специализированных компьютеров, предоставляющих вычислительные ресурсы и услуги другим компьютерам по сети для общего доступа. Возможно, в вашем понимании это действительно общак.

Я хмыкнул. Прошло больше тридцати лет, напридумывали заумных словечек, а жизнь то она простая, все по понятиям, как их не назови по-новому.

— Ладно, Марфа, проехали. Скажи лучше, ты музыку можешь включить? Ну, как радио?

— Да, конечно. Какой жанр или исполнителя вы предпочитаете?

Я задумался. Музыка в этом мире была для меня тёмным лесом. Я помнил только «Ласковый май», «Мираж» и Высоцкого. Но просить такое у этой железной бабы было стыдно.

— Включи что-нибудь… современное. Что сейчас слушают. Самое популярное. Чтоб я в теме был.

— Выполняю. Включаю трек, занимающий первую строчку в чарте стриминговых платформ на этой неделе.

Из динамиков ноутбука что-то бахнуло. Бах-бах-бах — ритмичный бит, от которого у меня чуть перепонки не лопнули. А потом влупил голос — молодой, наглый, с автотюном, от которого уши сворачивались в трубочку:

«…за деньги — да, за деньги — да, твоя любовь — вода, вода, вода…»

Я замер. Потом резко захлопнул крышку ноутбука. Музыка оборвалась. В комнате повисла звенящая тишина.

— Оххх, — выдохнул я. — Раньше за такое… А теперь это, значит, хит.

Я потряс головой, отгоняя наваждение. Нет, с музыкой я пока завязываю. Но мысль о том, что эта Марфа может включать кино, засела в голове.

Я снова открыл ноутбук. Экран засветился.

— Марфа! — позвал я.

— Слушаю, — мгновенно отозвалась она.

— А кино можешь включить? Ну, фильм. «Движение

— Да, конечно. Фильм «Движение вверх», 2017 год. Включаю?

— Давай, — я откинулся на спинку, приготовившись смотреть.

На экране появилась заставка, побежали титры. Я посмотрел на настенные часы. Половина девятого вечера. Через полтора часа встреча с Косаревым.

— Стоп! — крикнул я. — Марфа, отставить кино! Некогда.

— Воспроизведение остановлено, — бесстрастно сообщила Марфа.

Я вздохнул, закрыл крышку ноутбука и поднялся. Пора было собираться в парк. Но по дороге в прихожую я всё ещё слышал в голове этот дурацкий мотив: «да, да, да, вода-вода». И ругался про себя последними словами.

Вот и сейчас, сидя в кустах, я вдруг снова услышал этот трек. Нет, не в ушах — в памяти. Он вцепился в мозг, как клещ, и не отпускал. «Твоя любовь — вода, вода, вода…». Черт, да я напеваю его сам уже пять минут! Скрипнул зубами и тихо, но с чувством выругался в темноту:

— Твою мать, а! Привязалась же паскуда…

Карман завибрировал. Я вытащил телефон, прикрыл экран ладонью, чтобы свет не выдал, и нажал принять.

— Вениамин, — шёпот Косарева в динамике. — У вас всё нормально? Я слышал какой-то шум с вашей стороны. Ругался кто-то.

Я мысленно отчитал себя последними словами. Вот балбес, спалил позицию из-за дурацкой песни, хорошо, что Крот еще не появился.

— Нормально, Серёга, — прошептал я в ответ. — Это я так, сам с собой. Вспомнил кое-что.

— Что вспомнили?

Я помялся, но потом решил — почему бы и нет.

— Слышь, Серёга, а ты Марфу знаешь? Ну, эту… ассистентку…

— Конечно, знаю. А что?

— Она мне сегодня музыку включила. Современную. Ну, типа хит. А я там слова разобрал… «За деньги да», представляешь? Раньше за такое базар отвечать надо было, а теперь поют на всю страну.

В трубке повисла пауза. Потом Косарев издал странный звук — то ли кашель, то ли смешок.

— Вы серьёзно, Вениамин Львович?

— Серьёзней некуда. Я ей говорю: включи, говорю, что сейчас слушают. А она мне — вот, пожалуйста. Я чуть не оглох. А ещё она сказала, что Алла и Филя расстались, фуфло мне прогнала? Ты не в курсе?

— Какая Алла? Какой Филя? — голос Косарева стал растерянным.

— Ну, Марфа сказала. Я думал, ты знаешь, вы же тут все в теме.

Пауза. Потом из трубки донёсся уже не сдавленный смешок, а самый настоящий смех. Косарев ржал, стараясь делать это тихо, но я слышал, как он давится и фыркает.

— Вениамин Львович… — выдавил он сквозь смех. — Вы… вы не перестаёте меня удивлять. Алла и Филя… Они развелись вроде ещё в две тысячи пятом.

Косарев больше не мог сдерживаться и заржал почти в полный голос. Я почувствовал, как у меня запылали уши. Позор. Полный позор.

— Спасибо, Вениамин Львович. Вы не представляете, как вовремя. А то я тут сижу в кустах, нервничаю, а вы мне такой сюрприз. Прям разрядили обстановку. Вы большой психолог.

— На здоровье, — буркнул я. — Рад, что повеселил.

Косарев отсмеялся и вдруг спросил уже серьёзно, почти шёпотом:

— Вениамин Львович, можно вопрос? Почему я вас раньше таким не замечал? Вы же год у нас работаете. Были замкнутые, тихие, слова лишнего не скажете. Я знал, что выпиваете часто, жалел вас даже. А сейчас… разговариваете совсем по-другому. Я понимаю, вы много времени с дядей проводили, набрались от него всего этого. Но за прошлый год вы и пары предложений не произнесли. Что изменилось?

Я стиснул зубы. Вот так вопрос. В лоб. Что я мог ответить? Правду? «Понимаешь, Серёга, я вообще-то не Веня, а Серёга Крест, твой покойный батя был моим лучшим другом, а теперь я в теле этого алкаша пытаюсь разгрести твои проблемы». Нет, нельзя.

— Мммм, ага, — только и выдавил я.

Косарев, к счастью, не стал допытываться. Вместо этого он вдруг спросил:

— Вениамин Львович, а ваш дядя… он когда-нибудь жалел о том, что выбрал такую жизнь?

Я замер. В горле встал ком.

— Жалел, — сказал я наконец хрипло. — Каждый день жалел. Но сделанного не воротишь. Можно только искупить. Вот как сейчас.

— В смысле «сейчас»? — не понял Косарев.

Но я уже не слушал. Краем глаза я заметил движение у лиственницы. Тёмная фигура в толстовке вынырнула из-за деревьев и остановилась у корней. Крот.

— Отбой! — прошипел я в трубку и сбросил звонок.

Сердце застучало быстрее. Я напрягся, готовясь выскочить из кустов. Крот — щуплый, невысокий парень в той же самой одежде, что и вчера, — нервно озирался по сторонам. Луна как раз вышла из-за облаков, и я видел его довольно чётко. Он достал из кармана телефон, навёл на землю у корней и сделал несколько снимков со вспышкой. Я мысленно выругался: вот дурак, палит себя. Но, видимо, так требовал «бригадир» — фотоотчёт, чтобы «клиенты» могли потом найти.

Крот убрал телефон, присел на корточки и начал разгребать листья. Как только он вытащил небольшой свёрток из кармана, я выскочил из кустов

— Стоять, Крот! — рявкнул я, бросаясь к нему.

Парень вздрогнул, выпрямился и на долю секунды замер, как кролик перед удавом. А потом рванул в сторону, прямо на Косарева, который уже выходил из-за шиповника. Крот заметил его, затормозил, метнулся влево, к забору. Я бежал наперерез, хромая и матерясь про себя. Тело Вениамина опять подводило, но я закусил губу и прибавил ходу.

Крот был шустрым, но я знал, куда он побежит. К дыре в заборе, через которую ушёл вчера. Я срезал угол, перепрыгнул через поваленное дерево и, когда он поравнялся со мной, бросился в ноги. Подсечка — старая добрая подсечка, которую я сотни раз отрабатывал на тренировках. Нога Вениамина не послушалась до конца, вышло коряво, но сработало: Крот запнулся, взмахнул руками и рухнул лицом в листву.

Я навалился сверху, прижимая его к земле. Парень забился, пытаясь сбросить меня, но я вцепился мёртвой хваткой. Косарев подоспел через секунду, схватил Крота за руки и заломил их за спину.

— Пустите! — завизжал Крот. — Я ничего не делал! Я гулял! Отпустите, я буду кричать!

— Заткнись, фраер, — прохрипел я ему в ухо, всё ещё лёжа на нём сверху. — Сейчас разберёмся, что ты тут делал. Дёрнешься — руку сломаю. Понял?

Крот затих. Я держал его крепко, но парень, видимо,

Боль прострелила ногу до самого бедра. Я взвыл, но рук не разжал, наоборот — вцепился ещё крепче, вдавливая его в землю. Перед глазами поплыли красные круги, но я держал. Косарев, матерясь, навалился сверху и окончательно скрутил парня, зафиксировав руки ремнём от своих брюк.

Я скатился с Крота и сел на землю, держась за колено. Боль пульсировала, нога не гнулась. Вениаминово колено, и без того слабое, теперь, кажется, окончательно вышло из строя.

— Вениамин Львович, вы как? — Косарев, тяжело дыша, смотрел на меня с тревогой.

— Нормально, — выдавил я, стиснув зубы. — Пройдёт. Не в первый раз.

Косарев достал телефон и уже хотел набрать номер, но я перехватил его руку.

— Стой. Мусора подождут.

— В смысле? — он уставился на меня. — Мы же договорились: берём с поличным и сдаём полиции.

— Сдадим, — я поморщился, потирая колено. — Но сначала допросим. У этого нехорошего человека наверняка крыша есть. И если мы его сейчас ментам сдадим, он выйдет через день и продолжит. А мы останемся с носом и с дырой в затылке от его дружков. Надо узнать, кто за ним стоит, где товар берёт, кому сдаёт. Тогда и мусорам будет что предъявить, а не просто «молодой человек гулял с пакетиком».

Косарев заколебался. Я видел, как в нём борются законопослушный директор школы и сын Лёхи Косого.

— Кеша, — тихо сказал Косарев, глядя в сторону. — Полгода назад. Тихий мальчик, учился в восьмом. Хорошист, рисовал хорошо. Нашли в подвале с передозом. Мать до сих пор в церковь ходит, свечки ставит. Я тогда клялся, что найду тех, кто ему эту дрянь продал. И ничего не сделал.

Он проглотил ком в горле и посмотрел на меня.

— Хорошо. Допросим. Но без крайностей, Вениамин Львович. Я не хочу, чтобы нас самих допрашивали, а потом посадили.

— Не посадят, — я с трудом поднялся на ноги, опираясь на ствол дерева. — Мы просто поговорим. По душам. А там пусть сам решает, что ему дороже — свобода или молчание. Тащи его.

Мы подняли Крота на ноги. Он уже не дёргался, только трясся и шмыгал носом. Я взял его за локоть, нащупал болевую точку у сгиба — старый приём, которому меня научил один знакомый самбист ещё в юности. Крот дёрнулся, попытался вырваться, и я чуть надавил. Парень выгнулся вперёд и застонал:

— Ууу, больно! Понял, всё понял, не надо!

— Вот и молодец, — похвалил я. — Шагай ровно, не дёргайся. Будет больно — скажешь, я ослаблю. А пока терпи.

Мы двинулись к школе. Я сильно хромал, опираясь на Крота, как на костыль. Косарев шёл с другой стороны, держа парня за вторую руку. Ночной город был тих и пуст, только редкие фонари отбрасывали жёлтые круги на асфальт.

У дверей школы я остановился.

— Охранника надо отвлечь. Нечего ему видеть лишнего. Михалыч там?

— Нет, — покачал головой Косарев. — Михалыча сменили в ночь. Сейчас Иван Петрович дежурит, пенсионер, глуховат, но любопытен.

— Стучись, скажи, что мимо шёл, увидел свет в кабинете географии или окно открыто. Пусть сходит проверит. А я пока этого заведу.

Косарев кивнул, подошёл к двери и нажал кнопку звонка. Через минуту за стеклом появился пожилой охранник в форменной куртке, щурясь, вгляделся в лицо директора и открыл.

— Сергей Алексеевич? Что-то случилось?

— Иван Петрович, я мимо проходил, смотрю — в кабинете географии окно вроде открыто. Сходите проверьте, пожалуйста. Я покараулю тут.

Охранник, ворча что-то про сквозняки и забывчивых учителей, взял фонарик и потопал вглубь школы. Как только его шаги стихли, я кивнул Косареву, и мы быстро заволокли Крота внутрь, протащили по коридору до тренерской и заперлись изнутри.

Косарев вернулся к входной двери как раз вовремя: Иван Петрович уже возвращался.

— Всё закрыто, Сергей Алексеевич. Показалось вам.

— Ну и хорошо, — улыбнулся директор. — Я тогда пройду к себе, поработаю немного с документами.

— Дело хозяйское, — охранник зевнул и ушёл в свою каморку.

Косарев запер входную дверь на засов и быстрым шагом направился в тренерскую.

В тренерской горела тусклая лампа под потолком. Крот сидел на стуле посреди комнаты, со связанными за спиной руками, и трясся, как осиновый лист. Я, прихрамывая, ходил вокруг него, разминая больное колено. Косарев встал у двери, скрестив руки на груди, и молча наблюдал.

Я остановился перед Кротом, достал из его кармана свёрток, развернул. Внутри был знакомый полиэтиленовый пакетик с белым порошком, на уголке — тот же логотип: три точки, расположенные треугольником.

— Значит так, Денис, по кличке Крот, — начал я тихо, но так, чтобы каждое слово отдавалось у него в мозгах. — Ты пацан молодой, жизнь у тебя впереди. А ты в дерьме по уши. И с каждой минутой тонешь всё глубже. Сейчас я задам тебе несколько вопросов, и от твоих ответов зависит, выйдешь ты отсюда на своих двоих или поедешь в обезьянник с полным набором статей. Ты меня понял?

Крот судорожно кивнул.

— Первое: кто тебя на это подписал? У кого товар берёшь? Имя, кличка, адрес, телефон.

Парень молчал, кусая губы.

— Второе: что значит эта метка? Три точки треугольником. Чья это сеть?

Крот опустил голову, плечи его затряслись.

— Третье: что ты знаешь о школе и о нас с Сергеем Алексеевичем? Тебе про нас говорили? Кто и что?

Парень всхлипнул.

— Я не могу… Они меня убьют. И маму… Она болеет, у неё сердце…

Я присел перед ним на корточки, заглянул в лицо.

— Слышь, Денис. У меня тоже мама болела. Я её в двенадцать лет похоронил. И знаешь, что я тебе скажу? Твоя мать, если узнает, чем ты занимаешься, не от сердца умрёт. От горя. Ты этого хочешь?

Крот замотал головой, по щекам потекли слёзы.

— Тогда рассказывай. Всё как есть. И я даю слово: матери твоей ничего не скажу, если ты завяжешь и будешь под моим присмотром. Менты тоже не узнают, если будешь сотрудничать. Ну?

Парень сломался.

«Бригадира» звали Шрам. Кличка из-за шрама через всю левую щёку — память о ножевой драке в молодости. Настоящего имени Крот не знал, только номер телефона и адрес гаража на окраине, где

— А про школу что говорили? — спросил я.

— Шрам знает, что вы… ну, что директор по парку шастает, закладчиков гоняет. Смеялся, говорил: «Пусть побегает, здоровее будет». А вчера, когда я ему сказал, что меня чуть не поймали, он разозлился. Сказал, что в понедельник приедет, «разберётся с физруком-выскочкой». Сказал, чтоб я сегодня всё равно шёл на точки, а он с вами сам побазарит.

Я переглянулся с Косаревым. Тот стоял бледный, но решительный.

— Значит, в понедельник, — медленно повторил я. — Ну-ну. Посмотрим, кто кого.

Крот поднял мокрые глаза.

— Вы не скажете маме? Она правда не переживёт. Я… я завяжу, честное слово. Только не надо полиции.

Я посмотрел на него долгим взглядом. Потом развязал ему руки.

— Завяжешь. Прямо сейчас. Телефон твой я забираю. Будешь приходить ко мне в школу каждый день после уроков. Как на отметку к ментам. Найдёшь нормальную работу, хоть дворником, хоть грузчиком. Я проверю. Оступишься хоть раз — сдам ментам с потрохами и матери всё расскажу. Понял?

Крот кивнул, вытирая нос рукавом.

— Всё, вали отсюда. Окно на первом этаже в туалете открыто, вылезешь и бегом домой. И запомни, Денис: я тебя нашёл один раз, найду и второй. А теперь — исчезни.

Парень вскочил, метнулся к двери, но Косарев преградил путь, молча открыл и проводил до туалета. Через минуту вернулся один.

— Ушёл.

Я сидел на стуле, вытянув больную ногу, и морщился. Колено распухло и ныло тупой, тянущей болью.

— Вам к врачу надо, Вениамин Львович, — сказал Косарев, глядя на меня с тревогой.

— Само пройдёт, — отмахнулся я. — Не в первый раз. В девяностые… В смысле на соревнованиях в универе меня и не так ломали. Один раз колено вылетело так, что два месяца на костылях скакал. А потом ничего, бегал.

Косарев сел на соседний стул, помолчал.

— Вы странный человек, Вениамин Львович. Я всё больше убеждаюсь, что вы не тот, кем кажетесь.

Я усмехнулся.

— Все мы не те, кем кажемся, Серёга. Твой батя тоже был не тем, кем его считали. Ладно, пойду я. Завтра воскресенье, надо отоспаться, а в понедельник — к нам прибудут гости. Надо подготовиться.

Я с трудом поднялся, опираясь на стол. Косарев подошёл, подставил плечо.

— Я вас провожу.

— Не надо. Сам дойду. Ты директор, не по статусу, а я физрук, мне можно хромать.

Он не послушался, довёл меня до выхода, попрощался с охранником, который уже дремал в своей каморке, и мы тихо вышли в ночь, чтобы Петрович ничего не понял.

Дома я рухнул на диван, не раздеваясь. Достал свой телефон, открыл галерею и нашёл фотографию, которую сделал в парке ещё вчера: пакетик с тремя точками, снятый крупным планом. Потом закрыл глаза. В понедельник приедет Шрам. Будет разбираться. Значит, у меня два дня на подготовку. Надо привести в порядок колено, собрать команду из пацанов — не для драки, для соревнований, нельзя их подвести, и продумать, как встретить гостя.

Я усмехнулся в темноте. В прежней жизни я бы просто позвонил Лёхе, и мы бы вдвоём выехали на стрелку, разобрались бы без лишнего шума. Теперь Лёхи нет. Но есть его сын. И есть я. Прорвёмся.

Глава 7

Воскресное утро. Страшно сказать — мой второй выходной в новом для меня мире. Я осторожно откинул одеяло и осмотрел ногу. Колено распухло, кожа вокруг налилась синевой, будто кто-то разлил под ней чернила. В моей прошлой жизни такие гематомы были привычным делом — я их коллекционировал, как ордена. Но те синяки сияли всеми оттенками радуги: от багрового до жёлтого, и смотрелись внушительно, как боевые шрамы. А этот, Венин, был какой-то не яркий, жалкий, словно сам стеснялся своего существования.

Я встал, опираясь на спинку, и проковылял на кухню. В голове крутились мысли о том, как лечить эту напасть. В девяностые у нас было проверенное средство: водочный компресс. Можно ещё мочой, конечно, но это на любителя. Я к любителям не относился — пацаны бы не поняли.

Перевернув все шкафы на кухне, наконец, отыскал за какими-то кастрюлями початую бутылку водки. Наследие Вени, конечно. Было бы удивительно не найти спиртное у него дома, учитывая его запои. Я открутил пробку, понюхал. Водка как водка, пахнет так же, как и тридцать лет назад. Я хотел было плеснуть в стакан — чисто для дезинфекции организма изнутри, но вовремя одёрнул себя. Не хватало ещё скатиться в Венину колею. Водка — она для дела, а не для настроения. Компресс — да, внутрь — нет.

Нашёл там же в шкафчике марлю, сложил в несколько слоёв, щедро полил из бутылки, приложил к колену и замотал эластичным бинтом, который чудом отыскался в аптечке среди пустых блистеров и ржавых ножниц. Сверху натянул старые треники.

— Ну вот, — сказал я вслух, — теперь хоть не отвалится.

Имея в виду не только компресс, но и само колено, которое продолжало ныть, но уже не так злобно. Я доковылял до стола, плюхнулся на стул и открыл ноутбук. Экран засветился, требуя пароль. 123456 — и я внутри. На рабочем столе, среди иконок, сиротливо ютился фиолетовый кружок с надписью «Марфа». Я ткнул в него пальцем.

— Доброе утро, — раздался из динамиков девичий голос. — Чем могу помочь?

— Утром добрым не бывает, — буркнул я. — Слышь, Марфа, у меня колено разнесло, как у слона. Чего делать-то? Только не говори про покой и таблетки ваши заморские.

— При ушибе коленного сустава рекомендуется обеспечить покой, приложить холод в первые сутки, использовать НПВС, например, на основе диклофенака или ибупрофена. Также эффективно тейпирование для фиксации сустава и физиотерапия для уменьшения отёка.

Я аж поперхнулся.

— Чего-чего? Энпэвээс? Тейпирование? Ты по-русски можешь?

— НПВС — аббревиатура, обозначающая нестероидные противовоспалительные средства. Это лекарственные препараты, снимающие боль и воспаление. Тейпирование — метод наложения специальных эластичных лент на кожу для

— А, типа скотча? — я вспомнил, как видел у бегуньи в парке цветные полоски на руке. — Скотч цветной, как груз на вокзале перематывают. Ну-ну. А физиотерапия — это типа массаж?

— Физиотерапия включает комплекс методов: электрофорез, магнитотерапию, ультразвук, лазеротерапию. Проводится в медицинских учреждениях под контролем специалиста.

Я махнул рукой.

— Ладно, проехали. Водочный компресс мне так и так всегда помогал без этих заумных словечек. Слышь, Марфа, а ты сама-то откуда такая умная? Тебя чё, в специальной школе для железных баб учили?

— Мои алгоритмы обучены на массиве данных, включающем медицинские справочники, научные публикации и клинические рекомендации.

— То есть ты всю жизнь книжки читала, а на улицу не выходила. Понятно. Ботанша, короче.

— Я не обладаю гендерной идентичностью, но могу использовать женский голос для комфорта пользователя.

— Ага, а я не обладаю желанием спорить с бабой, даже если она без тела. Ладно, живи. Лучше скажи, Марфа, что там в мире творится? Новости какие есть? Только не про Аллу с Филей, это я уже усвоил.

— За последние сутки наиболее обсуждаемыми темами в новостных агрегаторах являются: запуск новой космической миссии на Марс, скандал с отставкой министра цифрового развития и победа российской сборной по киберспорту на международном турнире.

Я замер. Не опозориться бы… А-а-а… Она же терминатор без эмоций, и решился на вопрос.

— По какому спорту? Кибер? Это что за зверь?

— Киберспорт — спортивные соревнования в виртуальном пространстве с использованием компьютерных игр. Игроки соревнуются в стратегиях, шутерах, симуляторах.

Я представил себе пацанов, которые, сидя за своими светящимися коробочками, «защищают честь страны». В голове не укладывалось.

— То есть они в игрушки играют, а им за это медали вешают? — я хмыкнул. — Ну, дела. В наше время, чтоб медаль получить, надо было на турнике двести раз подтянуться или мяч в кольцо забить. А теперь — кнопки нажимать. Прогресс, мать его.

— Киберспорт требует высокой скорости реакции, развитых мышц пальцев, стратегического мышления и командной работы, — невозмутимо заметила Марфа.

— Ага, и задницу от стула не отрывать. Слышь, Марфа, а что за «развитые мышцы пальцев»? Они чё, гири пальцами поднимают? Я бы посмотрел на такого качка.

— В киберспорте важна мелкая моторика и выносливость кистей рук для выполнения сотен действий в минуту. Специальные упражнения включают работу с эспандерами и тренажёрами для пальцев.

Я представил себе шеренгу пацанов, которые перед экранами разминают пальцы с резиновыми колечками, и чуть не заржал.

— Ладно, убедила. Может, и у нас во дворе такая секция откроется — «Юный киберспортсмен». Буду гонять пацанов не на турнике, а на клавиатуре. Слушай дальше: а кто у вас сейчас главный в стране? Ну, президент кто?

Марфа назвала фамилию. Не слышал такой ранее. Но потом задал вопрос, который вертелся на языке с первого дня:

— А скажи-ка, Марфа, Советский Союз-то случайно не восстановили? Или как?

Пауза. Потом:

— Союз Советских Социалистических Республик прекратил существование в декабре 1991 года. В настоящее время Российская Федерация является суверенным государством.

Я откинулся на стуле.

— Понял. Спасибо, Марфа. Ты это… полезная баба, хоть и без тела.

— Рада быть полезной, — отозвалась она, и в её голосе мне даже почудилась тёплая нотка.

— Так, Марфа, а в баскетбол сейчас как играют, может, чего нового придумали?

Марфа заполнила экран картинками: здоровенные чёрные парни в трусах взлетали к кольцу, как на пружинах, и заколачивали мяч сверху с такой силой, что щит трясся.

— Это чё за… в трусах? — пробормотал я, глядя на, как гласила подпись, Леброна Джеймса. — У нас в Союзе так не прыгали. Зато в пас играли, комбинации крутили, а не выпендривались.

Потом пошли трёхочковые броски Стефена Карри. Мяч летел по немыслимой дуге и с мягким шорохом проваливался в сетку раз за разом. Я присвистнул.

— Вот это я понимаю. Рука поставлена. Хотя в наше время за такие фокусы с дальней дистанции тренер бы на лавку усадил и сказал: «Не хрена цирк устраивать, работай под кольцом».

Но в глубине души я восхитился. Эти парни играли в другой баскетбол — быстрый, взрывной, зрелищный. Может, и мне стоит чему-то научиться у них, чтобы пацанов тренировать.

Закрыв видео, я случайно ткнул в какую-то синюю иконку с буквой «В» и попал на страницу, где были фотографии, короткие записи и куча непонятных значков. Я хотел было закрыть, но заметил, что в ленте мелькают какие-то картинки с надписями. Мемы.

Я пролистнул пару штук. На одной — хмурый кот с большими глазами и надписью: «Когда понял, что завтра понедельник». На другой — мужик в костюме, который держит табличку с надписью: «Я не алкоголик, я просто люблю вкус спирта». Я фыркнул. Раньше это анекдотами называли. Или карикатурами в газете «Крокодил». А теперь — мемасы. Тьфу. Рука потянулась листать мемасы дальше. Так! Стоп. Иначе я точно стану… этим… Киберспортсменом.

Я закрыл ноутбук и поднялся. Колено под компрессом немного успокоилось. Пора было заняться телом. Нельзя встречать Шрама в понедельник в виде развалины. Я осмотрел комнату в поисках подручных средств для тренировки. В углу, за диваном, нашлись две пустые пятилитровые бутыли из-под воды. Я наполнил их из-под крана, закрутил пробки — вот тебе и гантели. Стул сгодится для отжиманий с возвышением, а край кухонного стола — для австралийских подтягиваний.

Я начал с приседаний. На пятом колено взвыло, и я выпрямился, ругаясь сквозь зубы.

— Ты вообще когда-нибудь ниже дивана опускался, Веня⁈ — рыкнул я в пустоту.

В ответ тишина, только холодильник загудел. Но я точно знал — он там, внутри, скрючился и ноет. Я прямо слышал его противный, писклявый голосок: «Зачем нам это надо, Серёга? Ну пошли лучше чайку попьём. Или пивка. У меня там, кажется, ещё одна заначка была…»

— Заткни хлебало, Веня! — рявкнул я вслух. — Твои заначки я все выпотрошил. Будешь теперь со мной в здоровом теле жить. Привыкай.

Я перешёл к отжиманиям. Руки дрожали, как у алкоголика с похмелья — хотя, учитывая Венино прошлое, так оно и было. На десятом разе я рухнул грудью на пол и взвыл от боли в колене, которое предательски подвернулось.

— Веня, ты мешок с костями! — прохрипел я.

Потом была планка. Я продержался ровно двенадцать секунд, после чего тело сложилось пополам, как перочинный ножик. Лёжа на полу и глядя в

— Ничего, — сказал я потолку. — Вернём былое. И не такое возвращали.

Я продолжил: пресс, подъёмы ног, скручивания. Мышцы горели, пот заливал глаза, но я не останавливался.

Через полчаса я, мокрый и выжатый, сидел на полу и переводил дух. Пора было собираться в аптеку и магазин. Колено под компрессом немного утихло, но ходить всё равно приходилось, припадая на правую ногу. Приняв душ, я натянул ветровку, сунул в карман телефон и бумажник и вышел.

Улица встретила меня ярким сентябрьским солнцем и прохладным ветерком. Воскресенье, народу немного. Я хромал по тротуару, мысленно прокладывая маршрут: сначала аптека на углу, потом знакомый мне супермаркет через дорогу. За спиной было тихо, но где-то на уровне инстинктов, выработанных годами жизни в криминале, я почувствовал: что-то не так.

Я не оборачивался. Просто перешёл на другую сторону улицы, якобы чтобы зайти в аптеку, и в витрине поймал отражение. Метрах в двадцати позади, делая вид, что разговаривает по телефону, шёл парень — невысокий, коренастый, в тёмной куртке и джинсах. Он не смотрел на меня прямо, но его траектория повторяла мою, как приклеенная.

— Хвост, — пробормотал я под нос. — Шрам, сука, прислал.

Я вошёл в аптеку. Фармацевт — девушка с ярким макияжем и бейджиком «Анжела» — подняла на меня глаза от телефона.

— Что желаете?

— Мазь от ушибов. Чтоб жгло по-настоящему. У вас есть такая, как «Финалгон» в старые добрые времена?

Анжела хлопнула накладными ресницами.

— «Финалгон» есть. А ещё могу предложить «Вольтарен», «Найз», «Кетонал». Вам в какой форме — гель, крем или спрей?

— Давай гель, — я махнул рукой. — И бинт эластичный, самый дешёвый.

Она пробила покупки. Я расплатился с важным видом картой, победно поглядывая на аптекаршу, а выходя из аптеки, снова поймал отражение в стекле. Хвост стоял у газетного киоска и делал вид, что рассматривает журналы. Я хмыкнул и двинулся к супермаркету.

В магазине я решил не светиться и быстро набрать самое необходимое: хлеб, яйца, молоко, пару банок консервов. На этот раз с кассой самообслуживания я справился почти уверенно, только один раз затупил, когда экран спросил: «Купить пакет за 5 рублей?». Стоящая сзади бабулька в берете не выдержала:

— Молодой человек, вы в этом веке живёте или как? Нажмите на картинку пакета!

Я оплатил, схватил пакет и вышел. Хвост ждал меня на улице, теперь уже не скрываясь. Он стоял, прислонившись к столбу, и смотрел прямо на меня. Я сделал вид, что не заметил, и похромал в сторону дома, но не свернул в свой двор, а прошёл дальше, в узкий проулок между пятиэтажками. Там, за гаражами, было пустынно и глухо — идеальное место для разговора.

Я завернул за угол, поставил пакет на землю, присел за ржавым гаражным боксом и стал ждать. Через минуту послышались осторожные шаги. Хвост зашёл в проулок, озираясь, и не увидел меня. Я дал ему пройти мимо, а потом вышел из-за гаража и негромко окликнул:

— Заблудился, гадёныш?

Парень вздрогнул и резко обернулся. В руке у него блеснул нож — складной, с коротким лезвием, какими обычно колбасу режут в походе. Он выставил его перед собой, но держал неуверенно, как человек, который видел боевики, но никогда не дрался по-настоящему.

— Слышь, дядя, — процедил он, стараясь придать голосу угрозы, — ты бы шёл своей дорогой. А то порежу.

Парень нервно сглотнул. Я видел, как у него подрагивает рука с ножом. Сопляк. Наверняка Шрам его подписал «попугать физрука», а он уже напридумывал себе героических сцен. Сейчас бы ему в кино сниматься, а не по проулкам с ножиком бегать.

— Ты, пацан, главное не ссы, — сказал я почти ласково. — Я тебя бить не буду. Просто побазарим по-мужски. Опусти железку, пока сам не порезался.

Он не ожидал такой реакции и на секунду замешкался. Этого мне хватило. Я сделал шаг вперёд, левой рукой перехватил его кисть с ножом, вывернул вниз и наружу — приём простой, но эффективный. Нож выпал, звякнув об асфальт. Парень вскрикнул и попытался ударить меня правой, но я ушёл в сторону, дёрнул его за захваченную руку вниз, и он, потеряв равновесие, рухнул на колени. Я тут же надавил ему на локоть болевым.

Классика.

— Ууу, пусти! — взвыл он. — Руку сломаешь!

— Не сломаю, — спокойно ответил я. — Если будешь отвечать чётко и без вранья. А начнёшь юлить — сделаю так, что ты этой рукой месяц даже ложку держать не сможешь. Усёк?

— Усёк, усёк! — зачастил он, брызгая слюной.

— Кто послал? — спросил я тихо, наклоняясь к его уху. — Шрам?

— Да! Да, Шрам! Он сказал проследить за физруком из третьей школы, узнать, где живёт, с кем общается, припугнуть. Всё, больше ничего!

— А про понедельник что говорил?

— Говорил, что сам приедет, разберётся, а сегодня типа понервировать этого кента со школы надо. Мне больше ничего не сказал, честное слово!

— К директору школы кого-то послали?

— Нет, над ним все ржут, он постоянно уже полгода с фонариком по парку патрулирует, но еще никого не поймал… Шраму не понравилось, что ты к нему присоединился. Ай, больнооо!..

Я ослабил хватку, но не отпустил.

— Слушай сюда, пацан. Ты сейчас встаёшь, отряхиваешься и идёшь к своему Шраму. Передашь ему слово в слово: «Физрук готов к разговору. В понедельник, в парке, у старого дуба, в семь вечера. Один на один. Без стволов и ножей. Побазарим по понятиям». Запомнил?

— Запомнил, — прохрипел он.

— Повтори.

Он повторил, запинаясь. Я отпустил его руку, подобрал с асфальта нож, сложил и сунул в карман своей ветровки.

— Нож твой останется у меня. Как сувенир.

Парень кивнул, как болванчик, и припустил прочь. Я проводил его взглядом, сунул нож в карман и подобрал пакет с продуктами. Колено ныло нещадно, но на душе было спокойно. Первый раунд за нами.

Дома я первым делом сменил компресс — намазал колено купленным гелем, туго забинтовал. Потом сел на диван, достал телефон и набрал Косарева.

— Сергей Алексеич, привет. Тут хвост от Шрама приходил. Я с ним поговорил, передал приглашение на завтра. В семь вечера, у дуба.

— Вениамин Львович, вы с ума сошли? Один на один с уголовником?

— Не один, — сказал я. — Со мной ты будешь. Но стоять будешь в стороне, на подстраховке. Разговор я сам поведу. Это моя тема, Серёга, я таких, как Шрам, на завтрак ел. Точнее, ел когда-то. Сейчас, может, и подавлюсь, но другого выхода нет. Если мы сейчас прогнёмся, он всю школу под себя подомнёт. И пацанов наших на наркоту посадит. Ты этого хочешь?

— Нет, — выдохнул Косарев.

— Тогда завтра в семь.

Я положил трубку и откинулся на спинку дивана. Завтра всё решится.

Глава 8

Понедельник, поздний вечер.

Я сидел на жёстких нарах, уперев локти в колени и обхватив голову руками. В камере было темно, только узкая полоска серого света пробивалась сквозь зарешеченное окошко под самым потолком. Дверь — железная, с бойницей, забранной частыми прутьями. КПЗ. Камера предварительного заключения.

— Дебил, — сказал я вслух. — Вот дебил. Думал, по понятиям всё будет. По-пацански. А вышла подстава.

Я откинулся спиной к холодной стене и уставился в потолок. Как базарить с современными ментами? Они же теперь полиция. У них теперь не дядя Стёпа с наганом и протоколом на коленке. А ты для них кто? Физрук-алкаш из захолустной школы, который косит под авторитета. Позор.

Я сжал зубами костяшки пальцев и провалился в прошлое, вспоминая, как оказался в КПЗ первый раз.

…1989 год. Мы с Лёхой только начинали подниматься. Ещё н е бригада, просто пацаны, которые поняли, что Союз трещит по швам, а заводы встают. Спортсмены, оставшиеся без спорта. Я тогда ещё даже хромал после травмы (хотя прошло целых три года) , но голова варила, а Лёха — Лёха мог договориться с кем угодно, от профессора до бомжа. Он то меня и тянул в перед и гонял вечерами в спортзале, заставляя разминать колено.

Всё началось с дяди Лёни. Был такой физрук в нашей спортшколе — Леонид Петрович Суханов, мы его звали просто дядя Лёня. Мужик под пятьдесят, сухой, жилистый, с вечно прокуренными пальцами и усталыми глазами. В середине восьмидесятых ему дали орден — «Отличник физической культуры», но когда грянула перестройка и зарплаты перестали платить, его уволили по сокращению. А он не спился и не заныл , а открыл швейный кооператив. Поставил в подвале старого ДК два трофейных «Зингера», нанял трёх тёток, и они начали шить спортивную форму. А ещё он каким-то чудом доставал югославские баскетбольные мячи — дефицит страшный, за один такой мяч м ожно было ползарплаты выложить.

Дядя Лёня пришёл к нам осенью. С ел на ко лченогий стул, закурил папиросу и сказал без п редисловий:

— Пацаны, на меня наехали. Пришли вчера, трое. Сказали: «Дядя, ты тут шьёшь-продаёшь, а крыша у тебя есть? Нет? Тогда плати». Назначили сумму. Я, говорит, им сказал: «Дайте три дня, соберу».

Мы переглянулись. Я ещё к олебался, а Лёха уже загорелся.

— Кто такие? — спросил он.

— Братва с восточного рынка. Крышуют мясные ряды, теперь за спорт взялись. Говорят, у них там какой-то Додик главный.

— Разберёмся, — сказал Лёха. — Только, дядь Лёнь, мы не беспл атно… Туго у нас с деньгами сейчас…

— Само собой, — кивнул физрук.

Мы ударили по рукам.

Готовились три дня. Лёха взял с собой четверых наших — бывших борцов , с которыми мы познакомились, когда они помога ли ставить нам броски . Крепкие ребята, молчаливые. У одного, Валеры, был разряд по самбо, у второго, Гриши, — по дзюдо. Ещё двое — просто здоровые, из тех, кто на стройке арматуру гнул. Я взял кастет. Лёха где-то раздобыл пистолет. «ТТ», воронёный, тяжёлый. Я спросил: «Откуда?» Он ответил: «Не спрашивай, братан. На вс який случай».

Стрелку забили на нейтральной территории — в бывшем спортзале на окраине, который уже год как стоял закрытым. Окна выбиты, пол прогнил, но баскетболь ный щит ещё висел, покосившись.

Мы пришли впятером против семи противников. Их г лавный — Додик, лысоватый, с золотой цепью поверх водолазки — стоял, скрестив руки на груди. Рядом — его «замы», все как на подбор: кожаные куртки, наглые взгляды, у одного под мышкой пистолетная кобура.

— Ну, пацаны, — начал Додик, — давайте без базара. Вы нас знаете, мы вас знаем , все местные . Вопрос прос той: этот кооператор хренов отдаёт нам всю выручку , и мы его не трогаем , платим достойную зарплату, а он ведет выгодные для нас дела. В ас, кстати, тоже тогда не трогаем…

Лёха спокойно, как будто ре чь шла о ценах на картошку, перебил:

— Дядя Лёня под нами. Так что вопрос закрыт. Расходимся

Додик усмехнулся.

— Под вами? Да ты кто такой, щенок? Ты вообщ е в авторитете? Слышь, Косой…

Лёха не дал ему договорить. Он шагнул вперёд, и я увидел, как изменилось его лицо. Таким я видел его только на площадке, в последней четве рти, когда мы вырывали победу…

— Ты меня по кличке назвал, — тихо сказал Лёха . — Значит, знаешь, кто я. Тогда ты должен знать и то, что я не люблю, когда на наших наезжают. Дядя Лёня — наш. Точка.

Додик хотел что-то ответить, но тут вперёд протиснулся один из его «замов» — долговязый парень в спортивной куртке с капюшоно м. Он пристально вгляделся в Гришу , потом в Валеру и вдруг выпалил:

— О, а этих я знаю. Это ж наши клиенты! Слышь, Косой, ты не в курсе, с кем водишься? Эти двое — спортсмены бывшие, мы им «допинг» не раз толкали. Порошочек, который тесты не ловят. В спортшколах сейчас модно. Эликсир чемпионов! — и он грязно заржал.

Я замер. Леха замер. Замерл и все.

— Наркота? — переспросил я медленно, чувствуя, как внутри поднимается холодная, ледяная волна бешенства. — Вы наркоту в спортшколы толкае те? Пацанам? Под видом допинга?

Додик поморщился.

— А ты чё, моралист? Бизнес есть бизнес. Спортсменам надо результат показывать, а на одной гречке далеко не убежишь. Мы помогаем. Поставляем партию товара…

— Сука, — выдохнул Валера. — Сука. Я из-за тв оей дряни друга похоронил. Пашку , помнишь? Гимнаст. Говорили, сердце отказало. А это твой «допинг» его угробил!

Додик открыл было рот, чтобы ответить, но его долговязый зам вдруг метнулся

Лёха выхватил свой «ТТ», я рванул вперед и выбросил резко руку с кастетом и коротким ударом , без за маха, всадил его в челюсть долговязому. Тот рухнул, выронив пистолет. Валера с Гришей сцепились с остальными. Визг, мат, грохот опрокидываемых скамеек. Додик что-то орал, но его уже ник то не слушал. Лёха открыл стрельбу, кто-то стонал.

Все замерли, когда раздался вой сирен. Кто-то вызвал милицию. Может, местные жители услышали выстрелы, может, сам Додик подсуетился — не знаю. Через мину ту в зал ворвались люди в форме.

Меня повязали. Кастет я заранее закинул в проломленную вентиляционную шахту и потому не сопротивлялся — всё, что мне было нужно, я уже сделал. Лёха и остальные пацаны успели убежать через запасной выход.

В отделении меня допрашивал пожилой следователь.

— Значит, Крестов Сергей Иванович . Тяне т на срок, парень. Массовая драка, труп… Что скажешь?

— Ничего, — ответил я. — Я там просто мимо проход ил, хотел в баскетбол поиграть в заброшенном зале.

Следователь хмыкнул, но экспертизы — по отпечаткам, по смывам с рук на порох, по траекториям пуль — ничего не дали. Выстрелы — из двух стволов, но с чьих именно рук, установить не смогли. Свидетели с улицы путались в показаниях, Додик вообще отказался давать показания, сославшись на «плохую память».

Через пятеро суток меня выпустили. Я вышел из дверей отдела мил иции, жмурясь от яркого солнца. Н овенькая «девятка» тёмно-вишнёвого цвета стояла у тротуара, а на капоте, скрестив руки на груди, сидел Лёха. Он улыбнулся своей белозубой улыбкой, хлопнул меня по плечу и сказал:

— С возвращени ем, братан. Машину обмыть надо.

Я сел в салон. Там уже ждала остальная братва — Валера, Гриша, дядя Лёня. Последний со слезами на глазах жал мне руку и повторял: «Спасибо, Серёга. Век не забуду». Наркоторговцев мы тогда выбили из района капитально. Додик пропал куда-то, растворился…

Я открыл глаза. В голове крутилась одна фраза, как заевшая пластинка: «Порошочек, который тесты не ловят. Порошочек, который тесты не ловят. Порошочек, который…».

И вдруг — вспышка. 1989 год. Долговязый зам Додика. Я вспомнил его руку, которой он потянулся за пазухой. На тыльной стороне ладони, между большим и указательным пальцем, была татуировка. Мелкая, неброская, но я её разглядел. Три точки, расположенные треугольником.

— Твою мать, — выдохнул я. — Тридцать семь лет прошло. А метка та же.

Этим же днём. Утро.

В школу я пришёл раньше обычного. Мысли о трёх точках не отпускали, но сейчас нужно было заняться другими делами. Команда. Соревнования.

На перемене я зашёл к Косареву. Он сидел за столом, подперев щёку кулаком, и смотрел в одну точку. Вид у него был измученный.

— Сергей Алексеич, — начал я, присаживаясь на стул, — расскажи-ка мне про соревнования. Что за лига, какие условия, когда заявляться.

Косарев махнул рукой.

— Да не до соревнований сейчас, Вениамин Львович. У нас сегодня… стрелка эта. Я всю ночь не спал, думал.

— Это не твоя забота, — отрезал я. — Стрелку я сам вывезу. Моя тема, я уже говорил. А соревнования — твоя. Ты директор. Давай, выкладывай.

Он вздохнул, потёр переносицу и начал рассказывать. Из его сбивчивого рассказа я выудил главное: Школьная лига Нижнеобнинска. Шесть команд. Игры по кругу с сентября по октябрь в залах самих школ. Две лучшие команды весной едут на область. Первая игра — уже в эту пятницу, здесь, в нашей третьей школе. Но для допуска нужно выполнить два условия. Первое: до среды подать официальную заявку с составом команды. Второе: наличие единой формы с номерами и указанием номера школы. Фамилии — не обязательно. Номера — обязательно. И школа — «тройка», крупно, на груди или на спине.

— Ясно, — сказал я, поднимаясь. — Будем решать.

— Что решать? — Косарев удивлённо поднял бровь. — У нас команды нет. Формы нет. Заявки нет. Вы о чём?

— Будет, — я взялся за дверную ручку. — И команда, и форма, и заявка. Не ссы, начальник. Прорвёмся.

Я закрыл дверь и вышел в коридор. Косарев смотрел мне вслед с таким выражением лица, словно я только что пообещал ему построить космический корабль из палок и…

Урок у восьмого класса я начал необычно. Восьмые классы, по словам Косарева, тоже допускались к соревнованиям, наравне с девятыми. Я построил их в две шеренги вдоль стены, а сам встал посередине.

— Значит, так, пацаны и девчонки, — начал я. — У нас через четыре дня соревнования. Школьная лига по баскетболу. Первая игра — здесь, в нашей школе. И мы должны выиграть. Но для этого нужна команда. Сейчас будем смотреть, кто на что способен.

В ответ — тишина. А потом — смешки. Один парень, с нагловатым лицом, громко сказал:

— Вениамин Львович, а вы вообще в курсе, что наша школа по баскету на последнем месте уже три года? Мы — позор области.

— Был позор, — спокойно ответил я. — Теперь будет гордость. Или ты боишься проиграть?

— А я вообще не хочу играть, — скрестил руки на груди парень. — Это всё тупо. Вот в WarZone я чемпион, а в баскетболе мне делать нечего.

По классу прокатился смех. Кто-то одобрительно закивал. Кто-то заржал, тыкая пальцем в наглеца.

Я подошёл к нему вплотную и заглянул в глаза.

— Фамилия?

— Сёмин. Можно просто Сёма.

— Ну, смотри, просто Сёма. Ты думаешь, круто в игрульки играть на компьютере? Типа киберспортсмен? Но ты ошибаешься. Крутым ты будешь, когда спортом займёшься. Реальным. Настоящим. А кибер — это так, развлекуха для тех, у кого слабые ноги и жидкая спина. И ещё я тебе вот что скажу. Я видел, как ты на Машку поглядываешь. Вон ту, рыженькую. Видел-видел, не отпирайся.

Класс грохнул. Сёма покраснел до корней волос, уши запылали, как светофоры. Рыженькая Машка на соседней скамейке фыркнула, закатила глаза и громко прошептала подружке: «Ой, да кому он нужен, этот Сёма». Класс снова заржал.

— Видишь? — я наклонился к его уху, но говорил громко, чтобы слышали все. — Она сейчас смеётся над тобой. Потому что ты для неё — мебель. Компьютерный червяк. А будешь спортом заниматься — уже она будет

Сёма замер. Лицо его исказилось смесью ярости и обиды. Он резко выхватил из моих рук баскетбольный мяч, бросился к противоположному концу зала и, почти не глядя, швырнул его в корзину откуда-то метра за два до линии трёхочкового, если не дальше. Мяч пролетел по высокой дуге, ударился о щит и с мягким шорохом провалился в сетку.

В зале повисла мёртвая тишина. Только мяч всё ещё подпрыгивал на полу, удаляясь куда-то к шведской стенке.

— Ни хрена себе, — выдохнул кто-то из пацанов.

А Сёма уже бежал к выходу.

— Стоя-а-ать! — рявкнул я, срываясь с места.

Догнал я его уже в коридоре, схватил за плечо и, не слушая возражений, поволок обратно в зал. Класс замер. Я подвёл Сёму к линии трёхочкового броска, сунул ему в руки мяч и отошёл в сторону.

— Повтори.

Сёма шмыгнул носом, посмотрел на меня исподлобья, потом на мяч. Вздохнул. Прицелился. Бросил. Мяч лёг в корзину, даже не задев дужку.

— Ещё, — сказал я и бросил ему следующий мяч, который подобрал с пола.

Бросок. Ещё бросок. Ещё. Из десяти попыток восемь легли в корзину. Один мяч прокатился по дужке и выпал, другой ушёл мимо, но остальные — чисто.

— Та-а-ак, — протянул я. — А теперь отойди вон туда. — я показал на центр площадки.

Сёма отошёл, прицелился и бросил. Мяч, описав высоченную дугу, снова залетел в кольцо. Секунду в зале висела тишина, а потом взорвался шквал голосов: кто-то орал «Да ладно!», кто-то хлопал в ладоши, девчонки переглядывались с круглыми глазами. Машка смотрела на Сёму уже совсем по-другому — с интересом, с удивлением, может, даже с восхищением.

Я поднял руку, требуя тишины.

— Вот видите, — сказал я, обводя взглядом класс. — Ваш одноклассник — уникум. У него рука поставлена так, как у иных мастеров спорта не стоит. И он будет играть за сборную школы.

— Что⁈ — Сёма уставился на меня. — Я? Не буду! Я не умею! Я только кидать могу, я даже мяч вести не умею!

— Научишься. А не научишься — мы с Косаревым тебя отчислим.

— Что⁈ — Сёма поперхнулся. — Вы не имеете права!

— Как дезертира, — отрезал я, но в глазах у меня прыгали смешинки. — В военное время за такое — трибунал. А у нас тут война, Сёма. Спортивная. Так что готовься. Всё, урок окончен. Все свободны. Сёма — останься, поговорим.

Класс, галдя и перешёптываясь, потянулся к выходу. Сёма стоял у скамейки, опустив плечи и глядя в пол. Я подошёл, положил руку ему на плечо.

— Сёма, ты прости, что при всех так. Ты талантливый. Я таких, как ты, за всю жизнь четверых видел. Один из них в сборной Союза играл. Второй в ЦСКА должен был попасть, но из-за друга отказался. Третий… третий — это я сам, но у меня колено порвалось к чертям. А ты — четвёртый. Понимаешь? Я из тебя игрока сделаю. Но для этого ты должен сам захотеть. Не ради Машки. Не ради спора. Ради себя.

Он долго молчал, потом поднял глаза и спросил:

— А вы правда в сборной играли?

— Не в сборной. В молодёжке. Почти попал в ЦСКА. Почти… — я вздохнул. — Но считай, что играл. Давай, приходи сегодня после уроков в спортзал. Будем тренироваться.

Он кивнул и вышел. А я остался в зале один, глядя на корзину, и думал о том, как странно поворачивается жизнь.

После уроков я поплёлся в столовую. Жрать хотелось зверски. В меню было нечто новенькое: «Лагман с соевым мясом» и «Маффин Бум». Я уставился на информационное табло, читая по слогам.

— Лагман… с соевым мясом? — пробормотал я. — Это что, узбекский суп с китайским уклоном? А маффин — это типа кекс, что ли? Бум — это он в желудке взрывается?

Я взял миску с чем-то похожим на лапшу, но странного коричневого цвета, и булку с лимонным запахом. Сел за свободный стол. Отхлебнул лапшу. Вкус был подозрительный — не то мясо, не то трава, не то резина. Я вздохнул, вспоминая гречку с котлетой.

За мой стол, поправив юбку, села Тамара Петровна с подносом, на котором стоял стакан с кефиром.

— Вениамин Львович, — начала она, не тратя время на приветствия, — до меня дошли слухи, что вы собираете баскетбольную команду. Это правда?

— Истинная правда, Тамара Петровна.

— Но позвольте! — она всплеснула руками. — У нас нет формы! Нет инвентаря! Нет заявки! И главное — у нас нет тренера, который хоть что-то понимает в баскетболе!

— Тренер есть, — я ткнул себя пальцем в грудь. — Перед вами.

— Вы? — она смерила меня взглядом, в котором читалось: «Алкоголик, бездельник, недоразумение». — Вы же… простите, вы же физрук!

— Физрук — это и есть тренер, — спокойно ответил я. — В моей… в нашем районе всегда так было.

— Но вы же год не проводили секций! Дети от вас шарахались! Савельев-младший до прошлой недели вообще не знал, что такое разминка!

— Дети меняются, — отрезал я. — Я меняюсь. Всё течёт, всё меняется, как говорил один древний грек. Тамар Петровна, вы не волнуйтесь. Команда будет, форма будет, заявка будет. Дайте срок.

Она хотела что-то возразить, но в этот момент в столовую ввалился Савельев, запыхавшийся и красный. Увидев меня, он рванул к столу и выпалил:

— Вениамин Львович! Я почти собрал команду! Но не хватает трёх человек! Восьмые классы вообще не хотят, девятые тоже нос воротят. Говорят, «это позор, школа на последнем месте, формы нет, тренер… ну, вы сами».

— У меня четверо есть, — спокойно ответил я. — Всех обработал.

— Что значит «обработал»? — подозрительно прищурилась Тамара Петровна.

— Провёл разъяснительную беседу, — я мило улыбнулся. — Исключительно в рамках педагогического процесса. Всё зашибись, Тамар Петровна. Не переживайте. Отвечаю.

Доев лапшу (вернее, сделав вид, что доел, а на самом деле оставив половину в миске), я встал и кивнул Савельеву:

— Пошли в зал. Покажу, что к чему.

В спортзале нас уже ждали. Кузнецов с банкой (пустой), ещё один парень из девятого класса по имени Тоха, и несколько пацанов помладше. Савельев привёл ещё двоих: Витька, шустрого мелкого пацана, и Лёву, здорового, но медлительного, как сонная муха.

— Команда? — я обвёл

— Ну… типа того, — ответил Савельев. — Ещё трое обещали подойти.

— Ладно, начнём. Смотрите сюда.

Я взял баскетбольный мяч. Покрутил его в руках. Вспомнил, как учил Палыч нас в молодёжке. Вспомнил, как Лёха, бывало, гонял мяч по залу, не глядя на него, а только на меня — и отдавал пас тогда, когда я меньше всего ждал.

— Значит, так, пацаны, — сказал я, начиная ведение. — Мяч — это ваш друг. Нет, вру. Мяч — это ваш раб. Он должен делать то, что вы хотите. А не наоборот. Смотрите.

Я медленно повёл мяч правой рукой, потом перевёл на левую. Ноги Вениамина слушались плохо, колено ныло, но подсознание помнило всё, что я умел. Я сделал обманное движение, обвёл воображаемого противника и бросил мяч в кольцо. Мяч залетел, хоть и не так чисто, как хотелось бы. Корявенько. Но забито. Мышцы принимали программу действий, хоть тело и сопротивлялось.

Пацаны смотрели на меня с открытыми ртами.

— Вениамин Львович, — прошептал Кузнецов. — Откуда… вы же никогда с нами не занимались. Вы вообще… вы же…

— Некогда объяснять, — отрезал я. — Потом. Сейчас сюда те, кого я обработал. И начнём тренировку.

Дверь спортзала отворилась, и в зал зашёл Сёма. Он был в мятой футболке и старых кроссовках, но в глазах горел решительный огонёк.

— Я пришёл, — тихо сказал парень, глядя в пол.

— Вижу, — ответил я. — Бери мяч. Вон там, в корзине. Покажи, что умеешь.

Сёма взял мяч, начал ведение и тут же споткнулся. Мяч выскочил из-под его ноги и укатился под скамейку. Савельев схватился за голову.

— Вениамин Львович! Это что за подстава⁈ Он же не то что бегать, он ходить с мячом не умеет! Лучше тогда не заявляться, чем с таким составом! Это позор!

Савельев толкнул Сёму в плечо, и тот отшатнулся, готовый снова убежать.

— Стоять, — я поднял руку. — Оба.

Я подошёл к пацанам. Взял мяч, сунул в руки Сёме.

— Покажи.

Сёма вздохнул, отбежал на свою любимую точку, замахнулся и по высокой дуге закинул мяч в корзину. Свист сетки. Второй мяч. Третий. Все три легли как по нотам.

— Теперь ты, Савельев, — я кинул мяч ему. — С той же точки.

Савельев бросил — мяч ударился о дужку и вылетел.

— Это везение! — начал он. — Сёма просто…

Я кивнул Сёме. Тот без лишних слов отбежал к центру площадки и положил мяч в корзину оттуда. Савельев осёкся.

В наступившей тишине у меня в кармане что-то зажужжало. Я не обратил внимания, увлечённый объяснением тактики.

— Итак, Сёма у нас — снайпер. Стоит на дуге, получает пас — кладёт трёху. А вы, остальные, страховать…

— Вениамин Львович! — Кузя показал пальцем на мой карман. — Кажется, у вас телефон.

— Что телефон? — я оглянулся на окно.

— Ну, эта… вибрирует, — пояснил Тоха, давясь смешком.

Я уставился на собственные штаны, словно видел их в первый раз. Точно. Вибрация. В правом кармане. Я сунул руку и вытащил телефон.

— Чёрт. Михалыч.

Я отошёл к окну, принял вызов.

— Слушаю.

— Венёк, — охранник зашептал сдавленно и быстро. — Тут к тебе гость. Амбал какой-то на чёрной тачке. Гендваген, тонированный в ноль. Стоит смотрит. Я ему сказал, что ты занят, а он говорит: «Я подожду». Венёк, ты там поаккуратнее…

Я выглянул в окно. У центрального входа действительно стоял чёрный «Гелендваген» с наглухо тонированными стёклами. Машина выглядела как глыба на фоне серой школьной ограды.

— Ясно, — сказал я негромко. — Значит, пришли прямо сюда. Решили застать врасплох.

Я усмехнулся про себя. Врасплох. Меня. Серёгу Креста.

— Скажи ему, где тренерская, Михалыч. Пусть проходит. Я сейчас подойду.

— Венёк, ты чего? Он здоровый, как бык. Может, полицию?

— Полицию не надо. Моя тема. Всё, бывай.

Я сбросил звонок и повернулся к пацанам. В зале стояла тишина.

— Тренировка окончена, — сказал я. — Завтра в это же время быть всем. Форму постараюсь найти.

— А что случилось? — спросил Савельев, хмурясь.

— Ничего, — я спрятал телефон в карман и направился к двери. — Просто пришли побазарить. По-мужски.

Я вышел в коридор. Идти было больно, колено ныло, но я не хромал. Перед такими гостями хромать нельзя.

В тренерской, за моим столом, уже сидел человек, которого я ждал. Здоровый, зараза, правда — амбал. Увидев меня, он медленно поднялся и протянул руку.

— Ну, здорово, физрук. Побазарим?

Я закрыл за собой дверь. Сердце стучало ровно.

— Побазарим, — сказал я спокойно.

Глава 9

Я закрыл за собой дверь и прислонился спиной к косяку, складывая руки на груди. Мужик, что сидел на моём продавленном стуле, медленно поднялся. Здоровый, зараза. Не такой здоровый, как тот бычара из девяностых, что вышибал двери плечом, но тоже внушал. Лет сорок пять — пятьдесят, седые виски, дорогой серый костюм, который сидел на нём как влитой, хотя плечи и грудь явно помнили спортзал. На запястье — тяжёлые часы с каким-то синим циферблатом и кучей стрелочек. Взгляд цепкий, внимательный, но без той мутной злобы, что я привык видеть у братвы.

— Побазарим, физрук? — повторил он низким, хорошо поставленным голосом и привстал.

Я отлепился от косяка и, не подавая виду, что колено простреливает болью при каждом шаге, подошёл к столу. Сел на второй стул — жёсткий, деревянный, без подлокотников — и кивнул гостю на его место.

— Ты присаживайся, не вставай, коли пришёл. В ногах правды нет.

Мужик усмехнулся краем рта и снова опустился на стул. Спина прямая, плечи развёрнуты. Уверенный в себе жлоб. Привык, что его слушаются.

— Меня зовут Вадим Игоревич Борзов, — начал он, доставая из внутреннего кармана пиджака визитку и протягивая мне. Я взял. Плотный картон с золотым теснением. «Борзов Вадим Игоревич. Генеральный директор ООО „Борзов-Фарм“. Производство фармацевтических субстанций и готовых лекарственных средств». В самом низу — адрес, телефон, какой-то сайт с закорючками.

Я прочитал, покрутил визитку в пальцах и отложил на край стола. В голове щёлкнуло: «Фармацевтические субстанции. Порошки, значит.Те самые? Или что-то другое? Ай, разберёмся по ходу».

— Хорошая бумага, плотная, — сказал я вслух. — Уважаю. А я Вениамин Львович Коробков, но для тебя, видимо, не новость,

— Не новость, — кивнул он. — Мне о тебе уже всё рассказали, город маленький. Навёл я справки…

Я мысленно подобрался. Ну вот, началось. Сейчас пойдут угрозы, намёки, потом предложение, от которого нельзя отказаться. Я уже мысленно прикидывал, что у меня в тренерской может сойти за оружие. Гантеля в углу, старая лыжная палка, да хоть бы и этот стул, на котором я сижу — сломать об голову, этого хватит. В девяностые я такие переговоры проводил с открытыми глазами и заряженным ТТ под мышкой.

— И кто же рассказывал? — спросил я нейтрально. — Шрам?

Вадим Игоревич нахмурился.

— Шрам? Какой Шрам? — он подался вперёд, и я заметил, как у него дрогнула бровь. — Мне про вас рассказал сын. Сёма. Семён Борзов.

Я чуть не поперхнулся воздухом. Сёма? Тот Сёма, которого я сегодня обрабатывал в зале? Снайпер с трёхочковым броском? Так этот бизнесмен — его батя? А я-то думал, посланец от Шрама…

— Сёма, значит, — медленно повторил я. — Хороший пацан. Рука у него — золото. Вы бы видели, как он сегодня с центра площадки мячи в кольцо укладывал. Девять из десяти, как семечки.

Вадим Игоревич поморщился, словно я ему не комплимент сказал, а доклад о провале квартального отчёта зачитал.

— Видел, — отрезал он. — Вернее, слышал. Мне классный руководитель звонил. И мать. И сам Сёма. У вас там целое представление было, оказывается. Вы ему при всём классе сказали, что он «компьютерный червяк» и что он «девочкам не нравится». Это педагогический подход такой?

Я вздохнул и откинулся на спинку стула. Колено тут же отозвалось тупой болью. Я поморщился, но не от слов гостя — от боли.

— Слышь, Вадим Игорич. Я человек простой. Педагогических институтов не кончал, диплома у меня, честно говоря, скорее всего и нету… — я осёкся. Чёрт. Веня-то должен был где-то учиться? Или нет? Ладно, проехали. — Но я знаю пацанов. Я их вижу насквозь. Твой Сёма — талантище, но он этого не понимает. Он думает, что он серая мышь, которая только в компьютере и хороша. А я ему показал, что он может. И девчонка эта, Машка, она на него уже совсем по-другому смотрит. Я это видел.

— Машка? — переспросил Вадим Игоревич, и на его лице промелькнула тень беспокойства. — Это та рыжая? Из их класса?

— Она самая, — кивнул я. — Девка боевая, с характером. Твоему Сёме такая и нужна. А то он за своим компьютером скоро вообще разговаривать разучится.

Борзов-старший вздохнул. Я видел, что в нём борются два чувства: раздражение на физрука, который лезет не в своё дело, и отцовская тревога за сына, который, видимо, и правда начал меняться.

— Вениамин Львович, — сказал он наконец. — Давайте начистоту. Я пришёл вас попросить. Оставьте Семёна в покое. Ему не нужен этот ваш баскетбол. У него другие планы. Он пойдёт в медицинский, станет фармацевтом, продолжит моё дело, будет производить порошки… в смысле, лекарственные препараты. Это стабильное будущее. А спорт — это травмы, разочарования и никаких гарантий.

Я посмотрел на него долгим взглядом. Вспомнил себя. Вспомнил Лёху. Вспомнил Палыча, который говорил: «Крест, ты — игрок. Настоящий». И как всё рухнуло в один момент.

— Порошки, говоришь, — я усмехнулся. — Лекарственные. А ты знаешь, что я сначала подумал, когда тебя увидел? Что ты от местной братвы. От Шрама. Про которого твой сын, кстати, не знает и знать не должен. Они тут на районе, эти твари, наркотой детей травят. Порошочком своим. Я думал, ты от них.

Вадим Игоревич выпрямился, и лицо его стало жёстким.

— Я — от наркоторговцев? — в его голосе звенел металл. — Ну, знаете… Моя компания производит жизненно важные препараты. Антибиотики, инсулины, кардиологические средства. Мы поставляем их в больницы по всей стране. А вы меня с какой-то уличной шпаной в один ряд ставите?

— А ты не кипятись, начальник, — я поднял руку. — Я уже понял, что ошибся. Бывает. Жизнь у меня такая была — сначала думать о плохом, а потом разбираться. Так вот. Про Сёму. Ты хочешь его уберечь. Это по-отцовски, я уважаю. Но ты неправ. Ты его не убережёшь. Ты его сломаешь.

— Да что вы понимаете… — начал он, но я перебил.

— Понимаю. Я, Вадим Игорич, в его годы сам был вроде твоего сына. Только у меня отец не бизнесмен был, а слесарь-алкоголик, который сбежал на Север, когда мне десять было. Я в интернате вырос. И единственное, что меня спасло, — это спорт. Баскетбол. Тренер, который в меня поверил. Я почти в сборную Союза попал. Почти. Колено порвал — и всё, карьере конец. Но даже так, спорт меня сделал человеком. Всякое потом было. Но по-человечески, пацанов своих в обиду не давал, наркоту и шпану борзую душил, накосячил, конечно, исправлять надо-то…

Я осекся. Вадим Игоревич молчал. Он смотрел на меня, и в его глазах я видел тень сомнения он не понимал, о чем я и, наверное, думал о том, что ему рассказывали об этом физруке — странный парень и с головой ку-ку. Как такому доверить сына? Я решил сменить тактику и дожать.

— Твой сын — уникум, — сказал я тихо. — Я таких за всю жизнь троих видел. Один в ЦСКА должен был играть, но отказался ради друга. Второй — я сам. Третий — Сёма. У него рука поставлена так, как у мастеров спорта не стоит. Он сегодня с центра площадки закинул мяч в кольцо, даже не целясь. С центра, Вадим Игорич. Ты понимаешь, что это такое? Да любой профессиональный тренер за такого пацана полжизни отдаст. А ты его в медицинский… Порошки твои производить. Да у него душа не к порошкам лежит. Ты его хоть раз спросил, чего он хочет?

Борзов-старший отвёл взгляд. Молчание затянулось. Я видел, как он переваривает мои слова. Потом он полез во внутренний карман пиджака — я машинально напрягся, но он достал не ствол, а телефон. Видимо, какой-то крутой и дорогой, коробка отливала золотом. Через прозрачный массивный чехол проглядывало изображение надкушенного фрукта. Что?.. Я тряхнул головой, когда я уже устану удивляться причудам этого будущего…

— Он мне написал… — растерянно сказал Вадим Игоревич, щурясь в экран. — Только что… Вы знаете, что он написал? Слушайте.

Он прокашлялся и начал

— «Пап, я знаю, что ты, наверное, уже пришел, разговариваешь с физруком и злишься. Я видел твою машину у школы. Но, пожалуйста, не забирай меня из команды. Я сегодня первый раз в жизни попал в кольцо с центра площадки, и все смотрели на меня, и Машка тоже смотрела. И физрук этот, он, конечно, странный и орёт как бешеный, но он в меня поверил. Я хочу играть, пап. Честно. Я буду играть в баскетбол. И тебе помогать буду, и в медицинский поступлю. Но дай попробовать. Пожалуйста».

Он опустил телефон и посмотрел на меня. В его глазах блестело что-то, чего я не ожидал. Гордость? Растерянность? Или, может, сожаление о том, что он сам когда-то не сделал такой же выбор?

— Вот так, — произнёс я тихо. — Пацан просит дать ему шанс. А ты ему отказываешь. Ну и кто из нас прав?

Вадим Игоревич вздохнул, положил телефон на стол и потёр переносицу. Пауза затянулась. Я не торопил. Я знал: такие вещи должны дозреть сами.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим, я соглашусь. Но у вас, насколько я знаю, нет ни команды, ни формы, ни заявки. Соревнования через несколько дней. Вы вообще понимаете, во что ввязываетесь?

— Понимаю, — ответил я. — И команда будет, и форма. С заявкой решим. Ты главное дай добро, а детали я беру на себя. Не в первой поди разгребать… Тут я отвечаю.

Вадим Игоревич вдруг усмехнулся.

— Знаете, Вениамин Львович… А вы мне начинаете нравиться. Вы странный, говорите как какой-то уголовник, но что-то в вас есть. Ладно. Я не только дам добро, но и помогу с формой. У меня есть небольшой швейный цех… — он заметил мой удивлённый взгляд и пояснил: — Нет, мы не только порошки производим. У нас ещё дочернее предприятие — спецодежда для медучреждений. Халаты, костюмы, бахилы. Но спортивную форму тоже можем пошить. Быстро, качественно и с логотипом.

— С каким логотипом? — спросил я, чувствуя подвох.

— С моим, разумеется, — Вадим Игоревич расплылся в улыбке. — «Борзов-Фарм» — официальный спонсор баскетбольной команды школы №3. Звучит? На груди — логотип компании, на спине — номера. Думаю, за три дня управлюсь, если напрячь производство. И это… вот вам за беспокойство. В качестве спонсорского взноса.

Он снова полез в пиджак и на этот раз вытащил пухлый конверт из плотной бумаги. Положил на стол передо мной.

— Здесь аванс. На команду. На инвентарь, воду, перекусы, транспорт, если понадобится. Потом обсудим детали.

Я взял конверт, повертел в руках. Открыл. Внутри лежала пачка пятитысячных купюр — толстая, тугая, перетянутая резинкой. Я присвистнул.

— Ого. Ты это… Вадим Игореич… Это ж сколько тут?

— Пятьдесят тысяч, — спокойно сказал он. — На первое время хватит. Можете потратить на что угодно в рамках нужд команды. Я доверяю. Но отчитываться, конечно, придётся. Еще раз: деньги для детей!

Я смотрел то на деньги, то на Борзова, то снова на деньги. В голове проносились мысли. Пятьдесят тысяч. Это ж можно мячей нормальных купить, насосов, форму нормальную тренировочную, а не ту рвань, что у нас в зале валяется. Это ж можно пацанов на выездные игры возить… Вроде бы нормальная сумма, судя по ценам в магазине.

— Вадим Игорич, — сказал я, пряча конверт в ящик стола и запирая его на ключ. — Ты настоящий мужик. Не ожидал, честно. Думал, будешь как эти… из родительского комитета, которые требуют отчёта за каждую скакалку. Почитал я тут вчера чаты…

Борзов хмыкнул.

— Я сам в молодости спортом занимался. Боксом. Тоже мог бы далеко пойти, но… в общем, не сложилось. Пошёл в бизнес. И знаете, Вениамин Львович… — он вдруг стал серьёзным. — Если у моего сына правда талант, я не буду ему мешать. Но ответственность за него — на вас. Если с ним что-то случится, если он забросит учёбу…

— Не забросит, — перебил я. — Я лично прослежу. Успеваемость, дисциплина, всё такое. Он у меня будет как штык — и на тренировках, и на уроках. Слово даю.

Борзов кивнул и поднялся. Я тоже встал, опираясь на стол, чтобы не нагружать больное колено.

— Тогда до связи, Вениамин Львович. Форму привезут в школу. Заявку подавайте, я со своей стороны подпишу все необходимые бумаги о спонсорской помощи, чтобы ни у кого не возникало лишних вопросов. И это… — он задержался у двери. — Вы там поаккуратнее с этими… о ком вы говорили в начале. С наркотой. Если что, у меня есть знакомые в полиции. Могу посодействовать.

— Сам разберусь, — ответил я. — Это моя тема.

Борзов кивнул и вышел, оставив за собой шлейф дорогого парфюма. Я остался стоять посреди тренерской, глядя на дверь. В голове всё ещё крутились мысли о деньгах, о форме, о Сёме. Ни хрена себе денёк.

Я подошёл к окну и выглянул на улицу. Чёрный «Гелендваген» Борзова уже выруливал со стоянки, блестя боками в лучах заходящего солнца. Я проводил его взглядом и перевёл взгляд на парк. Там, в сгущающихся сумерках, темнели старые дубы. Вечерняя стрелка со Шрамом приближалась.

Я достал из кармана телефон, нашёл номер Косарева и написал короткое сообщение: «Серёга, вечером будь на подстраховке, но близко не подходи. Если что, сиди в кустах и не отсвечивай. А лучше вообще не приходи. Я сам».

Через минуту телефон пискнул ответом: «Понял. Но я буду рядом».

Я вздохнул. Упрямый, как отец. Весь в Лёху.

Я сунул телефон в карман, подошёл к зеркалу и осмотрел себя. Бледный, помятый, с синяками под глазами. Но в глазах — огонь. Мой огонь. Серёги Креста. Я поправил воротник куртки, одёрнул её и кивнул своему отражению.

— Ну, Серёга, пора на стрелку. Разберёмся.

* * *

Вечер опустился на город быстро. Сентябрьское солнце скатилось за крыши пятиэтажек, и парк погрузился в густые сумерки. Я стоял у старого дуба, сунув руки в карманы ветровки Вениамина, и слушал тишину. Колено ныло всё сильнее, но я не обращал внимания. Привык. В прошлой жизни у меня и не такие травмы были.

Фонари в парке горели через один, отбрасывая на дорожки жёлтые круги света. Где-то вдалеке лаяла собака, шелестели листвой старые дубы, да изредка проезжали машины. Краем глаза я заметил, как в кустах шиповника, метрах в пятидесяти от меня, мелькнула

Внезапно со стороны дороги послышался шум двигателя. Я повернул голову. К парку, не включая сирены, но с включёнными фарами, подъезжал автомобиль с характерными сине-красными полосами на борту. Полиция. Сердце ёкнуло, но я заставил себя оставаться на месте. Спокойно. Может, едут мимо?

Машина остановилась у входа в парк. Дверцы распахнулись, и из салона вышли трое. Двое в форме, один в штатском. Я прищурился, вглядываясь. Свет фар бил в глаза, и сначала я не разглядел лиц. Но потом тот, что в штатском, вышел вперёд, и я узнал его.

Крот.

Мелкий, сутулый, в своей неизменной толстовке с капюшоном. Он поднял руку и показал пальцем в мою сторону.

— Это он! Вон тот мужик! Стоял у дуба, а до этого копался там! Я видел! Это он закладки делает!

Я не успел ничего сообразить. Всё произошло в какие-то секунды. Двое в форме рванули ко мне, третий зашёл сбоку. Я инстинктивно отшатнулся, попытался развернуться, чтобы бежать, но больное колено предательски подогнулось, и я потерял равновесие. В ту же секунду кто-то навалился сзади, заломил руку за спину, и я почувствовал, как на запястьях защёлкиваются холодные браслеты наручников.

— Спокойно, спокойно, гражданин, — раздался над ухом голос. — Не дёргайтесь.

— Вы чего творите, фраера⁈ — рявкнул я, пытаясь вырваться. — Я физрук! Учитель! У меня в школе завтра уроки! Это какая-то подстава! Я чист!

— Понятые, — громко произнёс кто-то, — прошу засвидетельствовать. Гражданин задержан по подозрению в незаконном обороте наркотических веществ. Сейчас будет произведён досмотр.

Откуда-то из темноты вышли двое — пожилой мужик с собакой, который гулял по аллее, и женщина. Понятые. Их явно привезли заранее или попросили подойти. Всё было разыграно как по нотам.

Крот подошёл к дубу и указал на землю у корней.

— Вот здесь. Он тут копал. Я видел. Там, наверное, закладка.

Один из полицейских, достав фонарик, присел и начал разгребать листья. Через полминуты он выпрямился. В руке у него был маленький полиэтиленовый свёрток.

— Нашёл, — сказал он. — Понятые, прошу засвидетельствовать: обнаружен свёрток с веществом, предположительно наркотическим.

Я смотрел на этот пакетик и не верил своим глазам. Откуда? Как? Я вообще к дубу не подходил, только стоял рядом!

— Это не моё, — сказал я спокойно, хотя внутри всё кипело. — Подбросили. Этот пацан, — я кивнул на Крота, — он сам закладчик. Мы его позавчера с поличным взяли. Но пожалели, не сдали вам. А он теперь меня подставляет!

— Разберёмся, — равнодушно ответил штатский, записывая что-то в протокол. — Гражданин Коробков Вениамин Львович? Физрук школы номер три? Понятно. Пройдёмте в отделение. Там и расскажете свою версию.

Меня рванули за руки, подняли и повели к машине. Я успел оглянуться и найти взглядом Крота. Он стоял у дуба, опустив голову, и не смотрел на меня. Сука. Мелкая, трусливая сука. Шрам его подослал. Или запугал. Или и то, и другое.

В кустах шиповника, где я заметил тень, никого уже не было. Косарев, видимо, понял, что вмешиваться сейчас — только хуже сделать. И правильно. Молодец, Серёга.

В отделении полиции меня провели в комнату для допросов — серую, с облупленной краской на стенах и решёткой на окне. За столом сидел молодой оперативник лет тридцати, с аккуратной стрижкой, в белой рубашке и тёмных брюках. Перед ним лежал бланк протокола и дешёвая шариковая ручка. Он смотрел на меня с любопытством, смешанным с профессиональным скепсисом.

— Итак, гражданин Коробков, — начал он, постукивая ручкой по столу. — Вениамин Львович. Учитель физкультуры. Ранее не судимы. И вдруг — задержание в парке с поличным. Как вы это объясните?

Я сидел на жёстком стуле, сложив руки на коленях. Наручники сняли, но запястья ныли от тугих браслетов.

— Объясняю, начальник. Это подстава. Меня подставил тот пацан, Крот. Он сам закладчик, работает на местного барыгу по кличке Шрам. Я его позавчера поймал с поличным, но пожалел, хотел перевоспитать. А он побежал к хозяину и всё доложил. И теперь они решили меня убрать.

Опер хмыкнул и что-то записал в протокол.

— Значит, вы, учитель физкультуры, сами ловите закладчиков в парке? По ночам? Без оружия, без спецсредств? Как Рэмбо?

— Не как Рэмбо, — я поморщился. — Как нормальный мужик, который не хочет, чтобы его ученики травились дрянью. У меня в школе пацаны на вейпах сидят, а парк вообще кишит наркотой. Я просто… — я запнулся, подбирая правильные слова в рамках закона, — пытался понять, кто этим занимается. Чтобы сообщить вам.

— Сообщить нам? — опер поднял бровь. — Но вы почему-то не сообщили. По показаниям свидетеля Кротова Дениса, вы ему угрожали, заломали руку и требовали не сообщать нам об увиденном. Это правда?

— Я ему не угрожал, — ответил я. — Я с ним поговорил. По душам. Разъяснил, что наркотики — это плохо.

— Так же на блатном жаргоне?

— На нормальном русском языке! — я начал закипать, но взял себя в руки. — Слушай, начальник. Я понимаю, как это выглядит. Но давай посмотрим на факты. У тебя есть этот пакетик с моими отпечатками? Нет. Ты найдёшь там отпечатки Крота и ещё десятка закладчиков из этой сети. У них там целая система, логотип «три точки», поставки из области… Я могу рассказать.

Опер отложил ручку и посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вениамин Львович, — сказал он наконец. — А вы вообще в курсе, что говорите как персонаж из криминального сериала? Вы сейчас пришли и с порога заявили: «начальник», «фраер», «падла», «подстава»… Вы точно учитель?

— Физрук, — поправил я. — А физруки все так разговаривают. Особенно те, у кого дядя в девяностые работал… в органах. Я от него набрался.

Вроде складно, сказал я себе. Опер снова хмыкнул и продолжил писать.

— Ладно, допустим. А что вы можете рассказать про этого Шрама?

Я выложил всё, что знал от Крота: внешность, шрам на щеке, адрес гаража, примерную схему поставок. Опер слушал внимательно, иногда уточняя детали. Когда я закончил, он отложил ручку и сцепил пальцы в замок.

— Знаете, Вениамин Львович… Это, конечно, всё интересно. Но у нас на вас заявление от свидетеля Кротова. Пакетик с веществом. И понятые. Этого достаточно для возбуждения дела. Однако… — он сделал паузу. — Если ваша информация подтвердится, и мы действительно выйдем на этого Шрама, ваше

— В обезьяннике, значит, — я вздохнул. — Ладно. Привыкать не привыкать… то есть, в первый раз.

Опер нажал кнопку вызова, и через минуту в комнату вошёл конвоир. Меня подняли и повели по коридору, мимо стендов с фотографиями сотрудников и плакатами.

В КПЗ было темно и сыро. Узкая камера на двоих, но вторая койка пустовала. Я сел на жёсткие нары, упёр локти в колени и обхватил голову руками. Дверь за спиной лязгнула, запираясь.

— Дебил, — сказал я вслух. — Вот дебил. Думал, по понятиям всё будет. По-пацански. А вышла подстава.

Я уставился в стену. Серый бетон, исчерканный надписями: «Коля был здесь», «Жизнь — боль», «Позвони маме». В углу — ржавая раковина с капающим краном. Под потолком — узкое окошко, забранное решёткой. Точно такая же камера, как в восемьдесят девятом, когда меня повязали после разборки с Додиком. Только теперь я не молодой пацан с кастетом, а физрук-алкоголик с больным сердцем и чужим телом.

Я закрыл глаза и снова провалился в воспоминания. Три точки. Девяностые. Долговязый зам Додика. Метка на руке. И вот теперь — та же метка, только на пакетиках. Тридцать семь лет прошло, а они никуда не делись. Сменили вывеску, но суть та же.

— Ничего, — сказал я в пустоту. — Ничего, Серёга. Ты и не из таких передряг вылезал. Это ещё не конец.

Но внутри холодело. Потому что сейчас у меня не было ни Лёхи, ни братвы, ни денег. Только больное колено, злой опер в соседнем кабинете и Крот, который продал меня с потрохами.

Я лёг на нары, подложил под голову сложенную ветровку и уставился в серый потолок. Мысли крутились медленно, как старая пластинка. Завтра что-нибудь придумаю. Утро вечера мудренее. А пока — спать. Хотя бы попытаться.

Но сон не шёл. Я лежал и слушал, как капает вода из крана, как где-то за стеной переговариваются дежурные, как гудит вентиляция. И думал. Думал о том, что Шрам сейчас, наверное, празднует победу. Что Косарев, наверное, места себе не находит. Что пацаны завтра придут на тренировку и не увидят меня. Что Сёма спросит: «А где Вениамин Львович?» И никто не сможет ему ответить.

Я сжал кулаки. Ну нет. Я выберусь. Я им всем покажу. И Шраму, и Кроту, и этому оперу с его скептической ухмылкой. Я не для того тридцать два года назад умер под пулями, чтобы теперь сгнить в КПЗ из-за подставы сопливого закладчика.

— Прорвёмся, Лёха, — прошептал я в темноту. — Мы команда. Ты и я. Даже сейчас.

И тут, в тишине камеры, я вдруг услышал далёкий, приглушённый стенами звук. Как будто рядом, в кабинете опера, звонил телефон. И мне показалось — или я правда услышал обрывок фразы: «…Борзов… адвокат… отпустить…»

Я сел на нарах и уставился в дверь. Сердце застучало быстрее. Борзов? Неужели? Неужели Вадим Игоревич всё-таки позвонил своим знакомым из полиции? Или, может, сам приехал?

Я ждал. Минуты тянулись, как часы. Потом в коридоре раздались шаги. Ключ провернулся в замке. Дверь распахнулась, и на пороге, в ярком свете лампы, стоял давешний опер. Вид у него был уже не скептический, а какой-то… растерянный.

— Гражданин Коробков, — сказал он. — Выходите. Обстоятельства изменились. Вас отпускают под подписку о невыезде. А завтра ждём вас для дачи показаний по делу о незаконном обороте наркотиков в городе Нижнеобнинске. В качестве свидетеля.

Я одёрнул куртку, сунул ноги в кроссовки и вышел в коридор. Сердце колотилось, но уже не от страха — от злости и азарта. Крот. Шрам. Теперь у меня к ним должок. И я этот должок выбью. По полной программе.

У выхода из отделения меня ждал Косарев. Он стоял, прислонившись к капоту своей старой «тойоты», и курил. Увидев меня, он отбросил сигарету и шагнул навстречу.

— Вениамин Львович! Живой!

— Живой, — я хлопнул его по плечу. — Спасибо, что не полез, испортил бы себе репутацию. Правильно сделал. А теперь рассказывай: кто меня вытащил?

— Борзов, — коротко ответил Косарев. — Он позвонил мне через пять минут после вашего задержания. Сказал, что его сын ему написал, что вас арестовали. И что он уже поднял все свои связи. Через час приехал его адвокат. Ну и… вы на свободе.

Я усмехнулся. Выходит, Сёма всё видел. Или ему рассказали. И он позвонил отцу. А отец, бизнесмен, который только сегодня хотел меня самого чуть ли не уволить, вытащил меня из КПЗ.

— Мир не без добрых людей, — пробормотал я, залезая в машину Косарева. — Поехали домой, Серёга. Завтра тяжёлый день. И тренировка, и Шрам, и форма, и заявка. Но я уже знаю, с чего начну.

Глава 10

Дома после КПЗ я впервые за долгое время нормально разделся. Черт, уже скоро утро! Скинул ветровку Вениамина, ботинки, джинсы, майку. В ванной щёлкнул выключателем, и под тусклой лампочкой в зеркале отразился всё тот же помятый мужик. Только теперь на скуле багровый синяк от удара об асфальт в парке, на запястьях — красные полосы от наручников, а под глазами — круги, как у енота из старых советских мультиков.

— Ну и рожа, — сказал я в зеркало. — Прям красавец. Первый парень на деревне. Девки, небось, штабелями укладываются.

Из крана пошла холодная вода. Я сунул голову под струю и зашипел от холода, но не отстранился. Холод — это хорошо. Прочищает мозги. В девяностые мы после каждой драки так делали: голову под холодную водицу, потом водочный компресс на синяки, и снова в бой. Только теперь водка была под запретом. Вернее, была, но только для компрессов. Я покосился на бутылку, сиротливо стоявшую на краю ванной.

Я вытерся старым вафельным полотенцем, которое, кажется, ещё помнило 90е, перемотал эластичным бинтом колено, щедро смазав его гелем из аптеки, и проковылял на кухню. Открыл холодильник. Гречка, яйца, сайра. Уныло, но сытно. Я уже хотел было закрывать дверцу, как заметил в углу, за кастрюлей, ещё одну бутылку с этикеткой «Кефир». Я вытащил его, открутил пробку, понюхал. Кефир. Настоящий. Я даже замер. Веня, выходит, не только водку хлестал? Может, иногда и о здоровье думал?

— Ну, спасибо, Веня, — пробормотал я вслух. — За кефир отдельное спасибо, а за всё остальное — разговор особый.

Утро было свежим, солнечным. Октябрь ещё не вступил в права, но уже чувствовался — листья на деревьях начали желтеть, и по утрам на траве лежала холодная роса. Я вышел из подъезда и, прихрамывая, двинулся к школе. В парке по привычке огляделся — нет ли хвоста, нет ли Шрамовых шестёрок? Тихо. Только дворник метёт дорожку. Мирная картина. Я размялся, подтянулся несколько раз — прогресс! Веня, мужика из тебя сделаем!

В школе у входа, как обычно, дежурил Михалыч. Он сидел в своей каморке, пил чай из огромной кружки и смотрел в мониторы. Увидев меня, он аж поперхнулся.

— Веня! Живой! — он выскочил в коридор, забыв про чай. — Я всю ночь не спал! Мне Сергей Алексеич рассказал, что тебя менты замели! Я думал, всё, пропал Венёк!

— Тихо, Михалыч, — я поднял руку. — Не ори на всю школу. Живой, как видишь. И давай без паники. Скажи лучше, ничего странного ночью не было? Никто не шарился у школы?

— Не-а, — охранник покачал головой. — Тихо было, как в морге. Только кошка пробежала. Я её шуганул. А так — ничего.

— Молодец, — я хлопнул его по плечу. — Службу знаешь.

— Венёк, — Михалыч понизил голос, — этот, Шрам который… он серьёзный мужик? Мне Алексеич рассказал ночью, когда я спросил — по пьяни тебя что ли приняли… Мне, может, ружьё из дома принести? У меня ижевское, одноствольное, с отцовских времён…

— Не надо ружья, — отрезал я. — Ты охранник, а не спецназ. Сиди, смотри в экраны. Если что — звони мне. Я сам разберусь.

Михалыч вздохнул, кивнул и вернулся в свою каморку. А я направился в тренерскую — переодеться и подготовиться к урокам.

В каморке было так же душно и пыльно, как вчера. Я открыл ящик с конвертом, проверил — на месте. Пятьдесят тысяч. Я ещё раз пересчитал купюры, просто чтобы убедиться, что мне это не приснилось. Бумажки настоящие, хрустящие, с водяными знаками.

Переоделся в привычный болотный костюм с вытянутыми коленками, который уже стал почти родным. Потом сел на стул, вытянул больную ногу и задумался. План тренировки. Что я дам пацанам? Палыч гонял нас в хвост и в гриву: два часа беговых, потом дриблинг, потом броски, потом спарринг. Но мои пацаны — не молодёжка олимпийского резерва. Они только-только начали соображать, что баскетбольный мяч — это не дыня с огорода. Значит, начинаем с азов. Ведение, пас, два шага, бросок. И главное — настоящая спортивная злость, страсть к победе. Чтобы они поняли, что такое борьба за мяч.

Звонок. Я встал, размял плечи и вышел в зал.

* * *

После пятого урока в спортзале уже толпилась моя «команда». Савельев, красный и запыхавшийся, видимо, только что прибежал. Кузнецов с бутылкой воды, на этот раз обычной, без газа. Тоха, Витя-шустрый, Лёва-медлительный, ещё несколько пацанов, которых привёл Савельев, имена я пока не запомнил. И Сёма. Он стоял в стороне, у шведской стенки, и нервно крутил в руках мяч.

— Комаа-аа-а-анда! — рявкнул я, выходя в центр зала. — Строиться! Живо!

Забегали, засуетились. Через полминуты вдоль стены выстроилась неровная шеренга из десяти пар ног и десяти пар глаз, в которых плескалась смесь страха, азарта и любопытства.

Я прошёлся вдоль строя, заложив руки за спину. Остановился возле Сёмы.

— Борзов.

— Я! — он вздрогнул и вытянулся, как солдатик.

— Спасибо тебе, пацан, — сказал я негромко, так, чтобы слышал только он. — За отца.

Он поднял глаза, и я увидел, как в них промелькнуло удивление. Потом он тихо сказал:

— Отец сказал, что вы… что вы крутой мужик. Что вы взялись за подлецов, но это очень опасно. Он сказал, чтобы я вам передал: лучше вам не соваться и не связываться с этими людьми. Что они могут… ну, навредить.

— Отец твой — правильный мужик, — ответил я. — Но я и не таких подлецов видел. И ничего, жив пока. Так что не забивай голову. Твоё дело — тренироваться и попадать в кольцо. Ясно?

— Ясно, — выдохнул он.

— Громче!

— Ясно, Вениамин Львович!

— Вот так, — я хлопнул его по плечу и развернулся к строю. — Значит, так, пацаны. У нас скоро первая игра. В пятницу, здесь, в нашей школе. И мы должны выиграть. Не просто «поучаствовать», не «показать себя», а именно выиграть. Потому что я не тренер, если вы проиграете, я этого не переживу. У меня сердце больное, вам Михалыч не говорил?

Строй захихикал.

— Не смеяться! — рявкнул я. — Я серьёзно. У меня действительно сердце больное. Так что если не хотите довести еще молодого физрука до инфаркта — работайте.

Я взял мяч, подбросил его в руке, поймал, покрутил на пальце. Пацаны заворожённо следили.

— Сёма! Выходи.

Он вышел, немного неуверенно, но уже без прежней паники.

— Твой козырь — бросок. Ты снайпер. Снайпер в баскетболе — это человек, который вертится на трехочковой дуге и наказывает противника за каждую ошибку. Смотри.

Я встал рядом с ним, взял мяч и начал показывать.

— Ноги на ширине плеч. Колени чуть согнуты. Локоть — под девяносто градусов. Кисть — мягкая. Бросок идёт от ног, через корпус, в кисть. Не от плеча, не от головы — от ног. Понял?

— Понял.

— Покажи.

Сёма прицелился, выдохнул и бросил. Мяч, описав свою фирменную высокую дугу, с мягким шелестом провалился в сетку.

— Красава! — крикнул Савельев.

— Молодец, — кивнул я. — Ещё.

Десять бросков. Восемь в сетке. Два мимо, но тоже близко.

— Вот это я понимаю, — я обвёл строй взглядом. — Видите? Это не везение. Это врожденная техника, он чувствует мяч, его вес и форму иии… Конечно это талант. Теперь смотрите, как эту технику использовать в игре. Савельев!

— Я! — он выскочил вперёд.

— Ты — наш центровой. Ты здоровый, крепкий, под кольцом тебя не сдвинут. Твоя задача — подбирать мячи на щите, ставить заслоны и отдавать пасы. Сёме — на дугу. Кузе — под проход. Расталкивай там всех. Покажи, что ты босс!!! Понял?

— Понял! —

— Иногда — можно, — усмехнулся я. — Если заслужено. Но главное — команда. Пасы, заслоны, подборы. Это не игра эгоистов, где каждый сам на себя одеяло тянет. Это командная работа. Как в девяностые… — я осёкся. — В общем, как в настоящем спорте.

Я раздал им мячи, разбил на пары и начал гонять. Ведение правой, ведение левой, переводы, обманные движения. Савельев пыхтел как паровоз, но старался, было видно, что парень давно занимался баскетболом, техника у него была на хорошем уровне. Кузнецов, тот самый, что неделю назад цедил из банки, теперь бегал с таким рвением, что даже меня удивил. Тоха, мелкий и шустрый, обводил воображаемых противников, как заправский разыгрывающий. А Сёма стоял на своей точке и бросал, бросал, бросал. Я подходил, поправлял ему локоть, показывал, как работать ногами, и он впитывал всё как губка.

Через час тренировки я объявил спарринг. Пять на пять. Савельев, Сёма, Кузя, Тоха и Витя против второй пятёрки. Пацаны носились по залу, орали, сталкивались, но мяч гоняли с настоящим спортивным азартом.

— Пас! Пас давай, не жми! — орал я, расхаживая вдоль боковой линии. — Сёма, открывайся! Савельев, заслон ставь, как мужик, а не как швабра!

В какой-то момент Савельев, не рассчитав силы, врезался в Тоху, и они оба рухнули на пол, запутавшись в ногах. Я хотел было рявкнуть, но увидел, как они, лёжа на полу, ржут в голос, и махнул рукой.

— Ладно, пацаны, — я хлопнул в ладоши. — На сегодня всё. Завтра продолжим. Форму привезут в четверг, так что в пятницу выйдем на игру как люди, а не как оборванцы.

— А какая форма будет? — спросил Витя.

— Нормальная форма, — ответил я. — С логотипом спонсора. «Борзов-Фарм». С номерами. И с надписью «Школа №3» на спине. Как у профи.

Пацаны загалдели. Сёма зарделся, но старался делать вид, что это не его отца логотип, а так, случайное совпадение.

— Всё, свободны, — я махнул рукой. — Сёма, задержись на минуту.

Когда зал опустел, я подошёл к нему и положил руку на плечо.

— Ты отцу-то спасибо передай. За форму. И за меня. Скажи, что я его предупреждение услышал. Но и он пусть услышит моё: я этих подлецов на чистую воду выведу. Не потому, что герой. А потому, что должен. Иначе нельзя.

Сёма кивнул, и в его глазах я снова увидел огонёк, который зажёгся вчера утром.

Я вышел из спортзала и направился в столовую. Жрать хотелось неимоверно — после тренировки в желудке урчало так, что, казалось, меня слышно в соседнем крыле. В столовой сегодня давали что-то новое: «Нут с индейкой» и «Морс ягодный». Я взял поднос, получил порцию каких-то желтоватых горошин с кусочками мяса и стакан фиолетовой жидкости, и сел за свободный стол.

Только я поднёс ложку ко рту, как напротив меня материализовалась Тамара Петровна. Вид у неё был… странный. Она не цокала каблуками, не сверлила меня глазами, не поджимала губы в нитку. Она… улыбалась. И это было страшнее всего.

— Вениамин Львович, — пропела она, ставя на стол стакан с кефиром. — Можно к вам?

— Садитесь, Тамара Петровна, — я настороженно кивнул. — Что-то случилось? Опять жалоба от родителей?

— О, нет-нет, — она повела плечом и поправила причёску. — Никаких жалоб. Наоборот. Я хотела вас поблагодарить. Дети говорят, что вы так интересно ведёте тренировки. Так… необычно. И этот мальчик, Борзов, он так изменился за последние дни. Я просто поражена.

Я отхлебнул морса и чуть не поперхнулся. Кислятина жуткая. Но Тамара Петровна смотрела на меня с таким выражением, что я забыл про морс.

— Спасибо, — осторожно сказал я. — Я стараюсь.

— И видно, — она подалась вперёд и понизила голос. — Вениамин Львович, я давно хотела спросить… Вы ведь не женаты?

Я аж ложку выронил. Она звякнула о поднос так, что несколько человек обернулись.

— Не женат, — медленно ответил я, чувствуя, как уши начинают пылать.

— И девушки у вас нет? — она наклонила голову набок и похлопала ресницами.

— Девушки… — я закашлялся. — Тамара Петровна, вы это к чему?

— Ой, Вениамин Львович, ну вы такой… такой мужчина, — она снова повела плечом, и я заметил, что её обычный серый костюм сегодня какой-то более яркий, а губная помада — розовая, а не буро-мышиная. — Сильный, решительный, с характером. Я давно не встречала таких… педагогов. И я подумала, может, мы могли бы… после уроков… поужинать? Я знаю отличное место, «Кавказская кухня», там подают такое харчо, такие хинкали…

Я смотрел на неё и не верил своим глазам. Церберша, которая неделю назад требовала меня уволить, которая списывала меня со счетов, которая считала меня «алкашней» и «позором школы», сейчас строила мне глазки! Я сидел как парализованный, пытаясь сообразить, что ответить. Тамар Петровна, конечно, женщина видная, статная, и сегодня я дам ей сорок лет, не пятьдесят плюс… Но я… Да о чём я вообще думаю, у меня Крот и Шрам на хвосте, а тут она с хинкалями!

— Тамара Петровна, — я аккуратно положил ложку на поднос, — я, конечно, польщён. Но у меня сейчас… такой период… На меня заведено уголовное дело. Меня вчера арестовали и отпустили под подписку о невыезде. Я не уверен, что я подхожу для… ужинов.

Она замерла. Улыбка сползла с её лица, но не до конца. В глазах промелькнуло что-то новое — интерес? Азарт? Что-то вроде: «Ого, а он ещё и опасный?»

— Уголовное дело? — она прищурилась и потом загадочно протянула шепотом. — Выыыы… украли чье-то сердце?

— Что⁈ — я поперхнулся морсом во второй раз и схватил салфетку, чтобы не вымараться в потекшей по подбородку жиже. — Нет! Наркота! То есть, не моя, мне подбросили! Я закладчиков ловлю! Я свидетель!

— О-о-о… — протянула она, и её глаза загорелись. — Так вы ещё и борец с преступностью? Как Рэмбо? Вениамин Львович, я и не знала…

— Я не Рэмбо! — я вскочил, хватая поднос. — Я физрук! Всё, Тамара Петровна, мне пора! Спасибо за приглашение, но я пас!

Я почти бегом покинул столовую, оставив завуча сидеть с открытым ртом. В коридоре перевёл дух и вытер пот со лба.

— Вот это подкат, — пробормотал

Мимо проходил Савельев и, услышав моё бормотание, удивлённо поднял бровь.

— Вениамин Львович, с вами всё нормально?

— Нормально, Савельев. Всё нормально. Просто у меня сегодня день такой…

Он усмехнулся и убежал, а я направился к кабинету директора. Пора было решать вопрос с Кротом.

Косарев сидел за столом и перебирал какие-то бумаги. Вид у него был измученный — видимо, тоже не спал всю ночь. Увидев меня, он отложил ручку и жестом пригласил садиться.

— Вениамин Львович. Как вы? Как колено?

— Колено живое, я живой, — я сел на стул, вытянул ногу. — Еще раз спасибо, что ночью не полез. Правильно сделал. А теперь нужна информация.

— Какая?

— Адрес Крота. Дениса Кротова. Где он живёт.

Косарев помрачнел.

— Зачем вам? Опять самодеятельность? Вениамин Львович, я всю ночь думал. Мы погорячились. Эта история — она слишком опасна. Я раньше просто ходил с патрулями по парку, ну, замечания делал, отпугивал. А теперь вижу, как это далеко зашло. Вас арестовали. Подставили. Что дальше? Они могут и убить!

— Сергей Алексеич, — я подался вперёд и посмотрел ему прямо в глаза. — Ты сам говорил: давить их надо… Твои слова?

— Мои.

— А теперь ты хочешь отступить? Ты директор этой школы. Или ты думаешь, они остановятся? Шрам узнает, что меня выпустили, и пошлёт своих шестёрок снова. В парк, в школу, куда угодно. И будут класть закладки в кустах у твоего забора. И пацаны твои будут травиться этой дрянью… Ты этого хочешь?

— Нет, — он стукнул кулаком по столу. — Не хочу. Но и вас терять не хочу. Вы же мне как… как отец почти что стали за эти дни. Хотя это странное ощущение… Извините, Вениамин Львович…

Я замолчал. Отцовские чувства — это по-серьёзному. Я и сам знал, что такое терять отца. Вернее, так и не найти.

— Не потеряешь, Серёга, — тихо сказал я. — Я аккуратно. Просто поговорю с ним. С глазу на глаз. Без наручников и без ментов. Узнаю, где Шрам, и всё. А там уже будем решать вместе. Даю слово.

Косарев долго смотрел на меня. Потом вздохнул, встал и подошёл к старому металлическому шкафу в углу кабинета.

— Здесь архивы. Журналы прошлых лет. Кротов учился у нас до девятого класса.

Он начал перебирать стопки пыльных папок, чихая и ругаясь шёпотом. Я ждал, разглядывая кабинет. На стенах — грамоты, дипломы, фотография. Портрет президента, флаг, герб. Всё как положено.

— Нашёл! — Косарев вытащил тощую папку с надписью «Личные дела учащихся 9-х классов, архив». — Кротов Денис Павлович. Улица Заводская, дом восемь, квартира двенадцать. Это старые заводские бараки, вряд ли они куда-то переехали.

— Заводская, восемь, квартира двенадцать, — повторил я, запоминая. — Спасибо, Серёга. Ты настоящий…

— Вениамин Львович… — Косарев взял меня за локоть. — Обещайте, что будете осторожны. И что не пойдёте на Шрама в одиночку. Если что — звоните мне. Или Борзову. У него есть связи в полиции.

— Обещаю, — соврал я.

Через час я уже стоял у старой кирпичной двухэтажки на окраине Нижнеобнинска. Заводская, восемь. Обычный барак ещё советской постройки, с облупившейся штукатуркой, покосившимися деревянными дверями подъездов и запахом сырости и жареной картошки. На лавочке у входа сидели две старухи, точно такие же, как у моего дома. Город маленький, типажи везде одни.

— Добрый день, — кивнул я им.

— День добрый, — ответила одна, с лицом, похожим на печёное яблоко. — А вы кто будете? Что-то я вас не припомню.

— Я из училища, — сказал я, поднимаясь на крыльцо. — Кротовы здесь живут?

— Здесь, здесь, — закивала старуха. — Квартира двенадцать. Дениска-то опять что-то натворил?

— Да нет, — я покачал головой. — Просто поговорить.

Я поднялся на второй этаж, нашарил нужную дверь и постучал. За дверью послышались шаркающие шаги, и через несколько секунд дверь открылась.

На пороге стояла женщина. Лет пятидесяти — пятидесяти пяти, но выглядела старше — жизнь потрепала. Седая прядь, глубокие морщины у глаз, но глаза — удивительно светлые, добрые, с какой-то грустной искринкой. Одета в домашнее платье, на плечах — вязаный платок.

— Здравствуйте, — я постарался придать своему новому голосу максимум вежливости. — Меня зовут Вениамин Львович. Я из учебного заведения Дениса. Можно войти?

— Из ПТУ? — она всплеснула руками. — Ой, проходите, конечно! Я как раз чайник поставила. Вы надолго? Дениса нет дома, он скоро должен вернуться. Присаживайтесь на кухню, не побрезгуйте.

Квартира была маленькой, но уютной. Старая мебель, застиранные занавески, но везде чистота и порядок. На стенах — фотографии в рамках, на подоконнике — герань в горшочках, на комоде — старый телевизор, даже не плоский, как у Вени дома, а с большим задом, как 90е. Я прошёл на кухню и сел за стол, покрытый клеёнчатой скатертью в цветочек.

— Меня зовут Надежда Васильевна, — сказала она, наливая мне чай в старую, но тщательно вымытую чашку с ромашками. — Я мать Дениса. Вы не смотрите, что у нас так скромно. Пенсия по инвалидности — копейки. Но я стараюсь.

— У вас очень уютно, Надежда Васильевна, — сказал я совершенно искренне. — У меня вот дома полный бедлам, а у вас — чистота, порядок. Сразу видно женскую руку.

Она зарделась и поправила платок.

— Спасибо на добром слове. А вы, значит, куратор Дениса? Или учитель?

— Куратор, — соврал я, отхлёбывая чай. Чай был хороший, с мятой и чем-то ещё душистым. — Расскажите мне о нём. Какой он дома?

— Денис? — она присела напротив и вздохнула. — Хороший мальчик. Добрый. Только тихий очень, замкнутый. Учился хорошо, но потом… после девятого класса как-то сник. Говорит, не хочет дальше учиться, пойду в ПТУ и на работу устроюсь. Но где он работает — не рассказывает. Я уж и не спрашиваю. Лишь бы не пил, не курил. Время такое, знаете… Вроде и не то, что раньше. Но и…

— А раньше какое было? — осторожно спросил я.

— Ой, да что вспоминать! — она махнула рукой. — Муж у меня погиб в девяностые. Денис тогда ещё маленький был, не помнит совсем. Муж был сильный, справедливый. За правду боролся. Ну и… не пережил. Сами знаете, что было. Я его до

Женщина замолчала, глядя куда-то в угол. Я молчал вместе с ней.

— А вы, Надежда Васильевна, кем работали то? — спросил я, чтобы перевести тему.

— Всю жизнь в детском саду, — она улыбнулась. — Сейчас уже не могу работать, с сердцем плохо. Но иногда помогаю соседям — то с детьми посижу, то обед приготовлю. Так и живём.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается злость. Злость на Крота. Вот у него какая мать. Золотая женщина. Всю жизнь работала, растила его одна, а он, гадёныш, наркотой торгует. И я ещё хотел прийти и рассказать ей всё? Да у неё сердце остановится прямо здесь, на этой кухне.

Внезапно в коридоре звякнул замок, и через секунду в прихожую вошёл Крот.

— Мам, я дома! — крикнул он и забрел на кухню.

Увидев меня, парень замер. Лицо его побелело, как мел. Глаза расширились. Нижняя челюсть слегка отвисла. Если бы сейчас дунул ветер, он бы, наверное, опрокинулся, как карточный домик.

— Здравствуй, Денис, — сказал я ласково, отпивая чай. — Проходи, присаживайся. А мы тут с твоей мамой как раз твою успеваемость обсуждаем. Она переживает, что тебя отчислят.

— Успеваемость? — прохрипел Крот, всё ещё стоя в дверях. — Успеваемость…

— Ну да, — я улыбнулся, и от этой улыбки ему, видимо, захотелось провалиться сквозь пол. — Я как твой куратор рассказываю Надежде Васильевне, что ты в последнее время часто пропускаешь, не учишься, с друзьями связался нехорошими. А она не знала, оказывается.

— Не знала, — подтвердила Надежда Васильевна, качая головой. — Денис, ты почему мне не рассказывал, что у тебя проблемы в ПТУ?

— Я… — он сглотнул, глядя то на меня, то на мать. — Я…

— Садись, чего стоишь, — я похлопал по соседнему стулу. — Чай пей. Мать старалась, заваривала.

Крот, как загипнотизированный, сел на стул и уставился в скатерть. Надежда Васильевна налила ему чаю, пододвинула вазочку с вареньем.

— Значит так, Денис, — я откинулся на спинку стула и сцепил руки на животе. — Мать твоя переживает. Говорит, ты ей не рассказываешь, где работаешь. Может, расскажешь? Мне, как куратору, мне интересно.

— Я… подрабатываю, — пробормотал он.

— Где? — я прищурился.

— В доставке, — выдавил он. — Продукты развожу.

— В доставке, значит, — я усмехнулся. — А мне говорили, ты по паркам шастаешь. Закладки делаешь.

Надежда Васильевна удивлённо подняла бровь:

— Какие закладки?

— Учебные, — быстро ответил я, не сводя глаз с Крота. — В парке, говорят, прячет шпаргалки для однокурсников. Денис, это правда?

Крот побледнел ещё больше. Казалось, ещё немного, и он упадёт в обморок.

— Правда, — прошептал он. — Было дело.

— То-то же, — я покачал головой. — А ещё мне говорили, что ты про меня друзьям всякое рассказываешь. Что я, мол, нехороший человек, придираюсь. А ведь мы с тобой по-человечески. Я тебе помочь хотел. А ты вон как.

— Я… я больше не буду, — он поднял глаза, и я увидел в них слёзы. Настоящие. — Я исправлюсь.

— Конечно, исправишься, — я кивнул. — Я в тебя верю. Мать в тебя верит. Ты же хороший пацан. Неглупый. Вот только друзья у тебя дурные.

Надежда Васильевна, слушавшая нас, вдруг всплеснула руками:

— Ой, я же хотела альбом показать! Детские фотографии Дениса! Вениамин Львович, вы не торопитесь? Я сейчас принесу, там такие смешные, вы посмеётесь.

— Не тороплюсь, — ответил я. — Несите, Надежда Васильевна.

Она вышла из кухни, и её шаги затихли где-то в соседней комнате. Как только дверь закрылась, я рванулся вперёд, схватил Крота за шиворот и притянул к себе так, что наши лбы почти соприкоснулись.

— Ты, гнида, — зашипел я ему в лицо. — Ты кого подставил? Ты понимаешь, что я из-за тебя ночь в обезьяннике провёл? Что меня чуть не посадили? Ты, чмо, даже не представляешь, что я с тобой сейчас сделаю. Я таких, как ты, в девяностые ломал и выкидывал. Да если бы не твоя мать, я бы тебе сейчас руку сломал и не поморщился.

Крот задрожал.

— Я… я не хотел… Это Шрам… он сказал, что вас не выпустят. Он думал, вы никто, что с вами разбираться не будут. Он и не знает, что вас отпустили.

— А теперь что? — я ещё сильнее сжал его воротник. — Теперь он узнает и пришлёт кого-нибудь ещё? Или твою мать возьмут в заложницы? Ты об этом подумал?

— Я… я не знаю…

— Вот именно, что не знаешь. Ты вообще ни о ком не думаешь. Только о себе. Твоя мать — золотой человек, всю жизнь в детсаде пахала, одна тебя растила, а ты ей так отплатил. Она не знает, кто ты? Чем ты занимаешься?

— Не знает, — прошептал он. — Она думает, я грузчиком работаю. Если узнает… у неё сердце остановится. Её и так недавно на скорой увозили.

Я хотел сказать что-то ещё, но в коридоре снова раздались шаги. Я отпустил Крота, отряхнул его воротник и поправил чашку на столе. Когда Надежда Васильевна вернулась с альбомом в руках, я уже сидел с невозмутимым лицом, а Крот вытирал глаза рукавом.

— Вот, смотрите, — она раскрыла альбом на столе. — Это Денис в пять лет. А это в школе, первый класс. А это мы с мужем, ещё до того, как… — она осеклась.

Я смотрел на старые фотографии и чувствовал, как гнев на Крота сменяется чем-то другим. Печалью? Сочувствием? Он рос без отца. В бедности. С больной матерью. Да, он выбрал кривую дорожку. Но кто я такой, чтобы его судить? Но все-таки… Ну и гнида же он!..

Внезапно я встал.

— Надежда Васильевна, спасибо за чай и за альбом. Мне пора.

— Уже? — она расстроилась. — А я ещё хотела про садик рассказать, у меня там такие истории были…

— В другой раз, — я улыбнулся и направился в прихожую.

Уже на лестнице, на первом этаже, меня догнал Крот. Он схватил меня за рукав куртки, и я обернулся, готовый снова взять его за шкирку.

— Стойте, — выдохнул он. — Вы должны знать.

— Что знать? — я скрестил руки на груди.

— Её два года назад увезли в очередной

Я смотрел на него и тяжело дышал.

— А работу другую не пробовал найти?

Крот шмыгнул носом.

Я молчал. У меня в горле стоял ком.

— Матушка у тебя замечательная, — сказал я наконец. — Да, ты её спас. А скольких покалечил? Сколько таких, как тот Кеша из моей школы, умерли? Скольким ты испортил жизнь?

Крот молчал, опустив голову.

— Ты хоть сам не употребляешь?

— Нет-нет, что вы! — он замотал головой так яростно, что капюшон слетел на плечи. — Никогда! У меня выбора не было…

— Выбор есть всегда, Денис. Запомни. — тихо сказал я. — Ладно. Где гараж Шрама?

Он поднял глаза. В них был страх. И надежда.

— На Окраине. Улица Складская, шестнадцать. Там заброшенный автопарк. Он там принимает товар. Завтра будут принимать партию. Я… я вам скажу, но только…

— Что только?

— Если они поймут, что это я вас навёл. Они тогда убьют. Меня. И маму. Вы понимаете? Вы должны их взять, сдать в полицию! Иначе…

— Замолчи, — я поднял руку. — Я тебя не выдам. Но если ты мне ещё раз соврёшь или попытаешься подставить, я тебя больше не пожалею. Понял?

— Понял, — выдохнул он.

— А теперь слушай сюда. Завязываешь с наркотой. Сегодня же. Если будут проблемы с трудоустройством — обращайся ко мне. Вместе подумаем. Хотя бы дворником для начала можно пойти. В тех же школах сейчас нормально платят, я уточнял. Но самое главное — честно. Я вот понял, что много не надо было в моей жизни совершать. Но уже поздно. А у тебя всё впереди.

Крот ошарашенно смотрел на меня.

— Что совершать?

— Не бери в голову, — я махнул рукой. — Всё, бывай.

Я развернулся и пошёл к выходу, но уже у двери остановился.

— Черт, мне же на допрос надо!

Я вышел из подъезда и быстро зашагал по улице. Луше не опаздывать

.

Глава 11

Начался мелкий противный дождь. Октябрь по тихой предъявлял свои права на город. Я стоял у входа в отделение полиции, подняв воротник ветровки Вениамина, и тоскливо смотрел на вывеску «Отдел МВД России по городу Нижнеобнинску». Забор вокруг участка был серым и мокрым. Я вздохнул и, прихрамывая, поднялся на крыльцо.

На проходной сидел молодой сержант, который вчера принимал мои отпечатки, и, увидев меня, оживился:

— О, гражданин Коробков! Вы вовремя. Капитан Приходько уже ждёт. Вам в двенадцатый кабинет, прямо по коридору.

— Капитан Приходько? — переспросил я.

— Да, он вас ночью и допрашивал, — пояснил с ухмылкой сержант. — Проходите, не задерживайте.

Я прошёл по коридору, шлёпая мокрыми кроссовками по линолеуму, и постучал в двенадцатый кабинет.

— Войдите! — раздался знакомый голос.

Капитан Приходько оказался тем самым опером, что допрашивал меня вчера ночью. Только теперь он сидел не в рубашке с закатанными рукавами, а при кителе, с погонами и папками на столе. Вид у него был усталый, но цепкий. Он кивнул мне на стул и, не тратя времени на приветствия, начал:

— Значит так, гражданин Коробков. Вениамин Львович. Учитель физкультуры. Стаж работы — один год. Диплом о педагогическом образовании… — он сделал паузу и постучал ручкой по папке, — Нижнеобнинского педагогического колледжа, две тысячи двадцать пятого года. Я навёл справки.

Я внутренне напрягся. Диплом Вени. О котором я не имел ни малейшего понятия.

— И что диплом? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А ничего, — Приходько откинулся на спинку стула и сцепил пальцы на животе. — Странный он. Понимаете, Вениамин Львович… Колледж этот действительно существует. И выпуск двадцать пятого года был. И Коробков Вениамин Львович в списках значится. Но вот преподаватели вас что-то не помнят. Говорят, вроде был такой студент — тихий, незаметный, а вроде и не был, никто его на экзаменах не помнит, а тем более на физподготовке. А тут физруком уже год работает… Они удивлены. Администрация молчит, говорит в списках есть, диплом есть, что еще надо…

Я молчал. В голове крутилась одна мысль: «Веня, ты и тут напортачил. Даже диплом у тебя какой-то липовый».

— Но я вас не за этим вызвал, — продолжил капитан. — Ваш диплом — это вопрос к министерству образования, а не ко мне. Я вас вызвал, чтобы официально уведомить: дело в отношении вас прекращено. Экспертиза показала — ваших отпечатков на пакетике нет. Адвокат Борзова очень настаивал на повторной проверке. Кстати… — он снова постучал ручкой по столу, — с чего бы такому серьёзному человеку, как Вадим Игоревич Борзов, вступаться за физрука из третьей школы? Да ещё за такого, который, по словам соседей, ещё неделю назад был тихим алкоголиком?

Я пожал плечами, много они накопали за один неполный день. Вообще уважуха, хорошо работают.

— Сын у него талантливый. Я команду собираю. Может, оценил педагогический энтузиазм.

— Энтузиазм, — хмыкнул Приходько. — Ну-ну. Ладно, это ваше дело. Но советую вам, Вениамин Львович, больше не лезть в парк. В следующий раз адвоката Борзова может не оказаться. А я, в отличие от него, не такой сердобольный.

Я хотел было ответить, но в дверь постучали.

— Разрешите? — в кабинет заглянул Косарев.

Он был в своём обычном костюме, но без галстука. Увидев меня, он выдохнул с облегчением и вошёл.

— Сергей Алексеевич Косарев? — уточнил Приходько. — Директор школы номер три? Проходите, присаживайтесь. Хорошо, что пришли. Я как раз хотел с вами поговорить.

— Я звонил в обед, — сказал Косарев, садясь на соседний стул. — Хотел дать объяснения. Вениамин Львович — наш сотрудник, и я ручаюсь за него. То, что произошло в парке, — это моя вина. Я попросил его помочь.

— Попросили? — Приходько поднял бровь. — А вот гражданин Коробков утверждает, что сам вызвался. Разберитесь уж как-нибудь в показаниях.

Косарев покосился на меня. Я едва заметно покачал головой.

— Мы оба вызвались, — сказал он. —

— И как, нашли? — спросил капитан.

— Нет, — Косарев опустил голову. — Но я старался. Ходил по вечерам, светил фонариком, пугал закладчиков. Думал, что так смогу их прогнать. А потом появился Вениамин Львович и сказал, что хочет помочь. И мы стали ходить вместе.

Приходько записывал, изредка поднимая глаза. Когда Косарев закончил, он отложил ручку.

— Больше ничего не знаете? Никаких адресов, имён, явок?

Косарев посмотрел на меня. В его взгляде читалось: «Веня, ты же обещал. Без самодеятельности». Я выдержал этот взгляд секунду, две, три — и сломался.

— Знаем, — выпалил я. — Есть адрес. Складская, шестнадцать. Заброшенный автопарк. Там фасуют эту дрянь. И завтра к вечеру ожидается поступление новой партии.

В комнате повисла тишина. Приходько медленно положил ручку на стол.

— Откуда информация? — спросил он тихо.

— От верблюда, — буркнул я. — Проверите — увидите.

— Я спросил: откуда информация? — голос капитана стал жёстким. — Вы понимаете, что если это ложный вызов, я на вас такое дело заведу, что Борзов не отмажет?

— Проверьте, — повторил я. — Только быстро. Завтра вечером. Если не успеете, партия уйдёт, и опять эти мрази полезут по паркам…

Приходько долго смотрел на меня. Потом вздохнул, закрыл папку и встал.

— Хорошо. Я проверю. Но если вы мне сейчас соврали хоть в одном слове… — он не договорил. — Свободны. Оба.

Мы вышли из кабинета молча. Только в коридоре Косарев схватил меня за локоть.

— Вениамин Львович, вы что творите? Мы же договаривались! Откуда у вас эта информация⁈

— Не кипятись, Серёга, — я высвободил руку. — Я знаю, что делаю. Крот раскололся, когда я к нему домой приходил. Гараж — это база Шрама. И завтра там будет товар. Если мы сейчас не сдадим их ментам, они уйдут. А так — есть шанс.

— Крот раскололся? — Косарев уставился на меня. — Вы с ума сошли! Опять использовали физическую силу?

— Возможно и сошел, — я усмехнулся, представив, что всё вокруг всего лишь галлюцинации в бреду. — Но я уже тридцать с лишним лет как немного сумасшедший. Раньше это называлось «отмороженный», а теперь, наверное, «посттравматическое стрессовое расстройство» или как там у вас говорят. Ладно, пошли отсюда. Я еще даже не ужинал.

Косарев покачал головой, но ничего больше не сказал. Мы вышли из отделения и разошлись: он — домой, я — в супермаркет за какой-нибудь едой, потому что в холодильнике Вени снова было шаром покати.

* * *

Утром в школе меня снова встретил Михалыч, который, казалось, уже поселился в своей каморке. Он пил чай и смотрел в чёрные экраны мониторов.

— Венёк! — обрадовался он. — Ну как там?

— Дело не стали заводить, Михалыч, — я кивнул. — Всё путём. А ты почему тут вторые сутки?

— Да, Петрович заболел, а в нашем ЧОПе только нас пенсионеров на школу и ставят, у остальных ставка на дежурство выше, чем школа платит… А я тут всю ночь сидел, думал, может, тебя опять замели, — он понизил голос. — Ты там поаккуратнее. У меня за тебя сердце болит.

— У тебя на всё сердце болит, — я хлопнул его по плечу. — Не переживай. Я в тренерскую, отдохну перед уроками.

— Иди, иди. А то вид у тебя… как у меня после ночной смены.

Я усмехнулся и пошёл по коридору. Но не успел дойти до спортзала, как услышал за спиной быстрые шаги и женский голос:

— Вениамин Львович!

Я обернулся. Англичанка. Та девица в очках с толстой оправой, кажется, Алина. Сегодня она была в светлой блузке и строгой юбке, но с каким-то ярким шарфом, который сразу бросался в глаза. В руках у неё было два картонных стаканчика.

— Я слышала, вас вчера задержали, — сказала она, подходя ближе. — Это правда? Вы правда гонялись за наркоторговцами?

— Правда, — я кивнул. — Только не гонялся, а стоял у дуба. Но в протоколе записали «задержан по подозрению».

— Это невероятно! — она покачала головой и протянула мне стаканчик. — Вот. Капучино. Без сахара. С корицей. Вы ведь любите кофе без сахара?

Я взял стаканчик, понюхал. Пахло кофе и чем-то сладким. Не мой, конечно, напиток — я привык к горькому, как жизнь. Но пахло приятно.

— Спасибо, — сказал я. — А по какому поводу?

— Без повода, — она улыбнулась. — Просто вы… вы странный, Вениамин Львович. Все говорят, что вы год сидели тихо, а потом вдруг стали другим человеком. Я не верю в такие превращения. Мне кажется, вы всегда были таким, просто прятались.

Я едва не поперхнулся кофе. «Прятался» — это сильно сказано. Скорее, Веня вообще не был мной. Но как объяснить это молодой красивой девице?

— Я не прятался, — осторожно сказал я. — Я… искал себя.

— И как, нашли?

— Почти, — я криво усмехнулся.

— Тогда, может быть, как-нибудь расскажете мне об этом? За чашкой нормального кофе? Не из автомата, а из кофейни. Здесь, через дорогу, есть отличное место — «Бин и Кофе». Я знаю, звучит глупо, но там правда вкусно.

Я смотрел на неё и не знал, что ответить. Она была красивая, это я заметил ещё в первую встречу. Но тогда она смотрела на меня как на пустое место — как на чудика, который не умеет пользоваться кофемашиной. А теперь — как на героя. И мне это, честно говоря, нравилось. Но…

— Алина, — начал я, — вы же знаете, что у меня сейчас не лучший период. Уголовное дело не завели, правда, но подписка о невыезде в силе, эти твари из парка, тренировки, команда, чемпионат…

— Знаю, — она кивнула. — Поэтому и предлагаю. Вам нужно отвлечься. На час. Всего на час.

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но за моей спиной раздалось знакомое цоканье каблуков. Я внутренне сжался. Тамара Петровна.

— Алина! — раздался её голос. — У вас урок через пять минут! А вы тут… кофе распиваете!

Англичанка даже не вздрогнула. Она обернулась и посмотрела на завуча поверх очков.

— Тамара Петровна, я

— Поддержка? — Тамар Петровна всплеснула руками. — А кто будет поддерживать восьмой «В»? Они там, между прочим, ждут урока английского! Или вы решили, что теперь, когда Вениамин Львович перестал пить и начал разыгрывать героя, можно забыть про учебный процесс?

— Тамара Петровна, — я поднял руку, пытаясь вклиниться в их перепалку, но меня просто не услышали.

— Я не забываю про учебный процесс! — отчеканила Алиса. — Я забочусь о коллеге. Это называется «профессиональная солидарность». Вам бы тоже не помешало.

— Что⁈ — Тамара Петровна побагровела. — Да я этого… этого… — она задохнулась от возмущения, — да я Вениамина Львовича сколько раз прикрывала перед директором! Когда он спал в тренерской! Когда от него пахло перегаром! А теперь, когда он вдруг стал героем, тут же набежали… поклонницы!

Она выплюнула слово «поклонницы» так, словно это было самое грязное ругательство. Алиса усмехнулась и поправила шарф.

— Тамара Петровна, — сказала она ледяным тоном, — если вас беспокоит моё поведение на рабочем месте, напишите докладную. А пока — я иду на урок. Вениамин Львович, — она повернулась ко мне и улыбнулась, — мы ещё договорим. Кофе — в силе.

И она ушла, цокая каблуками не хуже самой завучихи. Мы остались с Тамарой Петровной вдвоём в пустом коридоре. Она смотрела на меня, тяжело дыша, и в её глазах я видел целый коктейль из эмоций: гнев, ревность, обиду и что-то ещё, что я не мог разобрать.

— Вениамин Львович, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Я… я не ожидала от вас такого.

— Какого? — я устало потёр переносицу.

— Вы… вы мне нравились, — выпалила она и тут же покраснела до корней волос. — То есть, как педагог. Как коллега. А теперь я вижу, что вы… что вам… что эта англичанка…

— Тамара Петровна, — я выставил вперёд раскрытую ладонь, — давайте расставим всё по местам. Алина предложила мне кофе. Это просто кофе. Я не давал ей повода. И вам я повода не давал. Я вообще не понимаю, что происходит.

— Не понимаете? — она горько усмехнулась. — Конечно. Мужчины никогда не понимают. Вы ходите, размахиваете своей харизмой, спасаете детей от наркотиков, строите из себя Рэмбо, а потом удивляетесь, что на вас обращают внимание.

— Я не строю из себя Рэмбо, — я вздохнул. — Я просто делаю свою работу.

— Работу? — она покачала головой. — До вас здесь работали два физрука. Один запил, второй уволился через месяц. А вы приходите и за неделю собираете баскетбольную команду, находите спонсора и почти сажаете в полицию закладчиков.

Я молчал. Мне нечего было ей ответить. Да и что тут скажешь? Что я не Веня, а Серёга Крест, который просто хочет искупить то, что натворил в прошлой жизни?

— Ладно, — она вдруг взяла себя в руки и одёрнула свой мышиный пиджак. — Идите, Вениамин Львович. У вас уроки. И… я не буду пока писать докладную на Алину. Ради вас.

— Спасибо, — искренне сказал я. — Тамара Петровна, вы… вы супер.

Она фыркнула и ушла, всё так же цокая каблуками. Я остался стоять в коридоре с двумя остывшими стаканчиками кофе — один от Алины, второй я так и не допил. В голове гудело. Две женщины за одно утро. И обе с претензиями. Да уж, в девяностые с таким я сталкивался реже. Тогда всё было проще: либо ты нравишься, либо нет, и никаких кофе с корицей.

Я поплёлся в тренерскую, закрыл дверь и сел на стул. Вытянул больное колено и задумался. Алина — красивая, молодая, дерзкая. Тамара Петровна — проверенная, преданная, пусть и церберша. Обе… Стоп. О чём я вообще думаю? Мне скоро на разведку в автопарк, у меня послезавтра игра, а я сижу и размышляю о бабах, как подросток.

Я рывком поднялся, размял плечи и вышел в зал. Пора было проводить тренировку.

После четвертого урока я зашёл в учительскую. Тамара Петровна сидела за столом, перебирая какие-то ведомости. Увидев меня, она подняла бровь.

— Вениамин Львович? У Вас же вроде бы уроки?

— Да, так и есть, — я придал лицу самое страдальческое выражение, на какое было способно тело Вени. — Тамара Петровна, мне нужно отпроситься с оставшихся уроков. Голова раскалывается. И сердце… ноет.

— Сердце? — она тут же стала серьёзной. — Вы к врачу обращались?

— Обращался, — соврал я. — Сказали — переутомление, стресс, давление скачет. Прописали покой и сон.

— Ой, Вениамин Львович, — она покачала головой, и в её голосе вдруг прорезалась материнская забота. — Вы себя совсем не бережёте. Столько всего за эту неделю… Конечно, идите. Я сама проведу у вас седьмой «Б», поставлю им кросс или что там у них по плану.

— Спасибо, — я прижал руку к груди, изображая сердечную муку. — Вы очень добры.

Она зарделась и махнула рукой.

— Идите уже. И это… Вениамин Львович… Если что, обращайтесь ко мне. Я всегда помогу.

— Непременно, — пообещал я и выскользнул в коридор.

Там я перевёл дух. Вот так. Соврал — и не покраснел. В прежней жизни я врал ментам, кредиторам и конкурентам. Теперь — завучу. Прогресс, мать его.

Я вышел из школы и остановился на крыльце. Складская, шестнадцать. Это на другом конце города, километров восемь, пешком не дойдёшь. Автобус? Я не знал маршрутов. Остался только вариант с такси.

Я достал телефон и уставился на экран. Да, я готовился накануне вечером. Как там Марфа говорила? «Такси Go»? Нашёл нужную иконку — оранжевый квадратик с чёрными буквами. Ткнул. Приложение открылось, показало какую-то карту, какие-то точки и надпись: «Откуда едем?»

— Так, — пробормотал я, тыкая в экран. — Отсюда. Куда — Складская, шестнадцать.

Экран послушно показал маршрут и предложил выбрать тариф: «Эконом — 280 ₽», «Комфорт — 450 ₽», «Бизнес — 1200 ₽». Я ткнул в «Эконом» — или мне показалось, что в «Эконом»? Экран мигнул и выдал: «Ищем машину… Найдена! Toyota Camry, белая. Время подачи — 3 минуты. Стоимость — 345 ₽».

— Триста сорок пять? — я нахмурился. — Эконом, ёпрст… Ладно.

Стоял у крыльца и ждал. Через три минуты к

— Здорово. Складская, шестнадцать.

— Принято, — кивнул он и тронулся. — А вы, я смотрю, с низким рейтингом пассажира. Первый раз заказываете?

— Первый, — буркнул я.

— А, тогда понятно. Вы оплату картой привязали?

— Привязал, — я вспомнил, как полчаса мучился, вбивая номер карты Вениамина, срок действия и этот чёртов CVV-код, который, оказывается, «три цифры на обороте». Три цифры! А искал я их минут десять.

— Ну и отлично, — сказал водитель. — А то некоторые до сих пор наличкой пытаются платить. Как в каменном веке.

Я промолчал. В каменном веке. Ну-ну.

Машина вырулила на главную дорогу и поехала через город. Я смотрел в окно на проплывающие мимо пятиэтажки, супермаркеты, аптеки и светофоры с пищалками для слепых. Через пятнадцать минут мы подъехали к старому промышленному району: ржавые ангары, бетонные заборы, граффити на стенах, гора покрышек у покосившегося шлагбаума.

— Складская, шестнадцать, — объявил водитель, останавливаясь. — Заброшенный автопарк, что ли? Странное место для пассажира.

— Нормальное, — я вышел из машины, нажал в приложении «Оплатить» и, к моему удивлению, всё прошло успешно. — Спасибо, друган.

Водитель кивнул и укатил, а я остался стоять на пустынной улице, глядя на высокие ржавые ворота с полустёртой надписью «Автопарк №4». Тишина. Только ветер гудит в пустых проёмах окон да где-то вдалеке лает собака.

Я поправил воротник куртки и двинулся вдоль забора. В одном месте ржавые листы были отогнуты, открывая лаз внутрь. Я пригнулся и пролез.

Территория автопарка была огромной и запущенной. Остовы ржавых грузовиков, разбитые боксы, кучи металлолома, высокая трава, пробивающаяся сквозь трещины в асфальте. Я шёл тихо, прижимаясь к стенам боксов, и прислушивался. В глубине, за старым автобусом без колёс, мелькнул свет фонаря. Я услышал голоса.

— … три коробки. И ту, с синей лентой, тоже. Шрам сказал — вечером фасовать будем.

— А физрука этого, говорят, отпустили.

— Отпустили, ну и чёрт с ним. Шрам сказал — не дёргаться. Переезжаем на резервную точку.

Я замер за ржавым остовом автобуса и затаил дыхание. Значит, они знают, что меня отпустили. И готовятся к переезду. Если я не потороплюсь, они уйдут до того, как полиция успеет нагрянуть.

Я сделал шаг вперёд, чтобы лучше разглядеть говоривших, но больное колено предательски хрустнуло. Голоса затихли.

— Слышал? — раздался один.

— Да. Крыса, что ли?

— Посмотри.

Я начал отступать, стараясь не шуметь, но колено снова прострелило болью, и я чуть не упал. И в этот момент сзади обрушился удар.

Тяжёлый, короткий, в затылок. Перед глазами вспыхнули искры, мир накренился, и я провалился в темноту. Последнее, что я услышал, — неразборчивый голос:

— А это ещё кто за нами следил?

И звук падающего на землю тела. Моего тела.

Глава 12

Темнота. Гулкая, плотная, как вата. Я тонул в ней, выныривал и снова проваливался, словно в липкий чёрный кисель. Где-то на периферии сознания пульсировала боль в затылке. Я попытался пошевелиться и не смог. Руки были вывернуты за спину и стянуты чем-то режущим — пластиковый хомут, судя по ощущениям. Во рту — тряпка, сухая и воняющая машинным маслом.

«Закопали, — мелькнула мысль, и холодок пробежал по позвоночнику. — Суки. Закопали живьём».

Паника накатила, как приливная волна. Я рванулся, ударился головой о низкий металлический свод, замычал сквозь кляп. Темнота, теснота, давление со всех сторон. Гроб. Меня закопали. Я, Серёга Крест, закончу свои дни в сырой земле, как паршивый пёс?

Но тут мозг, ещё не до конца очнувшийся после удара, начал анализировать. Под спиной что-то жёсткое и рифлёное. Пахнет не землёй, не сыростью могилы, а бензином и резиной. И это равномерное покачивание, эта вибрация, доносящаяся откуда-то снизу…

«Багажник. Я в багажнике».

От облегчения я чуть не рассмеялся. Багажник — это не могила. Из багажника выбираются. Или, по крайней мере, пытаются. В девяностые меня однажды уже возили в багажнике старой «Волги» — конкуренты с южного рынка. Тогда Лёха с пацанами отбили меня на светофоре, разнесли вдребезги это корыто монтировкой (стрелять боялись, чтобы меня не зацепить), вскрыли замок багажника и выдернули оттуда мое тело, как репку из грядки. Но сейчас Лёхи нет. Рассчитывать можно только на себя и на это хилое тело Вени, которое, кажется, вот-вот снова отключится от боли в затылке.

Я осторожно пошевелил руками. Пластиковый хомут впился в запястья до крови, но я нащупал пальцами край чего-то металлического — кажется, болт крепления запаски. Острый, с рваным краем. То, что надо. Я начал тереть хомут об эту железяку — медленно, миллиметр за миллиметром. Мышцы ныли, в глазах плыли красные круги, но я не останавливался. Главное — освободить руки. А там видно будет.

Сквозь шум дороги и гул мотора я вдруг различил голоса. Они доносились из салона, приглушённые перегородкой, но разборчивые, если прислушаться. Я замер и напряг слух.

— … на Складскую не везём, — говорил кто-то с властными, спокойными интонациями. — Там уже пасутся. Я дал наводку — пусть проверяют.

— А если они его ищут? — второй голос, более высокий, нервный. — Физрука этого? Вдруг хватились уже?

— И хрен с ним. Пусть ищут. Кто-то маякнул ментам — пусть штурмуют старую точку. Развлекутся.

Третий голос, низкий и туповатый, загоготал:

— О, Шрам, глянь! Там по рации передали — ОМОН уже на месте! Ща двери выносить будут! — он заржал в голос. — Представляю их рожи, когда они увидят пустые коробки!

— Тихо ты, — оборвал его первый, тот, кого назвали Шрамом. — Разбудишь гостя раньше времени.

«Гость» — это я. Значит, они знают, что я жив, и везут куда-то. И полиция уже на старой точке. Только вот толку от этого — ноль. Шрам успел всё вывезти, и теперь менты штурмуют пустой склад. А я еду в багажнике неизвестно куда.

— Слышь, Шрам, — снова заговорил нервный, — а на хрена он тебе? Физрук этот? Может, проще в кювет и…

— Нет, — отрезал Шрам. — Он знает точку. Кто-то ему слил. А, значит, этот кто-то слил ее и ментам. Я хочу знать кто. И хочу знать, что ещё ему известно. Так что везём в котельную. Там и побазарим.

Котельная. Значит, есть

Качок всё ещё комментировал происходящее на старом складе — видимо, у него был доступ к какой-то полицейской частоте, или ему пересылали сообщения.

— Всё, зашли! Вынесли дверь! Обыскивают! — он снова заржал. — Пусто! Шрам, они там ящики переворачивают, а там только старые покрышки и мышиный помёт! Во клоуны!

Я слушал этот смех и чувствовал, как внутри закипает бессильная ярость. Они играют с полицией, как кошка с мышью. И я, физрук-алкаш Вениамин Коробков, — всего лишь пешка в этой игре. Но ничего. Ещё посмотрим, кто над кем посмеётся.

Машина замедлила ход, съехала на какую-то неровную дорогу — меня затрясло так, что я прикусил язык. Потом остановка. Хлопнули дверцы. Я услышал, как открывается гараж или ворота — тяжёлый лязг металла. Машина проехала ещё немного и заглохла.

Тишина. Потом шаги. Крышка багажника щёлкнула и открылась.

В глаза ударил тусклый свет. Я зажмурился, а когда проморгался, увидел перед собой три фигуры. Первая — Шрам. Я сразу понял, что это он. Мужик лет пятидесяти, массивный, но не рыхлый — видно, что в молодости занимался спортом или дрался. Одет в дорогую кожаную куртку поверх чёрной водолазки. На левой щеке — глубокий рваный шрам, который тянулся от скулы до угла рта, придавая лицу постоянное выражение жестокой усмешки. Глаза — холодные, цепкие, с прищуром человека, который привык оценивать людей за секунду. На пальце — массивная золотая печатка с каким-то камнем.

Второй — тот самый качок с туповатым басом. Здоровый, как шкаф, с бычьей шеей и маленькими глазками. Третий — нервный, щуплый, с бегающим взглядом.

— Вытаскивайте, — коротко приказал Шрам.

Меня грубо выдернули из багажника и поставили на ноги. Колено прострелило болью, я пошатнулся, но устоял. Огляделся. Мы были в каком-то старом кирпичном здании — судя по ржавым котлам, трубам и кучам угля, это была старая котельная. Заброшенная, но не совсем: где-то гудели трубы, капала вода, под потолком горела тусклая лампочка. В дальнем углу стояли несколько ящиков и коробок — видимо, остатки товара или оборудование.

Меня протащили через весь зал и усадили на ржавый металлический стул. Руки завели за спинку и примотали верёвкой — на этот раз не хомутом, а толстым пеньковым канатом, который впивался так же в запястья, но, по крайней мере, не резал пластиком кожу. Кляп вытащили. Я сглотнул и облизал пересохшие губы.

Шрам пододвинул себе второй стул, сел напротив, закурил. Долго смотрел на меня, выпуская дым через ноздри. Я молчал. Я умел ждать, правила этой игры я знал и поддаваться панике не собирался.

— Значит, Вениамин Львович Коробков, — начал он наконец. Голос у него был низкий, с хрипотцой, но без явной угрозы — скорее, деловой. — Физрук третьей школы. Год назад устроился. До этого — где был, где жил, кем по жизни являлся?

— На бирже труда кормился, — ответил я хрипло. — Кризис, сокращение.

— Кризис, — Шрам усмехнулся. — Хотя как посмотреть, кризис у тебя, действительно был, хех… Я навёл справки, Вениамин Львович. Пока ты валялся в багажнике, мои люди подняли кое-какие базы. И знаешь, что интересно? Три года назад ты потерял работу в Новосибирске. До этого — ещё одну, в Омске. До этого — в Томске. Ты мотался по городам, как перекати-поле. И везде одно и то же: устраивался, работал полгода-год, запивал, увольнялся. А потом вдруг — бац! — и ты в Нижнеобнинске, с дипломом педагога, который, как я подозреваю, куплен в переходе метро.

Я молчал. Похоже Шрам попал в точку. Веня точно не учитель физкультуры. Но откуда он всё это знает? Неужели у него такие связи?

— И ещё одна интересная деталь, — Шрам затянулся и выпустил дым мне в лицо. — Ты ведь не местный. По документам — родился в Нижнеобнинске, но на самом деле никогда здесь не жил. Твои «одноклассники» тебя не помнят. Твои «соседи» — тоже. Ты — фантом. Человек-невидимка. Купил всю легенду целиком, вместе с дипломом, пропиской и трудовой. Это дорого стоит. Зачем?

Я смотрел на него и молчал. Внутри всё холодело. Веня, выходит, не просто алкаш-неудачник. Он — человек в бегах. Но от кого? И зачем? А может Веня и не Веня даже вовсе!

— Молчишь, урод? Тогда я тебе скажу зачем, — Шрам откинулся на спинку стула и сцепил пальцы на животе. — Ты прячешься. Не от полиции — у тебя судимостей нет, я проверил. И не от бандитов — ты для них пустое место. Ты прячешься от коллекторов. И от самого себя.

Я продолжал молчать, но внутри всё сжалось.

— Три года назад, в Новосибирске, — продолжил Шрам, явно наслаждаясь моим молчанием, — ты поручился за друга. Закадычного друга детства. Он взял кредит на пятнадцать миллионов. Бизнес вы хотели открыть, сеть магазинов, всё такое. А ты, дурак, поставил подпись. А друг твой взял деньги — и исчез.

Шрам сделал паузу. Я слышал, как в тишине гудит котёл и капает вода.

— Контора перевела долг на тебя. Был бы банк еще какой цивильный, но нет, обычные быки с бешенными процентами. Пятнадцать лямов… Ты, конечно, платить не мог. Коллекторы пришли. Сначала звонили, потом приехали. Сначала угрожали, потом начали действовать. Дверь вышибли. Мебель перевернули. Твоя мать…

Он снова замолчал, и я увидел, как в его глазах мелькнуло что-то — не жалость, нет, скорее, понимание.

— Твоя мать была дома. Она умерла прямо там, в прихожей, пока они ломились в дверь. Инфаркт. Скорая не успела.

В горле у меня пересохло. Это была не моя жизнь. Это была жизнь Вени. Но я сидел в его теле и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Мать. Он потерял мать и скорее всего винил себя в этом. Из-за своей дурости. Теперь понятно, почему от так пьет и откуда проблемы с сердцем…

— После этого ты запил по-настоящему, — Шрам говорил спокойно, почти буднично, словно зачитывал сводку новостей. — Продал всё, что осталось. Сменил документы. Купил новую личность — со старыми связями это делается за пару месяцев. И уехал в дыру, где тебя никто не должен был найти. В Нижнеобнинск. Устроился физруком в школу. Тихая работа, никому не интересен, никто не спросит. Идеальное укрытие. Но тебя нашли. Правда ты им уже ничего не вернешь…

Он затушил сигарету и подался вперёд.

Я молчал. Потому что не мог ответить правду. Правда была в том, что я не Веня. Что я — Серёга Крест, умерший в девяносто четвёртом под пулями, а теперь воскресший в чужом теле. Но кто в это поверит?

— Я задал тебе вопрос, физрук, — голос Шрама стал жёстче. — Кто тебе слил точку? Крот? Или кто-то ещё? Отвечай.

Я поднял глаза и посмотрел на него.

— Никто не сливал. Я сам нашёл.

— Сам? — Шрам усмехнулся. — Ты шлялся по парку ночами и сам нашёл закладку? Случайно? Врёшь.

— Не вру. Я Крота выследил. Он копался у дуба, я его засек. Потом ходил за ним…

— Крот, — Шрам покачал головой. — Мелкая сошка. А ты, выходит, выследил его? Молодец. Только зря ты это сделал, физрук. Очень зря.

Он подозвал качка. Тот подошёл, вытащил из-за пояса пистолет — старый «ПМ», воронёный, с глушителем. Протянул Шраму. Тот взял его, покрутил в руке, взвёл курок.

— Слушай сюда, Коробков, — сказал он тихо. — Ты мне не интересен. Ты — никто. Мелкая сошка, случайно влезшая не в своё дело. Но ты создал проблемы. Ты спугнул точку. Из-за тебя менты активизировались. Из-за тебя мне пришлось перевозить товар, терять время и деньги. Поэтому я тебя сейчас убью. Просто и быстро. Без мучений.

Он поднял пистолет. Чёрное дуло смотрело мне в лоб. Качок отошёл в сторону, нервный замер у стены. В котельной повисла тишина — только вода капала да где-то далеко гудела труба.

Я смотрел в дуло и думал: «Неужели всё? Вот так, в какой-то вонючей котельной, от руки бандита, которого я даже не знал неделю назад? Нелепо. Глупо». Но страха не было. Только злость.

Я поднял глаза и посмотрел Шраму прямо в лицо.

— Слышь, Шрам, — сказал я. — Прежде чем стрелять, подумай.

— О чём? — он усмехнулся.

— Ты знаешь, кто такой Додик?

Усмешка исчезла с его лица. Рука с пистолетом чуть опустилась. Он пристально посмотрел на меня.

— Что?

— Додик. С восточного рынка. Москва.

— Допустим, — медленно сказал Шрам.

— На разборках в Мытищах его потрепали. В восемьдесят девятом. Спортзал на окраине. Он свалил тогда с Москвы… Так вот, мои хозяева его ищут. И, кажется, я нашел его для них.

Шрам замер. Он смотрел на меня, как на привидение.

— Откуда ты знаешь про Мытищи?

— А ещё я знаю, — продолжил я, не отвечая на вопрос, — откуда пошёл логотип «три точки».

— Ты? — Шрам прищурился. — Ты знаешь? Про восемьдесят девятый? Тебе сколько лет было? Если ты вообще уже рожден был?

— Не важно, сколько мне было, — я усмехнулся. — Важно, что я знаю. И я знаю, что ты — просто звено. Твой товар идёт сверху, от людей, которые начинали ещё при Союзе. И эти люди не обрадуются, если ты убьёшь человека, который знает их старые дела. Потому что придут мои хозяева и будут уже не просто говорить и решать вопросы, а… Ты понимаешь, о чём я?

Шрам долго молчал. Потом опустил пистолет и посмотрел на меня с новым выражением — уже не с презрением, а с чем-то похожим на опаску.

— Кто ты такой? — спросил он тихо.

— Ты сам уже сказал. Физрук.

— Физрук, который знает про Мытищи, про Додика и про три точки? Не верю.

— Твоё право.

Он ещё с минуту смотрел на меня, потом резко встал и отошёл в дальний угол котельной. Достал телефон, набрал номер. Я сидел на стуле со связанными руками и слушал. Разговор был тихий, но обрывки фраз долетали до меня.

— Додик. Шрам. Тут у меня гость. Физрук из школы. Да, тот самый, что точку спалил.

Пауза.

— Нет, не мент. Я пробил по каналам. Коробков Вениамин Львович. Личность купленная. Он в бегах.

Пауза.

— И он знает про тебя. Про Мытищи. Про восемьдесят девятый. Про три точки. Я не знаю откуда.

Пауза. Долгая пауза.

— Хорошо. Я понял. Подержу до завтра. Жду.

Шрам убрал телефон и вернулся ко мне. Лицо его было мрачным, но уже без той жестокой уверенности, что была раньше.

— Поживёшь пока, — сказал он. — До завтра. Там решат, что с тобой делать. Если соврал — пеняй на себя. Умирать будешь долго. Очень долго.

Он кивнул качку, и тот снова подошёл, рывком поднял меня со стула и поволок куда-то вглубь котельной. Там, за ржавой металлической дверью, оказался подвал — маленькое помещение без окон, с бетонным полом и ржавой трубой, уходящей в потолок. В углу — куча угля, старая лопата, какие-то железки. С потолка свисала голая лампочка на проводе.

Меня втолкнули внутрь, развязали руки — видимо, чтобы не околел совсем — и снова связали спереди, уже слабее, обычной бельевой верёвкой. Дверь захлопнулась. Снаружи лязгнул засов.

Я остался один.

Первым делом я привалился спиной к холодной бетонной стене и закрыл глаза. В голове гудело. Затылок ныл от удара. Колено пульсировало. Во рту стоял вкус крови. Но я был жив. И это главное.

Я зажмурился и попытался осмыслить то, что услышал. Веня. Вениамин Львович Коробков. Человек, в теле которого я оказался, был не просто тихим алкоголиком. Он был беглецом. Он потерял мать из-за коллекторов. Он сменил личность и спрятался в этой дыре, чтобы его не нашли. Он купил диплом, прописку, трудовую — всё с нуля. И год просидел тихо, пока я не занял его место.

Я открыл глаза и оглядел подвал. Вентиляционный люк под потолком. Старый, ржавый, забитый, но, кажется, держится на паре винтов. Если удастся сбить их чем-то тяжёлым — можно попробовать пролезть. Вентиляция в старых котельных обычно узкая, советского образца. Но такой тщедушный человек, как Веня, пролезет. Но сначала надо освободить руки.

Я начал расшатывать зубами узел верёвки на запястьях.

«Ничего, Серёга, — сказал я сам себе. — Ты и не из таких передряг вылезал.

Где-то наверху хлопнула дверь. Шаги. Голоса — Шрам и его подручные. Я замер, прислушиваясь.

— Завтра Додик сам приедет. Пусть с ним базарит. А пока — глаз не спускать. Поняли?

— Поняли.

— Если дёрнется — стреляйте. Но лучше живым. Он что-то знает. Что-то, чего не знаем мы.

Шаги удалились. Я снова склонился над верёвкой и вгрызся в неё зубами.

Завтра. Значит, у меня есть ночь, чтобы выбраться. Одна ночь.

Глава 13

Капитан Приходько сидел в своём кабинете и смотрел на телефон так, словно тот был ядовитой змеёй. На столе перед ним громоздились разбросанные бумаги, пустой пластиковый стаканчик из-под кофе с засохшей гущей на дне и пепельница, в которой горой высились окурки. За окном моросил мелкий октябрьский дождь, и капли, стекавшие по стеклу, отбрасывали на стену кривые тени. Капитан расстегнул воротник кителя и уставился на телефонную трубку так, будто она была виновата во всех его бедах.

Что-то пошло не так сегодня после обеда и это грозило большими неприятностями по службе. Сначала начальник отдела вызвал на ковёр и полчаса орал так, что стены дрожали. Потом позвонили из области и вежливо поинтересовались, за каким чёртом был поднят ОМОН и запрошен вертолёт. А потом пришлось писать объяснительную, в которой каждое второе слово было «ошибочная оперативная информация». И всё это — из-за физрука. Из-за школьного физрука с купленным дипломом и речью уголовника.

Приходько взял телефон и набрал номер Косарева. В трубке раздались гудки — длинные, монотонные, бесконечные. Потом щелчок.

— Алло? — голос директора звучал устало и напряжённо.

— Косарев⁈ Это Приходько! Капитан Приходько, уголовный розыск! — он даже не пытался сдерживаться. — Вы понимаете, что ваш физрук — псих⁈ Вы это понимаете или как⁈ Мы из-за него устроили целое шоу!.. И теперь ко мне у всех генералов области большие вопросы!

В трубке повисло растерянное молчание.

— Какое… шоу? — переспросил Косарев.

— Обыкновенное! — Приходько почти орал, брызгая слюной в трубку. — ОМОН, две группы захвата, подкрепление из области! Я, мать вашу, вертолёт запрашивал — вертолёт, Косарев! — он перевёл дух и рявкнул с новой силой: — А в итоге — пустой склад! Покрышки, мышиный помёт и ржавые коробки! Меня начальник отдела только что по стенке размазал! Я выставил себя идиотом перед всем управлением! Где Коробков⁈

— Я… я не знаю, — Косарев, судя по голосу, сам был на грани. — Я ему звоню уже три часа. Телефон недоступен. Я думал, он у вас.

Приходько замер. В трубке потрескивало, дождь барабанил по жестяному отливу за окном. Капитан потёр переносицу, отхлебнул из стаканчика — кофе был холодный как лёд — и закашлялся.

— То есть как — недоступен? — спросил он уже тише, но с нарастающей тревогой. — Вы хотите сказать, что он дал наводку и исчез?

— Именно это я и хочу сказать. Он днём отпросился с уроков и уехал. С тех пор — тишина. Дома его нет. Телефон отключён. Я уже и к дому ездил, и к школе — нигде.

Приходько прикрыл глаза и мысленно выругался. Он был опытным опером и чуял: если информатор исчез сразу после наводки — тут что-то нечисто. Либо слился и теперь где-то пьёт водку, либо его убрали. Второй вариант был хуже. Потому что если физрука убрали, то капитан, сам того не желая, стал соучастником провала.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я объявляю его в розыск. Не как подозреваемого, а как пропавшего без вести. Ориентировку разошлю по всем постам. Если объявится — пусть немедленно явится в отделение.

— Спасибо, — выдохнул Косарев. — И вот что, капитан… Я знаю Вениамина Львовича. Он не сбежал. Он не такой. Он просто не мог усидеть. Полез разбираться — и нарвался.

— Знаю я таких, — буркнул Приходько. — Сам в девяностые был таким. До первой пули.

Он положил трубку и долго смотрел в стену. Потом взял папку с личным делом Коробкова, открыл и ещё раз пробежал глазами по строчкам. Вениамин Львович Коробков. Тридцать четыре года. Уроженец Нижнеобнинска. Диплом педагогического колледжа. Стаж — один год. И фотография, на которой смотрел бледный, неуверенный мужик в очках с золотой оправой. «Не похож на героя, — подумал Приходько. — А впрочем, герои никогда не похожи на суперменов из Голливуда…».

Он захлопнул папку и потянулся за сигаретой. День обещал быть долгим.

* * *

Косарев сидел на кухне своей холостяцкой квартиры и смотрел в одну точку. Перед ним стояла тарелка с недоеденным ужином — макароны по-флотски, которые он приготовил сразу по возвращении домой, но так и не смог заставить себя съесть. На столе лежал телефон, и каждые полминуты он разблокировал экран, проверяя сообщения. Пусто. Веня не звонил, не писал, не подавал признаков жизни.

После разговора с Приходько Косарев набрал завуча. Тамара Петровна ответила после второго гудка, и её голос звучал напряжённо, даже испуганно:

— Сергей Алексеевич? Что-то со школой? С документацией?

— Нет. С Вениамином Львовичем. Вы не знаете, куда он пропал? Во сколько ушёл? Что говорил?

В трубке повисла пауза. Потом она заговорила тише:

— Он отпросился с двух последних уроков. Сказал — голова болит, сердце ноет. Я отпустила. Я ещё подумала — странный он какой-то. Вроде трезвый, а глаза горят, как у безумного. А что случилось?

— Похоже, он не послушался меня, — медленно проговорил Косарев. — Решил разобраться с теми людьми из парка. С наркотой. И теперь… теперь он пропал.

— Господи, — выдохнула Тамара Петровна. — Господи, я же чувствовала. Я же знала, что он что-то задумал. Сергей Алексеевич, что делать?

— Пока — ничего. Если он вдруг объявится, позвонит вам — сразу мне. Хорошо?

— Да. Да, конечно. — Она замолчала, потом добавила почти шёпотом: — Сергей Алексеевич… Вы же найдёте его?

— Найдём, — сказал Косарев с уверенностью, которой сам не чувствовал. — Обязательно найдём.

Он положил трубку и уставился в стену. Потом накинул куртку и вышел из квартиры. План был простым. Сначала — к дому Вениамина. Потом — к Борзову.

* * *

В учительской было тихо и пусто. Последний урок закончился час назад, и учителя разошлись по домам —

Алиса задержалась допоздна — проверяла эссе восьмого класса, которые сама же и задала, и теперь проклинала свою инициативу. Она сидела в дальнем углу, склонившись над тетрадкой, и то и дело поправляла очки в толстой оправе. Шарф, яркий, с аляповатым узором, который так бесил Тамару Петровну, сегодня был небрежно наброшен на спинку стула.

Тамара Петровна долго смотрела на неё, потом встала и, постояв минуту в нерешительности, направилась к её столу. Алиса подняла голову и удивлённо повела бровью:

— Тамара Петровна? Вы ко мне? Что-то с отчётами?

— Нет, — завуч присела на соседний стул, что само по себе было знаком если не перемирия, то хотя бы временного прекращения огня. — Алиса, я… Я должна вам кое-что сказать. Про Вениамина Львовича.

Алиса мгновенно напряглась. Ручка, которой она выводила пометки на полях, замерла в воздухе.

— Что с ним?

— Он пропал, — Тамара Петровна выговорила это и почувствовала, как внутри что-то оборвалось. — Только что звонил Сергей Алексеевич. Он поехал разбираться с теми… с теми бандитами из парка. И пропал. Телефон вне зоны, дома нет. Полиция его ищет.

Алиса побледнела. Она медленно сняла очки, положила их на тетрадь и потёрла переносицу — точь-в-точь как это делал Крест в тренерской, когда уставал или нервничал.

— Я знала, — сказала она тихо. — Я чувствовала. Он же не мог усидеть. Не такой человек. Хотя это стало заметно только с неделю назад… Он изменился… Возможно как раз эта история так повлияла на него, Вениамин не мог быть в стороне…

Англичанка посмотрела на завуча, и впервые за всё время их знакомства в этом взгляде не было вызова.

— И что теперь? Что мы можем сделать?

— Я не знаю, — честно ответила Тамара Петровна. — Я уже обзвонила три больницы — нигде нет. Собираюсь звонить в морги, но… страшно. Очень страшно.

— Морги не надо, — резко сказала Алиса. — Он жив. Я знаю.

— Откуда?

— Не знаю. Просто знаю. У него глаза такие…

Тамара Петровна смотрела на неё и впервые за долгое время не чувствовала раздражения.

— У меня есть знакомый в полиции, — сказала Алиса, доставая телефон. — Учился на журналистике в нашем институте, сейчас в областном управлении, какой-то отдел по связям с общественностью. Я попробую узнать, что известно.

— А я продолжу обзванивать больницы, — кивнула Тамара Петровна. — И ещё — морги. Просто чтобы исключить…

— Если эта сволочь выживет, — вдруг сказала Алиса с нервным смешком, — я ему устрою. Крутой слишком, по понятиям разговаривает… Себе на уме!…

— А я его заставлю заполнять все журналы по технике безопасности, — подхватила Тамара Петровна и вдруг шмыгнула носом. — За весь год. Он же ни одной записи нормально не сделал. Вот пусть сидит и перебирает бумаги, а не лезет в бандитские разборки.

— И пусть перестанет говорить «фраер» на уроках, — Алиса нервно хохотнула. — Дети уже друг друга так называют.

— Боже мой, — Тамара Петровна прижала ладонь ко рту, и смех, истерический и неожиданный, вырвался из её груди. — Это всё он. Это всё Вениамин Львович. Школа с ума сходит.

Они переглянулись и рассмеялись — нервно, на грани слёз.

— Мы найдём его, — сказала Тамара Петровна, отсмеявшись. — Обязательно найдём. И тогда он у нас получит. По полной программе.

— По понятиям? — улыбнулась Алиса.

— По педагогическим, — отрезала завуч, но в её глазах всё ещё прыгали смешинки.

* * *

Дом Борзовых стоял на окраине Нижнеобнинска — большой, двухэтажный, обнесённый высоким забором из красного кирпича. Ворота открывались автоматически, а на подъездной дорожке стояли два автомобиля: уже знакомый Косареву чёрный «Гелендваген» и серебристый седан представительского класса. В окнах первого этажа горел свет — кабинет хозяина.

Косарев вышел из своей старой «Тойоты» и, поёжившись под моросящим дождём, нажал кнопку звонка на воротах. Домофон пискнул, и через минуту калитка открылась. На пороге стоял сам Борзов-старший — без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами, с телефоном в руке. Вид у него был уставший, но собранный.

— Сергей Алексеевич, проходите, — он пожал руку и провёл гостя в кабинет. — Я как раз разговаривал с начальником службы безопасности. Есть кое-какие новости.

Кабинет Борзова был обставлен дорого, но без вычурности: дубовый стол, кожаные кресла, книжные шкафы с медицинскими справочниками и фармацевтическими каталогами. На стене — дипломы в рамках, фотография Борзова с каким-то министром и старая, выцветшая карточка, на которой молодой Вадим Игоревич в боксёрских перчатках стоял на ринге.

Борзов развернул ноутбук экраном к Косареву.

— Мои люди подняли записи с камер на заправке у поворота на Складскую. Вот, смотрите. Такси, белая «Камри». Время — четырнадцать сорок три. За рулём — парень, на заднем сиденье — Вениамин.

Косарев всмотрелся в зернистое изображение. Да, это был Веня — в своей ветровке, ссутулившийся, глядящий в окно. Живой. По крайней мере, на тот момент.

— А вот дальше — ничего, — продолжил Борзов. — Камер в том районе нет. Складская — тупик. Что было после того, как он вышел из такси, мы не знаем.

— Значит, он доехал до места, — медленно произнёс Косарев. — А там…

— А там его встретили, — закончил Борзов. — И, судя по тому, что он не выходит на связь, встреча была недружественной.

Он встал, подошёл к окну и посмотрел на дождь.

— Я предупреждал его. Ещё тогда, в тренерской, в нашу первую встречу. Говорил: это опасно, не лезьте, эти люди не шутят. А он посмотрел на меня своими глазами — знаете, у него такой взгляд, будто он старше лет на тридцать — и сказал: «Это моя тема». И всё. И полез.

— Да, он какой-то не такой, как все… — тихо сказал Косарев. — Я его год знаю — вернее, думал, что знаю. А неделю назад он вдруг стал другим. И я до сих пор не понимаю, что произошло.

— Может, просто протрезвел? — усмехнулся Борзов. — Говорят, с алкоголиками такое бывает — годы

— Не в этом дело, — покачал головой Косарев. — Тут что-то другое. Что-то, чего я не могу объяснить.

Борзов не стал допытываться. Он взял со стола телефон и набрал номер.

— Глеб, это я. Что у вас? — он выслушал ответ и кивнул. — Понял. Продолжайте прочёсывать. Если будет хоть что-то — сразу мне.

Он положил трубку и повернулся к Косареву.

— У меня фармацевтический бизнес, Сергей Алексеевич. Мы возим дорогие препараты по всей области. Есть свой ЧОП — двенадцать человек, все бывшие военные или спецназ. Я поднял их час назад. Они прочёсывают промзону, все заброшенные здания в радиусе десяти километров от Складской. Но пока — пусто. Если подумать — я даже не знаю этого Вашего физрука, но та встреча в тренерской взбудоражила мое сознание, как он о Сёме говорил, о пацанах!.. У него глаза тогда горели! А потом сам сын уже в который день взахлеб рассказывает о тренировках!

— Спасибо, — Косарев сел в кресло и обхватил голову руками. — Если бы я не попросил его помочь… Если бы я не втянул его в это…

— Он сам втянулся, — перебил Борзов. — Я его предупреждал. Вы его предупреждали. Даже мой сын ему передавал, что это опасно. Он не послушал. Но знаете что? — мужчина помолчал. — Я его уважаю. Он единственный, кто реально что-то сделал, пока все остальные ныли, прятались по своим углам и в лучшем случае писали жалобы в министерство, а в худшем просто делали вид, что все вокруг прекрасно. Он вышел в парк и начал ловить закладчиков голыми руками. Без оружия, без подготовки, с больным сердцем и коленом. Это либо глупость, либо героизм. И я уже не знаю, где одно, а где другое.

Они замолчали. Дождь барабанил по стеклу. Где-то в доме тихо играло радио.

За дверью кабинета, притаившись в тёмном коридоре, стоял Сёма. Он слышал каждое слово.

Сердце колотилось в груди как бешеное. Веню похитили. Бандиты. Те самые, про которых отец говорил — «опасные люди, не лезь». А Веня полез. Полез, потому что не мог иначе. Потому что он — Веня, физрук, который за неделю превратил их из позора области в команду.

Сёма на цыпочках вернулся в свою комнату, плотно закрыл дверь и схватил телефон. Дрожащими пальцами набрал Савельева.

— Сав, это я. Слушай внимательно и не перебивай. Веню похитили. Да, те самые бандиты из парка. Отец говорит, полиция ищет, но пока ничего. Собирай команду. У старого дуба, через полчаса. Да, ночью. Да, я знаю, что темно и холодно. А ты как думал? Он бы нас не бросил.

* * *

Старый дуб стоял в центре парка, раскинув во все стороны узловатые ветки, мокрые от дождя. В свете одинокого фонаря он казался огромным, как страж, как немой свидетель всего, что здесь происходило. У его корней, на мокрой скамейке, сидели пятеро пацанов в тёмных куртках с накинутыми капюшонами. Савельев, Кузя, Тоха, Витя и Лёва. Сёма прибежал последним, запыхавшийся.

— Долго ты, — буркнул Савельев, но без злобы.

— Отец чуть не спалил, — Сёма присел на корточки и перевёл дух. — Еле вылез через окно.

— Итак, — Савельев обвёл взглядом команду. — Что мы знаем? Кто-нибудь вообще в курсе, куда его повезли?

— Мой отец сказал, что он поехал на Складскую, шестнадцать, — Сёма закутался в куртку, дрожа то ли от холода, то ли от страха. — Но там ничего нет. Полиция уже проверяла.

— Идиоты, — буркнул Кузя. — Они пустой склад штурмовали — об этом весь город анекдоты рассказывает. А Веню, значит, в это время увозили в другое место.

— Надо прочесать все заброшки на окраинах, — предложил Тоха. — Вдруг найдём.

— Нас пятеро, — резонно заметил Витя. — Заброшек в городе — два десятка. Пока мы будем бегать по ним, Веню могут… — он осёкся и не договорил.

Пацаны мрачно замолчали. Дождь шуршал по листьям, капли стекали с капюшонов.

— Что бы он сказал, если бы нас увидел? — вдруг спросил Сёма.

Все посмотрели на него.

— Вот прямо сейчас. Ночью. В парке. Мокрые, замёрзшие, без плана. Что бы он сказал?

Савельев усмехнулся.

— Сказал бы: «Вы чего, фраера, тут расселись? Команда! Строиться! Живо!» — он довольно точно изобразил интонацию физрука, и пацаны нервно захихикали. — А потом добавил бы, что без разведки и плана действуют только идиоты. И что один в поле не воин.

— Вот именно, — кивнул Сёма. — Поэтому давайте думать. У кого есть хоть какие-то связи с теми… с теми, кто может знать?

Тишина. Потом Кузя неуверенно подал голос:

— У меня дядя в такси работает. Может, разослать ориентировку по водителям? Вдруг кто-то видел ту тачку, которая его увозила?

— Уже тепло, — кивнул Савельев. — Звони дяде. Прямо сейчас.

— А я знаю парня из второй школы, — сказал Тоха. — Он раньше тусовался с плохой компанией, может, слышал что-то про местных барыг.

— Звони ему.

Савельев хлопнул ладонями по коленям и встал.

— Значит, так. До утра: Кузя — обзванивает таксистов. Тоха — ищет подход к знакомому из второй школы. Витя и Лёва — утром идут в район Складской, ищут свидетелей, опрашивают бомжей, собачников, кого угодно.

— А если не получится? — спросил Витя.

— Получится, — отрезал Савельев. — Завтра в десять встречаемся здесь. Всё. Пошли.

* * *

Чёрный «Гелендваген» мчался по ночному шоссе, разбрызгивая лужи. За рулём сидел Борзов-старший, рядом — Косарев. На заднем сиденье лежала карта области, на которой красным маркером были обведены все заброшенные промышленные объекты. Дворники монотонно смахивали дождь с лобового стекла.

— Есть мысль, — сказал Косарев, глядя на проплывающие за окном тёмные перелески. — Веня говорил, что Шрам не главный. Что над ним есть кто-то ещё. Кто-то из старых, из девяностых. Если это так, то у них должна быть резервная точка. Не склад и не гараж — что-то более надёжное.

— Что? — Борзов не отрывал глаз от дороги.

— Не знаю. Ангар? Подвал? Котельная? Место, где можно спрятать человека и где никто не будет задавать вопросов.

— Котельная, — задумчиво повторил Борзов. — За городом есть старая котельная. Раньше отапливала посёлок лесозаготовителей, теперь заброшена. Я видел её

— Едем туда.

— Прямо сейчас? Без подготовки? Без оружия? Сергей Алексеевич, если там реально бандиты…

— Мы хотя бы посмотрим. Издали. Если там есть свет — значит, есть люди. А если есть люди — вызываем полицию.

Борзов помолчал, потом произнес:

— Давайте я поручу лучше ЧОПу осмотреть ее.

Зазвонил телефон — начальник ЧОПа докладывал: осмотрели очередной заброшенный склад, никаких следов. Борзов коротко ответил: «Понял. Продолжайте. Расширяйте радиус, присмотритесь к заброшенной котельной за городом» — и нажал отбой.

— У нас есть одна ночь, — сказал он. — Если к утру мы его не найдём… — он не договорил.

* * *

Надежда Васильевна сидела на диване, закутавшись в старый плед, и перебирала семейный альбом. Чемоданы, собранные для отъезда, стояли в прихожей — два старых, потрёпанных, с советскими ещё наклейками «Аэрофлот».

Крот вошёл, стряхнул капли дождя с куртки и молча сел рядом с матерью. Он не знал, с чего начать.

— Денис, ты какой-то сам не свой, — тихо сказала она, не отрывая глаз от альбома. — Что случилось?

— Ничего, мам. Всё нормально. Просто… просто устал.

— Ты мне врёшь. Я же мать. Я чувствую.

Крот открыл рот, чтобы соврать снова, но не смог. Слова застряли в горле. Он закрыл лицо руками и просидел так целую минуту, а мать молча ждала.

— Мам… — его голос дрогнул. — Тот человек, который приходил к нам. Вениамин Львович. Физрук. Он… он из-за меня пропал. Весь район обсуждает это… Его похитили. Те люди, на которых я работал. Они его убьют, мам. Убьют, если мы ничего не сделаем.

Надежда Васильевна побледнела, но голос её не дрогнул:

— Рассказывай. Всё. С самого начала.

Денис выдохнул и рассказал все, как есть… Про Шрама, про закладки, про долги, про то, как физрук поймал его в парке, но пожалел и не сдал полиции. Про то, как пришёл к ним домой и пил чай, и говорил о честности. Про то, как сам попал в ловушку, потому что полез разбираться с теми, с кем не следовало. И про то, как Крот знал, где его держат — старая котельная за Восточным посёлком — но трусил сказать, потому что боялся за мать и за себя.

Когда он закончил, в комнате повисла тишина. Только часы тикали на стене да дождь барабанил по жестяному отливу.

Надежда Васильевна долго смотрела на сына. В её глазах стояли слёзы — но не ярость, не осуждение, а горе. Горе матери, которая узнала, что её сын — не тот, кем она его считала.

— Ты должен пойти к директору школы, — сказала она наконец. — Прямо сейчас. И рассказать всё, что знаешь. Иначе ты не сын мне. Иначе ты не человек.

— Но мам… они же нас убьют. Если узнают…

— А если не узнают? — она взяла его лицо в ладони, как делала в детстве, когда он разбивал коленки или ссорился с мальчишками во дворе. — Если ты поможешь его найти и их посадят? Денис. Ты мой сын. Я тебя люблю. Но если ты сейчас струсишь и дашь этому человеку умереть — ты себе этого никогда не простишь. И я не прощу. Иди.

Крот глубоко вздохнул, поцеловал мать в лоб и вышел в ночь.

* * *

Предрассветное небо над Нижнеобнинском было серым и низким. Дождь прекратился, но воздух оставался сырым и холодным. У школьного крыльца, ёжась от холода, сидели пятеро пацанов. Они вернулись со своих поисков: Кузя обзвонил таксистов, но никто ничего не видел, Тоха не нашёл знакомого из второй школы — тот уехал куда-то с родителями, а Витя и Лёва прочесали Складскую, но не нашли ничего, кроме пустых коробок и следов шин.

— Бесполезно всё, — глухо сказал Витя. — Мы никто. Пацаны. Мы не можем его найти. Только полиция.

— Полиция тоже ищет, — возразил Савельев. — И ничего.

— Значит, и мы ничего…

— Заткнись, — резко оборвал его Сёма. — Мы — команда. Команда не сдаётся. Никогда.

В этот момент из темноты, со стороны парка, появилась фигура. Крот шёл быстро, почти бежал, и лицо его было бледным, но решительным. Савельев первым вскочил на ноги и сжал кулаки.

— Ты! — он шагнул навстречу. — Это из-за тебя его похитили, крыса! Ты его сдал! Косарев рассказывал отцу Сёмы!.. Бей его, пацаны!..

— Я знаю, где он, — выдохнул Крот, не пытаясь защищаться.

Савельев замер с занесённым кулаком. Сёма подошёл и взял его за плечо:

— Сав, погоди. Если он правда знает — это наш шанс.

Савельев вновь посмотрел на Крота.

— Ты идёшь с нами. К директору. Будешь рассказывать всё, что знаешь. А потом — в полицию. Добровольно. Это твой шанс. Понял?

Крот кивнул. В его глазах стояли слёзы.

Глава 14

Я сидел на полу, и методично, миллиметр за миллиметром, перетирал верёвку о ржавый край трубы. Руки давно затекли, пальцы онемели, но я не останавливался. Останавливаться было нельзя — если я дам слабину сейчас, то останусь здесь навсегда. Пеньковая верёвка, которой меня связали, была старой, советской, добротной — такую не перетрёшь за минуту. Волокна впивались в кожу, оставляя кровавые борозды, но я продолжал.

— Ничего, — шептал я сам себе, сцепив зубы от боли в затёкших плечах. — Ничего, Серёга. Ты и не из таких передряг вылезал. Вспомни девяносто второй, когда тебя в багажнике «Волги» возили. Вспомни девяносто третий, когда подстрелили в переулке у рынка. Выжил. И сейчас выживешь.

Перед глазами стояло лицо Додика. Тридцать семь лет. Тридцать семь лет прошло с той драки. Я видел его как живого: вот он стоит в дверях спортзала, скрестив руки на груди, и говорит: «Вопрос простой: вы отдаёте нам этого кооператора, и мы вас не трогаем». И Лёха тогда ответил: «Дядя Лёня под нами. Так что вопрос закрыт. Расходимся». А потом долговязый выхватил ствол, и началось. Тридцать семь лет прошло… Только теперь он не просто барыга с восточного рынка, а создал тут целую сеть. И логотип «три точки» — теперь на каждом пакете с отравой.

Верёвка наконец поддалась. Я стянул её с запястий, растёр онемевшие руки и поднялся на ноги. Тело Вениамина ныло каждой мышцей: колено пульсировало, распухшее и

Я поднял голову и посмотрел на вентиляционный люк под потолком. Потом подтащил к стене ржавую бочку — она была тяжёлой, и каждое движение отдавалось болью в рёбрах, — взгромоздился на неё и потянулся к люку. Бочка подо мной заскрипела, зашаталась, но выдержала. Пальцы нащупали край решётки, рванули — последний винт вылетел, и решётка с лязгом упала на бетонный пол.

— Твою мать! — прошипел я, замирая.

Тишина. Такая тишина, что было слышно, как кровь стучит в висках. Снаружи, за дверью, послышались шаги — тяжёлые, грузные. Качок.

— Эй, физрук! — раздался его голос, глухой и недовольный. — Чё ты там гремишь? Живой?

Я замер, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене. Молчание. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за дверью.

— Спсит, наверное, — пробормотал качок, и шаги начали удаляться.

Я выдохнул и снова потянулся к люку. Уже подтянулся на руках — мышцы дрожали, готовые сорваться, — и наполовину залез в тёмный вентиляционный канал, когда дверь с грохотом распахнулась.

— Куда⁈ Ах ты, крыса!

Качок влетел в подвал, и я, не раздумывая, спрыгнул с бочки прямо на него. Старый приём, которому учили ещё в спортшколе: использовать вес тела, чтобы сбить противника с ног. Только раньше я весил под девяносто, а тело Вени тянуло от силы на шестьдесят пять. Но и этого хватило. Качок, при всех своих габаритах, оказался не готов к такому. Он рухнул на пол, а я добавил локтем в челюсть. Хруст. Качок взвыл и схватился за лицо. Кровь хлынула из разбитого носа, заливая ему подбородок.

— Один-ноль, — хрипло выдохнул я, хватая с пола обрезок ржавой трубы. В теле Вени, избитом и измотанном, каждая мышца кричала от боли. Дыхание сбивалось, перед глазами плыли круги. Но в драке я снова становился собой — тем Серёгой Крестом, которого боялись от Люблино до Бирюлёво. Я чувствовал, как внутри просыпается старая, забытая ярость, что вытаскивала меня из всех передряг.

Из коридора уже летел второй — нервный, с бегающим взглядом, которого Шрам называл Психом. В руке у него блеснул пистолет. Я метнул в него трубой, целя в голову — в молодёжке я метал мяч с такой точностью, что Палыч говорил: «Крест, у тебя глаз — алмаз». Но тело Вени снова подвело. Рука дрогнула, и труба пролетела мимо, ударившись о стену и выбив фонтан кирпичной крошки. Пистолет выстрелил. Пуля взвизгнула о бетон в сантиметре от моей головы, и в ушах зазвенело.

— Живым брать, дебилы! — раздался голос Шрама, и в проёме двери возникла его массивная фигура. — Он нужен Додику!

Я бросился на него, но качок, уже поднявшийся с пола и зажимающий нос окровавленной рукой, схватил меня за больную ногу. Я упал, ударился многострадальным затылком о бетонный пол. Перед глазами поплыли красные круги, мир накренился и закачался. Потом град ударов — ногами, руками, чем-то тяжёлым по рёбрам. Я пытался закрыться, свернуться в клубок: локти к корпусу, колени к груди, беречь голову. Но силы были неравны. Тело Вени, слабое и нетренированное, не выдерживало. Я почувствовал, как хрустнуло ребро — одно, кажется, или два — и острая боль пронзила бок.

Последнее, что я услышал перед тем, как провалиться в темноту, был голос Шрама:

— Вяжите его. И отлейте водой. Скоро Додик приедет. Пусть полюбуется на героя.

Холодная вода ударила в лицо, и я закашлялся, выныривая из беспамятства, как из ледяной проруби. Я сидел на стуле посреди главного зала котельной. Руки снова связаны за спиной — на этот раз капитально, с каким-то особым старанием, виток к витку, так что верёвка врезалась в запястья до крови. Ноги примотаны к ножкам стула. Во рту — металлический вкус крови, губа рассечена и пульсирует болью, бровь разбита, а что-то горячее текло по виску.

Я с трудом разлепил глаза. Передо мной стоял качок с перевязанным носом — повязка уже пропиталась кровью, вид у него был злобный и униженный. Рядом нервный Псих поигрывал пистолетом, переводя взгляд с меня на дверь и обратно, словно ожидал, что я сейчас снова брошусь на него. Шрам расхаживал взад-вперёд, курил, и в тусклом свете единственной лампочки его лицо казалось ещё более жестоким, чем обычно.

— Очухался, — констатировал он, выпуская дым через ноздри. — А ты крепкий, физрук. Другой бы на твоём месте давно сдох. Или обделался от страха. А ты дерёшься, как зверь, и смотришь так, будто это ты нас в плен взял, а не мы тебя.

Я облизал разбитые губы и усмехнулся:

— Я просто не люблю проигрывать.

— Это заметно, — Шрам затушил сигарету о ржавый котёл и подошёл ближе. Вблизи я разглядел, что шрам у него старый, рваный — след ножевого ранения, скорее всего, ещё из девяностых. — Но сегодня ты проиграл. А скоро проиграешь окончательно. Додик уже едет. Он хочет с тобой поговорить лично.

— Польщён, — я сплюнул кровь на бетонный пол. — Не знал, что я такая важная персона.

— А вот это мы и выясним, — Шрам присел на корточки передо мной и заглянул в глаза так близко, что я почувствовал запах табака из его рта. — Ты знаешь вещи, которых не должен знать. Ты говорил про Мытищи. Про спортзал. Про три точки. Додик хочет знать, откуда. И он узнает. Поверь, узнает… Лучше не молчи, иначе хуже будет…

Снаружи донёсся шум подъезжающей машины — низкий, рокочущий звук двигателя. Шрам выпрямился и кивнул нервному:

— Открывай. Приехал.

Ржавые ворота котельной с лязгом отворились, и внутрь, пригнувшись в дверном проёме, вошёл человек. Я увидел его впервые за тридцать семь лет — и сразу узнал. Додик постарел, но держался прямо, с той же командной осанкой. Седина на висках, дорогой костюм, который резко контрастировал с обстановкой ржавой котельной, массивная золотая печатка на пальце.

Он был не один. За ним вошли трое — крепкие, молчаливые, в тёмных куртках. Охрана. Додик обвёл зал цепким взглядом, задержался на мне — избитом, окровавленном, привязанном к стулу — и усмехнулся.

— Ну, здравствуй, физрук.

Додик пододвинул себе стул, сел напротив меня и закурил. Долго молчал, разглядывая меня,

— Значит, вот ты какой, Вениамин Львович Коробков, — произнёс он наконец. — Шрам сказал, ты знаешь меня. Знаешь Мытищи. Знаешь про Креста. — Он затянулся и выпустил дым. — Откуда?

Я молчал. Смотрел на него в упор, не отводя глаз.

— Я навёл справки, пока ехал сюда, — продолжил Додик, стряхивая пепел на бетонный пол. — Ты — липовая фигура. Купил документы, спрятался в школе. Алкоголик, беглец, должник. Ты — никто. Пустое место. Но ты знаешь вещи, про которые не должен знать никто.

Он наклонился вперёд и понизил голос:

— Поэтому я спрашиваю. Вежливо. Откуда?

Я поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. Боль, страх, усталость — всё это было. Но было и кое-что ещё. Азарт. Тот самый азарт, с которым я когда-то выходил на паркет против «Спартака», зная, что мы проигрываем двенадцать очков и что на меня смотрят люди из ЦСКА.

— А ты всё такой же, Додик, — сказал я разбитым ртом, чувствуя, как слова царапают горло. — В восемьдесят девятом тоже любил вопросы задавать. Только тогда ты не сидел в котельной, а бегал по спортзалу и орал на своих шестёрок.

Додик замер. Лицо его изменилось — с любопытствующего на настороженное. Золотая печатка звякнула о металлический подлокотник стула.

— Откуда, — каждое слово он ронял, как свинец, — ты. Знаешь. Про. Спортзал?

— Я там был, — спокойно ответил я. — Стоял у покосившегося щита. Того самого, на котором ещё висела сетка, но уже рваная. Видел, как твой долговязый зам выхватил ствол. Видел, как ты орал: «Бизнес есть бизнес». Видел, как вы наркоту в спортшколы толкали. «Порошочек, который тесты не ловит». Помнишь?

Додик побледнел. Он встал со стула, шагнул ко мне и схватил меня за воротник разорванной рубашки. Пальцы у него были сильные, с въевшейся под ногти грязью — несмотря на дорогой костюм, он оставался тем же барыгой.

— Ты не мог там быть. Тебе тогда было сколько? Ты врёшь, щенок. Тебе рассказали. Кто⁈

— Крест, — сказал я, глядя ему в глаза. — Серёга Крест. Он в городе. И он очень зол.

Додик отдёрнул руку, словно обжёгся. Отступил на шаг. Потом нервно рассмеялся — смех был неприятный, лающий, заметавшийся эхом под сводами котельной.

— Крест? Креста застрелили в девяносто четвёртом. Его свои же и положили, при переделе рынка. Он был гнилой человек, твой Крест. Предатель. Крыса. Он сдавал своих ментам, а потом прятался за спинами братвы. Такие, как он, долго не живут.

Я почувствовал, как внутри закипает волна бешенства. Гнилой человек. Предатель. Крыса. Я, Серёга Крест, который никогда не сдавал своих, который гнал наркоту из района, который за друга готов был пожертвовать жизнью, — и это слышать от Додика, который как раз и был крысой, который бросал своих в драке, который травил пацанов «допингом»? Руки за спиной сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони и я почувствовал, как по пальцам потекла кровь. Желваки заходили на скулах. Я еле сдержался.

— Ты врёшь, — сказал я тихо, и в этом шёпоте было столько ярости, что Додик на секунду осёкся и перестал смеяться. — Крест не был предателем. Он своих не сдавал. И наркоту не толкал. За это вы его и ненавидели.

Додик прищурился:

— А ты, я смотрю, прям адвокат его. Защитник. Может, ты и есть Крест? — он рассмеялся собственной шутке, и смех этот эхом заметался под сводами котельной. — Нет. Крест был здоровый, битый жизнью. Шрамы на рёбрах, наколки на костяшках. А ты — щенок. Тщедушный, бледный, с пальцами пианиста. Но ты знаешь Креста. И ты мне расскажешь, где он.

Он кивнул качку. Тот, всё ещё с перевязанным носом и запёкшейся кровью на лице, шагнул ко мне. В руке у него была короткая резиновая дубинка — чёрная, с рифлёной рукоятью.

— Где Крест? — повторил Додик.

Я молчал.

Дубинка ударила в живот. Я согнулся пополам, насколько позволяли верёвки, захрипел, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл — только боль, тупая и всепоглощающая. Перед глазами поплыли чёрные пятна.

— Где Крест?

Ещё удар. По рёбрам. Я услышал хруст внутри себя — кажется, сломано ещё одно ребро. Или треснуло. Боль была такая, что я на секунду потерял сознание, но тут же вернулся от нового удара.

— Где Крест?

Я молчал. Молчал, стиснув зубы так, что крошилась эмаль. Качок бил методично, без фанатизма — как учили. Додик курил и смотрел. Шрам стоял в стороне со скучающим видом. Я думал о Лёхе. О том, как он вытащил меня из больничной палаты, когда у меня не было ничего — ни дома, ни денег, ни будущего. О том, как сказал: «Без тебя никуда, братан». Я думал о пацанах — о Савельеве, Сёме, Кузе. О том, что они ждут меня. И я держался.

Наконец Додик поднял руку, и качок остановился. Я висел на верёвках, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Кровь капала на бетонный пол — с разбитой губы, с рассечённой брови, откуда-то ещё.

— Я не хочу тебя убивать, физрук, — сказал Додик почти миролюбиво. — Ты мне живой нужен. Но я могу сделать так, что ты сам захочешь умереть. Поэтому давай договоримся. Ты говоришь, где Крест. Я сохраняю тебе жизнь. Всё просто.

Я поднял голову. Посмотрел на Додика мутным взглядом. Потом разлепил разбитые губы и хрипло сказал:

— В школе. В моей тренерской. Он там прячется.

Додик подошёл ближе и наклонился к самому моему лицу. От него пахло дорогим парфюмом и табаком.

— В школе? С чего бы Кресту прятаться в школе?

— Потому что больше негде. Он старый, Додик. Больной. Он не тот, что в девяностые. Но он помнит и хочет с тобой поговорить. Лично.

Додик выпрямился. Прошёлся по залу, задумчиво постукивая печаткой по ржавому котлу. Звук был глухой, металлический. Потом достал телефон и отошёл в дальний угол.

Я напряг слух. Обрывки разговора долетали до меня сквозь гул труб и стук крови в ушах. Я разбирал не всё, но главное уловил.

— Говорит, в школе… В тренерской… Куда наведаться⁉ Ты, дурак⁉ Школа!.. Времена

Он убрал телефон и вернулся ко мне.

— Допустим, я тебе верю. Допустим, Крест в школе. Как мне его оттуда вытащить?

Я поднял разбитое лицо и усмехнулся — жуткое, наверное, было зрелище, учитывая, что половина лица была в крови.

— Я могу выманить его. Но у меня есть условия.

— Условия? — Додик приподнял бровь. — Ты, избитый, связанный, в моей котельной, ставишь мне условия?

— Да. Потому что я тебе нужен. Без меня ты Креста не достанешь. А я без тебя — труп. Так давай договоримся, как деловые люди.

Додик помолчал, разглядывая меня с новым выражением похожим на любопытство. Потом сел обратно на стул и закурил новую сигарету.

— Ну давай. Побазарим, как деловые люди. Что ты хочешь?

Я перевёл дух. Собственная кровь во рту мешала говорить, но я заставил себя. Сейчас был самый важный разговор в моей жизни — и в жизни Вени.

— Слушай сюда, Додик. Я не просто физрук, как ты правильно выяснил. Я — человек, у которого проблемы. Долги, коллекторы, липовые документы. Крест — мой козырь. Ты хочешь его. Я хочу решить свои проблемы. Давай по понятиям.

— По понятиям, значит? — Додик усмехнулся. — Ну давай. Я слушаю.

— Первое, — я говорил медленно, с расстановкой, как когда-то на стрелках в девяностые. — Ты закрываешь мои долги. Пятнадцать миллионов. Я знаю, для тебя это мелочь.

— Допустим.

— Второе. Ты делаешь мне новые документы. Чистые, без старых хвостов. Чтобы я мог уехать отсюда и начать новую жизнь.

— И это можно.

— Третье. Я выманиваю Креста на нейтральную территорию. Ты с ним базаришь. А я уезжаю. Навсегда. И никто меня больше не видит.

Додик докурил сигарету и бросил окурок на пол, раздавив его ботинком. Долго молчал, разглядывая меня, как диковинную зверушку.

— А ты, физрук, не промах, — произнёс он наконец. — Говоришь как деловой человек. Как будто не в школе работал, а на рынке в девяностые коммерцией занимался. Где ж ты раньше был со своими талантами?

— Прятался, — ответил я. — От таких, как ты. Но теперь мне терять нечего. Или я решаю свои проблемы, или умираю здесь. Выбирай.

Додик встал и прошёлся по залу. Остановился у ржавого котла, провёл пальцем по пыльной поверхности, посмотрел на испачканный палец. Потом повернулся ко мне.

— Допустим, я согласен. Как ты его выманишь?

— Я ему позвоню. Крест знает мой голос. Я скажу, что срочно надо встретиться. Скажу, где и когда. Он придёт.

Додик снова помолчал, что-то прикидывая в уме. Потом кивнул Шраму:

— Развяжите ему руки. Дайте телефон.

Качок, ворча что-то про сломанный нос и месть, перерезал верёвки. Я растёр затёкшие запястья — они были стёрты до крови, кожа висела лоскутами — и принял из рук Шрама мобильник. Старую «Нокию» с треснутым экраном. Одноразовый аппарат, который не жалко выбросить.

— Только без фокусов, — предупредил Додик. — Нажмёшь не ту кнопку — пеняй на себя.

Я усмехнулся.

— Нет, так не пойдет. Сначала решаешь проблему с моими долгами, потом я звоню.

Додик уставился на меня. Повисла тишина. Затем что-то сверкнуло в его глазах, он достал мобильник и набрал чей-то номер.

— Ваха, здравствуй, дорогой. Помнишь тех барыг, я просил с ними законтачить насчет физрука одного. Переведи им пятнадцать лямов… Молчи! Делай, как я сказал. Переводи. И скажи, что физрук теперь наш, чтобы они не совались к нам в город, иначе будут иметь дело со мной!.. Все, отбой!

Теперь я молча уставился на Додика. Мог, конечно, он тут комедию ломать, проверить я пока не могу. Вздохнул, выдохнул. Ладно. Я набрал номер по памяти. На самом деле это был номер Косарева. Я знал: директор поймёт. Должен понять. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в трубке.

— Алло? — голос Косарева был напряжённым, но живым. Он явно ждал звонка. Не спал всю ночь.

— Алло! Узнал? — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя каждое слово отдавалось болью в разбитых губах. — Слушай внимательно и не перебивай. Кресту, Додик хочет встретиться. Завтра. В полдень. У старого дуба в парке у школы. Приходи один. Это очень важно.

В трубке повисла пауза — буквально на секунду. Он догадался. Понял, что «завтра у дуба» — это не реальная встреча, а сигнал. Косарев — сын Лёхи Косого, и он не дурак.

— Я… я понял. Передам. Обязательно передам, — ответил он.

— Всё, — я сбросил вызов и вернул телефон Шраму. — Завтра он будет у дуба.

Додик смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом медленно кивнул:

— Хорошо. А ты пока посидишь в подвале. До завтра. Если Крест придёт — мы с ним поговорим. Если нет… — он не договорил. Да и не надо было.

Он развернулся и вышел из котельной. Через минуту снаружи донёсся шум отъезжающей машины. Шрам кивнул качку:

— Отведи его в кочегарку, там некуда бежать. И глаз не спускать. Если дёрнется — стреляйте. Но лучше живым…

Качок, всё ещё злобно косясь на меня (нос-то болел нещадно, и я надеялся, что он будет болеть ещё долго), схватил меня за шкирку и поволок в подвал. Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

Я остался один.

Глава 15

Серый рассвет только начинал сочиться сквозь грязные окна школьного коридора, когда пятеро пацанов и один бывший закладчик подошли к кабинету директора. Савельев шагал первым, сжав кулаки, за ним — Сёма, Кузя, Тоха, Витя и Лёва. Крота, бледного и взъерошенного, вели в середине.

Косарев сидел за столом, обхватив голову руками. Он не спал всю ночь. На столе перед ним стояла кружка с давно остывшим чаем и лежал телефон, который он гипнотизировал каждые пять минут. Когда дверь распахнулась и в кабинет ввалилась вся команда, директор поднял голову и уставился на них воспалёнными глазами.

— Сергей Алексеич! — выпалил Савельев, выталкивая Крота вперёд. — Эта крыса знает, где Веня!

Косарев медленно поднялся. Стул отъехал назад и упёрся в подоконник. Он посмотрел на Крота — на его бледное лицо, на дрожащие губы, на красные от

— Кротов, — голос директора прозвучал глухо. — Денис. Ты понимаешь, что натворил?

Крот открыл рот, но слова застряли в горле. Он судорожно сглотнул, прежде чем смог заговорить.

— Понимаю. Поэтому и пришёл. — Он говорил тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте звенела сталь отчаяния. — Я знаю, где его держат. Старая котельная за Восточным посёлком. Там резервный склад Шрама. Когда на основной точке становилось горячо, весь товар перевозили туда. Я не должен был знать про неё — Шрам лично предупреждал, чтобы никто не болтал. Но эти дебилы, Бык и Псих, постоянно треплются при мне. Я слышал про котельную трижды. Больше им негде его прятать — только там.

Косарев изменился в лице. Котельная, которую они обсуждали с Борзовым, когда ехали в «Гелендвагене» по ночному шоссе, перебирая варианты.

— Котельная, — повторил он вслух и потёр переносицу. — Мы как раз вчера её обсуждали.

— Так едем туда! — Савельев шагнул вперёд, и в его голосе было столько ярости и надежды, что Косарев на секунду заколебался. — Прямо сейчас! Чего ждать?

— Нет, — резко ответил директор. Он обошёл стол и встал перед пацанами, загородив им путь к двери. — Вы остаётесь здесь.

— Но…

— Никаких «но», Савельев. — Голос Косарева стал жёстким. — Вениамин Львович не для того тренировал вас две недели, чтобы вы бросили всё и полезли в логово бандитов. Вы — команда. Завтра игра. Первая игра сезона. И вы будете к ней готовится. И уроки наконец, тоже никто не отменял.

— Какая игра, если его убьют⁈ — не выдержал Сёма. Он почти кричал, и в его голосе дрожали слёзы.

Косарев повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза:

— Веня не простит мне, если я позволю вам всё бросить. Если вы не выйдете на площадку. Он хотел, чтобы вы играли. Чтобы вы победили. Чтобы третья школа перестала быть посмешищем. — Он перевёл дух и добавил тише: — Идите на уроки. Потом — тренировка. Савельев, ты капитан. Проведёшь разминку, броски, всё, чему он вас учил. К игре будьте готовы. Это приказ.

Пацаны переглянулись. Савельев медленно, с видимым усилием разжал кулаки.

— Ясно, — сказал он наконец. — Мы будем готовы. Но, Сергей Алексеич… вы уж найдите его. Пожалуйста.

— Найдём, — ответил Косарев и повернулся к Кроту. — А ты — к матери. Собирайте вещи и уезжайте. На дачу, к тётке, куда угодно. Тебя могут попытаться убрать. Ты теперь свидетель.

— Я уже отправил маму, — тихо сказал Крот. — Она на даче. А я…

— А ты — туда же. Ты сделал, что мог. Теперь прячься.

Крот кивнул, но в его глазах читалось сомнение. Он не собирался прятаться. Но спорить с директором сейчас было бесполезно.

Пацаны вышли из кабинета. В коридоре Савельев остановился и посмотрел на команду.

— Слышали, что сказал директор? Идём на уроки. Потом тренировка. Игра по расписанию. Вопросы?

Вопросов не было. Все молчали. Но в глазах у каждого горел огонь, который зажёг в них Крест.

* * *

В учительской горел свет. Тамара Петровна и Алиса сидели за одним столом — это уже почти вошло у них в привычку за последние сутки. Перед ними, как и вчера, громоздились пустые чашки с кофе и исписанные листки с номерами больниц. Они только что закончили очередной обзвон и теперь молчали, глядя в одну точку.

Дверь открылась, и вошёл Косарев. По его лицу женщины сразу поняли: что-то изменилось.

— Тамара Петровна, Алиса. Есть новости. Мы знаем, где Вениамин Львович.

Завуч вскочила, опрокинув чашку. Кофе разлился по столу, но она даже не заметила.

— Где⁈

— В старой котельной за Восточным посёлком. Там его держат бандиты. Я сейчас еду к Борзову. Мы готовим операцию с полицией. — Косарев говорил быстро, чётко, как человек, который принял решение и больше не колеблется.

— Я с вами, — Алиса решительно поднялась.

— И я, — Тамара Петровна выпрямилась во весь свой небольшой рост.

— Нет. Вы нужны здесь. — Косарев посмотрел на них по очереди. — Тамара Петровна, я оставляю школу на вас. Завтра игра. Команда должна быть готова. Форма должна быть готова. Вениамин Львович, если всё получится, приедет прямо к началу. И школа должна его встретить. Как он того заслуживает.

Тамара Петровна на секунду замерла, потом медленно выпрямилась. Плечи её расправились, подбородок приподнялся.

— Понимаю, — сказала она. — Школа будет готова. Я лично всё проверю. Журналы, форму, расписание. И трибуны. Алиса, вы поможете мне?

Англичанка поправила очки и неожиданно улыбнулась:

— Да, Тамара Петровна. Обещаю.

Косарев кивнул и направился к двери, но на пороге обернулся:

— Спасибо. Я позвоню, как только будут новости.

Когда дверь за ним закрылась, Тамара Петровна и Алиса переглянулись.

— Ну что, Алиса. Кажется, у нас сегодня и завтра самые важные дни в жизни этой школы.

— Тогда давайте сделаем так, чтобы они запомнились, — ответила англичанка.

* * *

В кабинете Борзова-старшего было светло и душно. Хозяин сидел за дубовым столом, заваленным бумагами и картами, и только что закончил разговор с начальником своего ЧОПа. Когда Косарев вошёл, Борзов поднялся навстречу и пожал ему руку.

— Сергей Алексеевич. Выглядите так, будто не спали неделю.

— Я и не спал, — ответил Косарев, опускаясь в кресло. — Вадим Игоревич, мы были правы. Это котельная. Только что парень, который работал на Шрама, подтвердил.

Борзов замер. Потом медленно сел обратно в кресло.

— Кротов? Тот самый?

— Да. Он пришёл сам. Рассказал, что это резервный склад. Там хранят товар, когда на основной точке становится горячо. И там держат Веню. Больше негде.

Борзов схватил телефон и набрал номер.

— Глеб! Ты где сейчас? Едете к котельной? — Он выслушал ответ и резко бросил: — Отставить! Только скрытное наблюдение. Никаких активных действий. Если бандиты заметят вас, они могут убить заложника. Понял? Только наблюдать. Докладывать мне каждые полчаса.

Он положил трубку и повернулся к Косареву:

— Они как раз туда ехали. Теперь будут наблюдать издалека. Но нам нужно больше.

— Мне нужно

— Стойте. — Борзов поднял руку. — Капитану никто не одобрит операцию после провала. Вы же слышали, что он вам сказал: его чуть не уволили, он писал объяснительные. Ему нужно основание. Официальное. Чтобы начальство дало добро и выделило людей.

— Где мы возьмём основание за пару часов?

Борзов нажал кнопку селектора на столе:

— Марина, пригласи ко мне юристов. Немедленно.

Через минуту в кабинет вошли двое — мужчина лет сорока в дорогом костюме и молодая женщина с планшетом. Оба выглядели так, словно их подняли среди ночи, но были собраны и деловиты.

— Значит так, — Борзов встал и опёрся руками о стол. — У нас похищение человека. Учитель физкультуры третьей школы Вениамин Львович Коробков. У нас есть свидетель — Денис Павлович Кротов, бывший закладчик, который знает место, где держат заложника, и готов дать показания. У нас есть адрес: старая котельная за Восточным посёлком. Мне нужно заявление в полицию — официальное, на бумаге, с показаниями свидетеля. Заявление о похищении. Заявление о наркопритоне. Готовьте документы.

Юрист-мужчина поправил галстук:

— Вадим Игоревич, для официального заявления нужны паспортные данные свидетеля. И его подпись.

Борзов взял телефон, Косарев продиктовал номер Крота, и хозяин кабинета включил громкую связь. Гудок. Второй. Третий.

— Алло? — голос Крота звучал глухо и тревожно.

— Денис, это Борзов, Сергей Алексеевич мне все рассказал и я знаю, как действовать в этой ситуации. Ты готов подтвердить показания? Официально. Под запись. Твои данные пойдут в полицию.

В трубке повисла пауза. Потом Крот ответил — тихо, но твёрдо:

— Да. Готов. Записывайте.

Он продиктовал свои паспортные данные — медленно, чётко, стараясь, чтобы голос не дрожал. Борзов записывал на диктофон. Юристы фиксировали каждое слово.

— Денис, — сказал Борзов, закончив запись. — Ты всё правильно делаешь. Потом подпишешь бумаги. А пока — спрячься. Уезжай.

— Мама на даче. Я… я пока здесь. Если понадоблюсь — звоните.

Он отключился. Борзов повернулся к юристам:

— Всё слышали. Работайте. И сделайте так, чтобы эти бумаги ушли в управление МВД прямо сейчас и произвели эффект разорвавшейся бомбы. Мне нужно, чтобы через час у начальника УВД на столе лежало официальное заявление о похищении человека с показаниями свидетеля. Задействуйте все наши рычаги, попросите нужных людей в области, я в долгу не останусь.

Юристы переглянулись. Мужчина кивнул:

— Будет сделано, Вадим Игоревич. Мы оформим в течение получаса и отправим с курьером.

Они вышли. Косарев проводил их взглядом и повернулся к Борзову:

— Теперь Приходько?

— Теперь Приходько.

Борзов набрал номер капитана. Гудки шли долго — пять, шесть, семь. Наконец в трубке раздался хриплый, недовольный голос:

— Борзов? Ты знаешь, который час? Я вообще-то отстранён. Меня чуть не уволили из-за вашего физрука. И если ты звонишь, чтобы сказать мне об этом ещё раз, то иди к чёрту.

Борзов включил громкую связь и положил телефон на стол. Косарев молча слушал.

— Знаю, — спокойно ответил Борзов. — Поэтому и звоню. У нас есть информация, где держат Вениамина Львовича.

В трубке повисла пауза. Слышно было, как Приходько закуривает — щелчок зажигалки, глубокий вдох, выдох.

— Ну и где?

— Старая котельная за Восточным посёлком. Есть свидетель — бывший закладчик, он готов дать показания. Мои юристы уже готовят официальное заявление о похищении человека. На имя начальника УВД.

Приходько усмехнулся. Смех был горький, злой:

— И ты думаешь, мне дадут ОМОН после того, как я штурмовал пустой склад? Да меня чуть не лишили звания! Меня заставили писать объяснительную на пятьдесят листов! Мой начальник сказал, что если я ещё раз что-то подобное выкину он меня лично уволит к чертям собачьим!

— Капитан, — голос Борзова стал жёстким, как металл. — Послушайте меня внимательно. Сейчас мои юристы отправляют в управление полный пакет: заявление о похищении, показания свидетеля, информацию о наркопритоне. Это официальные бумаги. С гербовой печатью. Они лягут на стол вашему начальству через полчаса, одновременно с этим, нужные люди в области так же создадут информационный шум и давление. И если вы хотите реабилитироваться — вы должны быть тем, кто проведёт операцию. А не сидеть дома и жалеть себя.

В трубке снова повисла тишина. Потом послышался звук — кажется, Приходько отставил бутылку.

— Допустим. Что конкретно у вас есть?

— Мой ЧОП уже ведёт скрытное наблюдение за котельной. Мы с Косаревым сейчас так же туда подтянемся.

— Вы с ума сошли⁈ — голос Приходько взорвался яростью. — Не смейте туда ехать! Это полицейская операция! Вы гражданские! Если вы полезете туда, вас убьют, а я потом буду отвечать!

— Капитан, — Борзов говорил спокойно, как с ребёнком. — Я не собираюсь штурмовать здание. Я буду ждать вас. Но я буду там. Потому что этот физрук тренирует моего сына. Потому что мой сын не спит вторую ночь и ждёт его. Потому что этот человек сделал для детей нашего города больше, чем все мы вместе взятые. Мы годами закрывали глаза на закладчиков, считая, что уж наши то дети точно от этого ограждены, а чужие, ну что — чужие, пусть как-то справляются… Я не могу сидеть в кабинете и пить кофе, пока его убивают. Я буду ждать вас на месте. Приводите себя в порядок и выезжайте.

Приходько выматерился — длинно, витиевато, с чувством.

— Борзов, я тебя… если ты туда полезешь…

— Я сказал — я буду ждать вас. До связи, капитан.

Борзов отключился. Косарев, сидевший напротив, выдохнул:

— Думаете, он приедет?

— Приедет. — Борзов встал и взял с вешалки куртку. — Он мужик. Просто ему нужно было дать шанс. И мы ему этот шанс дали. Поехали.

* * *

Овраг за Восточным посёлком был заросшим и диким. Старые лиственницы нависали над склоном, цепляясь корнями за осыпающуюся землю. В низине, среди кустов шиповника, стоял чёрный «Гелендваген» Борзова. Рядом, в камуфляже и с биноклем, расположился начальник ЧОПа Глеб — сухой, жилистый, с военной выправкой. Ещё двое его людей прятались в кустах выше по склону, откуда открывался вид на котельную.

Борзов и Косарев подъехали, припарковались и пересели в машину к Глебу.

— Что у нас? — спросил Борзов.

— Тишина. — Глеб опустил бинокль и развернул планшет. — За последние четыре часа из котельной выезжал чёрный «Мерседес». Бронированный. Номера областные. Внутри — мужчина лет шестидесяти, с тремя телохранителями.

— Упустили, — мрачно сказал Косарев.

— Мы вели скрытное наблюдение, — спокойно ответил Глеб. — У нас не было приказа на задержание. Кроме того, через час после «Мерседеса» из котельной выезжал ещё один человек. Здоровый, с перевязанным носом. Судя по описанию — Бык, подручный Шрама. Ездил в город, вернулся через сорок минут с пакетами из фастфуда. Пакетов немного — на четырёх-пятерых человек. Значит, внутри сейчас не больше пяти людей, считая заложника.

Борзов кивнул. Он смотрел на котельную — приземистое кирпичное здание с покосившейся трубой, которая чернела на фоне серого неба. В окнах — ни огонька. Только лёгкий дымок над трубой говорил о том, что внутри кто-то есть.

Через полчаса к оврагу подъехал служебный «УАЗ», а за ним — ПАЗик с группой захвата. Из «УАЗа» вышел Приходько. Он был в бронежилете поверх кителя, с рацией в руке. Вид у него был уставший, но собранный — ни следа вчерашнего отчаяния. Он быстро пересёк поляну и залез в «Гелендваген» к Борзову.

— Ну, супермены, — сказал он, захлопывая дверцу. — Докладывайте.

— Доброе утро, капитан. Рад, что вы приехали. — Борзов кивнул Глебу. — Глеб, докладывай.

Глеб повторил то, что рассказал Борзову: чёрный «Мерседес», трое охранников, важная шишка, Бык с пакетами из фастфуда.

Приходько слушал, не перебивая. Потом мрачно кивнул:

— Ясно. Шестёрки, значит. И Шрам. Главный уехал. Хреново.

— Почему? — спросил Косарев.

— Потому что главный нам был бы нужнее всего. Но с другой стороны — меньше сопротивления при штурме. — Он повернулся к Косареву. — Теперь вы. Что за звонок? Борзов говорил — Вениамин Львович вам звонил.

Косарев выпрямился на сиденье:

— Да. Вчера. Он набрал мой номер, но говорил не со мной.

— Что значит «не с вами»?

— Он сказал: «Кресту, Додик хочет встретиться. Завтра. В полдень. У старого дуба. Приходи один. Это очень важно». И всё. Сбросил.

Приходько нахмурился:

— Крест? Это ещё кто? Почему вы не сказали об этом раньше?

— Потому что я не сразу понял, что это значит. — Косарев потёр лицо ладонями. — Крест — это кличка. Старая. Так звали друга моего отца. Серёга Крест. Он погиб в девяносто четвёртом. Но Вениамин Львович знал эту кличку. Он вообще знает про девяностые такое, чего знать не должен. И он позвонил мне, сделал вид, что я — посредник. Назначил встречу, которой на самом деле не будет.

— Он блефовал, — медленно произнёс Приходько. — Он убедил бандитов, что где-то прячется этот самый Крест. Что он может его выманить. Так?

— Так, — подтвердил Косарев. — И это, скорее всего, оттянуло его смерть. Если они поверили — его возьмут с собой завтра утром, когда поедут к дубу. Или уничтожат на месте, если поймут, что он врал.

Приходько помолчал, переваривая. Потом повернулся к Борзову:

— Значит, у нас есть сегодняшний день и ночь. Ваш ЧОП пусть снимается. Дальше работаем мы. Я выставляю снайперов вот здесь и здесь, — он ткнул пальцем в планшет. — Группа захвата будет ждать в овраге. Штурм — как только они попытаются вывезти заложника. Или если ситуация внутри изменится. Или если мы получим подтверждение, что заложника начали убивать.

Борзов кивнул:

— Мои люди могут пригодиться, капитан.

— Ваши люди — гражданские. Я и так рискую погонами, допуская вас сюда. Всё, Борзов. Спасибо за информацию и за бумаги. Дальше — наша работа.

Борзов коротко кивнул:

— Принято. Глеб, снимаемся. Но оставьте нам кофе и пару бутербродов. Мы с Сергеем Алексеевичем останемся здесь.

Приходько уставился на него:

— Что⁈

— Мы перегоним машину вон за тот овраг, — Борзов показал в сторону леса. — И будем ждать. Наблюдать. Не мешая вам. Если тренер моего сына выйдет оттуда живым — я хочу быть первым, кого он увидит.

Приходько долго смотрел на него. Потом неожиданно усмехнулся — коротко, криво, но без прежней злобы:

— Вы оба психи. Как и ваш физрук. Ладно. Сидите. Только под ногами не путайтесь. И если что — сразу в укрытие. Поняли?

— Поняли, — ответил Борзов.

Приходько вылез из машины и направился к группе захвата, на ходу отдавая приказы. Через полчаса снайперы заняли позиции, ОМОН рассредоточился в оцеплении, а «Гелендваген» переехал за овраг и замаскировался среди деревьев.

Косарев и Борзов остались вдвоём. Они сидели в салоне, пили кофе из термоса и смотрели на котельную, которая темнела вдали.

— Как думаете, он жив? — спросил Косарев.

— Жив. Если бы хотели убить — убили бы сразу. Раз держат — значит, нужен. А ваш физрук, судя по тому, что я о нём знаю, умеет убеждать людей. Даже бандитов.

Косарев покачал головой:

— Он странный. Вениамин вдруг как-то заговорил по-другому. Стал жёстким. Целеустремлённым…

Борзов молчал. Потом тихо произнёс:

— Может быть, это не ваше дело, Сергей Алексеевич. Может быть, есть вещи, о которых лучше не спрашивать. Иногда человек получает второй шанс. И то, кем он был раньше, уже не важно. Важно только то, что он делает сейчас.

Косарев посмотрел на него задумчиво.

— Вы правы, — сказал он наконец. — Сейчас главное — чтобы он выжил.

— Выживет. Я в него верю.

Глава 16

Лязг засова ударил по ушам, как выстрел. Я открыл глаза и уставился в темноту. Тело ныло. Рёбра, которые, кажется, были сломаны уже все, пульсировали тупой, изматывающей болью при каждом вдохе. Колено не гнулось.

Дверь кочегарки распахнулась. В проёме, заслоняя тусклый свет из главного зала, стоял Бык — качок с перевязанным носом, который до сих пор не мог простить мне сломанную переносицу. Его повязка уже пропиталась кровью и желтоватой сукровицей, а маленькие глазки сверкали злобой пополам с невыспанностью. Он ухмыльнулся, увидев, в каком я состоянии, и процедил сквозь зубы:

— Подъём, физрук. Додик приехал. Сейчас поедешь с нами. Встречать твоего хвалёного Креста.

Я с трудом поднялся. Руки были связаны за спиной — на этот раз не пеньковой верёвкой, которую можно перетереть о ржавую трубу, а пластиковым хомутом. Грамотно, суки. Хомут впивался в запястья до крови, и я знал: такую удавку голыми руками не возьмёшь. Нужен нож.

Бык

Додик поднял голову, оглядел меня с головы до ног — избитого, окровавленного, в рваной рубашке — и усмехнулся. Усмешка была холодной, как лезвие.

— Выглядишь паршиво, физрук. Ничего, скоро это закончится. Или твой Крест придёт к дубу, и мы с ним побазарим, или ты умрёшь. Всё просто.

Тут меня пронзила идея. Старая, как мир, но эффективная. В девяностые мы с Лёхой так однажды развели троих амбалов на рынке.

— Слышь, Додик, — сказал я хрипло, стараясь, чтобы голос звучал жалобно.

Додик обернулся.

— Что?

— Мне надо в туалет. По-большому.

В зале повисла тишина. Шрам замер с пистолетом в руке. Псих хихикнул, но тут же осёкся под взглядом хозяина. Додик медленно повернулся ко мне.

— Что⁈

— В туалет, говорю. Живот крутит. Не доеду я до дуба в таком виде. Обделаюсь прямо в твоей тачке. А там салон поди кожаный.

Додик перевёл взгляд на Быка. Потом снова на меня. В его глазах мелькнуло брезгливое раздражение — брезгливость старого барыги, который привык к дорогим ресторанам и не желал, чтобы какой-то физрук портил ему кожаный салон.

— Бык! — рявкнул он. — Отведи его. И чтоб без фокусов. Головой отвечаешь.

Бык, ворча что-то про «лучше б я его сразу пристрелил», схватил меня за плечо и потащил в другую комнату. Там подтолкнул меня к какой-то подсобке.

— Давай. Быстро. Мне ещё твою рожу терпеть в машине.

Я остановился.

— Слышь, Бык. Ты мне руки развяжи. Как я штаны спускать буду? Связанный?

Он ухмыльнулся. Ухмылка получилась кривая из-за перевязанного носа — я тогда хорошо ему засадил.

— А ты через штаны мочись. Или обделайся. Мне плевать. Додик сказал — без фокусов.

— Додик сказал — без фокусов, но и без дерьма в машине, — я понизил голос, доверительно, почти по-приятельски, как базарили когда-то с братвой в сауне. — Ты же с ним в одном «Мерседесе» поедешь. Представь: салон кожаный, бежевый, наверное. Додик в своём костюме за пять штук баксов. А тут я обделанный. Запах такой, что хоть противогаз надевай. И ехать нам до города минут сорок. Как думаешь, он тебе спасибо скажет? Или, может, заставит тебя потом этот салон вылизывать? Языком.

Бык замер. Я видел, как в его маленьких тупых глазках прокручивается эта картинка, словно в дешёвом кинотеатре. Кожаный бежевый салон. Додик в сером костюме. И запах. Густой, удушливый запах, который въедается в кожу намертво. И качок понял: ничего хорошего из этого не выйдет.

— Ладно, — буркнул он наконец. — Руки развяжу. Но если дёрнешься — башку проломлю. Понял?

— Понял, — сказал я.

Он достал нож — складной, с длинным лезвием, которым, наверное, колбасу резал на завтрак. Одним движением перерезал хомут. Я растёр запястья — кожа на них была стёрта до мяса, пальцы онемели, но это было не важно. Важно было то, что я свободен.

— Давай быстрее, — буркнул Бык, отступая на шаг.

Я повернулся к сортиру. Сделал шаг. Второй. Медленно, как будто всё ещё связанный. А потом резко, без замаха, развернулся и ударил его локтем в горло. Бык захрипел, выпучил глаза, схватился за кадык, выронил нож. Я подхватил складник с земли — тёплая, скользкая от пота рукоять легла в ладонь как влитая — и всадил ему под рёбра. Быстро, без колебаний. Вверх и влево, под самое сердце.

Он рухнул на колени. Захрипел. Потом затих. Я стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел, как его кровь впитывается в слой земли на бетонном полу.

— Два-ноль, — прошептал я и наклонился.

Снял с него автомат — старый АКСУ с потёртым прикладом. Проверил магазин — не полный, Бык раздолбай. Передёрнул затвор, и знакомый металлический лязг отдался в груди теплом. Я улыбнулся. Улыбка вышла кривой из-за разбитых губ, но это была самая счастливая улыбка за последние двое суток.

— Вот теперь побазарим.

Я вошёл в основное помещение котельной через другой ход. Тело Вени, избитое и слабое, всё ещё слушалось плохо, но сейчас это не имело значения. Сейчас я был не Веней. Я был Серёгой Крестом.

Псих стоял у двери в главный зал, спиной ко мне. Он нервно переминался с ноги на ногу и крутил в руках свой пистолет, словно не знал, куда его деть. Он даже не обернулся, когда я подошёл сзади. Просто услышал шорох, начал поворачиваться — и осёкся, увидев дуло автомата.

— Тихо, — сказал я.

Он дёрнулся, попытался вскинуть пистолет, но я опередил. Короткая очередь — три пули в грудь, потом глухой стук падающего тела. Псих рухнул на пол и затих. Я перешагнул через него и двинулся дальше.

В главном зале начался хаос. Охранники Додика, в чёрных куртках — выскочили на шум. Один попытался вскинуть пистолет, но я опередил. Снова три пули в грудь — и он отлетел к ржавому котлу, ударился о него спиной и сполз на пол. Второй залёг как раз за этим котлом и открыл ответный огонь. Пули зазвенели о железо, выбивая фонтан ржавой пыли. Я перекатился, ушёл за угол и дал короткую очередь. Тишина.

— Физрук! — голос Додика, искажённый яростью, раздался откуда-то из глубины зала. — Ты труп! Ты слышишь⁈ Ты уже труп! Я тебя лично на куски порежу!

— Сам ты труп, Додик! — крикнул я в ответ, и мой голос, хриплый и сорванный, перекрыл шум перестрелки. — Тридцать семь лет тебя ждал! С восемьдесят девятого! С того самого спортзала!

Шрам выскочил слева. Он был опытнее остальных — старый, битый волк, который прошёл жесткую школу. У него был пистолет, и он успел выстрелить. Пуля обожгла плечо — острая, режущая боль пронзила руку, и я вскрикнул, но устоял, задело всего лишь

Я двинулся дальше. В зале остался только один. Додик. Он был в дальнем углу, за каким-то массивным чугунным механизмом, и стрелял одиночными — бережно, расчётливо, как человек, который знает цену каждому патрону.

— Крест! — крикнул он. — Это ведь ты, да⁈ Не физрук! Ты — Крест!

— Угадал, падла! — ответил я.

Я нажал на спусковой крючок. Автомат дёрнулся, но выстрела не было. Затвор заклинило. Патроны кончились. Я отбросил автомат и остался стоять посреди зала, тяжело дыша.

Додик вышел из укрытия.

— Тридцать лет, — сказал он, подходя ближе. — Тридцать лет я думал, что ты сдох. Что тебя застрелили в переулке, как последнюю крысу. А ты всё это время прятался. В школе. Под липовыми документами. Под личиной алкаша-физрука. Кто бы мог подумать. Не знаю, как ты это провернул, но ты сейчас умрешь.

— Не прятался, — ответил я. — Ждал.

— Чего ждал?

— Этого момента. Когда мы встретимся снова.

Он усмехнулся. Усмешка была кривой, дрожащей.

— И что теперь? Патронов у тебя нет. Автомат пустой. Ты стоишь передо мной, избитый, раненый. Ты — никто, Крест. Ты — призрак. А я — живой. И я тебя сейчас убью.

— Помнишь Мытищи? — спросил я, глядя ему прямо в глаза. — Помнишь спортзал на окраине? Помнишь, как твой долговязый зам выхватил ствол, а ты побежал? Ты всегда был крысой, Додик. Всегда бегал. Всегда бросал своих. И сейчас ты тоже побежишь.

— Заткнись! — его голос сорвался на крик.

Он выстрелил. Пуля ушла в потолок — у него дрожали руки. Я метнулся вперёд, сокращая дистанцию, выбил пистолет ударом предплечья и ударил его кулаком в лицо. Он пошатнулся, попытался ответить, но годы брали своё — он был уже не тот, что в девяностые. Я ударил ещё раз, потом ещё. Он рухнул на бетонный пол. Я навис над ним, тяжело дыша, и подобрал его пистолет.

— За пацанов, — сказал я, приставляя дуло к его голове.

Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах был ужас.

— За всех пацанов, которых ты посадил на иглу. За Кешу. За каждую закладку в парке. За всё.

Я нажал на спуск. Выстрел гулко раскатился под сводами котельной.

Я стоял над его телом. Триумфа не было. Только пустота. И усталость. И боль в затылке, которая пульсировала всё сильнее.

Я спустился в подвал. Стеллажи уходили в темноту — десятки, нет, сотни пакетов с белым порошком. На каждом — логотип «три точки». В углу стояла канистра с бензином — как будто приглашая действовать.

Я подошёл к ней, поднял. Открутил пробку. Запах бензина ударил в нос.

Я не остановился пока не вылил весь бензин до последней капли. Отбросил пустую канистру. Достал зажигалку, которую забрал у Быка. Чиркнул. Огонёк заплясал на сквозняке.

— Горите в аду, — сказал я и бросил зажигалку.

Пламя вспыхнуло мгновенно. Бензин занялся с глухим «вух», и огонь побежал по стеллажам, пожирая картон, пластик, порошок. Пакеты лопались от жара, их содержимое вспыхивало разноцветными искрами. Дым повалил к потолку, чёрный и удушливый. Я развернулся и пошёл к вентиляционному люку в моей первой камере заточения.

* * *

В овраге, метрах в трёхстах от котельной, капитан Приходько стоял с рацией в руке и напряжённо вслушивался в эфир. Рядом командир ОМОНа, рослый мужик с седыми висками и нашивкой майора, развернул планшет с тактической схемой. Всё утро было тихо, но эта тишина нервировала больше, чем стрельба. А теперь из котельной донёсся первый выстрел. Потом второй. Потом — автоматная очередь.

— Что там у вас? — рявкнул Приходько в рацию. — Снайпер-один, доклад!

Рация затрещала. Голос снайпера, искажённый помехами:

— Вижу стрельбу внутри. Множественные выстрелы. Автоматные очереди. Потом одиночный пистолетный выстрел. Сейчас тишина. И… вижу дым. Из подвальных окон идёт дым. Возможно, пожар.

Приходько выматерился.

— Всем группам! — заорал он в рацию. — Начинаем штурм! Немедленно! Пошли, пошли, пошли!

ОМОН сорвался с мест. Люди в чёрной форме и бронежилетах, с автоматами наперевес, побежали к котельной. Первая группа выбила главные ворота. Вторая пошла через чёрный ход. Третья рассредоточилась по периметру, перекрывая возможные пути отхода. Через минуту из котельной донёсся доклад:

— Объект взят! Внутри — тела. Много тел. Один раненый — Шрам, живой, но тяжёлый. Заложника нет. Повторяю: заложника нет. И пожар в подвале. Тушите!

Приходько стоял, сжимая рацию, и смотрел на дым, валивший из котельной. Заложника нет. Физрук исчез. Опять.

* * *

Я полз по вентиляционному каналу, обдирая локти и колени. Позади — пожар, крики, топот. Впереди — тусклый свет. Каждый метр давался с трудом: плечо, задетое пулей Шрама, горело огнём, рёбра ныли, колено пульсировало. Но я полз. Потому что не ползти — значит умереть. А умирать я не собирался.

Последняя решётка. Я ударил по ней ногой — раз, другой, третий. Решётка вылетела и с лязгом упала вниз, в грязь. Я выбрался наружу.

Заросший овраг. Свежий воздух ударил в лицо. Я скатился по склону, поднялся на ноги и огляделся. Котельная осталась позади, за деревьями. Из трубы валил чёрный дым. Вокруг — суета, крики, полицейские машины. Но здесь, в овраге, было тихо.

Я двинулся вдоль оврага, подальше от оцепления. Туда, где на старой лесовозной дороге, спрятанный за деревьями, стоял чёрный «Гелендваген» и две фигуры рядом с ним.

Косарев первым заметил меня. Он сорвался с места и побежал навстречу — прямо через мокрую траву, разбрызгивая грязь.

— Веня! Веня, живой! Господи, живой!

— Тихо, Серёга, — прохрипел я. — Без телячьих нежностей.

Подошёл Борзов. Оглядел меня с ног до головы — избитого, грязного, в крови, с пулевым ранением в плече — и покачал головой:

— У вас кровь на плече. И лицо… Вам срочно нужен врач.

— Не моя кровь. Почти. — Я вытер лицо ладонью и посмотрел на Борзова. — Всё, поехали. Игра через полчаса.

— Вам надо в полицию, — сказал Борзов твёрдо. — Давать показания.

— К чёрту полицию, — отрезал я. — У меня игра. Первая игра сезона. Я этим пацанам обещал. Я их не

— Вы с ума сошли? — Борзов смотрел на меня, как на безумца. — У вас пулевое ранение! Ребра, наверное, сломаны! Лицо — кровавое месиво! Какая игра⁈

— Самая важная игра в моей жизни, — ответил я. — И в жизни вашего сына. И в жизни этой школы. Гоните.

Борзов и Косарев переглянулись. Борзов выдохнул, махнул рукой и открыл дверцу автомобиля.

— Садитесь. Только учтите: если вы сдохнете по дороге, я этого вам не прощу.

— Не сдохну, — я усмехнулся разбитыми губами. — Я ещё твоего сына в сборную выведу.

Машина рванула с места и понеслась по лесовозной дороге. Я сидел на заднем сиденье и смотрел в окно на проплывающие мимо деревья. Всё тело болело невыносимо — каждая мышца, каждая кость. Но на душе было спокойно. Додик мёртв. Шрам ранен. Сеть уничтожена. Наркота горит. Осталось только одно — игра.

— В багажнике спортивный костюм, — сказал Борзов, не оборачиваясь. — Чистый. Я иногда живу в машине — то в зал, то на дачу, то на встречу переодеться. Влажные салфетки в бардачке. Приведите себя в порядок, а то вы детей напугаете. Выглядите как персонаж фильма ужасов.

Я перелез на задний ряд, откинул одно сиденье и нашёл сумку с одеждой. Достал спортивный костюм — дорогой, тёмно-синий, с логотипом «Борзов-Фарм» на груди. Футболка. Кроссовки. Всё чистое, аккуратно сложенное.

— Спасибо, — сказал я, начиная переодеваться.

Каждое движение отдавалось болью. Стянуть рваную рубашку Вениамина — целое испытание: сломанные рёбра прострелили болью при каждом движении, а плечо, задетое пулей, горело огнём. Я замотал его обрывком старой рубашки — на скорую руку, чтобы хоть как-то остановить кровь. Натянул чистую футболку. Потом спортивные штаны. Кроссовки. Всё было великовато, но сойдёт.

— В бардачке салфетки, — напомнил Борзов.

Я нашёл пачку влажных салфеток и начал вытирать лицо. Салфетки становились красными одна за другой. Кровь запеклась на скуле, на губе, на брови. Я вытер, что смог, и заклеил рассечённую бровь пластырем, который нашёлся в аптечке.

— Ну как? — спросил я, закончив.

Косарев обернулся и оценил результат:

— Как будто вышли не из котельной после трёх суток плена, а с тяжёлой тренировки. Синяки, конечно, видны. И пластырь. И плечо… Но не так страшно.

— Сойдёт.

Машина вылетела на трассу и помчалась к городу. За окном проплывали знакомые улицы: супермаркет, аптека, парк, школьный двор. У входа в школу толпились люди — ученики, учителя, родители. Игра уже началась.

— Опаздываем, — сказал Косарев, глядя на часы. — Конец первой четверти.

— Счёт?

Косарев набрал кого-то по телефону и через минуту ответил, мрачнея:

— Проигрываем. Четырнадцать очков. Пацаны без вас… нервничают.

— Ничего, — я открыл дверцу, ещё до того, как машина полностью остановилась. — Ещё не всё потеряно.

Гелик затормозил у школьных ворот. Я вышел из машины — в мешковатом спортивном костюме, с пластырем на брови, хромая, но с высоко поднятой головой. Толпа расступилась. По рядам пробежал шёпот: «Это он… Физрук… Живой…»

На крыльцо выбежали Тамара Петровна и Алиса. Завуч, увидев меня, прижала ладонь ко рту и побледнела. Алиса, напротив, нервно рассмеялась и поправила очки.

— Вениамин Львович! — выдохнула Тамара Петровна. — Господи! Вы… вы…

— Живой, — коротко ответил я. — Игра идёт?

— Да, — сказала Алиса. — Проигрываем. Но теперь, когда вы здесь…

— Вот именно, — я двинулся к входу в спортзал. — Теперь, когда я здесь.

Я прошёл через холл, мимо Михалыча, который, увидев меня, выронил кружку с чаем и замер с открытым ртом. Мимо стенда с расписанием, мимо плаката «Скажи наркотикам НЕТ!», мимо дверей в тренерскую.

И остановился перед дверями в спортзал.

За дверями гудело. Стук мяча, свистки, крики болельщиков, топот кроссовок по паркету. Игра шла. Игра. Команда. Пацаны.

Я положил руку на дверную ручку и на секунду замер. Перед глазами пронеслись лица: Лёха Косой, улыбающийся своей белозубой улыбкой. Палыч, орущий в раздевалке. Додик, лежащий на бетонном полу котельной. Шрам, сползающий по стене. Крот, стоящий у старого дуба со слезами на глазах. Косарев, бегущий ко мне через мокрую траву. Пацаны, которые ждали меня здесь.

— Лёха, — тихо сказал я. — Мы сделали это. Мы с твоим сыном сделали это. Задавили этих тварей…

И рывком открыл дверь.

В лицо ударил свет, шум, гул трибун. На табло горел счёт: 8:22. Минус четырнадцать. На площадке, мокрые от пота, бегали мои пацаны — в новой сине-белой форме с логотипом «Борзов-Фарм» на груди. Савельев под щитом. Сёма на дуге. Кузя с мячом. Тоха и Витя в защите. Они играли. Без меня. Но они играли.

— Таааайм ауууут! — рявкнул я, и мой голос, хриплый и сорванный, перекрыл шум трибун. — Команда! Строиться! Живо!

Всё замерло. Пацаны на площадке остановились и обернулись. Савельев выронил мяч. Сёма оступился и шлепнулся на пятую точку. Кузя открыл рот. А я, прихрамывая, шагнул на площадку.

Глава 17

Двадцать минут назад…

Савельев сидел на скамейке, обхватив голову руками, и молчал. Кузя грыз ноготь, уставившись в одну точку на облупленной стене. Тоха и Витя переглядывались, но не говорили ни слова — словно боялись, что любой звук разрушит что-то хрупкое. Лёва вообще лёг на скамейку, закрыв глаза и натянув полотенце на лицо. Сёма стоял у окна, крутил в руках мяч и смотрел на школьный двор.

Тишина в раздевалке давила. За дверью слышался гул трибун — игра вот-вот начнётся.

— Может, ну его? — Тоха нарушил молчание первым. Голос его дрожал. — Снимемся с игры. Без тренера это всё не то. Мы не готовы.

— Не то? — Савельев поднял голову. Лицо его было красным, глаза воспалёнными — он не спал всю ночь, как и все. — Мы пахали как проклятые! А теперь что? Слиться? Забиться в угол и ныть, что тренера нет?

— Сав, мы не знаем, жив ли он вообще, — тихо сказал Кузя. — Может, пока мы тут сидим, его уже…

— Замолчи! — Сёма резко обернулся от окна. Голос его сорвался на крик. — Он жив! Мой отец сказал — полиция уже на месте, штурм готовят. Он выберется.

В раздевалке повисла пауза. Савельев встал и обвёл всех взглядом, который Крест назвал «взглядом капитана».

— Значит, так, — сказал он. — Слушать сюда. Вениамин Львович бы

Пацаны переглянулись и молча начали подниматься. Кузя вздохнул и кивнул. Тоха хлопнул Витьку по плечу. Лёва молча сдёрнул полотенце с лица и сел.

— Сём, ты как? — Савельев подошёл к нему. — Сможешь без него?

Сёма посмотрел на мяч в своих руках. Потом поднял глаза — и в них что-то мелькнуло. То ли страх, то ли решимость.

— Я попробую. Он говорил: пока техники никакой у меня нет задача простая: жду мяч, ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, локоть под девяносто градусов…

— Тогда пошли.

Они вышли из раздевалки — пацаны в новой сине-белой форме с логотипом «Борзов-Фарм» на груди и номерами на спине. Лица мрачные, плечи опущены. Они шли на игру, которую, как им казалось, они уже проиграли.

Спортзал встретил их гулом. Трибуны были заполнены едва на треть — в основном родители, несколько учителей. Тамара Петровна сидела в первом ряду с непривычно ярким платком на плечах и нервно теребила его край. Алиса, пристроившаяся рядом, хмуро смотрела на табло.

Соперник — вторая школа — уже разминался на площадке. Козырь, высокий наглый парень с прыщавым лицом, и его коренастый друг, которого все звали Буйволом за бычью шею, лениво перебрасывались мячом. Увидев третью школу, Козырь усмехнулся и громко, так, чтобы слышали все, сказал:

— О, алкашня приперлась. А где ваш физрук-лошара? Слышал, его менты замели.

Савельев сжал кулаки, но сдержался. Судья дал свисток. Игра началась.

Кузя проиграл вбрасывание — высокий центровой второй школы легко перепрыгнул его. Первая же атака соперника — быстрый проход, пас под кольцо, два очка. Третья школа попыталась ответить: Савельев повёл мяч, запутался в ногах, упал. Потеря. Козырь перехватил, убежал в отрыв и забил сверху. 0:4. Трибуны второй школы взорвались.

…Сёма впервые коснулся мяча только на третьей минуте. Он получил пас от Савельева на дуге, прицелился, бросил — и мяч ударился о дужку. Сёма закусил губу, руки дрожали. «Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, локоть…» — бормотал он, но тело не слушалось.

Соперник подобрал отскок и снова наказал — быстрая атака, ещё два очка. 4:12.

Савельев пытался ставить заслоны, но его просто сносили. Коренастый Буйвол играл грязно — толкался локтями, цеплял за майку, бил по рукам. Судья свистел редко, а когда свистел — показывал в другую сторону. Тоха и Витя в защите не успевали — фланги соперника были слишком быстрыми.

К концу первой четверти счёт был 8:22. Минус четырнадцать.

Очередной аут. Савельев тяжело дышал, пот тёк по лицу. Сёма смотрел в пол, губы дрожали. Кузя закрыл лицо ладонями. Тоха и Витя молчали. Лёва, который вообще редко говорил, выдавил:

— Всё. Это конец.

На трибунах было тихо. Зрителей всё так же мало, и те немногие, что пришли, сидели подавленные. Тамара Петровна прижимала платок к губам. Алиса смотрела на дверь. В углу зала, у самого выхода, стояла Машка. Рыжая девчонка из восьмого «А», в которую был влюблён Сёма. Она смотрела на площадку, прикусив губу, и в глазах её стояли слёзы. Она видела, как Сёма только что в очередной раз промазал и мяч улетел за пределы площадки. Руки парня дрожали.

— Сём, — прошептала она. — Ну давай же…

И в этот момент дверь спортзала с грохотом распахнулась…

* * *

— Таааайм ауууут! — рявкнул я, и мой голос, хриплый и сорванный, перекрыл шум трибун. — Команда! Строиться! Живо!

Всё замерло. Пацаны на площадке остановились и обернулись. Савельев выронил мяч. Сёма оступился и шлепнулся на пятую точку. Кузя открыл рот. А я, прихрамывая, шагнул на площадку.

В зале повисла тишина. А потом всё взорвалось.

— Вениамин Львович! — Савельев первым опомнился и бросился ко мне.

Трибуны загудели. Крики, аплодисменты, кто-то свистел, кто-то орал: «Физрук! Физрук вернулся!» Тамара Петровна вскочила, прижала ладонь ко рту и заплакала, не скрываясь. Машка у дверей смотрела то на меня, то на Сёму.

Я сделал шаг на площадку. Второй. Третий. Хромал, конечно, но шёл.

Пацаны сорвались с мест и встали вокруг меня.

Я взглянул на Савельева.

— Савельев. Как игра?

— Минус четырнадцать, Вениамин Львович, — голос капитана дрожал.

— Это я уже знаю. Не стыдно? Проиграть — это не позор, если ты выложился на сто процентов, значит, соперник был действительно лучше. Повторяю — как игра? Вы выложились на сто процентов?

Савельев уставился молча под ноги.

Я перевел взгляд на Сёму.

— Борзов. Сколько трёхочковых положил?

— Ни одного, — Сёма виновато озирался. — Я мазал. Руки тряслись.

— Понял.

Я обвёл пацанов взглядом. Пауза.

— Значит, так. Я жив. Как видите, немного потрёпанный, но живой. И я сюда не для того припёрся, чтобы смотреть, как вы сливаете игру. Сейчас будет перерыв, осталась одна минута. Просто продержитесь и не пропустите и потом обсудим план.

Пацаны вышли на площадку с горящими глазами. Я видел, как изменилась их осанка — плечи распрямились, подбородки вздёрнулись. Они больше не выглядели как побитые щенки. В них проснулась злость, которую я вдалбливал в них на каждой тренировке, пусть их прошло и не так уж много. Вторая школа попыталась разыграть привычную комбинацию: Козырь повёл мяч, отдал пас Буйволу, и тот попёр на Кузю, рассчитывая продавить его массой, как делал весь первый период. Но Кузя, который только что выглядел растерянным и подавленным, вдруг шагнул навстречу. Резко, уверенно, без тени страха. Он врезался в Буйвола грудью, выставив руки, и тот, не ожидавший такого отпора, пошатнулся, потерял равновесие и рухнул на паркет.

Судья свистнул.

— Фол! Номер девятый, блокировка!

Я вспыхнул. Чистый приём! Я схватил со скамейки бутылку воды и с размаху швырнул её об пол. Крышка отлетела, вода брызнула во все стороны, по полу растеклась лужа.

— Ты что творишь, судья⁈ — рявкнул я. — Он стоял! Этот фраер сам в него врезался!

Но судья уже показывал на линию штрафного. Буйвол, кряхтя, поднялся с пола и пошёл пробивать. Вид у него был растерянный — он явно не ожидал, что кто-то в команде аутсайдеров может встретить его так жёстко.

На трибунах зашевелились. Тамара Петровна, увидев, как я швырнул бутылку, вскочила и закричала:

— Судью на мыло!

Это было настолько

— Позоооор!

И тут с угла, от дверей, раздался пронзительный писклявый крик. Машка, которая весь матч стояла молча, прижав руки к груди, неожиданно взвизгнула на весь зал:

— Буйвол — бревно! У него ноги деревянные!

Трибуны грохнули. Кто-то заржал, кто-то захлопал. Буйвол, который уже стоял на линии штрафного, вздрогнул от этого крика и покосился на трибуны. Я видел, как дрогнула его рука.

Он бросил. Мяч ударился о дужку и отскочил в сторону.

— Мазила! — заорали с трибун хором, и этот крик подхватили даже те, кто до этого молчал.

Буйвол зло сплюнул на паркет. Судья свистнул — второе пробитие. Он снова прицелился. На этот раз он бросал дольше, тщательнее, но руки у него уже тряслись. Мяч взлетел высоко и прошёл значительно выше кольца — даже щита не задел.

— Ма-зи-ла! Ма-зи-ла! — заскандировали трибуны. Тамара Петровна махала платком, Алиса хлопала в ладоши. Машка, раскрасневшаяся и довольная, кричала что-то ещё, но я уже не разбирал слов.

Свисток. Счёт остался прежним. Минус четырнадцать к концу первой четверти.

Я выдохнул. Пронесло. Теперь — перерыв. У меня было немного времени, чтобы превратить разрозненную кучку перепуганных пацанов снова в команду.

Я выстроил их в тесный круг возле скамейки. Все, как на тренировках, сложили руки ладонь на ладонь. Я положил свою ладонь сверху — грязную, в ссадинах и запёкшейся крови. Пацаны молча смотрели на неё.

— Слушайте сюда, — начал я тихо, и этот тихий голос подействовал сильнее любого крика. — Вы сейчас думаете: всё, слили, минус четырнадцать, это конец. А я вам скажу: это не конец. Это только начало. Четырнадцать очков — это семь атак. Семь. Вы слышите? Семь раз забить — и счёт равный. А у нас впереди три четверти. Тридцать минут. За тридцать минут можно не то что четырнадцать отыграть — можно сорок накидать, если играть правильно.

Я перевёл дух. Плечо, задетое пулей Шрама, пульсировало, рёбра ныли… Но я держался. Нельзя было показывать слабость.

— Теперь тактика. Первое: Сёма. Ты снайпер. Ты перемещаешься на дуге, напрягая их защиту. и ждёшь пас. Больше ничего не делаешь. Не водишь, не лезешь под кольцо — только бросаешь. Твоя трёха — это наше главное оружие. Забудь про первые промахи. Забудь про дрожь в руках. Когда я играл в молодёжке, мой тренер Палыч говорил: «Бросок идёт от ног, через корпус, в кисть». Ты это умеешь. Делай.

Сёма кивнул, и в его глазах замелькали искры.

— Второе: Савельев. Ты — центровой. Подбор, заслон, пас. Не лезь в проходы, не пытайся забивать из-под двоих — тебя задавят. Твоя задача — страховать Сёму и отдавать ему мяч. Понял?

— Понял.

— Третье: Кузя. Ты — разыгрывающий. Вести мяч, разгонять атаку, искать открытого. Если видишь Сёму на дуге — пас ему. Если Сёма закрыт — пас Савельеву. Если все закрыты — бросай сам. Но быстро. Без возни и соплей, решение принимаешь мгновенно, как только поднял голову и оценил обстановку. Нужен темп! Темп-темп-темп, это всех касается!

— Понял, Вениамин Львович.

— Четвёртое: для всех. Защита. Ваши визави из второй школы — быстрые, наглые, но тупые как валенки. Они играют в одно касание. Если вы накроете их в первые две секунды атаки, они потеряются. Держите их плотно. Не давайте дышать. Фолите, если надо, — но в меру.

— Поняли.

— И пятое, самое главное. — Я обвёл всех взглядом. — Вы — команда. Не кучка одиночек, а команда. Школа номер три. Третья школа. Когда меня били в котельной, когда я сидел в подвале и думал, что уже не выйду, я думал о вас. Я думал: «Только бы пацаны не подвели. Только бы они играли. Не испугались бы и вышли на игру». Вы вышли без меня. Вы — команда! КОМАНДА! Вы будете драться за каждый мяч, как будто от этого зависит ваша жизнь. Потому что от этого зависит ваша жизнь. Не в прямом смысле — но близко к тому. Всё. Вопросы?

Тишина. Пацаны смотрели на меня и молчали. Савельев вытер глаза рукавом. Кузя решительно кивнул.

— Тогда пошли. Вторую четверть начинаем с чистого листа. Счёт ноль-ноль. Поняли?

— Поняли! — хором.

— Не слышу! Команда школы номер три — к бою!

— К БОЮ! — рявкнул Савельев, и пацаны, взревев, несколько раз взмахнули сцепленными руками и вылетели на площадку.

Судья дал свисток. Вторая четверть началась. И всё изменилось.

Кузя повёл мяч — уверенно, без дрожи. Обвёл одного защитника. Второго. Увидел Сёму на дуге. Пас. Сёма поймал, выдохнул — ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, локоть под девяносто градусов — и бросил. Мяч описал высокую дугу и с мягким шелестом провалился в сетку. Три очка. 11:22.

Я заорал с боковой линии, хлопая в ладоши:

— Красава, Сёма! Ещё!

Соперник попытался ответить, но Тоха и Витя в защите сработали как звери — перехватили мяч, отдали Кузе, тот — Сёме. Ещё одна трёха. 14:22. Трибуны, которые только что были подавлены, начали оживать. Тамара Петровна вскочила и закричала: «Давай! Давай, Сёма!» Алиса рядом с ней хлопала в ладоши. Михалыч, прибежавший в спортзал, орал: «Дави их, пацаны!»

Савельев на подборе был бесподобен — он вырывал мячи, как голодный пёс кость. Заслон — Сёме на дугу. Пас — и Сёма снова бросает. Немного правее. Мяч отлетает от щита. Кузя подбирает, пас Савельеву. Тот выпрыгивает и вколачивает мяч в корзину! 16:22!

Вторая школа растерянно озирается, вводят мяч в игру. Кузя врывается откуда-то. Перехват, мчится к щиту, его опрокидывают. Очень грубо и жестко. Судья неохотно дает фол. Первый бросок мимо, второй — чисто в корзину по дуге! 17:22. Минус пять.

Козырь на скамейке соперника орал на своих, размахивал руками, но в их глазах уже плескалась паника. Они не ожидали такого. Третья школа, вечный аутсайдер, играла как команда, которая верит в себя.

…Последняя атака второй четверти. Кузя разогнал, отдал пас Савельеву под кольцо. Тот, неожиданно для всех, развернулся и забил от щита — два очка. Сирена взвыла, возвещая конец четверти. На табло горело: 28:28.

Равный счёт.

Пацаны, мокрые и счастливые, повалили на скамейку. Савельев схватил Сёму в охапку и заорал ему в ухо: «Ты сделал это!

— В раздевалку, — скомандовал я. — Перевести дух и выслушать установку.

* * *

В коридорах школы в это время творилось невообразимое.

Машка вылетела из спортзала, как пробка из бутылки. Юбка в клетку развевалась, рыжие волосы выбились из хвоста, глаза горели. Она неслась по пустому коридору, размахивая руками, и ворвалась в первое же крыло, где шли уроки.

— Там наши отыгрались! — закричала она, распахивая дверь в кабинет математики. — Минус четырнадцать было, а теперь равный счёт! Пошли все туда! Им нужна поддержка!

Математичка, сухая старуха с пучком на затылке, обернулась и уставилась на неё поверх очков:

— Звонка не было! Как ты смеешь…

— Да к чёрту звонок! — крикнул кто-то с задней парты, и класс вскочил.

— Сидеть! — рявкнула математичка. — У нас контрольная!

Но её уже не слушали. Ученики повалили к дверям, и в проёме возникла Тамара Петровна. Завуч, запыхавшись, только что обошла всё школьное крыло и теперь стояла, перегородив проход. Математичка обрадовалась:

— Тамара Петровна! Хоть вы им скажите!

Завуч обвела взглядом толпу учеников, которые замерли перед ней, как перед невидимой стеной. Потом посмотрела на математичку. Потом на Машку, которая стояла с горящими глазами и прижатыми к груди кулачками. И вдруг выпрямилась во весь свой небольшой рост и сказала громко, чтобы услышал каждый:

— Пусть идут.

— Что⁈ — математичка поперхнулась.

— Пусть идут, Зинаида Григорьевна. Там сейчас решается судьба школы. Если вы этого не понимаете — я вам сочувствую.

И, развернувшись на каблуках, она сама повела толпу к спортзалу. Математичка осталась стоять в дверях класса, беззвучно открывая и закрывая рот.

Алиса тем временем срывала уроки в другом крыле. Она врывалась в классы — англичанка с оксфордским дипломом, которая ещё неделю назад смотрела на всех с лёгким презрением, — и кричала:

— Там наши выигрывают! Вторая половина через десять минут! Бросайте всё и идите в спортзал! Это приказ! Ну, не приказ, но очень надо!

Из кабинетов выходили ученики, которые никогда не интересовались баскетболом. Выходили тихони и хулиганы, отличники и двоечники, старшеклассники и мелкие пятые классы. Шли, потому что такого не было никогда — чтобы школа номер три, вечный аутсайдер, позор области, играла на равных с сильным соперником.

Через десять минут спортзал был забит до отказа. Мест на скамейках не хватало — ученики стояли вдоль стен, сидели на подоконниках, гроздьями висели на шведской стенке. Учителя жались в углу, но их лица сияли.

* * *

Пацаны вышли из раздевалки на вторую половину и замерли

— Ничего себе, — выдохнул Савельев. — Это всё… за нас?

— За нас, — ответил я, стоя у скамейки. — Видите, что бывает, когда команда играет сердцем? Идем вперед! Пошли-пошли-пошли!..

Команда резво выбежала в центр. И в этот момент Тамара Петровна поднялась со своего места в первом ряду. Алиса, заметив это, тоже встала.

Тамара Петровна набрала воздух в грудь и рявкнула на весь зал — да так, что перекрыла гул трибун:

— ФИЗРУК СКАЗАЛ — ИДЁМ ВПЕРЁД!

Зал замер на секунду. А потом, словно по команде, сотни глоток подхватили:

— ТРЕТЬЯ ШКОЛА ВСЕХ ПОРВЁТ!

У Сёмы по спине побежали мурашки. Савельев почувствовал, как волосы на руках встали дыбом. Кузя оглянулся на трибуны и не поверил своим глазам.

Грохот стоял такой, что стёкла дрожали. Я стоял у боковой линии, опираясь на спинку стула, и смотрел на это — на пацанов, на которых только что обрушилась волна поддержки, на трибуны, которые ревели как единый организм, на Тамару Петровну и Алису, которые дирижировали залом. И усмехнулся — криво, разбитыми губами.

Сёма нашёл глазами Машку. Она стояла в первом ряду, у самой боковой линии, и кричала вместе со всеми. Их взгляды встретились, и она вдруг улыбнулась — ему одному. Он покраснел, но не отвёл глаз.

Судья дал свисток. Мяч взлетел в воздух. Третья четверть началась.

Савельев выиграл вбрасывание и отбил мяч Кузе. Тот разогнал атаку — быстро, уверенно, без тени сомнения. Сёма уже был на дуге, ждал пас. И когда мяч пришёл к нему, он уже не думал о ногах и локтях. Он просто бросил.

Мяч провалился в сетку, и зал взорвался с новой силой. 31:28. Третья школа вышла вперёд.

Глава 18

Зал ревел, трибуны скандировали кричалки, которые завела Тамара Петровна, и этот грохот придавал пацанам сил.

Соперник попытался ответить сразу и отыграться. Козырь, капитан второй школы, получил пас и рванул к нашему кольцу, надеясь, что его скорость решит исход. Но Тоха и Витя взяли его в клещи — плотно, жёстко, не давая продохнуть. Козырь заметался, попытался бросить — мяч ударился о щит и ушёл в аут. Свисток. Мяч у третьей школы.

— Вот так! Защита! — заорал я. — Внимательно и плотно!

Следующая атака: Кузя разогнал, отдал Савельеву. Тот, неожиданно для всех, не стал отдавать Сёме. А бросил сам с линии трехочковых, соперники его даже накрывать не стали, а бросились блокировать Борзова-младшего со всех сторон. Я же говорил, что они тупые! Савельев сработал технично. Ноги на ширине плеч. Колени чуть согнуты. Локоть под девяносто градусов. Бросок. Трёха. 34:28.

— Плюс шесть! — взревел кто-то на трибунах, и зал ответил грохотом.

Тренер на скамейке второй школы орал на своих, размахивая руками. Соперник взял тайм-аут. Я собрал пацанов в круг.

— Они поплыли, — сказал я, тяжело дыша. Боль в плече мешала говорить, но я продолжал. — Видите? Они уже не верят. Теперь — дожать. Не расслабляться. Не терять мяч. Каждую атаку доводить до броска. Поняли?

— Поняли! — хором.

— Тогда вперёд.

После тайм-аута вторая школа попыталась контратаковать. Они пошли в прессинг — агрессивно, отчаянно, пытаясь переломить ход игры. Козырь сам повёл мяч, рванулся к нашему кольцу, но Савельев вырос перед ним, как стена. Столкнулись. Судья свистнул — фол в нападении. Мяч у третьей школы. Козырь заорал на судью, получил техническое замечание. Трибуны загудели.

— Спокойно! — я поднял руку. — Не вестись на провокации! Играем свою игру!

Штрафные. Сёма на линии. Первый бросок — чисто. Второй — мимо, но Савельев вырвал подбор и забил с отскока. Два очка. 36:28.

Соперник не сдавался. Они ответили быстрой атакой — Буйвол продавил-таки Кузю и забил из-под кольца. 36:30. Потом Козырь перехватил наш пас и убежал в отрыв —

— Ничего! — крикнул я. — Своё возьмём!

Сёма получил пас на дуге, но был закрыт. Он не стал бросать, скинул Савельеву. Савельев развернулся, отдал обратно — и Сёма, почти не целясь, бросил. Трёха не зашла, но на подборе снова был Савельев, и он забил с фолом. Штрафной — точно. 39:32.

…До конца третьей четверти оставалось меньше минуты. Соперник попытался атаковать с дальней дистанции, но мяч ударился о дужку. Подбор — наш. Последняя атака: Кузя держал мяч, выжидая время. За три секунды до сирены он отдал пас Сёме, но тот был плотно прикрыт и не смог бросить. Сирена взвыла. Третья четверть закончилась со счётом 43:34. Плюс девять.

Мы ушли на последний перерыв. Я подошёл к скамейке и опустился на стул — впервые за всю игру.

— Последняя четверть, пацаны, — сказал я. — Девять очков преимущества. Это хороший задел, но не повод расслабляться. Соперник будет рвать и метать. Им терять нечего. А нам есть что терять. Поэтому — играем так же. Жёстко. Быстро. Умно. Поняли?

— Поняли, Вениамин Львович.

— Савельев. Ты как? Сил хватит?

— Хватит, — выдохнул Савельев. — Я их дожму.

— Добро. Тогда вперёд. Четвёртая четверть.

Мы вышли на площадку под грохот трибун. Зал уже не просто шумел — он ревел. Кричалки, которые завела Тамара Петровна, не смолкали ни на секунду: «Школа три, три, три — горят огни! Школа три, три, три — мы не одни!» И этот грохот придавал пацанам сил.

Четвёртая четверть началась с атаки соперника. Козырь, понимая, что это их последний шанс, рванул к кольцу как бешеный. Он забил два очка с фолом — Савельев не успел накрыть. Штрафной — чисто. 43:37. Разрыв сократился до шести очков.

В ответ Кузя разогнал атаку, отдал пас Сёме. Тот бросил — мимо. Но Савельев вырвал подбор и забил сверху. 45:37. Трибуны пришли в неистовство.

Соперник снова пошёл в атаку, но Тоха перехватил мяч и отдал Кузе. Кузя — Сёме. Сёма — бросок с дуги. Трёха. 48:37. Плюс одиннадцать.

— Одиннадцать! — заорали трибуны. — Одиннадцать очков!

— Пацаны, вы зе бееееесттт!

— Я в улете разве такое может быть, наша школа побеждает!

Я позволил себе снова усмешку. Потом повернулся к скамейке:

— Лёва. Готов выйти?

Лёва, который весь матч просидел на скамейке, вздрогнул и вскочил:

— Готов!

— Тогда иди. Замени Савельева. Пусть отдохнёт.

Савельев, хромая, ушёл на скамейку, а Лёва выбежал на площадку. Он был медленный, неуклюжий, но старался изо всех сил. Соперник попытался продавить его, но Лёва упёрся и не пустил. Мяч ушёл в аут.

— Молодец, Лёва! — крикнул я. — Вот так и работай!

Вторая школа попыталась вернуться в игру. Козырь забил из-под кольца — 48:39. Потом Буйвол реализовал штрафные — 48:41. Но мы ответили быстро: Кузя разогнал, отдал Сёме, тот бросил трёху — и попал. 51:41. А потом Тоха перехватил мяч и убежал в отрыв — два очка. 53:41. Плюс двенадцать.

Соперник уже выдыхался. Их атаки становились всё более сумбурными, защита трещала по швам. Сёма забил ещё одну трёху — 56:41. Лёва добавил два очка из-под кольца — 58:41. Тоха перехватил пас и забил сверху — впервые в жизни — 60:41.

Последние минуты матча превратились в праздник. Соперник уже не сопротивлялся — они просто ждали финальной сирены. Я выпустил запасных, и они тоже поучаствовали в разгроме: Витя забил штрафной, Лёва поставил заслон, после которого Кузя вывел Сёму на бросок. Трёха — 63:41.

Финальная сирена. На табло горело: 65:43.

Третья школа выиграла. Плюс двадцать два.

Спортзал взорвался. Такого грохота эти стены не слышали никогда. Ученики повскакивали с мест, что-то кричали, обнимались, хлопали в ладоши. Тамара Петровна плакала, не скрываясь, и Алиса, сняв очки, вытирала глаза. Михалыч орал гдето-то снаружи так, что было слышно через весь коридор. Косарев стоял у боковой линии и улыбался, и в его улыбке было что-то от Лёхи Косого — белозубая, наглая, обезоруживающая улыбка. Борзов-старший казалось сейчас разревется. Он замер и восторженно смотрел на своего сына.

Машка прорвалась через толпу к Сёме. Она схватила его за руку, и он, всё ещё мокрый и красный, повернулся к ней. Она встала на цыпочки и, пока никто не видел, быстро поцеловала его в щёку.

— Ты был крутой, — сказала она и тут же отскочила, покраснев до корней волос.

Сёма замер. Потом оглянулся — не видел ли кто. Отец как-то застенчиво отвернулся в этот момент. Никому не отреагировал. Все праздновали.

Я поднялся со скамейки. Колено прострелило болью, и я пошатнулся. Косарев подскочил и подхватил меня под локоть:

— Вениамин Львович! Вам надо сесть.

— Уже сидел, — я вытер пот со лба. — Надо к пацанам.

Я вышел на площадку, хромая, и пацаны, увидев меня, затихли.

— Ну что, команда, — сказал я. — Я вами горжусь. Честно. Без дураков. Вы сегодня сделали то, чего никто от вас не ждал. Вы выиграли. И выиграли красиво. Запомните этот день. Запомните этот счёт. Запомните, как гудели трибуны. Это ваша победа.

Савельев вытер глаза рукавом и хрипло сказал:

— Это наша победа, Вениамин Львович. Ваша и наша.

Праздник катился по коридорам третьей школы, как весенний паводок. Ученики высыпали из спортзала и разбрелись по классам, но об уроках никто уже не думал. В рекреациях стоял гвалт — смех, крики, кто-то стучал по подоконникам, кто-то затянул «Мы — чемпионы» на мотив, который не знал никто, но подхватывали все. В углу, у кабинета музыки, старшеклассники раздобыли гитару и пытались играть что-то героическое.

Тамара Петровна, всё ещё в своём ярком платке, стояла посреди этого хаоса и не делала ни одного замечания. Более того — она улыбалась. Алиса, проходя мимо с охапкой каких-то плакатов, хлопнула её по плечу:

— Ну что, Тамара Петровна, такого мы с вами ещё не видели?

— Такого никто не видел, — ответила завуч. — И знаете, Алиса… Мне кажется, это только начало.

В спортзале я, сидя на скамейке и вытянув больную ногу, принимал поздравления. Пацаны, уже переодевшиеся и немного остывшие, сидели рядом и слушали, как я разбираю игру. Савельев кивал, хотя едва держался на ногах от усталости. Сёма сиял, и синяк на его щеке — он даже не помнил, где поставил его, — казался ему боевым

Двери спортзала неожиданно отворились, и в зал вошли трое.

Приходько был в форме, при погонах, и двое оперативников за его спиной казались тенями. В зале мгновенно стихло. Капитан обвёл взглядом трибуны, нашёл меня и кивнул:

— Коробков. Надо поговорить.

Я поднялся, опираясь на плечо Савельева. Косарев, сидевший на трибуне, тут же спустился и подошёл.

— Пойдёмте в тренерскую, — сказал я. — Там побазарим.

— Ну пошли, физрук-супермен.

* * *

Приходько сел на продавленный стул, я и Косарев — напротив. Оперативники остались за дверью.

— Ну что, капитан? — спросил я. — Рассказывай.

Приходько достал сигарету, повертел в пальцах, но не закурил — убрал обратно.

— В котельной нашли склад. Четыре тонны. Вы понимаете? Четыре тонны наркоты. Этого хватило бы на всю область на год вперёд.

Я присвистнул. Косарев побледнел.

— Додик мёртв, — продолжал Приходько. — Шрам ранен, задержан. Всю их группу накрыли с поличным в офисах их официальной компании, замы и шестерки Додика уже дают показания. Сеть, которую они строили десять лет, ликвидирована. Мои ребята сейчас прочёсывают оставшиеся точки по наводкам, которые дал Шрам на допросе в больнице, боялся, что мы не отпустим его на операционный стол к врачам…. Он, кстати, запел как соловей. Когда узнал, что Додик мёртв.

— А Додика кто замочил? — спросил я.

Капитан тяжело уставился мне прямо в глаза.

— Я думал, что ты мне это скажешь. — Приходько помолчал и добавил: — Кстати, о Шраме. Он сказал на допросе, что ты не физрук. Что ты — Крест. Что он самолично это слышал, когда валялся с простреленной грудью в котельной. Бредит, наверное. Или нет?

В комнате повисла тишина. Косарев посмотрел на меня. Я посмотрел на Приходько.

— Бредит, — сказал я. — Я Вениамин Львович Коробков. Физрук. Алкоголик в завязке. И вообще — порядочный человек. Меня не было в этой котельной. Мне по затылку позавчера дали и выкинули где-то в лесу за городом, наверное, думали, что подохну. Могу заявление написать.

Приходько усмехнулся.

— Ну-ну. Ладно. Я не затем пришёл. Я пришёл сказать спасибо.

— Что? — я даже привстал.

— Спасибо, — повторил Приходько. — Ты сделал мою работу, физрук. Ты нашёл точку. Ты дал наводку. Ты отвлёк их на себя, пока мы готовили штурм. Если бы не ты, Додик ушёл бы. И эти четыре тонны ушли бы. А теперь часть сгорела, а та часть, что осталась тоже сгорит в печи, и это твоя заслуга.

— Я просто хотел защитить школу, — сказал я.

— И защитил. И знаешь что? — Приходько наклонился вперёд. — В моём рапорте не будет ни слова о том, что заложник сбежал с места операции и поджёг вещдоки. Я напишу, что пожар в котельной начался из-за неосторожного обращения с огнём при задержании. Потому что если я напишу правду, тебя посадят. А ты мне нужен здесь. В школе. С пацанами.

Я молчал. Косарев молчал. Тишина была такая, что слышно было, как в коридоре орут ученики, празднуя победу.

— Спасибо, капитан, — сказал я наконец, потом улыбнулся. — Но меня там не было, в лесу сутки провалялся, посмотри мой затылок разбитый…

— Ну ладно, не было так не было, спасибо так спасибо. — Приходько встал и одёрнул китель. — Кстати, Кротов Денис дал показания. Он сотрудничает со следствием. Ему, скорее всего, дадут условный срок. Я подумал, вам будет интересно.

— Будет, — кивнул я. — Спасибо.

Приходько направился к двери, но остановился на пороге.

— И ещё кое-что. Додик перед смертью успел сделать несколько звонков. Мы отследили номера. Один из них — в областной департамент образования. Не знаю, что он им сказал, но… будьте готовы.

Он вышел. Мы с Косаревым остались вдвоём.

— Что он имел в виду? — спросил Косарев.

— Не знаю, — медленно ответил я. — Но что-то мне подсказывает, что Додик успел нам нагадить напоследок.

* * *

Тамара Петровна и Алиса стояли у окна в учительской и смотрели на хаос, творившийся в школе. Обе молчали, но молчание это было уютным, почти дружеским.

— Знаете, Тамара Петровна, — сказала вдруг Алиса, — я, кажется, начинаю понимать, почему он выбрал эту школу.

— Я тоже, — ответила завуч. — Потому что здесь его место.

В коридоре появился Борзов-старший. Он пробирался сквозь толпу учеников с таким видом, словно шёл на деловую встречу. Увидев Косарева, выходящего из тренерской, он направился к нему.

— Сергей Алексеевич! Я только что от Приходько. Он сказал — победа. Я правильно понимаю?

— Правильно, — кивнул Косарев. — И на площадке, и в котельной.

— Отлично. Тогда у меня предложение. Я хочу сделать спонсорство постоянным. Форма, инвентарь, выезды на соревнования. И зарплата тренеру. Официальная. С премией за первую победу.

Косарев улыбнулся.

— Думаю, Вениамин Львович не откажется.

В этот момент в конце коридора показалась группа людей, которых никто не знал. Их было трое. Женщина в строгом сером костюме, с идеально уложенными волосами и ледяным взглядом, и двое мужчин с портфелями. Они шли через толпу учеников, как ледокол сквозь льдины, — не обращая внимания на праздник, не улыбаясь, не замедляя шаг.

Женщина остановилась перед Косаревым.

— Сергей Алексеевич Косарев? Директор школы номер три?

— Да. А вы…

— Комиссия из областного департамента образования. Моя фамилия Громова. Мы получили сигнал о нарушениях в вашей школе. Нам нужно осмотреть помещения, проверить документы и поговорить с сотрудниками. Начнём с кабинета директора.

Косарев побледнел. Борзов нахмурился. Тамара Петровна, вышедшая из учительской, услышала последние слова и замерла.

— Какие нарушения? — спросил Косарев.

— Разберёмся, — холодно ответила Громова. — Где ваш учитель физкультуры? Коробков Вениамин Львович.

Я, услышав свою фамилию, вышел из тренерской. Всё ещё в мешковатом спортивном костюме Борзова, с пластырем на брови, с синяками на лице. Громова окинула меня взглядом — с головы до ног — и её ледяные глаза сузились.

— Это вы?

— Я. А вы кто?

— Я уже представилась. Пройдёмте в кабинет директора. Все. И завуч тоже.

В кабинете директора было тесно от людей. Громова села за стол Косарева, как будто это был её кабинет. Двое мужчин с портфелями расположились по бокам. Косарев, я и Тамара Петровна стояли напротив.

— Итак, — начала Громова, открывая папку. — Мы получили несколько сигналов.

— Так, — признал Косарев. — Но это был первый раз. И это было исключение.

— Исключения в школе недопустимы, — отрезала Громова. — Во-вторых, у нас есть информация о том, что один из ваших сотрудников имеет поддельный диплом о педагогическом образовании. — Она перевела взгляд на меня. — Вениамин Львович Коробков. Вы ведь физрук?

— Физрук, — подтвердил я.

— Ваш диплом Нижнеобнинского педагогического колледжа, две тысячи двадцать пятого года, вызывает сомнения. Мы проверили списки выпускников…

Я молчал.

— В-третьих, — продолжала Громова, перелистывая страницы, — мы получили информацию о том, что учитель Коробков был замешан в криминальной деятельности. Задержание, полиция, уголовное дело… Это так?

— Дело закрыто за отсутствием состава преступления, — сказал Косарев.

— Это не меняет факта. Школа — это образовательное учреждение, а не филиал криминального мира. Я буду рекомендовать департаменту закрыть вашу школу.

В кабинете повисла тишина. Я посмотрел на Громову. На её серый костюм, на идеальную укладку, на ледяные глаза.

— Вы не закроете школу, — сказал я тихо.

— Что?

— Вы не закроете школу, — повторил я громче. — Потому что эта школа — лучшее, что есть в этом городе. Потому что эти дети сегодня сделали то, чего никто от них не ждал. Потому что они поверили в себя. Потому что мы — команда. А команда не сдаётся.

Громова холодно усмехнулась.

— Красивые слова. Но против документов они не работают. Ваш диплом, Коробков, — поддельный. Ваше поведение — непрофессиональное. Ваша школа — бардак. Я подпишу рекомендацию о закрытии. Решение будет принимать департамент, но моё слово имеет вес.

Она встала, закрыла папку и направилась к выходу. У двери обернулась.

— У вас есть время до конца четверти. Если за это время школа не покажет улучшений — её закроют. А вам, Коробков, я бы советовала уволиться самостоятельно. Так будет проще.

Она вышла. За ней — двое с портфелями. Дверь закрылась.

Косарев опустился на стул и закрыл лицо руками.

Я стоял у окна и смотрел на школьный двор, где всё ещё толпились ученики.

— Додик, — тихо сказал я. — Это он. Успел позвонить.

— Что будем делать? — спросил Косарев.

Я повернулся.

— Будем бороться. У нас есть время. Мы докажем, что эта школа стоит того, чтобы жить.

— А ваш диплом? — тихо спросила Тамара Петровна.

Я усмехнулся:

— Диплом… Что-нибудь придумаем. Я же физрук. Физрук по понятиям.

Конец первой книги.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Физрук по понятиям