Женщина Солнца

Глава I

Джеймс Шульц

Женщина Солнца

Форт Бентон

Друг мой, эта история, которую ты просишь меня рассказать – история женщины Солнца и мужчины, который желал её, была самой странной, самой необычной смесью религии и страсти, высокой веры и низких интриг, какие случались когда-либо в этой стране у верховьев Миссури. Правда и то, что я принимал в ней некоторое участие, поскольку женщина Солнца была сестрой моей женщины. Но позволь мне всё объяснить.

Весной 1853 года в конторе Пьера Шуто в Сент-Луисе я, Фрэнк Спирсон, получил должность служащего в Американской Меховой компании и был направлен в форт Юнион, е` пост в устье Йеллоустоуна. Затем, летом 1857 года, мне было приказано отправиться в форт Бентон, самый западный пост компании, чтобы занять место служащего, который уезжал оттуда и возвращался в Штаты. Я добрался до форта Юнион на «Йеллоустоуне», пароходе компании. Оттуда до форта Бентон я добрался с двумя килевыми лодками и пятью большими плоскодонками, которые каждую весну везли товары для выгодной торговли с племенами этой местности. Лодки были тяжело нагружены, а июньский паводок на реке был едва заметен, так как зимой в горах выпало совсем немного снега. В течение двадцати одного дня наши бурлаки работали, как проклятые, вытягивая лодки против быстрого течения и огибая бесчисленные песчаные отмели. За это время я увидел больше животных, на которых можно было охотиться, чем, как я предполагал, было на всем Западе. Мы постоянно видели множество бизонов, вапити, оленей, антилоп и толсторогов, а медведей, волков, койотов и лис было очень много. На двадцать первый день пути из форта Юнион мы обогнули последний поворот и увидели форт Бентон – огромную крепость с глинобитными стенами и двумя бастионами, которая была гордостью компании. Все пять племен Конфедерации черноногих расположились лагерем вокруг него, с нетерпением ожидая нашего прибытия, стремясь обменять свои мягкие выделанные бизоньи шкуры, бобровые и другие меха на ружья, боеприпасы, капканы, табак и другие товары из наших грузов. В целом они насчитывали около трех тысяч вигвамов – примерно пятнадцать тысяч человек. Неудивительно, что на этом посту у нас была огромная торговля.

Когда мы приблизились к форту, нас приветствовали грохотом пушек на его бастионах, и мы ответили выстрелом из вертлюжной пушки, установленной на нашей шедшей первой килевой лодке. Мы приблизились к пристани, и нас приветствовал фактор, одетый по форме – в синем мундире с медными пуговицами, и вожди пяти племен, одетые в свои великолепные церемониальные одежды и головные уборы с перьями. Когда мы сошли на берег и приблизились к ним, они запели мощную приветственную песню. Это был главный день года в форте Бентон.

Фактором был Эндрю Доусон, шотландец из хорошей семьи и прекрасный человек. Я встречался с ним в Сент-Луисе несколько лет назад. Он поприветствовал меня и назвал имена вождей, когда они один за другим пожимали мне руку. Я сразу понял, что они во всех отношениях намного превосходили сиу и ассинибойнов, с которыми мы торговали в форте Юнион. Я отдал фактору его послание. Он поспешно прочитал его и сказал, что нельзя терять времени на то, чтобы перевезти грузы с лодок в форт, а затем загрузить их купленными за зиму шкурами и мехами и отправить обратно в форт Юнион, где ждал пароход, который должен был перевезти меха в Сент-Луис. Из-за чрезвычайно низкого уровня воды в реке дороги были каждый час, каждая минута.

До заката оставалось уже недолго. Уволившийся клерк был слишком болен, чтобы работать, поэтому в течение пятнадцати минут с момента высадки я приступил к своим обязанностям, проверяя каждую коробку, мешок и тюк с грузом, когда они доставлялись на берег и грузились в фургоны для отправки на склады в форте. Для выполнения этой работы было задействовано полдюжины фургонов, дюжина повозок с Красной реки и множество носильщиков и работников форта. Сам фактор пересчитывал тюки с шкурами и связки с бобровыми и другими мехами, которые грузились на борт. Тонких, мягко выделанных шкур бизоних с головой и хвостом было двадцать тысяч; бобровых – восемьдесят тюков, а волчьих и других шкур я и забыл уже, сколько тюков. Только к десяти часам следующего дня мы погрузили последний из них и, отдыхая, увидели, как лодки отчалили и, несомые быстрым течением, скрылись из виду за излучиной реки.

– Вот! Мы всё сделали, не теряя времени, и теперь вы можете отдохнуть. Скажите индейцам, что торговля не начнётся до завтра, – сказал фактор работникам.

Мы все вошли в форт, и большие ворота были закрыты на засов. Я позавтракал с фактором и, выкурив трубку, отправился в свою комнату и уснул.

Был близок закат, когда я проснулся, оделся и вышел, чтобы хорошенько осмотреться и ознакомится с местом, которое должно было стать моим домом на много лет. Примерно в ста ярдах от реки, в огромной подковообразной долине, стоял форт шириной двести сорок футов и несколько больше в длину, построенный полностью из адоба. Наружные стены форта толщиной в четыре фута, высотой в пятнадцать футов и без окон, были и стенами четырех рядов домов. В юго-восточном и северо-западном углах стен находились двухэтажные бастионы, в каждом из которых были установлены по две большие пушки. Восточный и южный ряды домов были двухэтажными, на верхних этажах были крытые веранды, тянувшиеся на всю длину здания. Широкие входные ворота с небольшой калиткой закрывали проход между столярной мастерской, примыкавшей к юго-восточному бастиону, и длинным складом, который вместе с торговым помещением для индейцев, примыкающему к нему, образовывал южную сторону форта. Западный ряд домов состоял из длинного одноэтажного склада и торгового помещения для служащих и двухэтажного дома, в котором на верхнем этаже находилась столовая фактора, а на нижнем – его кухня. Верхние этажи четырех домов в северном ряду были жилыми комнатами фактора (она примыкала к северо-западному бастиону), затем шли помещения клерка (то есть мои); Чарльз Роуза, помощника клерка; Батист Шампина, помощника клерка; Томаса Джексона, портной. На верхних этажах домов с восточной стороны жили Хью Монро, охотник фактории; Батист Ронден, который делал лодки; Луи Туомбли, плотник; Чарльз Армелл, помощник в торговом зале; Мануэль Лопес, кузнец и охранник ворот. В нижних комнатах этого ряда жили простые работники. Все нижние комнаты в северном ряду предназначались для приезжих индейцев.

Женщиной фактора была индианка из племени

Сразу после завтрака, на следующее утро, началась торговля с индейцами, и в течение месяца я был так занят, что даже не мог вечером прогуляться дальше берега реки. Затем одно за другим, купив, что им было нужно, племена разошлись по разным частям своих великих охотничьих угодий – черноногие и саксис отправились на север к реке Живота, Кровь – на северо-восток к Разделенным холмам, которые белые позже назвали Кипарисовыми холмами, гро-вантры на восток к Медвежьим лапам, а пикуни – на юг к Жёлтой реке, которую Льюис и Кларк назвали рекой Джудит.

После ухода племен мне почти ничего не оставалось делать, кроме как удовлетворять нужды работников и выдавать их заработную плату товарами, которые они покупали для себя и своих семей, и я часто перепоручал эту работу одному или другому из моих помощников, Роузу и Шампайну, и отправлялся на охоту. Иногда я выезжал один, в другой раз с охотником поста, Хью Монро, и двумя его сыновьями, Джоном и Франсуа, которые сопровождали нас с упряжкой и фургоном или двумя одноконными повозками, на которых мы перевозили в форт добытое мясо. Мы часто гонялись за стадами бизонов, которые оказывались в пределах видимости из форта, и убивали столько жирных коров, сколько нам было нужно. Мы редко заходили дальше долины реки Тетон, в трех милях к северу, чтобы найти стадо бизонов и устроить хорошую скачку. Для разнообразия мы иногда охотились на антилоп вдоль берегов Миссури или Тетон, или вапити и оленей в лесистых долинах, и всегда с большим успехом. Я очень привязался к Хью Монро, или Поднимающемуся Волку, как назвали его пикуни, и никогда не уставал слушать его рассказы о приключениях, случившихся с ним за всю его долгую жизнь на равнинах. Родившийся в 1798 году в Труа-Ривьерс, что в провинции Квебек, он поступил на службу в компанию Гудзонова залива в 1814 году, а год спустя прибыл на её самый западный пост, Маунтин-Хаус, на реке Саскачеван. Ему вскоре было приказано жить и кочевать с племенем пикуни, чтобы быстрее выучить их язык и стать переводчиком на фактории. Под защитой Одинокого Ходока, главного вождя племени, он отправился с ними на юг, и так стал первым белым человеком, пересекшим подножие Скалистых гор между реками Саскачеван и Миссури. У водопадов Миссури он пересек тропу Льюиса и Кларка, которые были там в 1805-06 годах, и людей из Миссурийской Меховой компании Мануэля Лизы, которые там прошли в 1810 году, а затем, между Миссури и Йеллоустоуном, снова пересек широкую полосу равнин и гор, став первым человеком своей расы, который увидел эти места. Весной следующего года он вернулся в Маунтин-Хаус вместе с племенем, выучив язык и испытав несколько замечательных приключений. Но вместо того, чтобы остаться там в качестве переводчика, ему снова было приказано отправиться на юг с пикуни и попытаться найти племя кутенаи, которые торговали с Северо-западной меховой компанией, к западу от Скалистых гор, и убедить их приехать торговать в Маунтин-Хаус. Он успешно выполнил это поручение, хоть и не без большого риска для жизни, и впоследствии его часто отправляли зимовать с пикуни и продавать им капканы и другие товары. Когда ему исполнилось двадцать пять лет, он женился на Ахксапахки (Благородной Женщине), одна из дочерей Одинокого Ходока, которая родила ему двух сыновей, Джона и Франсуа, и двух дочерей, Мари и Амели[1].

Когда пришла зима, я проводил много времени в жилище Поднимающегося Волка, слушая рассказы его и Благородной Женщины об их приключениях, преданиях и истории племени, и, взяв в учителя Джона и Франсуа, учил язык черноногих, что, как оказалось, было нелегкой задачей.

Незадолго до рождества пикуни перебрались с Желтой реки к устью Медвежьей реки – реки Мариас – что двадцатью милями ниже, и теперь их отряды постоянно появлялись в форте, чтобы торговать и навещать своих сородичей, которые жили в форте. Среди этих гостей был Ницитупи (Одинокий Человек), родственник семейства Монро, и вождь сильного военного сообщества Всех Друзей из племени пикуни. Он появился вскоре после нового года, с одной из своих женщин, Сипаки (Женнщина-Лиса), и дочерью, Мастаки (Женщина-Ворон), которой было около двадцати лет. Поскольку они с фактором были большими друзьями, то, когда он сказал, что прибыл надолго, им была отведена самая удобная комната их тех, что предназначались для индейцев. С того дня мы вождя почти не видели. С раннего утра и до вечера он не расставался с фактором, будучи почётным гостем в его доме и за его столом. Их близость не встречала ни малейшей ревности со стороны наших работников, которые всегда любили поговорить о начальстве своего маленького сообщества.

Теперь каждый вечер, когда я отправлялся в жилище Поднимающегося Волка, чтобы продолжить изучение языка, то находил там женщину и дочь вождя. Я заметил, что дочь была очень миловидной молодой женщиной, которая очень аккуратно выглядела в своем чистом белом платье из оленьей кожи. Я думал, что она очень тихая, очень серьезная, пока однажды вечером я не допустил ошибку, переводя предложение с английского на язык черноногих, и она присоединилась к смеху моих слушателей. Какой это был чистый, музыкальный, радостный смех! Он продолжал звенеть в моих ушах после того, как я вернулся к себе. После этого я обращал на эту девушку все больше и больше внимания. Несколько вечеров, когда Джон и Франсуа были в другом месте форта, я просил ее помочь мне в учебе и обнаружил, что она гораздо более умная и заинтересованная учительница, чем любой из ее двоюродных братьев. У нее всегда были свои маленькие невинные веселые шуточки по поводу нашей работы. Она все больше и больше занимала мои мысли. После того, как я покидал ее и веселое общество в жилище Монро, мои собственные покои стали казаться мне очень унылыми и холодными; даже когда я разводил в

Когда на следующее утро я выходил на улицу, мой мнение не изменилось. Девушка была у колодца, набирая воду в ведро. Я направился прямо к ней и на своем сбивчивом языке черноногих спросил:

– Мастаки, ты будешь моей женщиной?

Она бросила на меня испуганный взгляд, испуганно оглядела двор и ответила:

– Нас не должны видеть здесь, когда мы наедине говорим друг с другом. Разве ты не знаешь, что должен послать своего друга, чтобы тот попросил моего отца отдать меня тебе?

– Но скажи мне, что сама думаешь об этом? Ты хочешь быть моей женщиной?

Она не ответила, но взгляд, которым она одарила меня, когда взяла ведро и поспешила прочь, был достаточным ответом. Я пошел к Поднимающемуся Волку, сказал ему, что хочу эту девушку и попросил его поговорить об этом с ее отцом. Он рассмеялся и сказал, что он и его семья не были слепыми; все они предвидели, что это произойдет. Он сразу же пойдет к вождю и поговорит об этом. Позже в тот же день, когда я был в торговом зале, вошел Поднимающийся Волк с родителями девушки и сказал, что вождь хочет, чтобы я взял ее, при условии, что я соглашусь на определенные условия, о которых скажет ее мать. И при этих словах мать шагнула вперед и, строго посмотрев на меня, воскликнула:

– Белый торговец, я не хочу, чтобы моя дочь горевала так, как некоторые женщины пикуни были вынуждены горевать из-за ваших мужчин. Ты можешь получить ее, только если согласишься быть с ней очень хорошим и добрым и никогда не покидать ее, пока она остается верной тебе.

– Так и будет, – сказал я.

Тогда она подошла ко мне вплотную и велела:

– Тогда подними свою руку к Солнцу, поклянись ему, что ты это сделаешь. Теперь повторяй за мной обет:

– О Солнце!

– О Солнце!

– Я беру Мастаки и делаю своей женщиной.

– Я беру Мастаки и делаю своей женщиной.

– Если я когда-нибудь причиню ей зло, уничтожь меня!

– Если я когда-нибудь причиню ей зло, уничтожь меня!

Последовало долгое молчание. В глазах матери стояли слезы; у вождя, и даже у самого Поднимающегося Волка, были очень серьезные лица. Я понимал, что взял на себя очень серьезное обязательство.

– Зять, сейчас, сегодня, мы заберем Мастаки в лагерь, чтобы помочь ей собрать нужные вещи для вашей совместной жизни. Через шесть дней мы возвращаемся, – сказала ее мать, вытирая слезы. Я кивнул в знак согласия и вопросительно посмотрел на Поднимающегося Волка.

– Ты должен быть щедр к ним. Чем больше ты им дашь, тем более довольной будет девушка, – сказал он.

На это мы выбрали и выложили на прилавок для её отца ружье, порох, пули и капсюли; четыре одеяла, пять фунтов табака, нож и четыре капкана для бобров. Для матери – четыре одеяла, красную ткань для платья, двенадцать связок бус, несколько шил, иголки и нитки. Для девушки – тонкую шаль, материал для шести ситцевых платьев, хлопчатобумажную ткань для нижней одежды, шесть пар чулок, два шелковых носовых платка, пару ножниц и набор бус, ниток и иголок. С довольными улыбками пара собрала подарки и вышла. Потом появились индейцы, которым нужно было торговать, и у меня не было возможности снова увидеть Мастаки до того, как она уехала со своими родителями к устью реки Мариас.

В полдень, когда мы с фактором обедали, я сказал ему, что останусь холостяком всего несколько дней.

– Да, я знаю, – ответил он. – Вождь и его женщина приходили ко мне по этому поводу, и я дал тебе хорошую рекомендацию. Я рад, что у тебя будет девушка. Эта страна не подходит для холостяцкой жизни. Женщина, хорошая женщина, такая как Мастаки, создана для радости. Наши начальники в Сент-Луисе хотят, чтобы все работники компании, с самых нижних ступеней, брали себе женщин племен, с которыми мы торгуем, и особенно те, кто служит на этом посту, поскольку в значительной степени это обеспечивает прекрасную торговлю, которая в противном случае могла бы переместиться на посты компании Гудзонова залива к северу от нас.

При этих словах старик перестал есть и, нахмурившись и сложив руки на груди, сидел, уставившись в свою тарелку. Я спросил, не заболел ли он.

– Душа болит! – ответил он. – Запомни, сын мой, что приближается время, когда союзу с индейскими женщинами, даже законному браку с ними, должен быть положен конец. Форт Бентон – не форт Юнион – будет конечной точкой пароходной навигации на Верхней Миссури. Здесь, в этой долине, возникнет город, целый город, поселенцы наводнят эту страну, бизоны исчезнут, торговля мехом прекратится. В этой стране людям из Американской Меховой компании не останется места; у них была такая легкая беззаботная жизнь, что они не смогут ни в чем конкурировать с вновь пришедшими, и их жены и дочери увидят, что все их презирают, и у них нет никакой возможности устроиться в этой новой жизни.

– Ваш взгляд на будущее, несомненно, мрачен, – сказал я.

– И безусловно верен. Ну, я в этом участия не приму. Я вернусь в свой дом в Шотландии и там закончу свои дни.

– А ваша семья…

– Мои сыновья поедут со мной, моя женщина тоже – если захочет. В Старой Стране люди более терпимы, чем американцы. Ты ведь знаешь историю Покахонтас, разумеется…

Я вышел из-за стола в изрядно подпорченном после этого разговора настроении. Я боялся, что совершаю большую ошибку, покончив со своей холостяцкой жизнью. Но в последующие дни мой взгляд на это стал более оптимистичным: я сказал себе, что в нашу обширную страну равнин и гор никогда не вторгнется орда новичков, бизоны не будут истреблены, а торговля мехами продлится до конца моей жизни, а что будет после этого, значения не имеет. Я с нетерпением ждал наступления того шестого дня и всего, что он для меня значил.

Наконец-то он настал, а вместе с ним и большой торговый отряд из лагеря гро-вантров, который находился далеко внизу, в стране Медвежьей Лапы. Все помещения для гостей были переданы им, фактор устроил вождям пир и выкурил с ними трубку, а с Роузом и Шампином открыл торговый зал, куда ворвалась толпа гостей, желавших обменять свои мягкие бизоньи шкуры и меха на товары с наших полок. Снова и снова в течение дня я выскальзывал и оглядывал двор в

– Недавно окрученный становится нетерпеливым, ожидая её.

Торговавшие услышали и все поняли, весело рассмеявшись. Я больше не рисковал выходить на улицу.

По мере приближения ночи я становился все более и более встревоженным, наконец решил, что Мастаки отказалась от меня, и почувствовал себя ужасно подавленным.

Затем вошел Поднимающийся Волк, ловко перепрыгнул через высокий прилавок, увлек меня в проход, ведущий на склад, и сказал, к моему внезапному и огромному облегчению:

– Они здесь, Одинокий Мужчина и вся его семья, и поставили свой вигвам к востоку от форта.

– Хорошо! И что мне делать?

– Ну, ты, как обычно, поужинаешь с начальством, посидишь с ним немного и пойдёшь к себе. Моя женщина и я приведем туда Мастаки. Она надела одно из платьев, которые сшила для нее моя женщина, и это хорошее платье; она, несомненно, прекрасно в нём выглядит.

Остаток того дня я едва осознавал, что делаю. Я кое-как закончил торговлю с гро-вантрами, пошел в свою комнату, надел синюю суконную одежду с медными пуговицами и присоединился к фактору в столовой; механически прожевал все, что передо мной поставили; потом сидел и курил с ним, вполуха слушая его разговор, пока, наконец, он не воскликнул:

– Так, так! Лучше бы тебе пойти к тем, кто тебя ждет, и удачи тебе, сын мой!

В моей комнате никого не было. Я снова развел огонь в камине, сел перед ним и выкурил трубку, и еще, и еще; и снова и снова восклицал:

– Черт возьми! Если они пришли, почему их нет?

Наконец дверь бесшумно открылась и вошел Поднимающийся Волк, а за ним его женщина, затем Мастаки и, наконец, молодая девушка лет семнадцати – самая красивая девушка, будь то белая или краснокожая, из тех, каких я когда-либо видел. Но, естественно, я бросил на нее лишь мимолетный взгляд; мои глаза были прикованы к Мастаки, действительно очень красивой, в ее новом ситцевом платье с ярким рисунком и высоким поясом и пестрой шали. Каждая из женщин несла по два ярко раскрашенных парфлеша[2], которые они уложили в углу комнаты, и Поднимающийся Волк сообщил мне, что в них была одежда Мастаки и другие ее вещи. Я предложил маленькой группе присесть и, они уселись. Никто не произнес ни слова. Мастаки сидела, отвернувшись от меня, и нервно теребила бахрому своей шали; я понял, что она, как и я, чувствовала себя ужасно смущенной. Молодая девушка, с другой стороны, откровенно оглядывала меня с ног до головы, оценивая с видимым интересом. Я не мог этого вынести и, повернувшись к Поднимающемуся Волку, спросил, кто она такая.

– Как? Ты ее не знаешь? Да ведь она была здесь со своими людьми, когда ты появился прошлым летом. Это – Пайота Химутокаман (Летающая). Она тоже твоя женщина.

Обе девушки резко вздрогнули, когда услышали эти два слова на языке черноногих, и я тоже.

– Тоже моя женщина – что ты имеешь в виду? – ахнул я.

– Ну, она младшая сестра Мастаки, следовательно, твоя… как бы это сказать? А! Твоя возможная женщина; возможная жена. Ты же знаешь, что, когда мужчина берет в жены женщину племени пикуни или другого племени этой конфедерации, её младшая сестра тоже становится его женщиной, которая с ним живет – он может сделать ее своей женой или поступить, как ему больше захочется. Я-то думал, ты это знаешь.

– Нет, не знал! Для меня это новость! – сказал я, и, снова посмотрев на девушку, увидел, что она смотрит на меня, затаив дыхание, и ее прекрасные глаза полны страха. Я услышал, как Мастаки велела ей выйти из комнаты.

Глава II

Священная хижина

Ха! У меня было больше женщин, чем я рассчитывал! Я был ошеломлен. Как во сне, я слышал, как Мастаки сказала своей сестре уйти. Всё ещё со страхом глядя на меня, девушка встала и пересекла комнату, Поднимающийся Волк и его женщина молча последовали за ней; дверь за ними закрылась, и мы с Мастаки наконец-то, и впервые, остались одни.

Со странным тихим вскриком она подбежала ко мне и опустилась на колени, схватила меня за руки и взмолилась:

– Мой мужчина! Во имя любви к своей матери, пожалей меня! Не забирай мою сестру; позволь мне одной быть твоей женщиной!

– У белых мужчин не бывает двух женщин, – ответил я.

– О, но у некоторый все же бывает. У Белого Бобра их две; у Длинного Вапити две; у этого Птичьего Вождя – три. Обещай, что ты не будешь таким, как они. Я нежно люблю свою сестру. Она хочет всегда оставаться девственницей. Я должна помочь ей. Только у меня есть хоть какая-то возможность помочь ей.

Я вспомнил, что слышал о белых, которых она упоминала; они были вольными трапперами, торговавшими иногда с нашей компанией, а иногда с британской компанией на Севере. Да, и еще был фактор в нашем форте Юнион: у него были две женщины из племени сиу. Я был озадачен и немало рассержен.

– Я хотел тебя, потому что верил, что ты любила меня, – сказал я. – Но ты просто притворялась; ты пришла ко мне только ради своей сестры. Что ж, я думаю, что возьму её, а тебя отпущу…

– Нет! Нет! Услышь меня! – закричала она, вскакивая и поднимая руку высоко над головой. – Пока Солнце слышит меня, я скажу тебе правду. Пусть оно уничтожит меня, если я буду говорить неправду! В тот день, когда я впервые увидела тебя в доме Поднимающегося Волка, я наблюдала за тобой, думая, что ты хороший, добрый человек. Я знал, что лишь у нескольких белых мужчин было больше одной женщины. Я надеялась, что ты будешь мужчиной с одной женщиной, и что, если бы я смогла понравиться тебе, ты бы взял меня, и я могла бы спасти свою сестру. Это было первым, что я подумала о тебе. А потом, по мере того как шли дни, и я начинала любить тебя всё больше и больше, всё больше и больше, и чувствовала, что умру, если ты не захочешь меня

– Довольно! Довольно – сказал я. Я протянул руки, и она упала в них.

– Значит, это правда. Я должна быть твоей единственной, женщиной, которая сидит рядом с тобой; Пайота – всего лишь женщина, о которой ты можешь думать- сказала она через некоторое время.

– Да. Но скажи мне, почему твоей сестре не нужен мужчина?

– Знай, что нашей двоюродной бабушкой

– Но она такая красивая! Многие, должно быть, хотят ее…

– Так и есть! Старики и молодежь – старики вожделеют её более всего, и постоянно посылают своих друзей к нашему отцу, предлагая за нас много лошадей. Он всегда прислушивался к нашим мольбам, чтобы мы остались с ним. Но в последнее время он часто смотрел на нас и говорил: «Вы, девушки, вам пришло время начинать растить защитников нашей великой страны». Что ж, теперь все завершилось; моим заботам пришел конец; у меня есть ты, а моя дорогая сестра, должна жить той одинокой жизнью, которую она желает.

На следующий день гро-вантры уехали, а Одинокий Мужчина и его семья переехали в одну из комнат, которые они занимали. После разговора с Мастаки я отправился вместе с ней к ним в гости. Когда мы появились в дверях, её мать испуганно вскрикнула, накрыла голову накидкой и побежала мимо нас.

Я протянул руку и преградил ей путь, и она крикнула Одинокому Мужчине:

– Я не могу пройти мимо него, моего зятя! Он бесстыдно задерживает меня! Скажи ему, что мы с ним никогда не должны встречаться!

– Я знаю, но белые люди другие, – сказал я. – Они встречаются и разговаривают со своими тещами, живут с ними в одном доме. Так будет и с тобой, и со мной; так что возвращайся и занимай свое место там, у огня.

– Найейя! Кьяйо[4]! – воскликнула она плакала, и поспешила сесть в дальнем углу комнаты, спиной к нам.

Две другие женщины вождя и их дети сидели на своих покрытых бизоньими шкурами и одеялами лежанках в левой части комнаты, и Пайота, сидевшая напротив них, встала и расстелила большую шкуру у камина для вождя и меня.

Он набил большую трубку, раскурил ее, и мы курили по очереди и разговаривали, он делился со мной новостями о лагере пикуни и рассказывал об огромных стадах бизонов, которые паслись на равнинах к северу и югу от слияния Мариас и Миссури. В стаде на южной стороне была белая бизониха, священная корова, которую охотники очень хотели убить, чтобы её шкуру можно было бы подарить Солнцу, когда грядущим летом в его честь должна быть построена большая хижина. Мы выкурили три трубки, как полагалось в таких случаях, и когда последняя почти закончилась, я сказал ему:

– Касаемо Пайоты: я думаю, что она, возможно, хотела бы остаться с вами на некоторое время.

– Это вам решать. Если она останется с нами, мы, как всегда, будем всячески заботиться о ней, и, конечно же, мы с её матерью будем рады ее помощи; она отличная хозяйка в вигваме.

– Теперь, сестра, наш мужчина разрешает тебе делать все, что ты пожелаешь, – сказала Мастаки.

Так тихо, что мы едва могли ее расслышать, она ответила:

– Я хотела бы продолжать жить с твоей матерью и выполнять ее тяжелую работу, потому что она далеко не сильна.

На это мать в своем углу заплакала.

Возвращаясь в наши покои, Мастаки танцевала и напевала рядом со мной, и сказала, когда мы подошли к лестнице:

– У меня есть самый лучший, самый добрый мужчина во всей этой стране, поэтому я в ней самая счастливая женщина.

Вскоре Пайота стала ежедневным гостем в нашем жилище. Она была очень сдержана со мной, пока однажды вечером я не сказал ей:

– Почему ты становишься безъязыкой и безглазой, словно деревяшка, когда я прихожу? Ты разговариваешь, шутишь и смеешься с другими своими братьями, почему не можешь так же вести себя со мной, я ведь тоже твой брат?

– Ты прав: я заслужила эти слова. Я твоя сестра. Отныне я буду твоей настоящей сестрой, которой ты очень нравишься, – ответила она. И тут же она рассказала мне о сне, который видела прошлой ночью, и спросила, что, по моему мнению, он может означать. Как и все ее соплеменники, она твердо верила, что, когда человек спит, его тень – душа – покидает его тело и действительно переживает странные приключения и события, которые запоминаются при пробуждении. Сон или видение, которого все особенно желали и о котором молились с началом зимы, состоял в том, чтобы увидеть зеленую траву, поскольку это означало, что сновидец доживет до того, чтобы увидеть новую траву следующего лета.

Чем больше я узнавал Пайоту, тем больше осознавал силу ее религиозной одержимости. Она никогда не прислушивалась к сплетням тех, кто говорил о ней, но сидела с мечтательным видом, пропуская их мимо ушей, думая о богах. Со мной она говорила только о них и их чудесной силе. Она живо рассказала мне историю Лица Со Шрамом, который, ища благосклонности всемогущих и отчаявшись когда-либо найти их, лег, чтобы умереть, на берегу большого озера далеко на Западе. Тогда к нему прилетели два лебедя, предложили ему свою помощь, и на своих спинах перенесли его на далекий остров, где жили Солнце, его жена Ночное Светило и их сын Утренняя Звезда. В благодарность земному юноше за спасение жизни Утренней Звезды, когда на него напали огромные водоплавающие птицы с острыми клювами, Солнце полностью стерло шрам, обезображивавший лицо юноши; а затем, дав ему некоторые законы для благополучия его народа, отправило его к ним домой по Волчьей Тропе, той яркой и сверкающий тропе, которая пересекает ночное небо.

И заканчивая рассказ, она восторженно воскликнула:

– Брат! Каким был Лицо Со Шрамом, такой хочу быть и я: силой добра для моего народа, всех племен Единственного Народа. Днем и ночью, летом и зимой я не устаю просить Солнце открыть мне способ помочь им. Думаешь ли ты, что когда-нибудь оно услышит мои молитвы?'

– Те, кто пытается что-то сделать, кто никогда не оставляет своих попыток, никогда не сдается, всегда добиваются успеха, – ответил я.

– Да ведь это именно то, что сказал мне наш жрец Солнца, Четыре Медведя – тот, кто владеет магической трубкой Гром-Птицы! – воскликнула она. – Я рада, рада, что ты это сказал!

Одинокий Мужчина и его семья недолго оставались в форте, а после вернулись в

Однажды июльским вечером Мастаки пришла ко мне в сильном волнении: военный отряд пикуни только что прибыл из набега на Ворон и объявил, что пикуни в конце луны отправятся к подножию Священной Скалы на Медвежьей реке[5], чтобы построить там хижину Солнца – это самая великая религиозная церемония года. Это было недалеко, всего в двух днях пути. Я должен проводить ее туда, чтобы она могла помолиться и принести жертву Солнцу, а также вкусить священного языка. Что такое священный язык? Ну, когда я провожу ее в лагерь на Медвежьей реке, то все об этом узнаю.

Теперь, когда торговля закончилась, я достаточно устал от каждодневной рутины нашей жизни в форте, и мне не терпелось увидеть священную хижину, как называли ее наши работники. Я пошел к фактору, чтобы попросить отпуск, и обнаружил, что его осаждают мужчины с такими же просьбами.

– Вы не можете все уйти – оставить меня здесь перед любым отрядом сиу или других врагов, который может тут появиться, и вы хорошо это знаете! – прорычал он.

– Месье! Достопочтенный! – воскликнул работник по имени Робар, опускаясь перед ним на колени. – Это то, что мои женщина болеть. Она должна пойти в Священную хижину, чтобы помолиться Солнцу о здоровье. Я, я, должен брать её туда.

– Мой женщина, он тоже больной. Я должен отвезти его в Священную хижину, чтобы он поправился, – взмолился другой работник.

– Бьюсь об заклад, что все женщина в форте внезапно заболели! – воскликнул фактор. – Что ж, десятеро из вас могут взять их с собой на церемонию. А теперь выходите и тяните жребий, чтобы решить, кто из вас войдет в десятку счастливчиков.

Он рассмеялся, когда я сказал ему, что я тоже хотел бы присутствовать на церемонии.

– Что, ты уже стал солнцепоклонником? – воскликнул он. А затем спокойно добавил: – Что ж, иди. Возьми на себя руководство отрядом и проследи, чтобы эти работяги долго там не задерживались.

Нас было одиннадцать мужчин, тридцать женщин и много детей; мы покинули форт на следующее утро; у всех были хорошие лошади, и за нами тянулась длинная вереница вьючных лошадей и повозок, нагруженных пятью вигвамами, нашими постельными принадлежностями и различным скарбом. В ту ночь мы разбили лагерь на реке Тетон, пройдя около двадцати пяти миль, а на следующий день, пересекши глубоко утоптанную тропу, идущую на северо-запад через равнину, весь день видели бесчисленные стада бизонов и антилоп. Около пяти часов мы до слияния Медвежьей реки и Мариас – и её Сухой Развилки, а немного позже, перейдя ручей, вошли в большой круг лагеря пикуни и там разделились: Мастаки и я отправились к ее отцу, который был неподалеку, в прекрасном новом вигваме, с его женщиной, сидящей рядом с ним, Синопаки, и Пайотой, более красивой, чем прежде, в новом платье из оленьей кожи, расшитом бисером, которое совершенно не скрывало ее стройную, но не худую великолепную фигуру. Мы видели, что другие женщины и дети вождя занимали старый вигвам, расположенный сразу за новым.

Когда мы вошли в новый вигвам, Синопаки вскрикнула от ужаса и, прикрыв лицо накидкой, быстро сказала вождю:

– Это он, наш зять! Мне ужасно стыдно! Почему меня не предупредили о его приходе! Я уйду в наш старый вигвам; дайте мне пройти!

– Нет. Оставайся здесь. Я сам пойду в другое место, – сказал я ей.

– Он даже разговаривает со мной! – пробормотала она.

– Мама, ты останешься прямо здесь. И мы тоже. Разве ты так и не поняла, что он белый, и что белые другие – что для них их тёщи – то же самое, что и собственная мать? – сказала Мастаки.

– Ты сделаешь так, как говорит твоя дочь. Проследи, чтобы принесли их вещи, а затем поставь перед ними еду, – сказал ей вождь и сделал мне знак сесть рядом с ним и выкурить трубку, которую набивал ароматной смесью табака иl'herbe.

– Вы пришли навестить нас в хорошее время, самое священное время. Завтра мы строим Окан, священную хижину Солнца, – сказал мне вождь, когда мы по очереди курили большую трубку.

– Да. И он должен вкусить священный язык, – сказала Пайота.

– Я уже второй раз слышу о священном языке. Что это за язык такой? Почему он священный? – спросил я.

Вождь улыбнулся, посмотрел на Пайоту и многозначительно кивнул, и она ответила:

– Мы не рассказываем историю священных вещей, пока Солнце путешествует по своей небесной тропе. Сегодня ночью, после того как оно отправится в свой вигвам далеко на западе, я расскажу тебе о языке и других священных вещах.

Моя женщина устроила нам лежанку из бизоньих шкур и одеял с левой стороны вигвама. Как только трубка была выкурена, я подошел и сел рядом с ней. Лежанка Пайоты находилось прямо напротив нас; лежанка вождя, конечно же, находилась в задней части вигвама, прямо напротив входного проема, а над ней, прикрепленные к вигвамным шестам, висели раскрашенные и украшенные бахромой цилиндры из сыромятной кожи, в которых находился его военный наряд, и его щит в чехле из оленьей кожи. Вигвам изнутри был обшит полосой из бизоньей кожи, расписанной яркими геометрическими узорами и поднимавшейся на шесть футов от земли. Таким образом, между подкладкой и обшивкой вигвама было расстояние в толщину жердей, причем последняя была закреплена так, что не касалась земли, а воздух, поднимающийся в это пространстве, создавал сильную тягу для костра и защищал вигвам от дыма. Для дополнительного удобства на каждом конце каждой лежанки была сделана спинка из ивовых прутьев, обтянутых кожей, поддерживаемая треногой из раскрашенных и украшенных резьбой сосновых прутьев. В промежутках между лежанками и возле дверного проема лежали вещи обитателей вигвама, в основном в раскрашенных парфлешах. Кожаная подкладка была самой важной деталью для удобства обитателей вигвама; она не давала проникать внутрь холодному воздуху и отражала тепло очага. В вигваме было тепло даже когда мороз был намного ниже нуля, пока в нем горел небольшой костер,

Пайота и ее мать готовили ужин и вскоре устроили нам настоящее пиршество: жареные бизоньи языки, запеченные коренья камаса – по вкусу они напоминают сладкий картофель, свежие спелые ягоды, а чтобы все это запить – по миске крепкого бульона. Постясь с раннего утра, мы с Мастаки наслаждались едой и наелись от души.

Приближалась ночь, когда я вышел наружу, чтобы взглянуть на большой круг лагеря, расположенный на широкой, поросшем травой речной долине, окаймленной с одной стороны тополиной рощей, окаймляющей ручей, а с другой – утесами, круто поднимающимися к краю большой равнины. Молодые пастухи отбирали быстрых и лучших лошадей, предназначенных для охоты на бизонов, из своих бесчисленных табунов, и привязывали их рядом с вигвамами их хозяев, чтобы ни один пробравшийся к ним вражеский военный отряд не смог бы их украсть. Женщины жрецов Солнца заносили в свои вигвамы священные изделия из красной кожи с бахромой и мешочки из сыромятной кожи, содержащие их амулеты, которые весь день висели на окрашенных в красный цвет треножниках. Тут и там мужчины выкрикивали приглашения своим друзьям пировать и курить с ними, вызывая каждого по четыре раза и упоминая количество трубок, которые должны были быть выкурены. Женщины спешили с реки и из длинной рощи с дровами и водой на ночь. Прекратив свои игры, дети гурьбой расходились по своим вигвамам на вечернюю трапезу. Из соседнего вигвама доносилась азартная песня группы мужчин и женщин, игравших в «спрячь косточку». В другом вигваме несколько молодых людей пели веселую военную песню, отбивая ритм ударами в барабан.

В центре лагеря, на поляне площадью в пять или шесть акров, ровной, поросшей короткой травой, окаймленной шестью сотнями вигвамов, был круг из толстых наклонных столбов диаметром около шестидесяти футов, рядом с которым лежало много длинных шестов и несколько охапок веток. Четыре вигвама стояли к западу от этого круга из недавно срубленных и поставленных столбов. Я заметил, что все женщины вокруг них были одеты в накидки из бизоньей кожи, выкрашенные в темно-красный священный цвет. Мастаки, которая была рядом со мной, сказала мне, что это были женщины, которые этим летом организовывали священную церемонию – строительство хижины Солнца. Недавно поставленные столбы, вместе с высоким раздвоенным центральным, должны были стать опорами ее крыши, что что мне предстояло увидеть на следующий день. Я уже собирался расспросить ее о церемонии, когда из ближайшего вигвама, расписанного символами небесных богов, вышел мужчина и начал выкрикивать приглашения на пир, назвав Ницитупи (Одинокого Мужчину) в качестве одного из гостей, и Аупам-Апикван (Белого Торговца, то есть меня) как другого.

Толкнув меня локтем, Мастаки прошептала, что устроителем пира был Четыре Медведя, жрец Солнца нашего клана Маленьких Накидок, владеющий сильной магической трубкой Гром-Птицы. Я увидел, что это был человек самой выдающейся внешности: высокий, хорошо сложенный, с чертами лица, выражающими достоинство и сдержанность, но в то же время большую доброту.

Первые из его прибывших гостей, Одинокий Человек и я, были с улыбкой встречены жрецом Солнца и получили места слева от него, на его собственной лежанке, над которой был подвешен длинный, выкрашенный красной краской кожаный сверток и блестящие, отделанные бахромой мешочки, в которых была его священная трубка и её принадлежности. За нами пришел Омуксикими (Большое Озеро), главный вождь племени, высокий, стройный, с проницательным лицом и пристальным взглядом; а за ним -Сикунахмакан (Бегущий Журавль), вождь клана Никогда Не Смеются, круглый, грузный и весёлого нрава, и теперь наша компания была полной. Четыре Медведя набил огромную трубку, Одинокий Мужчина раскурил ее с помощью уголька из костра, и, пока она переходила из рук в руки туда и обратно по нашему полукругу, разговор шел о предстоящей церемонии, и все очень жалели о том, что племя не смогло раздобыть шкуру белого бизона, чтобы на следующий день поднести ее Солнцу в числе прочих подношений.

– Как бы то ни было, оно знает, что мы потерпели неудачу в этом деле не потому, что были слишком ленивы, – сказал Одинокий Человек. – Оно видело, как упорно мы охотились на эту белую бизониху прошлой зимой, там, к югу от устья Медвежьей реки, пока, наконец, она не пропала.

– Что ж, Говорящий-С-Бизоном вместо нее наконец-то пожертвует свою шкуру белой выдры, а она почти настолько же святая; Солнце, без сомнения, оценит это, – сказал Большое Озеро.

Когда трубка была выкурена, женщины из вигвама поставили перед нами немного пеммикана, очень вкусно приготовленного с толченой черноплодной рябиной. Я недавно съел так много, что смог его только попробовать, ради приличия, и положить рядом, чтобы отнести домой для Мастаки.

Затем, когда раскурилась вторая трубка, Одинокий Человек сказал остальным:

– Друзья мои, имя, под которым вы знаете моего зятя, который здесь сидит, просто Авпум-Апикван; это вообще не имя. Я хочу, чтобы у него было настоящее имя; имя, подходящее члену нашего клана Маленьких Накидок. Подумайте теперь, каким должно быть это имя.

– Тебе не нужно думать об этом. У меня есть для него имя, которое тебе понравится, – сказал Четыре Медведя и жестом пригласил меня сесть поближе к нему. Затем он смешал немного своей священной тускло-красной краски с водой и намазал ею мой лоб и каждую щеку, попросил трубку, сделал несколько затяжек, которые выпустил к небу, а потом к земле, и, направив ее черенок вверх, помолился:

– О Солнце! Этот человек, сидящий здесь, рядом со мной, стал одним из нас, и я должен назвать его в честь одного из наших предков. Поскольку ты благоволишь к этому человеку, дай ему великую силу в битве с врагом, дай ему долгую жизнь и счастье, так и теперь поступи так же с тем, кого я здесь и сейчас раскрасил твоим священным цветом. О Солнце! Я даю ему имя …

Он остановился, приставил трубку к моей голове и воскликнул:

– Мисум'и Пита!

– Ах! Ах! Хорошо! Сильное имя! Ты действительно один из нас! – закричали остальные.

Так я получил имя Мисум'и Пита (Древний Орёл). Я не был удивлен этой простой и краткой церемонией. Дружеские чувства этих вождей по отношению ко мне были совершенно очевидны.

Когда Одинокий Человек и я вернулись в его вигвам, Пайота, едва мы вошли, воскликнула:

–Okyi, Мисум'и Пита!

– Я рада! Счастлива, что ты получил такое сильное имя, – сказала Мастаки.

– Но как ты узнала…

– Мы стояли возле вигвама Четырех Медведей и слышали, как он назвал тебя, – ответила она.

– А теперь, Мисум'и Пита,

Окан – это очень древняя церемония, идущая с тех времен, когда Лицо Со Шрамом вернулся, посетив Солнце в его доме на далеком острове. Ночное Светило, женщина Солнца, рассказала ему о ней и взяла с него обещание, что люди должны проводить эту церемонию в луну Зрелых Ягод, каждое лето, в знак благодарности за доброту Солнца к ним, и что женщины – и только добродетельные женщины – должны играть в ней главную роль. Поэтому женщины в этих четырех вигвамах – это те, чьи близкие, их мужчины, или их братья или сыновья, были либо сильно больны, либо оказались в большой опасности на войне с врагом, и они поклялись построить эту великую хижину в честь Солнца, если оно вылечит их больных, вернет домой их воинов целыми и невредимыми.

– Одну луну назад охотники принесли этим женщинам сто бизоньих языков для этой церемонии, и, пока они нарезали их на тонкие ломти, чтобы высушить, жрецы Солнца сидели с ними и пели сотню различных священных песен, и молились, чтобы языки были приняты великим богом неба и другим могучим богом, нашей Матерью-Землей.

Четыре дня назад эти женщины, давшие обет Солнцу, поставили свои четыре вигвама на этом чистом месте, и с тех пор они соблюдали пост и не пили воды, кроме как ночью. И все это время они почти постоянно молили Солнце сжалиться над всем нашим племенем, принять большую хижину, которую они должны для него построить, и дать всем нам долгую и счастливую жизнь.

Вот так! Я рассказала тебе, почему должен быть построен Окан. Завтра ты увидишь, как его строят, и что в нем делают люди.

– Ты забыла сказать ему, что материал для Окана был нарезан и принесен членами общества Всех Друзей, которые убили по крайней мере одного врага, – сказал Одинокий Человек.

– Верно. Я могу думать только о том, что я должна сделать завтра: принести жертву Солнцу! Совершить подношение ему священного языка; молиться о том, чтобы я могла быть полезной ему и моему народу! О, если бы я была одной из тех уважаемых женщин, там, в этих четырех вигвамах. Они близки, очень близки к великому небесному богу; прямо сейчас он слышит их молитвы, и его сердце радуется. О Солнце! О Ночное Светило! О прекрасная Утренняя Звезда! Ты видишь меня; меня, бедную, никчемную и бесполезную! О, пожалей меня; покажи мне, как быть по-настоящему полезной вам, Верхним, и им, ваш детям, живущим на равнинах!

Она горько плакала, и Мастаки и ее мать подошли и сели рядом с ней, гладили и утешали ее; и Одинокий Человек сказал:

– Нет, нет, дочь моя. Не плачь. Те, кто наверху, хорошо знают твое сердце; они знают, какая ты хорошая; так что, в это время священного Окана, радуйся, радуйся!

Успокоенная таким образом, девушка скоро перестала плакать, и мы все разделись, укрывшись одеялами, легли и уснули.

Рано утром следующего дня, когда я возвращался после освежающего купания в реке, молодой человек подстерег меня на узкой тропинке через лес.

– Мисум'и Пита, я пришел к тебе как проситель за Отскину (Рог), – сказал он.

– Ну?

– Ты знаешь, что Отскина – храбрый воин, и сердце у него очень доброе. Он давно хочет взять себе твою младшую женщину, Пайоту. Он знает, что ты ещё по-настоящему не сделал её своей женщиной, поэтому просит тебя позволить ему забрать её. Если ты согласишься, он даст тебе двадцать лошадей, две из которых – очень быстрые охотничьи скакуны.

– Скажи своему другу, что мне жаль, что он хочет Пайоту. Я не могу позволить ему получить ее.

– Но подумай вот о чем, белый торговец: ты не такой, как мы; тебе не нужны две женщины, потому что у тебя нет вигвама, который нужно содержать, тебе не нужно охотиться и ставить капканы, чтобы жить. К тому же всем ясно, что ты любишь только Мастаки, твою сидящую рядом с тобой женщину. Со своей второй, Пайотой, ты обращаешься так, как будто она твоя родная сестра.

– Как бы я с ней ни обращался, она моя. Я всегда буду беречь ее, – коротко ответил я и пошел дальше к лагерю.

– Не будь слишком в этом уверен, – крикнул он мне вслед с такой угрозой, что я почувствовал некоторое беспокойство.

Когда я приблизился к нашему вигваму, Мастаки вышла, чтобы взять дров из наваленной у входа кучи, и я знаком попросил ее подойти ко мне и рассказал ей о моей встрече с посыльным Отскины.

– Ха! Опять Отскина! Долго ее добивается; даже говорил, что, так или иначе, он ее получит. Не говори Пайоте о его новом предложении, потому что она ужасно его боится. Мы должны внимательно следить за ней, чтобы у него не было возможности забрать её у нас.

– Как? Разве мужчинам пикуни можно брать женщин силой?

– Нет конечно. Но три лета назад случилось вот что: один из наших мужчин полюбил девушку из нашего клана Маленьких Накидок. Он ей не нравился, она даже не хотела находиться с ним в одном вигваме. Однажды, когда она отправилась за дровами, он схватил ее и увез на своей лошади. Вожди послали членов общества Всех Друзей, чтобы спасти девушку. Тот мужчина занял позицию на высоком холме, и там убил девушку, и сражался со своими преследователями, пока они не убили его. Каким был этот человек, свирепым, безжалостным, который любым путем добивался своего, таков же и этот Отскина, который хочет получить Пайоту. Мисум'и Пита, для нее есть только один способ уберечься от него: она должна жить с нами в форте с глинобитными стенами.

– Так и будет, – ответил я.

И при этом Мастаки сжала мою руку и сказала, что я добрый человек и она меня очень любит.

Час спустя Мастаки, Пайота и я стояли возле круга недавно установленных столбов, ожидая начала церемонии Окан. Тут уже были члены общества Всех Друзей, которые, разделившись на четыре группы, расположились к северу, югу, востоку и западу от круга, образованного столбами. Все они были одеты в свою самую простую одежду, и у каждой в руках было по два шеста для вигвама, которые были связаны так, что это напоминало ножницы с очень длинными ручками и короткими лезвиями. В то же время члены общества Бизонов – все они были очень старыми мужчинами – вышли из четырех вигвамов священных женщин и, с

Теперь из своих четырех вигвамов пришли женщины Окан, женщины, давшие клятву Солнцу, и каждая несла один или два парфлеша, наполненных священными сушеными бизоньими языками, которые они с постом и молитвой нарезали на очень маленькие кусочки. Гуськом, со склоненными головами, безмолвно молясь, они вошли в Окан и сели в ряд на его западной стороне лицом к дверному проему. Затем, когда они расшнуровали и расправили парфлеши, все было готово к приему людей; и. хотя их было больше трех тысяч, с самого начала не было никакой давки, никто не торопился войти первым. Церемония должна была продлиться четыре дня, так что у всех будет достаточно времени, чтобы сделать свои подношения великому богу неба.

Стоя между Мастаки и мной, Пайота дрожала от религиозного рвения. Потянув нас за руки, она побудила нас подойти к великой хижине. Мы стояли недалеко от входа, и видели, как вошел Говорящий-С-Бизоном, и передал свою шкурку белой выдры, свою бесценную жертву Солнцу, одному из Бизонов, чтобы тот прикрепил ее к центральному столбу, а затем получил от другого Бизона свою долю священного языка. И при этом Пайота прошептала нам, что больше не может ждать, чтобы получить свою порцию.

– Тогда идите, вы двое, я подожду вас здесь, – сказал я.

– Нет! Нет! Ты должен сопровождать нас! Теперь, когда ты стал одним из нас, Солнцу будет приятно, если ты отведаешь его священной пищи! – воскликнула Пайота.

– Ну, почему бы и нет? – сказал я себе и ответил, так и сделаю. Когда я последовал за Мастаки в великую хижину, то увидел, что все были довольны моим решением.

Седовласый морщинистый старик, один из Бизонов, протянул нам старинную деревянную миску ручной работы, наполненную ломтиками сушеного языка, и каждый из нас взял по одному из этих очень маленьких ломтиков. Я наблюдал за Мастаки, когда она держала свою долю, высоко подняв, и молилась Солнцу, чтобы оно дало всем нам долгую, сытую и счастливую жизнь; а затем, съев часть ее, она закопала остаток в землю, одновременно вознося подобную молитву Матери-Земле.

– Сейчас! Твоя очередь, молись! – взволнованно прошептала мне Пайота.

Я был смущен и сбит с толку, оказавшись под выжидающим взглядом пятидесяти пар глаз. Она схватила руку, в которой я держал кусочек сушеного языка, подняла ее вверх, и я прочитал вслух, предложение за предложением, молитву, которую она прошептала. А затем, без ее помощи, я съел половину ломтика и, помолившись Матери-Земле, зарыл другую половину в землю.

Когда я закончил, старик, подносивший чашу, сказал мне:

– Ты хорошо сделал, сын мой. Тот, кто наверху, и та, на чьей груди мы существуем, несомненно, будут милостивы к тебе и помогут тебе во всех твоих начинаниях.

Дрожа, как осиновый лист на летнем ветру, Пайота начала свою молитву, и молилась вновь и вновь со все возрастающим пылом, умоляя богов указать ей какой-нибудь способ по-настоящему послужить им и Народу Равнин, и, привлеченная потрясающим красноречием и искренностью прекрасной просительницы, люди столпились в хижине, чтобы увидеть и услышать ее, и стояли там, словно завороженные. Наконец, она произнесла свою последнюю молитву, обращенную к Матери-Земле, и повернулась к дверному проему хижины, затем снова повернулась, подняла обе руки высоко над головой и воскликнула:

– О Солнце! О могучее, живущее над нами! Пожалей нас! Пожалей нас, своих детей… – и больше сказать ничего не могла.

Внезапно ее стройная фигура поникла, она покачнулась и, потеряв сознание, ничком упала на землю. Мастаки мгновенно опустилась рядом с ней на колени, ощупала ее грудь и через мгновение объявила, что она не умерла. Затем пришли несколько женщин из числа давших обет Солнцу, отнесли ее на свое место в вигваме, и под их заботой она вскоре пришла в себя и села; и, видя, что Мастаки и я с тревогой смотрим на нее, она сказала нам, что чувствует себя хорошо, и что мы должны иди.

– Так мы и сделаем, – сказала мне Мастаки. – Она ожила, и, о, так приятно сидеть с этими священными женщинами! Воистину, они оказали ей огромную честь.

Недалеко от великой хижины жрец Солнца готовил воина к ужасному испытанию. Будучи разведчиком военного отряда пикуни, он был застигнут врасплох и окружен большим отрядом ассинибойнов, и, оказавшись в столь отчаянном положении, призвал Солнце помочь ему, поклявшись, что, если ему удастся сбежать, он принесет боль своего тела в жертву великому богу неба. Теперь пришло время для исполнения этого священного обета.

Обнаженный, если не считать набедренной повязки и мокасин, он стоял, неподвижный и бесчувственный, как скала, пока молящийся шаман делал на коже над каждым из его плеч по два вертикальных надреза длиной около четырех дюймов на расстоянии полдюйма друг от друга. Концы сыромятного ремня, идущие от большого бизоньего черепа, были затем привязаны к этим ремням, пропущенным через разрезы, и воин, призывая Солнце

И теперь, пока непрерывная очередь людей направлялась в великую хижину, чтобы вкусить язык бизона, воины, все одетые в свои самые великолепные наряды, собрались перед хижиной, чтобы подсчитать свои ку. Один за другим, в присутствии огромной толпы восторженных зрителей, они не только рассказывали о своих подвигах, но и с помощью своих друзей, изображавших врагов, с поразительной точностью инсценировали битвы, из которых они вышли победителями.

Все то долгое утро мы с Мастаки смотрели, как представляют свои подвиги, а во второй половине дня стали свидетелями танцев нескольких групп из общества Всех друзей, общества Бизонов, одетых в маски из голов бизонов и бизоньи шкуры, которое оказалось самым интересным.

Вечером, когда мы сидели возле нашего вигвама, смотря, как наступает ночь и что происходит в большом лагере, Четыре Медведя, жрец Солнца, возвращаясь домой, остановился перед нами.

– Что ж, дети мои, Солнце добро к нам; оно дало нам безоблачный день. Я видел, как ты вкушал его священную пищу. Пусть он дарует тебе долгую и счастливую жизнь, дети мои, – сказал он.

– Мы молимся, чтобы ты, владелец трубки Гром-Птицы, дожил до преклонных лет, – ответила Мастаки и, серьезно поклонившись в знак признательности, старик пошел дальше.

Немного позже, когда Мастаки и ее мать развели огонь в вигваме и готовили ужин, а мы с Одиноким Человеком курили его большую трубку, пара женщин из Окана принесли домой Пайоту. Она сразу же подошла к своей лежанке и села, опустив голову, не говоря ни слова, а на вопрос своей матери, не больна ли она, она только ответила знаками «нет»

Прежде чем еда для нас была готова, Одинокий Человек был приглашен на пир в один вигвам, в следующую минуту спустя я был назван в числе приглашенных на пир в вигвам, в котором остановились двое наших работников. Когда я вошел туда, они сказали, что у них есть для меня приятный сюрприз, и это было угощение из жирной свежевыловленной форели, которую их женщины жарили на углях хлопкового дерева. Я съел три порции, которые были мне предложены, и мог бы съесть больше. Оба работника работали в компании много лет, и я долго сидел с ними, слушая их рассказы о необычных и захватывающих приключениях, которые они пережили на разных наших факториях и вдоль реки к западу от форта Юнион. Когда, наконец, я покинул их, была уже глубокая ночь, и костры в большом лагере в большинстве своем погасли.

Я не прошел и половины пути к вигваму Одинокого Человека, когда меня догнал и преградил мне путь высокий, крепко сложенный мужчина, который сказал мне:

– Ты, белый человек, знаешь ли ты меня?

– Нет, не знаю. Кто ты такой?

– Я тот, кто этим утром послал тебе вестника, – ответил он. – Ты отказал мне насчет Пайоты. Белый человек, я сам говорю тебе, и говорю серьезно: я должен получить её, твою младшую, твою почти женщину. Отдай её мне, и забери всех моих лошадей, их почти двести.

– Отскина, мне не нужны твои лошади, – сказал я. – Если бы Пайота любила тебя, хотела стать твоей женщиной, я бы с радостью отдал её тебе. Но она не хочет быть ни твоей, ни чьей-то ещё женщиной, поэтому она останется такой, какая она есть – сестрой моей женщины, одинокой женщиной под моей защитой.

Впервые мужчина назвал меня по имени:

– Мисум'и Пита, – воскликнул он, – Если бы ты отдал мне Пайоту, я был бы добр к ней, и все, что у меня есть, принадлежало бы ей. Ты не отдаешь ее мне, поэтому я все равно возьму её, да, схвачу её и унесу. О, я знаю, что вожди пошлют Ловцов по моему следу, что они убьют меня, но я не уйду один в Песчаные Холмы[6]; Пайота пойдет со мной.

– Ты никогда такого не сделаешь! У тебя никогда не будет возможности завладеть ею! – сердито ответил я.

– Возможно, не в эту луну и даже не этим летом; но, несомненно, придет время, когда появится возможность сделать её моей, – сказал он и ушел в темноту.

Я поспешил дальше, в немалом волнении. Этот человек был не в себе, и он был опасен. Я решил сразу сказать Одинокому Человеку, что за ним нужно следить, а Пайоту охранять, но когда я пришел в вигвам, все спали, так что я решил отложить это дело до утра и вскоре сам уснул.

Нас всех внезапно разбудила Пайота, которая громко и испуганно кричала, и на мгновение я подумал, что это пришел Отскина и пытается увести ее из вигвама.

– О! О! Отец! Мама! О! О! – кричала она.

– Да! Да! – ответила мать.

– Что тебя беспокоит – ты заболела? – спросил ее отец и, не получив ответа, велел матери раздуть огонь, и побыстрее.

Женщина разгребла кучку золы в очаге, найдя под ней несколько тлеющих углей, и, положив на них щепки сухой ивы и маленькие веточки хлопкового дерева, вскоре раздула небольшое пламя, которое осветило вигвам и показало нам Пайоту, которая, плотно завернувшись в одеяло, сидела, выпрямившись, на своей лежанке, и ее большие красивые глаза имели такое странное выражение, словно она смотрела на что-то, что привлекло все ее внимание.

– Что такое? Что тебя потревожило? – повторяли ее отец, мать и Мастаки, но не получали ответа. Ее крики разбудили обитателей соседних вигвамов, и несколько мужчин и женщин пришли узнать, в чем дело, и предложить свою помощь, и еще больше людей собиралось снаружи перед входом. И теперь Мастаки, поспешно натянув платье, подошла к Пайоте и, обняв ее, заплакала:

– Сестра! Сестра! Что с тобой? Почему ты так странно себя ведешь?

Тяжело вздохнув, девушка расслабилась. Она посмотрела на маленький огонь, на нас, снова тяжело вздохнула и

– О, мой отец! Только что во сне у меня было чудесное видение. Солнце, я видела его! Да, оно пришел и встало передо мной! Это был красивый, такой красивый мужчина, что я едва могла смотреть на него. Его лицо было белым и румяным; глаза, как небо; волосы, как блестящая желтая трава; на нем была накидка из шкурок белой ласки; на голове военный головной убор из странных перьев всех цветов радуги…

Она резко замолчала, и снова странное выражение появилось в ее глазах; она, казалось, забыла о нас и о том, что ее окружает.

– Да! Да! Ты видела его, Вышнего. Так продолжай! Что оно сделало? – воскликнул ее отец.

И Мастаки пришлось подтолкнуть ее локтем и повторить свой вопрос, прежде чем она ответила, медленно, торжественно, словно все еще была во сне:

– Оно сказало мне, Солнце: «Пайота, ты моя девушка, ты принадлежишь мне… Ты должна оставаться такой, какая ты есть, одинокой девушкой, девственницей, пока я не пошлю некоего мужчину, мужчину, которого выберу сам, и он заявит на тебя права… Ты узнаешь его, когда он появится, по тому, что он будет держать в руке, и это будет…

– Остановись! Остановись! – закричал ее отец, подскакивая к ее кушетке и закрывая ей рот рукой. – Девочка моя, ты с ума сошла? Разве ты не знаешь, что не должна говорить здесь, где все могут тебя услышать, о том, что это за священный знак?

Она кивнула и, когда он убрал руку, начала снова:

– Оно, Солнце, еще сказало мне…

– Хватит! Хватит об этом здесь! – прервал отец, встряхнув ее. – Это твое видение, твое самое священное видение, это то, что ты можешь целиком рассказать только нашему жрецу Солнца и мне. Пойдем, отправимся сразу в вигвам Четыре Медведя!

Они вышли, а вслед за ними, молча, охваченные благоговейным страхом, вышли наши соседи, которые были в вигваме. Мастаки, подбросила еще дров в огонь. Ее мать заплакала, и впервые с тех пор, как я приехал в лагерь, обратилась ко мне:

– Зять пусть я потеряла стыд, но я должна поговорить с тобой, спросить тебя: что ты думаешь об этом, о Солнце, претендующем на мою дочь? Тот, кого оно пошлет забрать её, кем он будет – Высшим, священным человеком или одним из нас?

Мог ли я теперь сказать ей, что, если Пайота останется верна своему сну, то проживет всю жизнь и умрет одинокой женщиной? Нет. Не стоило мне даже намекать на то, что сон – это всего лишь беспорядочный, фантастический результат неконтролируемого разума. Так что, серьезно подумав над ее вопросом, я ответил:

– Поскольку Верхние Люди, как известно, никогда не спускались на землю ради женщин, я думаю, что тот, кто сможет претендовать на Пайоту, будет одним из нас, жителем равнин.

– Ах! Он будет одним из нас! Я тоже так думаю. И он, несомненно, будет очень могущественным, очень добрым, щедрым, храбрым, которому Солнце пошлет видение знака, по которому он заявит права на мою дочь. И я, о, разве я не разделяю этого – я, которая родила, вскормила и воспитала Пайоту чистой и доброй? Да! Да! О Солнце! Какую великую честь ты мне оказало! – воскликнула женщина.

И теперь, мой друг, когда я рассказал тебе о верованиях черноногих, о сне Пайоты, ты, возможно, говоришь себе: «Зачем он рассказывает всю эту глупость?» Ну, просто нужно, чтобы ты понял, в чем источник того, что за этим последовало среди этой худшей смеси людей, которые были в то время на верхней Миссури. Так что я продолжаю.

Глава III

Женщина Солнца!

Переполох, вызванный криками проснувшейся Пайоты, распространился по всему большому кругу лагеря. Когда распространился слух о том, что Солнце действительно показало себя дочери Одинокого Человека, действительно говорило с ней, в вигвамах разожгли костры, и мужчины отправили своих женщин или поспешно оделись и сами пришли в нашу часть лагеря, чтобы узнать, что Высокое сказало девушке.

Вокруг нашего вигвама раздавался все возрастающий гул возбуждённых голосов, и Большое Озеро и трое или четверо вождей клана пришли, жадно выслушали всё об этом видении, что мы могли им рассказать, и с серьезным видом вышли, чтобы повторить всё это взволнованной толпе. Вскоре от входа в вигвам Четырех Медведей Одинокий Человек крикнул Мастаки, чтобы та поспешила к нему мешочком табака. Когда она вернулась, то рассказала своей матери и мне, что жрец Солнца, по-видимому, приказал своим женщинам и детям выйти из его вигвама, и, когда он, Пайота и ее отец остались его единственными обитателями, они втроем сидели близко друг к другу, и Пайота, несомненно, прошептала им все, что сказало ей Солнце.

Было далеко за полночь, когда Одинокий Человек и Пайота вернулись к нам, а все остальные разошлись по своим вигвамам. Мы выспались, но встали рано на второй день церемонии Окан. Солнце едва показалось над краем долины, когда принесшие обет женщины уже были на своих местах в великой хижине, а Четыре Медведя – в его маленьком укрытии из кустарника, и люди начали стекаться туда, чтобы принести свои жертвы небесному богу и получить свою долю священных языков. Воины снова начали считать свои ку и разделяться на группы, чтобы исполнить церемониальные танцы разных групп общества Всех Друзей. Первыми к нам в вигвам пришли работники, которым не терпелось услышать всё, что я мог рассказать им о сне Пайоты. Все они были суеверны; затаив дыхание, они слушали меня, с благоговением смотрели на Пайоту и, выходя из вигвама, шли на цыпочках, словно покидали святое место.

На Пайоте было новое платье из белой оленьей кожи, шея и плечи которого были украшены великолепной вышивкой из ярких перьев. Мастаки с любовной заботой расчесала ее волосы и снова заплела их в две длинные, тяжелые и блестящие косы. Она была очень, очень красива, подумал я, сидя на своей мягкой лежанке напротив нее, и очень расстроена.

Каждый раз, когда поднимался полог дверного проема, она вздрагивала и с напряженным опасением смотрела на вошедшего, если это был мужчина, и с облегчением вздыхала, когда видела, что его руки пусты. Вскоре после того, как работники покинули нас, в дверях появилась женщина и сказала ей:

– Пайота, тебя зовут. Большое Озеро и младшие вожди хотят, чтобы ты немедленно пришла к ним; они собрались перед священной хижиной.

– Что теперь? Что теперь? Зачем я им понадобилась? – крикнула она.

Посыльный ушел. Она попросила Мастаки

Он упал и, подняв дрожащие руки к Пайоте, воскликнул:

– О девушка, благословленная Солнцем, попроси его помочь мне, помочь мне разорвать полоски кожи на спине и таким образом выполнить то, что я обещал ему, когда мне грозила опасность.

– Да. Я буду молиться за тебя, – испуганно ответила она и, схватив Мастаки за руку, заставила ее идти быстрее.

Мы нашли вождей и жрецов Солнца, стоящих линию лицом к огромной толпе. Они уступили нам дорогу. Большое Озеро и Четыре Медведя вышли вперед на шаг или два и, окликнув Пайоту, заставили ее встать между ними.

Теперь Большое Озеро сказал:

– Дети мои. Только однажды с тех пор, как мы, в очень давние времена, стали народом, наши вожди собрались перед священной хижиной, чтобы почтить женщину, дав ей великое имя. Та, кому была оказана такая честь, была, как вы все знаете, той храброй, той девственной воительницей и предводительницей воинов, Бегущим Орлом. И теперь вторая женщина из нас удостоена такой чести, та, что стоит здесь, та, кому прошлой ночью явилось Солнце и сказало ей свою волю. Итак, мы даем ей имя…

– Итак, мы даём ей имя, – повторил за ним Четыре Медведя, и, подняв руки над головой девушки, подняв и опустив их четыре раза, священное число, он закончил:

– Пайота. Пайоты больше нет, мы называем тебя… и громко выкрикнул – Женщина Солнца!

– Хай! Хай! Натовап'ахки! Натовап' ахки! Камот– громко закричала огромная толпа. Это означало: – О! О! Женщина Солнца! Женщина Солнца! Женщина с прекрасным нравом!

Почти ошеломленная этим, Женщина Солнца, как я теперь должен ее называть, вернулась к нам и сказала своей матери и Мастаки отвести ее домой. Они ушли, и, понаблюдав некоторое время за воинами, считающими свои ку, свои подвиги, я поднялся на край равнины и сел, чтобы спокойно выкурить трубку. Я едва успел прикурить, как увидел человека, идущего вслед за мной. По его облику я подумал, что это, возможно, Отскина, и немного позже, когда он встал передо мной и заговорил, я узнал его по голосу.

– Мисум'и Пита, – сказал он, – я пришел кое-что сказать тебе.

– Хорошо. Садитесь. Кури, – ответил я и протянул ему трубку.

– Вот что я хочу тебе сказать, – продолжал он, возвращая трубку. – Я беру назад всё, сказанное тебе прошлой ночью. Сейчас всё совсем по-другому. Я не могу схватить и унести ту, которую объявил своей Тот, Кто Высоко. Ведь даже если бы она, ставшая сейчас Женщиной-Солнцем, пришла ко мне и сказала: «Отскина, я хочу быть твоей женщиной, возьми меня», я бы не посмел этого сделать. Ни один из нас, каким бы храбрым он ни был, не настолько храбр, чтобы осмелиться прогневать этого могущественного Путешествующего В Синеве, там, наверху. Он сказал ей, не так ли, что пошлёт ей кого-нибудь по своему выбору, и что она узнает его по тому, что он держит в руке?

– Таково было ее видение, – ответил я.

– Что ж, Мисум'и Пита, я отправляюсь в одно место далеко на реке Двух Магических Хижин, чтобы там поститься и молиться, и молить Того, Кто Высоко, сделать так, чтобы я нёс священный знак для Женщины Солнца. Я спрашиваю тебя: ты передашь ей всё то, что я тебе сказал?

– Да, – ответил я; и на этом, не сказав мне больше ни слова, он встал и пошел вниз по склону в лагерь. Позже в тот же день, когда я рассказал Женщине-Солнцу, что решил сделать этот человек, она вздрогнула, словно от порыва ледяного ветра, но ничего не ответила. Вся ее радость от церемоний Окан исчезла; она отказалась выходить и участвовать в них. Каждый раз, когда в вигвам приходил посетитель-мужчина, она съеживалась на своем ложе, пока не убеждалась, что он не несет знак, по которому может заявить на нее свои права.

Вечером, когда мы с Мастаки отправились пройтись по большому лагерю, то узнали, что во всех вигвамах говорили о чудесном видении девушки. Нас снова и снова спрашивали, каким, по нашему мнению, может быть священный знак, и кто тот избранный, кто вручит его ей. В течение всего дня, как сказали нам работники, мужчины, молодые и пожилые, которые уже сделали свои подношения Солнцу, снова приходили в Окан, чтобы повесить еще больше своих ценных вещей на центральный столб, долго и безмолвно молясь – каждый, разумеется, умолял Того Кто Высоко послать ему видение предмета, с помощью которого он мог бы заявить свои права на девушку.

В конце четвертого и последнего дня Оканагана, когда мы ужинали, Женщина Солнца внезапно воскликнула:

– Я не могу вынести груза, который возложило на меня Солнце! Я не хочу быть ничьей женщиной! Я дрожу от страха каждый раз, когда сюда входит мужчина! Я боюсь выходить в лагерь, опасаясь, что могу увидеть человека, держащего то, с помощью чего он может заявить на меня права! Я не хочу оставаться здесь больше ни дня! Мастаки, Мисум'и Пита, пожалейте меня, помогите мне: позвольте мне пойти с вами, позвольте мне жить с вами в форте с глинобитными стенами, где людей мало, и я могу немного отдохнуть.

– Конечно, ты можешь жить с нами и так долго, как тебе захочется, – ответила Мастаки, и я знаком выразил искреннее согласие.

При этом ее мать заплакала; и, тяжело вздохнув, Одинокий Мужчина сказал:

– Твои отец и мать больше не могут говорить, что ты должна или не должна делать. Иди с ними, если ты должна, дочь моя. В этом вигваме теперь будет одиноко без тебя, сидящей там.

Два дня спустя, когда мы вернулись в форт, Мастаки отгородила угол наших покоев занавеской, чтобы ее сестра могла там уединиться.

Племена были разбросаны далеко по равнинам, и посетителей из их числа было немного. По мере того как один за другим долгие летние дни тянулись в тишине и покое, к девушке в значительной степени возвращалось ее прежнее жизнерадостное спокойствие, счастливое мечтательное настроение. У нее была привычка ближе к вечеру выходить на берег реки, молиться и петь несколько песен из церемонии трубки Гром-Птицы. Она сказала Мастаки, что в своих ежедневных молитвах просила Солнце позволить ей оставаться одинокой женщиной до конца своих дней и открыть ей какой-нибудь способ служить своему народу.

С ранней весны наш фактор страдал от боли в ногах. Когда настали жаркие

«Коу-Айленд , 20 июля

Фрэнку Спирсону

Действующий фактору

Форт Бентон

Уважаемый господин:

Только что встретил здесь лодки новой конкурирующей компании из Сент-Луиса, которыми командует некий Анри Латур, отъявленный негодяй. Он построит форт рядом с нашим. Не оказывайте ему никаких одолжений, не имейте с ним никаких дел. Разорите его, даже если для этого вам придется продавать намного дешевле. Боже! Если бы я не страдал так ужасно, я бы повернул назад прямо сейчас, вместо того, чтобы посылать вам это письмо. Выдайте предъявителю товара на стоимость десяти шкур.

Ваш покорный слуга

ЭНДРЮ ДОУСОН.»

Я созвал работников, и когда прочитал им записку, они очень взволновались. Несколько из них заявили, что знали Анри Латура, когда несколько лет назад он был служащим в нашей фактории в форте Пьер. Он был очень красивым мужчиной, умеющим красиво говорить, но при этом очень хитрым и сущим дьяволом по отношению к женщинам. Он их просто очаровывал, и они не могли перед ним устоять. Именно из-за его романа с одной из них, женщиной самого фактора, он и потерял своё положение в компании. Все без исключения мужчины с энтузиазмом пообещали мне, что не будут иметь ничего общего с вновь прибывшими, и что они и их женщины сделают всё возможное, чтобы не допустить никакой торговли с ними.

Три дня спустя, вскоре после полудня, в поле зрения появились лодки конкурентов – одна килевая лодка длиной около шестидесяти футов и три плоскодонки длиной около тридцати футов; все они сидели глубоко в воде со своим тяжелым грузом, и их тянули целых сорок бурлаков. Вместе с рулевыми и матросами, вся их команда насчитывала более шестидесяти человек. На палубе килевой лодки стояли четыре лошади и два разобранных фургона.

Мужчины, женщины и дети, мы все стояли у самых стен форта, наблюдая за приближающимися лодками. Они прошли дальше, один, а затем другой экипаж затянули свои непривычные песни французских гребцов, и так они отправились дальше, все, кроме последней плоскодонки, которая подошла и привязалась к швартовочному столбу нашей пристани. Затем двое бурлаков добрались до неё вброд и перенесли на берег высокого стройного мужчину, одетого в великолепно расшитую бисером рубашку из оленьей кожи, брюки и мокасины, а также широкополую шляпу с длинным белым страусиным пером; и когда они высадили его на берег, и он направился к нам, работники закричали:

–Это он, Латур,le beau[7]Латур!

Я слышал, как женщины говорили друг другу:

– Какой красивый мужчина! Как он красиво одет! Посмотрите на его перо: это настоящий вождь!

Я не хотел приветствовать этого человека или принимать его в форте, поэтому вышел вперед и встретился с ним. Он снял шляпу, изящно взмахнув ею, с учтивым поклоном, и я почувствовал себя обязанным пожать его протянутую руку.

–Bonjour , mon ami[8], – сказал он, и продолжил по-английски: – Я встретил вашего начальника там, внизу, в местечке Коу-Айленд, и он сказал мне о вас. Вы мистер Фрэнк Спирсон? Да? Ну, а я Анри Латур, из новой компании Сент-Луиса, Западной Мехоторговой компании. Мы надеемся получить небольшую долю в торговле здесь, в верховьях, и иметь добрососедские отношения с вашей компанией. Эта большая долина – ведь вы не делали на нее заявку – как я полагаю, собственность дяди Сэма?

– Согласно договору, который был заключен с племенами черноногих в прошлом году, им принадлежит вся страна от канадской границы на юг до реки Йеллоустоун. Мы не претендуем на владение этой долиной, – ответил я.

– Ах! Всего-то. И договор предусматривает, что белые могут прокладывать дороги, и ставить на них станции. Ну, так я построю выше вас, в верхнем конце долины. Давайте станем настоящими друзьями. Приходите почаще, покурить и поговорить.

– Теперь, когда наш фактор в отъезде, я вынужден не отлучаться от форта, – коротко ответил я.

– Ах! Что ж, тогда я спущусь, чтобы навестить вас, – сказал он.

И с улыбкой попрощавшись, с еще одним грациозным поклоном и взмахом шляпой с пером, он повернулся и бодро зашагал обратно к пристани, где его подняли на борт лодки. Немного позже все четыре судна причалили к берегу реки, в полумиле над нами.

Работникам не терпелось узнать, что я думаю оle beauЛатуре. Я ответил, что, хотя он и был главой этой новой конкурирующей компании, которую мы должны были уничтожить, все же я был совершенно очарован его внешностью, его гладким, красивым лицом, мягкими, волнистыми черными волосами и добрыми, блестящими, большими карими глазами. Он казался – пусть манеры его выглядели несколько напыщенными – настоящим мужчиной.

– О, да! Такие глаза! Такой красивый! Такой добрый! Что до меня, то я его знаю, я знаю, что они скрывают: дьявольское сердце, в чем вы скоро убедитесь, – воскликнул старый Амиотт, служивший одно время в форте Пьер.

Латур сразу же отправил большую группу своих людей вверх по реке рубить и сплавлять бревна для своего форта, и через три недели его стены начали выделяться на желтой, покрытой сухой травой долине. Наши работники часто общались с представителями конкурентов и держали меня в курсе масштабов и хода работ.

Форт должен был быть площадью в девяносто квадратных футов, одноэтажным, с торговым помещением, складом и жилыми помещениями, и лодки доставили прекрасный набор товаров, которыми можно было его загрузить. Как подозревалось, в нескольких тюках в трюме килевой лодки содержались контрабандные товары – несколько пятигаллонных жестянок крепкого алкоголя. Эти последние сведения очень меня встревожили. Правительство запретило ввоз спиртных напитков на индейскую территорию, и все суда, идущие вверх по реке, обыскивались на предмет их наличия. Если бы Латуру удалось провезти контрабандой некоторое количество спиртного, у него было бы огромное преимущество передо мной в нашем грядущем соперничестве за торговлю с племенами черноногих. Я решил не принимать приглашение Латура навестить его и стать с ним настоящими друзьями; не

– Исципит! (Войдите!) – крикнул я в ответ на стук. Дверь распахнулась, и там был он в своем великолепном одеянии из оленьей кожи и шляпе с пером, на боку у него болталась шпага с золотой рукоятью, за поясом торчали два пистолета в серебряной оправе. Его платье оскорбляло мои глаза; оно не подходило для этих мест. Ни один агент, служащий или работник нашей компании никогда так не одевался. Но это произвело впечатление на Мастаки, которая уставилась на него со своего места слева от камина:

– Пюцикит 'суапи отсуток'в! Нитапина, ахмак! – воскликнула она. Это означало: – Как прекрасна его одежда! Он настоящий вождь!

Он вошел в комнату, взмахнув шляпой и приветствовав меня: «Bonjour, mon ami». Я встал, чувствуя себя обязанным вежливо поприветствовать его. Я жестом пригласил его сесть рядом со мной на скамью перед камином. Но он прошел к Мастаки, поклонился ей, протягивая руку, и, когда она взяла ее, он вопросительно посмотрел на меня, и я сказал:

– Мастаки, моя женщина.

– Здравствуйте, Мастаки. Я очень рад с вами познакомиться, – сказал он.

Как будто она могла его понять! И тогда, отвернувшись от нее, он впервые увидел Женщину солнца, сидящую по другую сторону от камина, света которого все же хватало, чтобы показать ее удивительную красоту. Он резко прервался, уставился на нее и воскликнул:

– Боже! Какая красивая женщина! Кто она?

Я совершенно не хотел этого объяснять.

– Это Женщина Солнца, сестра моей женщины, – холодно ответил я.

Улыбаясь, грациозно кланяясь и нетерпеливо протягивая руку, он шагнул к ней.

Она встала, спрятав руки за спиной, на мгновение пристально посмотрела ему в глаза, затем отвернулась от него и, пересекая комнату медленными и легкими шагами, скрылась за занавесками, которые отгораживали ее угол.

И при этом мужчина глубоко вздохнул, подошел, опустился рядом со мной и воскликнул:

– Первый раз женщина – белая или краснокожая – повернулась ко мне спиной! Какая она красавица! Самая красивая, с самой прекрасной фигурой женщина, которую я когда-либо видел! Что она хотела сказать,mon ami, поступив так со мной?

Я рассказал ему, кратко как только мог, о желании девушки всегда оставаться незамужней, девственной благодетельницей своего народа; её мечте и её твердой вере в своём предназначении; её постоянном страхе того, что увидит в руках мужчины знак, который позволит этому мужчине предъявить на неё права.

– Но она была создана для любви! – воскликнул он. – Ее налитая молодая грудь, ее красивые, мягкие, изогнутые губы, сами ее глаза являются доказательством страстной натуры, возможно, еще не пробудившийся. Но когда она пробудится…!

Я ничего на это не ответил. Он долго смотрел на огонь, нахмурившись, в глубокой задумчивости, потом вдруг спросил:

– Ты знаешь вещь из ее сна – вещь, чем бы она ни была, с помощью которой мужчина может заявить на нее права?

– Нет.

– Твоя женщина знает?

– Нет.

– Ее мать?

– Я сомневаюсь в этом. Я совершенно уверен в том, что только три человека знают, что было во сне: сама девушка, ее отец и Четыре Медведя. И, более того, никто иной никогда об этом не узнает. Поэтому, мистер Латур, Женщина Солнца останется одинокой девственницей, пока она жива.

Слегка улыбнувшись, мужчина ответил:

– Друг мой, ты ошибаешься: я, Анри Латур, я узнаю, что это был за сон, и эта красавица станет моей!

При этих словах я почувствовал, что взбешен. Я ненавидел этого человека, мне противно было слышать, как он называет меня «mon ami». Мне просто до боли хотелось сказать ему, чтобы он убирался и никогда больше не приходил в форт. Возможно, я бы так и сделал, если бы Мастаки не привлекла мое внимание. Улыбаясь, она принесла Латуру тарелку ягодного пеммикана, который приготовила в тот день. Он с радостью принял угощение, поставил тарелку себе на колени и на языке жестов, которым пользовался с удивительным мастерством, сказал ей, что любит пеммикан и что она была очень щедра, дав ему его так много. К тому времени я уже взял себя в руки. Я осознал, что открытый разрыв с ним никоим образом не помог бы нашей компании одолеть этих новых конкурентов, которых он создавал в стране, которая была нашей территорией для торговли. Он оставался с нами час или больше, рассказывая о своих приключениях во время плавания вверх по реке, о различных событиях в других местах, сопровождая свою речь языком жестов, чтобы Мастаки могла его понять. Некоторые из его рассказов ее очень позабавили. Рассказывая все это, он выжидающе поглядывал на занавески, за которыми укрылась Женщина Солнца. Наконец, потеряв всякую надежду на то, что он снова увидит ее этим вечером, он сказал мне, что ему придется вернуться в свое жилище, где не было женщин, а затем сказал Мастаки на языке жестов:

– Скажи своей сестре, что моё сердце умерло, потому что она не пожала мне руку. Скажи ей, что я думаю, что она очень хорошая, очень красивая; что я очень хочу, чтобы она была дружелюбна со мной.

– Я скажу ей. Мне стыдно, что она не поприветствовала тебя. Приходи ещё. Приходи скорее. Сестра будет дружелюбна с тобой, я знаю, – знаками сказала она.

И тогда Латур склонился над ее рукой, сказав мне:

–Au revoir , mon ami. Пожалуйста, приходи и посмотри на пост, который я строю.

Не дожидаясь моего ответа, он ушел.

Женщина-Солнце услышала, как за ним закрылась дверь, и вернулась на свое место у камина, как раз в тот момент, когда я говорил Мастаки:

– Если бы ты понимала язык белых, если бы ты знала, что сказал мне этот человек, ты бы не угостила его пеммиканом и не пригласила бы его прийти снова.

Она ничего не ответила на это и, повернувшись к Женщине Солнца, спросила:

– А ты, сестра, почему ты оскорбила этого милого, доброго человека?

– Я не могла вынести, как он смотрел на меня; его взгляда, который выдавал его злое сердце; когда он протянул руку, я вся задрожала, – ответила она.

– Да. И ты не просто задрожишь, если он сделает то, что, как он сказал мне, он обязательно сделает. Он говорит, что собирается узнать, что это такое, тот знак из твоего видения, с помощью которого можно претендовать на тебя, и с его помощью сделать тебя своей женщиной, – сказал

– Нет! Он этого не говорил! – воскликнула Мастаки.

– Именно так!

– Он не сможет забрать её. Солнце не даёт белым вещих видений.

– Ты знаешь, что это не так. Ты же знаешь, что у Поднимающегося Волка часто бывают видения, – сказала ей Женщина Солнца, и они уставились друг на друга; глаза Женщины Солнца расширились от страха.

– Теперь, сестра, успокойся, и будь благоразумна, – сказал я ей. – Ты хорошо знаешь, что Солнце не раскроет плохому человеку секрет твоего видения, а этот новичок-торговец – очень плохой человек. К тому же он не думает о том, чтобы узнать, что это за знак, через видение; он намеревается убедить кого-нибудь из тех, кому ты рассказала о своем видении, сказать ему об этом.

При этих словах обе девушки захлопали в ладоши и засмеялись, а Женщина Солнца воскликнула:

– Тогда я в безопасности от него! Мой отец, Четыре Медведя, никогда, никогда никому не расскажет о том, что было между Вышним и мной!

– Твоя мать, она разве не знает о твоем видении? – спросил я.

– Нет. Она даже никогда не просила меня рассказать ей об этом, – ответила она.

– Сестра, этот торговец, этот Большое Перо, будем так его называть, должен быть хорошо наказан за свое подлое намерение, – сказала Мастаки. – Пойдем, выйдем на улицу; мне нужно кое-что тебе предложить.

– Скажи это здесь, – предложил я.

Она подошла и поцеловала меня:

– Нет, ты не должен знать об этом сейчас. Но ты узнаешь, да, ты увидишь, что мы сделаем с этим человеком! Ты увидишь, как мы заплатим ему за его подлость!

– Они вышли на веранду, и я услышал приглушенный ропот их голосов; настойчивый голос Мастаки и протестующий голос ее сестры. Когда они вошли, Мастаки широко улыбалась, и я понял, что она добилась успеха в этом споре. Но выражение лица ее сестры, которое я мельком увидел, когда она направилась прямиком в свой занавешенный угол, было не слишком радостным.

– Тебе лучше сказать мне, что ты такое придумала, – сказал я Мастаки.

Ее ответом был шаловливо высунутый маленький красный язычок.

Глава IV

«Не мистер Мартин – просто Исин’утойи»

Вечером следующего дня, после неоднократных уходов и возвращений, Мастаки пританцовывала перед нами, хлопая в ладоши и напевая:

– Он идёт! Он приближается! Я была уверена, что он так и сделает!

– Кто идёт? – спросил я.

– Этот Большое Перо, конечно же! После того, как он однажды увидел сестру, неужели ты думаешь, что он мог бы провести день, не увидев её снова?

– Ну и?

– Просто смотри, и все увидишь.

Женщина Солнца вскочила со своего места у камина и уставилась на нее широко раскрытыми глазами.

– Я не могу этого сделать! Я не могу! Я не могу! Я ухожу! – воскликнула она, направляясь к своему занавешенному углу.

Мастаки схватила ее:

– Ты можешь, ты должна! Ты обещала, что сделаешь это! – ответила она.

Как раз в этот момент раздался стук в дверь, и, когда Латур вошел, Женщина Солнца снова опустилась на табурет из сыромятной кожи бизона.

–Ah, mon ami! Bonjour!– сказал он мне. И, поклонившись женщинам, знаками добавил: – Прекрасные двое, при виде вас мое сердце радуется.

– Хорошо! Мы рады вас видеть. Садитесь сюда, – знаками ответила Мастаки и указала на стул прямо напротив очага от Женщины Солнца.

– Да, – сказал он и, пожав руку Мастаки, шагнул к Женщине Солнца и низко поклонился ей, протянув руку.

Робко, съежившись, она подняла руку, он схватил ее и погладил и, когда больше не мог её держать, вернулся к своему месту и знаками сказал ей:

– Твоя маленькая ручка, такая красивая и гладкая, я так её люблю. В скором времени, которое непременно настанет, я хочу, чтобы ты позволила мне стать опорой для этой руки.

Женщина Солнца ничего на это не ответила; её щеки покраснели, она опустила глаза и устремила взгляд на пол. Но Мастаки, лучезарно улыбаясь, знаками сказала ему:

– Пусть сердце твое будет храбрым. Ты такой красивый, твоя одежда такая красивая, ты настоящий вождь, и ты всегда должен поступать с женщинами по своему желанию.

От такого комплимента тот прямо раздулся; он одарил Мастаки довольной широкой улыбкой и, повернувшись, сказал мне:

– Я не собирался приезжать сюда этим вечером, но решил прогуляться верхом и увидел военный отряд на другом берегу, у порогов Тетон, поэтому пришел предупредить вас, чтобы вы внимательно следили за своими лошадьми.

– В загоне они в достаточной безопасности, а днем за ними хорошо следят: у военного отряда нет никаких шансов до них добраться, – ответил я достаточно коротко.

Он знал, что я не верю в то, что он видел военный отряд, но ни в малейшей степени не обескураженный моей холодностью к нему, сразу же начал рассказывать нам – словами и на языке жестов – о стычке, в которой принимал участие прошлым летом. Во время охоты на бизонов с небольшим отрядом сиу на них внезапно напал очень большой военный отряд Ворон, и в отчаянной и успешной обороне, которую они выдержали, он сам убил пятерых врагов. Правда это или нет, но он рассказал эту историю так живо, что вызвал у меня интерес, и Мастаки и Женщина Солнца, затаив дыхание, смотрели за его изящными движениями рук, пока он её пересказывал.

Как только он закончил свой рассказ, а Мастаки попросила еще один, Лопес, воротный сторож, подошел спросить, должен ли он впустить группу торговцев из лагеря пикуни. Я сказал ему впустить их и попросить повара приготовить им небольшое угощение. Несколько минут спустя дверь снова открылась, и о чудо! Там стоял Отскина, тень себя прежнего, от которого остались лишь кожа и кости, с глазами, большими, как две луны на его исхудавшем лице. При виде его женщины закричали от страха; он же, стоя в дверях, смотрел только на Женщину Солнца, поглощая ее своим горящим, настойчивым взглядом, когда поднес к своей груди руку, с которой свисал кожаный ремешок, завязанный на шее шкурки белой ласки. Медленно он протянул его к ней в своей вытянутой длинной тонкой руке, и держал так целую минуту. Она бросила на это лишь мимолетный взгляд и уставилась на его лицо; ее большие глаза были бесстрастны, как камни. Его худощавая фигура начала оседать; его рука безвольно опустилась; он склонил голову, глубоко вздохнул и пробормотал так тихо, что мы едва могли его расслышать:

– Не это! Не это!

– Входи, друг. Садись здесь, рядом со мной, – сказал я ему.

Словно во сне, он подошел

– Священная! На утесе реки Двух Талисманов я постился восемь дней и ночей, молясь, сама знаешь, о чем, и не получил ответа. Затем я отправился на вершину горы Вождь, и там, постясь и молясь, на шестой день получил видение. Я видел человека, который нес нечто похожее на это. Ты не можешь это принять?

Медленно покачав головой, глядя ему прямо в глаза, Женщина Солнца ответила:

– Это не вещь из моего видения.

– Ах! – вздохнул он, опускаясь обратно на скамью. – Я знаю, что ты говоришь правду: те, кто находится под властью Вышнего, не могут лгать. Мой тяжелый, очень тяжелый пост был напрасным. Но я не сдамся. Я стану поститься снова; и конечно же, Солнце когда-нибудь сжалится надо мной.

– Так, так! Кто этот парень? Что все это значит? – спросил меня Латур.

– Это – Отскина, один из многих, кто хочет Женщину Солнца. Он постился, молясь о том, чтобы ему было послано видение того, с помощью чего на нее можно было бы претендовать.

– Ах, ха! Не о том он мечтает! Бедный дурачок!

И с этими словами он знаками сказал Женщине Солнца:

– Я, только я, дам тебе то, что ты видела в своем видении. Ты будешь моей женщиной.

Девушка быстро отвернулась от него. Отскина уставился на него с внезапной ненавистью. Мастаки с обаятельной улыбкой знаками сказала ему:

– Ты красивый мужчина, она красивая женщина, как бы все люди смотрели на то, что вы вместе!

– Маленькая чертовка! – сказал я себе. – Что белые женщины, что краснокожие, как же они похожи, как им нравится играть с мужскими страстями!

– Принеси Отскине, который так устал, немного еды и питья, – сказал я ей.

Она поставила перед ним тарелку с вареным мясом и чашку чая, а затем, повернувшись к Латуру, жестами сказала, что хочет, чтобы он рассказал нам еще одну историю.

– Да, – ответил он и жестами сказал Женщине Солнца: – Ну, красавица, что это будет за история?

Она ничего ему не ответила.

– Расскажи нам о женщинах племени сиу, тех, которых ты любил, – знаками сказала Мастаки.

– Я никогда не любил женщину, пока сейчас не полюбил твою сестру, – сразу знаками ответил он, бросив быстрый косой взгляд на Отскину, чтобы посмотреть, как тот это воспринял, и злобно улыбнулся в ответ на полный ненависти взгляд мужчины.

Отскина уловил эту улыбку, и это было больше, чем он мог вынести. Он вскочил на ноги, крича и знаками говоря Латуру:

– Ты! Собачья морда! Услышь то, что я тебе говорю: она, Женщина Солнца, никогда не будет твоей женщиной!

И с этими словами он повернулся, прошествовал через комнату и вышел за дверь. Одновременно Женщина-Солнце бесшумно и быстро скрылась в своем занавешенном углу.

Отведя взгляд от удаляющегося Отскины, Латур повернулся, чтобы посмотреть на неё; но она исчезла.

– Ну, ну! – воскликнул он.

– Ты вполне можешь так говорить! – сказал я ему. – Ты создаёшь здесь много проблем.

– Похоже на то, – легко согласился он. – Ну что ж, я приду снова, в более удобное время. Приходи ко мне и бери с собой свою Мастаки и ее сестру.Mon ami, au revoir.

В тот момент, когда дверь за ним закрылась, Женщина Солнца вышла и сердито посмотрела на Мастаки:

– Ты видела, как он вёл себя со мной, этот торговец; ты видела, как он вцепился в мою руку; ты видела, какие знаки он мне делал! Никогда, никогда больше я не буду сидеть здесь, когда он придет! – крикнула она.

– Ха! Я просто думала, что мы могли бы немного над ним посмеяться, и так бы и было, если бы этот Отскина тоже не пришел.

– Мне такое веселье не по вкусу.

– И мне тоже, Мастаки; у нас больше подобного не будет, – сказал я.

– Ну, как скажете, дети мои, – со смехом ответила она.

Я спустился в комнаты для индейцев, чтобы навестить торговый отряд – пару дюжин мужчин и их женщин, которые принесли несколькими больших связок бобровых шкур и несколько прекрасных бизоньих шкур, добытых прошлой зимой. Отскина сидел один в углу комнаты, с очень серьезным лицом, не обращая внимания на разговоры и веселье других. Я курил с мужчинами и слушал новости об их лагере. Когда, наконец, я покинул их, Отскина последовал за мной.

– Мисум'и Пита, – сказал он, – ты поступаешь неправильно по отношению к Женщине Солнца: ты не должна позволять этому вновь пришедшему торговцу ухаживать за ней.

– Тебе не нужно об этом беспокоиться: он ей не нравится, она его ненавидит, – ответил я.

– Возможно, сейчас это так, но потом все может измениться. Когда-то я знал такого мужчину, как он – такого красивого, обладающего такой странной властью над женщинами, что они не могли ему сопротивляться. Этот торговец не добьется здесь успеха: если когда-нибудь он заставит Женщину Солнце забыть о своем священном видении, то в моем колчане есть жаждущая крови стрела, которая напьется вволю.

– Эта стрела еще долго будет испытывать жажду; она от этой жажды умрет, – сказал я.

– Мы увидим то, что нам суждено увидеть. Мои два долгих поста сделали меня очень слабым; зима наступит раньше, чем я восстановлю свои силы. Но я не сдаюсь: когда наступит время новой травы, я снова уйду, буду поститься и молиться сам знаешь о чем.

Я поднялся наверх и передал женщинам, что сказал мне Отскина. Мастаки рассмеялась; она сказала, что такие безумные разговоры не стоят того, чтобы их слушать. Но другая восприняла это очень серьезно:

– Этот Большое Перо! Он никогда больше не прикоснется к моей руке! – воскликнула она. – Но другой, если бы Солнце благоволило к нему, то я хотела бы умереть! Почему, почему Солнце выбрало меня для того, чтобы сделать женщиной какого-то мужчины по своему выбору, меня, которая не хочет никакого мужчины, вообще никакого!

– Сестра! Не смей жаловаться! – отругала ее Мастаки. – Твои чувства, твои желания – отринь их! Ведь ты же знаешь, что Вышнее делает все для нашего блага!

– Я могу попросить его изменить свое мнение обо мне; позволить мне всегда оставаться такой, какая я сейчас, одинокой женщиной. Сейчас, больше, чем прежде, я буду молиться об этом, – ответила она, отвернувшись от нас и направляясь к своей лежанке.

Прошло три или четыре вечера, прежде чем Латур пришел снова. Каждый вечер Женщина Солнца настороженно прислушивалась, не постучит ли он в дверь, и

– Где этим вечером находится твоя свояченица?

– Там, – ответил я, указывая на ее угол.

– Ах! Она больна?

– Нет. Ты можешь и это узнать: она не хочет снова встречаться с тобой, – прямо сказал я ему.

Он улыбнулся, начал что-то говорить, передумал, а затем, через некоторое время, перешел к тому, что, как был уверен, он рано или поздно должен был мне предложить.

– Мистер Фрэнк Спирсон, – учтиво начал он, – вот вы, а вот я, и у каждого из нас есть запас товаров для торговли с племенами этой местности. Это огромный рынок, которого хватит для нас обоих. Давайте не будем из-за него резать друг другу глотки. С другой стороны, давайте установим одинаковые цены на наши товары, скажем, на пятьсот процентов выше их себестоимости, и таким образом каждый из нас получит весьма достойную прибыль.

– Простите! Мои инструкции не позволяют мне заключать с вами торговые соглашения.

– У вас нет спиртного. У меня есть немного, но если вы заключите со мной это соглашение, я обещаю, что не продам индейцам даже стакана.

– Извините. Приказ есть приказ. Я должен им подчиняться.

– Что ж, я не буду считать это как вашим последним словом. Я надеюсь, что позже вы всё же примете моё предложение, – сказал он, откладывая трубку и вставая, чтобы уйти.

Я ничего не ответил. В дверях он обернулся и знаками сказал Мастаки:

– Скажи своей прекрасной сестре, что у меня на сердце тяжело, что я не видел ее этим вечером.

Это у меня было тяжело на сердце. Я слишком хорошо знал силу спиртного в торговле с индейцами.

Если бы у Латура было его много, то следующей весной я бы смог отправить совсем немного мехов и шкур.

Я просидел у камина час или больше, размышляя о перспективах, не обращая внимания на разговоры женщин, и собирался лечь спать, когда вошел Поднимающийся Волк.

– Мисум'и Пита, глава конкурентов очень подружился с нашим кузнецом. Он только что покинул его комнату и отправился домой, – сказал он.

– Ну, и что с того? Они знали друг друга в форте Пьер…

– Это уже третий вечер, когда, навестив вас, он сразу же отправляется к Лопесу и надолго остается с ним. Ты не хуже меня знаешь, что начальство не должно иметь дел с работниками конкурирующей компании – это неприлично. Женщина Лопеса говорила моей женщине, что эти двое сидят, склонив головы друг к другу, и все шепчутся и шепчутся друг с другом. Мисум'и Пита, я уверен в том, я убежден, что они что-то замышляют против тебя.

– Пусть замышляют! Что меня беспокоит, так это то, что Латур только что сказал мне, что у него есть запас спиртного. Ты знаешь, что это значит для нас, если у него действительно оно есть и в большом количестве. Он предложил, что не станет его продавать, если я заключу с ним торговое соглашение о цене. Я не могу этого сделать: мне приказано назначать цены ниже, чтобы разорить его и его конкурирующую компанию.

– Неважно, как дешево ты станешь продавать; если у него много спиртного, он начнет крупную торговлю.

– Но почему – я часто задавался этим вопросом – индейцы так жаждут этого напитка?

– Он делает их очень счастливыми. Он дает им ощущение того, что они очень могущественны, способны совершать великие дела. Они верят, что это очень священная вода; поэтому они должны выпить ее столько, сколько могут достать.

– Да, так и есть. Они называют пьяногоах'ватси,то есть храбрый -

– Более того. Истинное значение этого слова – сила Солнца.

– Тогда неудивительно, что они с радостью заплатят любую цену, которую запросит торговец, – сказал я.

– Ну, Мисум'и Пита, что касается этих двоих, их долгих разговоров шепотом, я просто знаю, что они замышляют что-то зловещее. Разве ты не хочешь, чтобы я попытался узнать, что именно? И еще, сколько спиртного у этого Латура?

– Да. И как можно скорее, – ответил я.

Беспокоясь о перспективах нашей торговли, которая вскоре должна была начаться, в ту ночь я почти не спал. Я ненавидел обстоятельства, которые сделали меня главой фактории, заставив бороться с конкурентами, торгующими виски. И о чем были все эти вечерние разговоры шепотом в комнате кузнеца? Если бы он перекинулся на сторону конкурентов, то как, каким образом он мог бы создать нам серьезные проблемы? Должен ли я был забрать у него ключи, чтобы назначить какого-нибудь другого работника охранять ворота? Когда настал день, я решил пока ничего ему не говорить, но поручить Поднимающемуся Волку и его сыновьям внимательно следить за ним.

Ближе к вечеру того же дня, когда Мастаки и сестра готовили ваш простой ужин, мы услышали возбужденные голоса внизу во дворе, а затем Франсуа Монро открыл нашу дверь, крича:

– Лодка! Приближается лодка!

Мужчины, женщины и дети, мы все выбежали из форта на пристань, чтобы дождаться прибытия маленькой плоскодонки, которую тянули четыре бурлака, а в ней рулевого, гребца и одинокого пассажира. Наш фактор, в полном порядке и возвращается к вам, сказали мы, пока Поднимающийся Волк, после того как долго разглядывал лодку в свою подзорную трубу, объявил:

– Не он!

Кем же тогда он мог быть, этот важный человек, кем-то из нашей компании или из ненавистных конкурентов?

С нетерпением, затаив дыхание, мы наблюдали, как Поднимающийся Волк снова наводит на лодку свою длинную трубу.

– Ха! Угадайте, кто это! Но, нет, не догадаетесь! Я скажу вам – – и затем на языке черноногих закончил:

–Исин'утойи, ун'ок! (Мартин, собственной персоной.)

– О! О! Хорошо! Хорошо! – закричали работники и их женщины. А я сказал:

– Ты уверен, что это он? Дай мне твою трубу!

Мгновение спустя я приказал нескольким мужчинам бежать обратно в форт, поднять флаг и четыре раза выстрелить из пушек на ближнем бастионе. И так, под грохот больших пушек и радостные возгласы работников и их женщин, вернулся в форт Бентон Уолтер Рэймонд Мартин, в форт, который он помогал строить при факторе Калбертсоне. Сначала он был служащим в ее главном офисе в Сент-Луисе,

Я почувствовал немалое беспокойство, когда лодка приблизилась к нам. Были ли торговые помещения и склады в идеальном порядке? Очищен ли форт от всего мусора? В порядке ли мои бухгалтерские книги? И что мог бы я сделать, чтобы развлечь его? Ах! Для начала накормить его как следует.

– Мастаки, то, что приготовили вы с сестрой, недостаточно хорошо для этого вождя! Беги, беги скорее и приготовь нас настоящий пир! – крикнул я.

Она помчалась, как на крыльях.

– Добро пожаловать, мистер Мартин, – сказал я ему, едва он сошел на берег.

– Не мистер Мартин – просто Исин'утойи! – ответил он, пожимая мою руку.

При этом работники и их женщины стали выкрикивать это имя и столпились вокруг, чтобы пожать ему руку, и он отвечал на их приветствия на английском, французском и языке черноногих. А затем, прежде чем мы направились к форту, он произнес перед ними небольшую речь, в которой сказал, что более чем рад снова быть с ними, и что их фактор, мистер Доусон, передал им свои наилучшие пожелания. Его здоровье улучшалось, и он должен был вернуться в начале лета. Действительно, он прибудет на одном из пароходов компании, скорее всего, на «Парящем Орле».

– Но, нет! Невозможно! Месье! Там эти пороги Дофина, ни один пароход никогда их не преодолеет! – воскликнул Рондин.

По этому поводу разгорелся большой спор, когда работники тащились за нами с багажом новоприбывшего.

По дороге в форт он сказал мне:

– Это, конечно, пост конкурирующей компании Латура. Опасный и беспринципный человек этот Латур. За последнюю зиму, когда он заведовал нашими складами в форте Пьер, из них пропало мехов на сумму более шести тысяч долларов.

– Я так понял, что он попал в неприятности из-за женщин, – ответил я.

– Ему сказали, что это было причиной его увольнения, поскольку мы не смогли доказать его причастность к пропаже мехов; два свидетеля этого таинственным образом исчезли.

– Вы хотите сказать, что Латур убил их?

– Яговорютолько то, что они ушли из форта на охоту, и их больше никогда не видели.

– Я не могу сказать вам, как я рад, что вы прибыли. Может, я и хороший служащий, но для чего-то большего я не создан, – сказал я.

Он улыбнулся и спокойно ответил:

– Ну вот, теперь я здесь; мы сделаем все, что в наших силах, чтобы заставить мистера Латура пожалеть о том, что он организовал эту конкурирующую компанию.

– Вы, конечно, займете комнату фактора?

– Ни в коем случае. Семья Доусона останется в ней. Вы можете приспособить для меня нижнюю комнату в переднем бастионе, – ответил он, и я велел Роузу и Шампину немедленно этим заняться.

Мы поднялись наверх и зашли в мою комнату. Мастаки жарила у камина пару бизоньих языков. Она повернулась, подала Мартину руку и сказала ему:

– Приветствую тебя, великий вождь. Я готовлю для тебя настоящую еду.

– Это моя женщина, Мастаки, – объяснил я.

– Ах! Вы очень добры. Лучшая из всех настоящая еда – это бизоний язык. Как видишь, я не забыл, как говорить на вашем языке, жителей прерий, – сказал он ей.

И тогда Женщина Солнца, переодевшись в свое любимое платье, расшитое иглами дикобраза, вышла из своего занавешенного угла, и Мартин уставился на нее в полном изумлении; то же самое сделали Мастаки и я, когда, после минутного колебания, она направилась прямо к нему и, улыбаясь и ничего не боясь, протянула ему руку, не делая никаких попыток вырвать ее из его затянувшегося пожатия. Никогда еще я не видел такой красивой пары, как они, стоявшие там в отблесках камина, оба довольно высокие, гибкие, стройные; у нее был оливковый цвет кожи и волосы цвета бронзы, он был светловолос, голубоглаз, со здоровым румянцем на гладко выбритом лице; и лет ему было немногим более тридцати.

– Спирсон! Эта прекрасная девушка, кто она? – спросил он, прервав долгое молчание.

– Сестра моей женщины, Женщина Солнца, – ответил я на языке черноногих.

– Красивое имя для прекрасной молодой женщины, – сказал он ей, наконец, отпуская ее руку.

– Хотя ты все еще говоришь на нашем языке, ты забыл сестру и меня. Однажды ты подарил нам, каждой из нас, красную ткань для платья. Когда ты был на охоте, ты две ночи спал в нашем вигваме. Ты съел всю землянику, которую мы собрали для тебя, – сказала она ему.

– Ха! Так вы – дочери Одинокого Человека. Как же вы выросли за эти несколько зим, из стройных маленьких девочек превратившись в настоящих женщин, одна из которых имеет своего мужчину, а другая, я полагаю, скоро его получит.

– О, нет! Нет! Мне не нужен никакой мужчина! Никогда! Никогда! Я постоянно молюсь Солнцу, чтобы оно позволило мне навсегда остаться без мужчины.

– Она святая. Солнце приказало ей. Оно пошлет ей какого-нибудь мужчину, которого выберет само, – с гордостью сказала ему Мастаки.

Мартин бросил на нее озадаченный взгляд.

– Я не понимаю, – сказал он.

– Сестра расскажет тебе об этом, о своем чудесном видении.

– Не сейчас. Я сделаю это позже, – сказала Женщина Солнца, когда начала накрывать на стол.

Мартин кивнул, понимающе улыбаясь.

– Сны – видения, как называют их все примитивные люди – это начало, происхождение всех религий мира, включая христианство, – сказал он по-английски, и больше для себя, чем для меня.

– Именно так, – согласился я.

Для тех дней, до времен пароходов, у нас была замечательная трапеза: жареные бизоньи языки, разумеется, но к ним прилагалось и несколько редких деликатесов – пирожки с сиропом, вареная мамалыга и кофе с сахаром. Мы долго просидели за столом, разговаривая только на языке черноногих; Мартин был доволен, что все еще может свободно говорить на нем.

Он рассказал о своем путешествии вверх по реке, и о намерении компании следующим летом отправить к нам хотя бы один пароход. И он жадно слушал все, что мы с девушками могли рассказать ему о его старых друзьях, вождях и других людях из разных племен. Немного позже, вымыв и убрав посуду после ужина, девушки присоединились к нам у камина; Женщина Солнца направилась прямо к Мартину, села рядом с ним и сказала ему:

– Теперь, недавно вернувшийся к нам мудрый человек, я расскажу тебе о своем видении.

При этих словах мы с Мастаки уставились

– Хорошо. Я слушаю. Давайте послушаем об этом, – ответил Мартин.

Сначала она рассказала о своем огромном желании всегда оставаться одинокой женщиной, по-настоящему служить своему народу; затем рассказала о нашем прибытии в лагерь для участия в церемонии Оканаган; о её внезапном обмороке, короткой смерти, как она это назвала, в великой хижине; а затем живо рассказала о своём сне, опустив только описание знака, с помощью которого какой-нибудь мужчина мог бы заявить на нее права. Мартин серьезно, с интересом слушал это, время от времени задавая вопросы, и, когда она закончила, сказал ей, что это действительно было очень замечательное видение.

– Да. Но это сделало меня очень, очень несчастной, – печально воскликнула она.

Тот вечер был очень теплым. Маленькое пламя в камине было для света, а не для тепла. Через открытую дверь врывался прохладный ночной воздух, насыщенный запахом высоких, покрытых шалфеем равнин; звучала мелодия песни лодочников, которая пересекла моря во времена Людовика XV; болтовня и смех счастливых женщин и детей пикуни. И из нас четверых я один услышал слабый звук шагов обутых в мокасины ног и увидел Латура, во всем великолепии его одежды и оружия, стоявшего снаружи совсем рядом с дверью; его глаза горели голубым огнем, когда он свирепо смотрел на Мартина и Женщину Солнца. Я снова посмотрел на них; она еще ближе повернулась к нему, коснулась ладонью его руки и сказала:

– О, мудрый вождь, вот что я хочу спросить: как ты думаешь, Солнце когда-нибудь прислушается к моим молитвам, моим постоянным мольбам к нему взять назад то, что он оно мне сказало, и позволить мне остаться одинокой женщиной столько, сколько я буду жить?

– Раз уж никто пока не заявил на вас права, то я думаю, что оно уже это сделало, – с улыбкой ответил он.

– Нет, не сделало. С той ночи у меня не было от него ни одного видения, поэтому я должна продолжать молиться…

И тут, увидев Латура, она обеими руками схватила Мартина за руку, воскликнув:

– Этот Ужасные Глаза, я боюсь его!

Слегка постучавшись по дверному косяку, Латур вошел, кланяясь, и с улыбкой сказал:

– А! Месье Мартин, добрый вечер!

Мартин встала, казалось, не замечая его протянутой руки, и холодно ответил:

– Здравствуйте, мистер Латур.

Но Латур смотрел только на Женщину Солнца, которой знаками сказал:

– Прекрасная женщина, мое сердце радуется, что я снова вижу тебя.

Девушка поднялась и стояла рядом с Мартином. Она придвинулась к нему ближе, словно ища защиты, не отвечая на знаки Латура – просто холодно уставившись на него. Молчание стало для меня неловким, и я нарушил его, предложив Латуру стул. Когда он принял это предложение, Женщина Солнца повернулась, медленно пересекла комнату и исчезла за своими занавесками.

– Что ж, мистер Мартин, прошло много времени с тех пор, как мы в последний раз сидели вместе у камина, – сказал Латур.

– Ни разу с тех пор, как ты покинул форт Пьер.

– А! Ну да. И теперь ты нашел меня здесь, с моим предприятием. Мистер Спирсон рассказал тебе о торговом соглашении, которое я ему предложил? Нет? Ну так вот оно, – сказал он и подробно повторил его, и, закончив говорить, испытующе посмотрел на Мартина.

– Пирсон был прав, отклонив ваше предложение; мы не будем заключать с вами никакого торгового соглашения, – решительно сказал он.

– Но подумай о том, какое у меня перед тобой преимущество с моим запасом спиртного!

– Если бы даже у тебя было его десять тысяч галлонов, мой ответ был бы таким же.

– Ах! Значит, между нами будет война! Хорошо! Ты об этом пожалеешь! – сердито воскликнул Латур. И, повернувшись затем к Мастаки, знаками сказал: – Скажи своей сестре, что прошлой ночью у меня было видение. Солнце сказало, что скоро отдаст её мне.

И с этими словами он нахлобучил шляпу на голову и быстро направился к двери, внезапно повернулся и сказал Мартину:

– Тебе не стоит думать, что эта девушка будет твоей! Я, я, Анри Латур, я собираюсь получить ее!

И с этими словами он ушел.

Глава V

Латур отправляется на поиски

– Ну, ну! Этот человек, должно быть, сумасшедший! Как он мог подумать, что я хочу эту девушку! Я, который ничего не хочет! Да ведь для меня главной причиной уехать из Сент-Луиса было желание увеличить дистанцию между его прекрасными девушками и мной – во всяком случае, с одной из них, – воскликнул Мартин, когда мы услышали последние глухие шаги Латура, спускающегося по лестнице с веранды.

– Я рад, что он выложил карты на стол; больше он не заявится сюда, чтобы кланяться и расхаживать тут с важным видом, называя меня«mon ami». Его отношение к женщинам вызывает у меня отвращение, – сказал я.

– Что он сказал, этот плохой? – спросила Мастаки.

– Только то, что знаками сказал тебе! – ответил я.

– Сестра, что он сказал? – спросила Женщина Солнца, раздвигая занавески и подходя к нам.

– Он сказал, что в его последнем ночном видении Солнце сказало ему, что скоро он получит тебя.

– Ах! – охнула она, ее глаза расширились от внезапного страха.

– Он солгал, у него не было видения, – сказал Мартин.

– И он никогда больше сюда не придет, – сказал я.

– И ты можешь быть уверена, что доброе, великодушное Солнце никогда не выберет такого плохого человека, как он, чтобы он стал твоим мужчиной, – сказала ей Мастаки.

Так, все вместе мы успокоили ее страхи, касающиеся этого человека.

Немного позже, когда Мартин ушел ночевать, Мастаки сказала своей сестре:

– Ты изменилась. Ты, которая никогда не подошла бы ни к одному мужчине, ты села рядом с нашим новым вождем, и даже положила свою руку на его. Неужели за тот единственный вечер, что он был здесь, ты уже полюбила его?

– О, ты не понимаешь. Конечно же, я его не люблю. Он мне нравится, потому что он похож на Солнце, разве что он не сияет, как Вышнее. Цветом кожи, волос, таких голубых глазам они совершенно похожи. И, увидев его, сразу понимаешь, что Исин'утой – очень добрый, очень мудрый, такой человек, которому можно доверять во всех отношениях.

На это Мастаки бросила на сестру понимающий взгляд, но она этого не заметила. Немного позже, когда девушка вышла на минутку, она сказала мне:

– Уже за это короткое время,

– И сама этого не понимает. А ему не нужна никакая женщина. Он сказал мне, что покинул свой дом, чтобы сбежать от одной из них.

– Бедная сестра! Я бы хотела, чтобы у неё никогда не было этого видения, – вздохнула Мастаки.

На следующий день, в день начала нашей торговой войны с конкурентами, мы с Мартином получили наши счета на товары, и готовились снизить цены на некоторые товары, так чтобы они стали чуть выше себестоимости, когда появился Поднимающийся Волк и сказал, что у него для нас есть отличные новости: большой запас спиртных напитков Латура составлял всего два ящика, двадцать галлонов крепкого спирта. Безусловно, это было всё. Накануне товары из его килевой лодки были перевезены в его торговый зал и на склад – все, кроме двух ящиков, которые он сам достал из больших тюков с одеялами, где они были спрятаны, и отнес в свою комнату, которую никогда не оставлял незапертой.

– Хорошие новости, отличные новости, если это правда, – сказал Мартин.

– Я узнал об этом от одного из его партнёров, который мой хороший друг, чьим словам всегда можно верить. Мы встретились еще в долине. Он собирался на Тетон за дровами и с радостью рассказал мне всё, о чём я его спрашивал. Он ненавидит своего начальника; он говорит, что тот самый подлый человек, который когда-либо поднимался по Миссури.

Мы рассмеялись

– Так значит Латур, имея всего двадцать галлонов спиртного, пытался обманом добиться от нас торгового соглашения, – сказал я.

– Мы установим цены на товары на пятьдесят процентов выше себестоимости, – сказал Мартин.

– Да больше! Больше! По крайней мере, на семьдесят пять процентов. Разве пикуни не наши родичи, а другие племена – не наши друзья? Но, да. Предоставьте мне настроить их против конкурентов, – вмешался Поднимающийся Волк.

Так мы и оценили свой товар.

Племена всё ещё находились далеко на равнинах, мужчины всячески берегли своих охотничьих скакунов, убивая бизонов не больше, чем нужно было для пропитания, и с нетерпением ожидая ноября, когда мех бизонов будет самым лучшим, полностью отросшим и темным, и они смогут начать убивать их во множестве ради шкур, чтобы обменять их на товары белых. Время от времени небольшие отряды прибывали из разных лагерей, принося несколько шкур из прошлогодней добычи или свежедобытые бобровые шкуры для обмена, а иногда военный отряд останавливался у нас на ночь. Некоторые воины развлекали нас красочными рассказами о своих набегах на вражеские племена. Отряд пикуни, который отсутствовал целый год и три месяца, вернулся с более чем тремя сотнями прекрасных лошадей, которых они забрали из поселения испанцев, в «стране вечного лета», где на равнинах росло множество разных кактусов, где не было бизонов, а индейцы жили в домах из камня и глины, которые они построили на скалах, и в пропитании зависели от своих посевов кукурузы.

– Что? У них нет ни лошадей, ни вигвамов, ни бизонов? Они не могут кочевать и разбивать лагерь у одного прекрасного ручья, а потом у другого? О, какая же у них никчемная жизнь! – восклицали женщины работников.

Пока было свободное время, мы с Мартином часто ходили на охоту, Мастаки и ее сестра иногда сопровождали нас. Мартин обедал с нами и по большей части проводил вечера в наших покоях, Женщина Солнца продолжала дружески к нему относиться, развлекая его историями о героях и религиозными преданиями её народа, которые рассказывала с замечательной живостью. Только в такие моменты она забывала о своей беде, о своем постоянном страхе, что скоро появится какой-нибудь мужчина и вручит ей священный знак из её видения. Она ежедневно выходила на берег реки, чтобы молить Солнце позволить ей остаться одинокой. Она сделала удивительно красивые, вышитые иглами дикобраза мешочки с талисманами, которые бросала в ручей в качестве жертвоприношения ужасным и могущественным подводным людям, умоляя их использовать свое влияние на Вышнего, дабы то снизошло к её мольбам. И она упросила Мастаки прокатиться с ней верхом до ближайшего леса – нескольким хлопковым деревьям в самом нижнем конце долины, чтобы привязать к их ветвям свои подношения самому Солнцу и молить его дать ей видение, в котором оно заверило бы её, что позволит ей всегда оставаться одинокой женщиной.

Латур, конечно, больше не навещал нас, но его и наши работники навещали друг друга, и Поднимающийся Волк, хотя сам он никогда не бывал в верхнем форте, сообщил, что, когда Лопес ходил туда, он разговаривал только с Латуром; эти двое оставались в комнате последнего по часу, и Лопес потом демонстрировал убедительные доказательства того, что их встречи проходили не на сухую. Мы также узнали, что Латур просил одного за другим нескольких наших работников покинуть нас и стать его переводчиком, причём за гораздо более высокую плату, чем они получали у нас. Все они, как один, отказались нас покидать.

– Но этот Лопес, они с ним такие дружки, а он, похоже, не хочет, чтобы он был переводчиком, – сказал Поднимающийся Волк. – Нет. Этот Латур хочет, чтобы Лопес остался здесь. Господа, чего ради? Ради чего-то очень плохого, я уверен. Я бы советовал вам сказать этому испанцу, чтобы он убирался из этого форта и никогда в него не возвращался.

Вскоре после того, как Поднимающийся Волк принес нам эти сведения, небольшой торговый отряд черноногих рассказал нам о прибытии в их лагерь белого человека из Маунтин-Хауса, фактории компании Гудзонова Залива в Саскачеване. Он украл на фактории пять лошадей, несколько ружей и седел, и в сопровождении своей женщины, кри, ускользнул от преследователей и благополучно прибыл на нашу сторону границы. Индейцы прозвали его Пятнистое Лицо из-за красного родимого пятна. Несколько дней спустя Поднимающийся Волк сообщил нам, что этот человек появился в форте наших конкурентов, и Латур нанял его в качестве переводчика, поскольку тот свободно говорил на языке черноногих.

– Это трое сейчас ведут секретные переговоры в форте конкурентов, – сказал нам немного позже Поднимающийся Волк. – Это Латур, Пятнистое Лицо и наш кузнец. Я уверен, что они замышляют против нас что-то очень плохое. Прошлым вечером, когда Лопес пришел домой, его женщина спросила его:

– Почему ты так часто ходишь в гости к вождю верхнего форта? О чем вы двое, а теперь и этот новичок, Пятнистое Лицо, шепчетесь в комнате вождя?

– Откуда ты знаешь, что мы разговариваем шёпотом? – спросил он.

– Есть те, кто прижимал свои уши к стене этой комнаты и еле слышал сви-сви-сви ваших голосов, – ответила она.

– Песьи морды! Проныры, которым все надо

А потом он рассмеялся, как-то злобно, и сказал:

– Женщина, тебя не касается, о чем мы говорим, но я скажу тебе вот что: кое-что должно произойти; здесь, в этом форте, есть те, кого ждет большой сюрприз!

Прошлым вечером он был изрядно пьян. Этим утром, когда он проснулся, то потер голову и застонал, попросил воды, напился вволю и спросил свою женщину:

– Что я тебе сказал, когда пришел домой? Ха! Я помню это! Женщина, если ты скажешь кому-то о том, что я сказал, я убью тебя!

Господа, Лопес очень плохо обращается со своей женщиной; безо всяких причин он часто бьёт её, так что она падает. Поэтому она ненавидит его, стремится освободиться от него и рассказывает мне всё, что он говорит. И теперь, когда вы точно знаете, что он замышляет вместе с Латуром что-то нехорошее, я снова советую вам сказать ему, чтобы он уходил, и уходил один. Моя женщина и я позаботимся о его женщине, пока она не сможет безопасно вернуться к своему народу.

– Если он действительно намеревается каким-то образом нам навредить, будет лучше оставить его здесь, где сможем присматривать за ним, – ответил я.

– Тогда, по крайней мере, забери у него ключи и назначь другого, возможно, одного из моих сыновей, охранять ворота, – настаивал Поднимающийся Волк.

– Нет. Мы позволим ему оставить ключи. Вы знаете, я сплю в бастионе, а я сплю чутко, – решил Мартин.

Пожав плечами, Поднимающийся Волк повернулся и вышел.

В это время пикуни стояли лагерем в устье реки Верхушек Скал – Солнечной реки – в сорока милях выше нас. Однажды вечером, примерно через неделю после нашего разговора с Поднимающимся Волком, Латур и Пятнистое Лицо въехали в этот лагерь; последний вёл хорошо нагруженную вьючную лошадь и спросил, где находится вигвам Большого Озера, главного вождя племени. Вскоре они спешились перед ним, но вождь, как это было принято, не вышел поприветствовать собрата-вождя – в данном случае Латура – и, после недолгой неловкой паузы Пятнистое Лицо вошел в вигвам. Большое Озеро, который сидел на своей лежанке в задней части вигвама и спокойно курил, не поздоровался и просто вопросительно посмотрел на него.

– О, вождь, – сказал Пятнистое Лицо, – прямо у входа находится Большое Перо, новый вождь торговцев, который построил форт рядом с фортом Больших Ножей. Мы пришли навестить тебя и твоих людей и хотели бы остановиться на ночь в твоем вигваме.

Задумчиво покурив некоторое время, Большое Озеро ответил:

– Я не знаю этого Большого Пера, но я точно знаю, что он в плохой компании. Ни один человек, который крадет у своего собственного народа, который предает его доверие к нему, не будет желанным гостем в моем вигваме. Однако я не могу отказать в крове и еде никому, кто в него войдет, каким бы плохим он ни был. Ты можешь сказать своему вождю, чтобы он приходил. Мои женщины внесут ваши вещи, мои дети позаботятся о ваших лошадях.

Ничуть не смущенный обвинениями вождя, Пятнистое Лицо позвал Латура, и тот вошел, кланяясь и улыбаясь, и начал обходить очаг, чтобы пожать руку вождю. Последний, однако, холодно сделал ему знак сесть на лежанку слева от него, что он и сделал, и сказал вождю (Пятнистое Лицо переводил), что он устал от своей долгой поездки и рад отдохнуть в этом удобном вигваме.

Женщины начали приносить одежду Латура, седла и поклажу с вьючных лошадей, постельные принадлежности, коробку табака и бочонок объемом в галлон, который они очень аккуратно поставили рядом с ним – разумеется там был крепкий спирт, разведенный водой; во всяком случае, судя по тому, что нам было рассказано, смесь эта была очень крепкой.

Латур попросил чашку, налил в нее доброго крепкого напитка и передал ее Большому Озеру; тот выпил его, и огненный напиток согрел его сердце:

– Это хорошо! Ты щедр, – сказал он дарителю.

Латур дал Пятнистому Лицу, а затем женщинам из вигвама, каждой по глотку, сам выпил один и снова протянул вождю наполненную до краев чашку. Языки развязались. Латур произнес небольшую речь, в которой сказал, что, когда пикуни узнают его получше, они увидят, что он всегда щедр. Сейчас он пришел, чтобы познакомиться с ними. Он много слышал о пикуни, об их храбрости, об их прекрасном характере. В частности, он слышал о том, что Большое Озеро был величайшим из всех вождей племен Единственных Людей. Он слышал о других великих людях пикуни. Разве Большое Озеро не устроил бы пир, чтобы он мог бы встретиться с ними, особенно с вождем Одиноким Человеком и Четырьмя Медведями, великим жрецом Солнца?

Большое Озеро согласился на это; он приказал своим женщинам приготовить еду и, выйдя из вигвама, прокричал приглашения на пир.

Вскоре начали прибывать гости, и когда они один за другим входили, Пятнистое Лицо называл Латуру их имена, и он горячо пожимал им руки и говорил, что очень рад с ними познакомиться. Хотя они встречались с Пятнистым Лицом, когда ставили лагерь на севере и торговали в Маунтин Хаус, но не подали никаких знаков того, что узнали его, за исключением одного, который сказал:

– Ха! Переводчик нового торговца – это вор, который крадет у своего народа!

Гостей было шестеро, в том числе Одинокий Человек и Четыре Медведя. Когда все расселись, и Большое Озеро набил, раскурил и пустил по кругу большую трубку, Латур дал каждому из них по чашке своего разбавленного спирта. Затем, когда было съедено скромное угощение из пеммикана и вяленого камаса, он налил всем еще раз и произнес еще одну речь, в которой сказал, что в его фактории на Большой реке осталось еще много спиртного, которого хватит для его друзей, и что, если они захотят принести туда свои меха и шкуры, то смогут получить за них гораздо больше товаров, чем если бы они торговали с Большими Ножами. Во всяком случае, у него было спиртное, чтобы угостить друзей, которые придут торговать с ним. У Больших Ножей вовсе нет спиртного, даже для себя.

Время от времени кивая и бормоча: «Ах! Ах!» гости дали понять, что понимают его, поскольку Пятнистое Лицо переводил все предложение за предложением. Но, когда он закончил, никто не пообещал, что станет с ним торговать. Затем Латур велел переводчику вскрыть коробку с табаком и разделил ее содержимое между всеми присутствующими, включая женщин. Затем, во время последовавшей общей и все более оживленной беседы, он наливал снова и снова, пока

– Ки! Ициници! (Вот! Она докурена!)

Это был традиционный для хозяина способ выпроводить гостей. Как один человек, все они встали и пошли в разные стороны – некоторые нетвердыми шагами, некоторые радостно распевали военную песню. Пятнистое Лицо вышел вслед за ними из вигвама, и одна из женщин Большого Озера заметила, что он следил за Одиноким Человеком и Четыре Медведя, пока они не добрались до своих вигвамов и не вошли в них. После этого у него с Латуром состоялся долгий разговор; никто, конечно, не мог понять, о чем шла речь; но шла она, несомненно, о чем-то, весьма серьезном, очень важном, о чем свидетельствовали нахмуренные брови и сердитые слова нового торговца.

Вскоре после наступления темноты, когда Большое Озеро получил приглашение на пир, Латур сказал вождю, что пойдет со своим переводчиком пройтись по лагерю. Сразу после того, как они покинули вигвам, в него вошел мальчик, чтобы сказать, что их пригласили покурить в вигваме Тяжёлой Груди. Большое Озеро вышел и прокричал сообщение мальчика, но ответа не получил. Ему показалось очень странным, что Пятнистое Лицо не ответил ему; казалось невозможным, что за это короткое время они ушли так далеко, чтобы не слышать его голоса, вышли за пределы круга лагеря; и зачем им понадобилось покидать его?

– Что ж, меня не касается, куда они делись, и я не буду плакать, если никогда больше их не увижу, – сказал он мальчику и отправился на праздник, на который его позвали.

Затем мальчик обошел весь лагерь в их поисках и сказал своему отцу, что их не удалось найти.

– Хорошо! Я все равно не хотел связываться с этим торговцем и его вором-переводчиком, – сказал Тяжёлая Грудь.

Много позже тем же вечером, когда Четыре Медведя курил последнюю трубку перед тем, как отойти ко сну, входной полог его вигвама отодвинулся, и он с удивлением увидел Пятнистое Лицо, который посмотрел на него и сказал:

– У тебя нет гостей? Хорошо. Мой вождь собирается навестить тебя, если ты позволишь.

– Скажи ему, пусть войдет, – ответил Четыре Медведя.

Пятнистое Лицо уступил дорогу Латуру, пропустил его внутрь, и Четыре Медведя жестом указал им на почетное место – лежанку слева от него. Торговец нес небольшой бочонок, и, усевшись, похлопал по нему и сказал:

– Перед тем, как отправиться в лагерь сегодня днем, я задержался и спрятал его в кустах. Почему? Потому что я хотел поделиться им с двумя людьми, о которых так много слышал, двумя величайшими людьми пикуни, тобой и Одиноким Человеком. Ты попросишь его присоединиться к нам?

Когда Пятнистое Лицо перевел это, Четыре Медведя не сразу ответил. Как он позже сказал, он задавался вопросом, чего этот новоприбывший торговец хотел от него и Одинокого Человека? Что-то плохое, без сомнения. Должен ли он сказать торговцу, чтобы тот ушел? Нет. То, что он выпил в вигваме Большого Озера, пробудило в нем жажду к спиртному, а тут оно было – целый бочонок, прямо у него в вигваме; он же мог выпить столько, сколько захочет, а потом отказать торговцу в его просьбе. Подумав так, он сказал своей сидящей рядом с ним женщине[9] пойти за Одиноким Человеком.

Когда вошел вождь, Латур снова похлопал по бочонку, объяснил, почему он его спрятал, и, попросив принести чашки, разлил спиртное всем, включая женщин, и взял одну себе. Вошла сидящая рядом с ним женщина Одинокого Человека, и ей тоже предложили выпить, но она отказалась взять чашку. Четыре Медведя раскурил свою большую трубку и пустил ее по кругу, и Латур рассказал о стычке, которая у него однажды произошла с шайенами, в которой он убил четверых из них; затем он попросил Одинокого Человека рассказать о его военных приключениях. Вождь ответил, что это должны рассказать другие, а не он сам, но после того, как Латур налил еще, он рассказал несколько историй, а затем начал петь свою собственную военную песню, но прекратил, когда его женщина строго упрекнула его, и, откинувшись на спинку лежанки, в полусонном состоянии уставился на огонь.

К тому времени все женщины в вигваме, за исключением женщины Одинокого Человека, были одурманены выпивкой и спали.

Четыре Медведя был все еще довольно трезв. Латур налил ему еще выпить и сказал ему, разумеется, через Пятнистое Лицо:

– Друг мой, не хотел бы ты выпить побольше этой воды для белых мужчин?

– Я был бы рад, очень, очень рад выпить ее побольше; но это невозможно. Наши боги, похоже, в чем-то не так щедры, как ваши боги; хотя мы молились и упрашивали их о видении, которое открыло бы способ создания этой сильной воды, они его не дают.

– У вас может быть ее вдоволь и без видения. Я дам тебе много, десять бочонков, таких как этот, если ты кое-что сделаешь для меня.

– Хорошо! Я это сделаю! Быстро скажи мне, что я должен делать!

Латур заколебался; он посмотрел на дремлющего вождя; на его женщину, трезвую и бдительную; он поговорил с Пятнистым Лицом, и тот сказал Четыре Медведя:

– То, что он хочет у тебя попросить, предназначено только для твоих ушей; давай выйдем наружу.

– Ах! – согласился Четыре Медведя и нетвердыми, но решительными шагами вышел из вигвама.

А затем, выслушав, что сказал ему Пятнистое Лицо, воскликнул:

– Нет! Нет! Ты, торговец, и ты, оба вы сучьи морды!

Пошатываясь, он вернулся в вигвам и крикнул Одинокому Человеку:

– Просыпайся! Убей его, этого торговца! Он просит у нас то, за что Солнце уничтожило бы нас! Он просит, чтобы ему всё рассказали о священном видении твоей дочери! Он, сучья морда, хочет знать, что это за вещь, с помощью которой он сможет заявить на нее права!

– Да! Я убью его! За это он заслуживает быть убитым; его помощник-переводчик тоже! Я убью их обоих! Мое ружье! Мое ружье! Я это сделаю! Вы двое, собачьи морды, я обоим вам кое-что дам! Каждому из вас по круглой тяжелой пуле! – крикнул Одинокий Человек, вскочив на ноги и, пошатываясь, направляясь к входному проему; его женщина подбежала, чтобы поддержать его. Он встретил Пятнистое Лицо, возвращавшегося в вигвам, и своими сильными руками схватил его за горло; Пятнистое Лицо пытался освободиться, и оба упали на землю. Латур бросился разнимать их, но его схватили женщина вождя и Четыре Медведя, и все трое упали, став борющейся, вопящей кучей, и женщина кричала:

– Ты пытаешься украсть мою святую дочь! Ты заплатишь

Первый крик Четыре Медведя разбудил лагерь, и теперь несколько полуголых мужчин ворвались в вигвам и разняли дерущихся, а снаружи собралась большая толпа. Когда кто-то подбросил в огонь дров, вошел Большое Озеро.

– Что тут происходит? – спросил он. – Ах! Я вижу: вот в чем дело! – продолжал он, поднимая и встряхивая все еще более чем наполовину полный бочонок.

– Нет! Не в этом дело! Этот торговец, собачья морда, хотел, чтобы я рассказал ему о священном видении Женщины Солнца, чтобы он мог изобразить перед ней избранника Вышнего. Вот почему мы подрались. Одинокий Человек шёл за своим ружьем, чтобы убить его и его переводчика, этого вора с севера…

– Я иду за ним прямо сейчас! – прервал его Одинокий Человек, пытаясь подняться на ноги, а затем откинувшись на спинку лежанки, удивленный тем, что ноги его не держат. – Да они пьяны, мои ходули. Я не пьян, но они пьяны! – воскликнул он.

– Нет, ты не убьешь их; ты позволишь Вышнему делать с ними всё, что оно пожелает, – сказал ему Большое Озеро. И, повернувшись к Латуру, он сказал: – Ты и твой переводчик очень плохие люди, но я буду защищать вас. Сейчас вы вернетесь в мой вигвам и останетесь там до тех пор, пока утром не сможешь сесть в седло и отправиться по тропе в свой форт.

– Пятнистое Лицо, скажи еще своему вождю-торговцу вот что: хотя у него есть, как он говорит, много спиртного, чтобы раздавать его тем, кто будет с ним торговать, он не получит от меня ни одной шкуры, – сказал Четыре Медведя.

– И от меня тоже! – воскликнул другой жрец Солнца и, привлекши внимание Латура, сказал ему словами и знаками:

– Ты не получишь от пикуни ни одной шкуры, никаких мехов, чтобы следующим летом погрузить их на свои лодки, которые отправятся вниз по течению!

Тут Латур поспешно заговорил с Пятнистым Лицом, и тот объяснил:

– Он говорит, что не имел в виду то, что сказал Четыре Медведя; он всего лишь пошутил, когда попросил рассказать о видении Женщины Солнца; он никогда не думал о том, чтобы попытаться сделать её своей женщиной.

– Лжец! О, какой же он лжец! – воскликнула женщина Одинокого Человека, угрожающе потрясая кулаком в сторону Латура. – Я знаю, что ты сказал в тот первый вечер, когда вошел в форт Больших Ножей и увидел мою дочь! Ты сказал тогда, что собираешься узнать, в чем заключалось её священное видение, и что ты сам возьмёшь её и сделаешь своей женщиной!

– Я этого не делал! Я никогда не говорил ничего подобного, – ответил Латур.

– Моя женщина не лжет! Кто-нибудь, дайте мне нож, и я отрежу его лживый язык! – воскликнул Одинокий Человек.

– Довольно! Вы двое идете со мной! – сказал Большое Озеро, протягивая бочонок Латуру.

– Мне он не нужен, – знаками сказал он.

– Тогда я оставлю его, – сказал вождь и жестом велел им первыми выйти из вигвама.

На следующее утро они покинули лагерь очень рано; Латур, несомненно, был ужасно обеспокоен перспективами предстоящей зимней торговли и зол из-за того, что ему не удалось узнать секрет видения Женщины Солнца.

Они не успели далеко уйти по тропе, ведущей домой, когда увидели одинокого всадника, который быстро следовал за ними, делая им знак подождать его. Это оказался Ахкок'суачис (Много Хвостовых Перьев), мужчина зрелых лет, член клана Одиноких Едоков. Он попросил Латура спешиться и выкурить с ним трубку, так как ему нужно было сказать что-то очень важное, что, как он был уверен, Большое Перо был бы рад услышать.

Латур угрюмо ответил, что он торопится домой и не может остановиться, чтобы выслушать его.

– Когда я скажу тебе, о чем именно я хочу сказать, возможно, у тебя найдется на это время; я знаю, каким было видение Женщины Солнца.

– Ах! Об этом я хотел бы услышать! – воскликнул Латур и быстро соскочил с лошади.

Остальные спешились. Латур и Пятнистое Лицо уселись рядом Много Хвостовых Перьев сел напротив них, достал свою трубку, табак иl'herbeи неторопливо начал набивать трубку этой смесью. Латур, несомненно, решил, что этот разговор слишком важен для языка жестов, потому что сперва он попытался на нем заговорить, а потом поговорил с Пятнистым Лицом, и тот спросил индейца:

– Он спрашивает, как ты узнал об этом видении?

– Потому что у меня есть уши. Я слышал, как Четыре Медведя и Одинокий Человек говорили об этом.

– И что они говорили?

– Подожди! Не торопись, – сказал он, спокойно продолжая набивать трубку, потом раскурил её и передал после нескольких затяжек.

– Ну! – снова настойчиво сказал Латур, возвращая трубку.

– Это было так: я вышел за черенками для стрел. Когда я сидел в кустарнике рядом с тропой, ведущей к воде, сидел там и счищал кору с веток, то услышал разговор, увидел двоих, которые вышли из лагеря и медленно шли по тропе – Четыре Медведя и Одинокого Человека. Прямо передо мной они свернули в сторону, сели на бревно спиной ко мне и продолжали говорить – говорить о видении Женщины Солнца. Один сказал, что ему интересно, кем будет тот, кому Солнце дало бы видение некой вещи, с помощью которой он мог бы заявить права на девушку. Он назвал эту вещь. Другой, Одинокий Человек, сказал, что его не удивляет, что Солнце выбрало эту вещь – он назвал ее – для знака. Он сам всегда считал эту вещь очень священной. Они еще много говорили, еще несколько раз назвали этот священный знак, прежде чем встали с бревна и пошли дальше к реке. Вот так. Так я и узнал все о видении этой красивой молодой женщины.

– Тогда, раз уж ты это знаешь, почему бы тебе не воспользоваться этим секретом и не сделать эту красавицу своей женщиной?

– Четырех несмолкающих женских язычков в моем вигваме более чем достаточно; пять уже свели бы меня с ума.

– Так значит, за плату ты скажешь мне, что это за знак?

– Да.

– Как я могу знать, что ты говоришь мне правду – что ты действительно скажешь мне, что это за тайный знак?

– У нас, пикуни, могут быть свои недостатки, но одного у нас нет: мы не лжем друг другу, – ответил Много Хвостовых Перьев, гордо выпрямляясь и глядя Латуру прямо в глаза.

Тогда Латур поговорил с Пятнистым Лицом, видимо, советуясь с ним, и, наконец, сказала индейцу:

– Что же тогда я должен тебе дать за то, что ты смог узнать?

– Для меня – ружье и одно одеяло; для моих

– Хорошо.

– И еще раз для меня – двадцать бочонков спиртного.

– Нет! Нет! Один бочонок, не больше!

– Я сказал двадцать!

– Ты, должно быть, сумасшедший, раз просишь так много! Только посмотри: из двадцати бочонков спиртного получается триста двадцать кружек, каждая из которых стоит как хорошая шкура; не считая ружья и одеял, ты просишь за свой секрет то что стоит как триста двадцать бизоньих шкур!

– Красивая девушка стоит дороже целого стада бизонов, сам знаешь.

– Я дам ружье, одеяла и два бочонка.

Много Хвостовых Перьев ничего не ответил на это. Он неторопливо выбил пепел из своей трубки, положил ее в кисет, встал, сел на лошадь и направился в лагерь. Однако он не успел уйти далеко, когда Пятнистое Лицо окликнул его:

– Много Хвостовых Перьев! Остановись! Послушай! Он говорит, что даст тебе двадцать бочонков!

Индеец развернулся, медленно подъехал к ним и спросил:

– А также ружье и одеяла?

– Да. Так скажи мне теперь, что это за тайный знак? – ответил Латур.

– Ты узнаешь, что это такое, когда дашь мне всё это, когда я попробую спиртное в каждом из двадцати бочонков и удостоверюсь, что это настоящее спиртное, а не просто вода из Большой реки.

– Тогда давай, скорее отправимся в форт!'

– Нет, я вернусь в лагерь за своими женщинами и за вьючными лошадьми, чтобы перевезти то, что ты должен нам дать. До захода солнца мы прибудем в твой форт, – ответил индеец и, повернув лошадь, ускакал, не сказав торговцу больше ни слова.

Глава VI

Много Хвостовых Перьев заключает сделку

Солнце давно зашло и почти стемнело, когда Много Хвостовых Перьев и его женщины прибыли к форту конкурентов и спешились перед въездными воротами. Пятнистое Лицо стоял там, ожидая их прибытия, и, пока женщины привязывали лошадей к кустам полыни, они с индейцем о чем-то поговорили. Затем он провел их прямо мимо комнат работников в комнату Латура, где тот их ожидал. Там было светло от множества свечей из бизоньего сала. На столе были обещанные двадцать бочонков спиртного, пять одеял и ружьё. Латур указал на них и сказал индейцу:

– Вот всё это, то, что я согласился тебе отдать.

– Да. А здесь, внутри, находится то, с помощью чего ты можешь сделать красавицу своей женщиной, – ответил Много Хвостовых Перьев, показывая маленький простой мешочек из оленьей кожи.

Латур нетерпеливо протянул к нему руку:

– Дай мне, дай посмотреть, – сказал он.

Тот знаком велел на торопиться и торжественным тоном ответил:

– Это дело такой огромной важности, что с ним не следует торопиться. Давай покурим, давай выпьем по чашечке.

С этими словами он сказал своим женщинам сесть, и сам сел перед ними, все еще крепко сжимая мешочек в руке.

Пробормотав нехорошие слова, Латур сказал Пятнистому Лицу, чтобы тот разлил спиртное, и начал быстро набивать большую трубку. Пятнистое Лицо принес бочонок из угла комнаты и налил из него спиртное индейцу, а затем и каждой из женщин. Они пили, кашляя и моргая.

Латур раскурил трубку, протянул ему и сказал:

– Вот! Ты выпил; теперь кури и говори все, что у тебя на уме.

– Дело вот в чём: в спешке нашего разговора этим утром я кое-что упустил из виду. Ты должен дать мне ещё кое-что, только ещё одно – коробку табака.

Торговец снова пробормотал нехорошие слова, а затем заговорил с Пятнистым Лицом и вручил ему инструмент, который вставляют и открывают. Тот вышел и вскоре вернулся с коробкой табака, которую поставил на бочонки.

– Вот оно, то, о чем ты просил. А теперь отдай мне этот знак, – сказал Латур.

– Подожди! Прежде чем я отдам его, я должен попробовать, что содержат эти бочонки, каждый из них.

Когда Пятнистое Лицо перевел это, торговец снова пробормотал нехорошие слова. Тогда Пятнистое Лицо сказал индейцу:

– Тебе не нужно этого делать. Я сам наполнял бочонки, в них то же самое, что только что ты выпил со своими женщинами.

– Хорошо! Я знаю, что ты не станешь мне лгать; я верю тебе на слово, – ответил Много Хвостовых Перьев и передал торговцу маленький мешочек.

Тот быстро и нетерпеливо сунул в него руку и вытащил желтую шкурку летней ласки, поднял ее на вытянутой руке, посмотрел на нее, сердито нахмурился и увидел маленький пучок зеленой травы, привязанный к спинке тонкой ниткой; это была душистая трава, прекрасный запах которой наполнял комнату. Но он отвернулся, свирепо уставился на Много Хвостовых Перьев и едва не закричал:

– Ты хочешь сказать мне, что это и есть секретный знак, эта никчемная желтая шкурка с коротким мехом?

– Белый человек! Тебе должно быть стыдно, что ты называешь ее никчемной, шкурку этого самого священного животного, – так же сердито ответил индеец. – Действительно, Творец Холода дал ей белый мех, но Солнце, когда оно каждое лето приходит на север, превращает белый цвет в желтый. Так что она очень священная.

Тогда торговец снова поднял шкурку, долго смотрел на нее и, наконец, сказал:

– Ты действительно говоришь мне, что это тот самый знак, который Четыре Медведя и Одинокий Человек упоминали в своем разговоре, который ты подслушал?

– Да.

– Тогда призови Солнце в свидетели того, что это правда.

Потом, когда Пятнистое Лицо перевел это требование на язык черноногих, он добавил:

– Встань и скажи что-нибудь. Я поправлю.

Тогда Много Хвостовых Перьев встал, и, подняв руку высоко над головой, тожественно произнес:

– О, могущественное Вышнее! Ты, знающее все на свете, заставь этого плохого белого человека страдать за его дурные желания!

Слышавшие это женщины буквально ахнули, когда услышали, как их мужчина это сказал.

Это было самое ужасное проклятие, какое только можно было выразить на их языке, которое почти никогда не произносили вслух; они полагали, что теперь торговец упадет замертво прямо у них на глазах. Но нет! Он улыбнулся, когда переводчик замолчал; он шагнул вперед и, положив руку на плечо Много Хвостовых Перьев, велел переводчику сказать ему:

– Ты хороший человек! Вещи там, на столе – твои вещи; возьми их.

Затем, пока женщины в страхе делили между собой одеяла и бочонки, а Много Хвостовых Перьев осматривал свое новое ружье, торговец быстро побежал посмотреть на себя в зеркало, висевшее на стене. Он пригладил волосы, пристегнул шпагу и засунул пистолет за пояс; выйдя вслед за маленькой компанией из комнаты, он закрыл и запер дверь и сказал Пятнистому Лицу:

– Я ненадолго спущусь в другой форт; присмотри за воротами и будь готов впустить меня, когда я вернусь.

С

Несколько работников собрались неподалеку, глазея на индейцев и их многочисленные бочонки со спиртным, для покупки которого они не привезли с собой ни одной шкуры.

Как только Латур исчез, один из них сказал Пятнистому Лицу:

– Откуда у них столько спиртного? Сколько они за это заплатили?

– Господа работники, за двадцать бочонков, а также пять одеял, одно ружье и одну полную коробку табака вашему хозяину заплатили всего одну шкурку, шкурку летней ласки с привязанным к ее спине пучком душистой травы!

– Нет! Скажи нам правду!

– Я уже сказал. Приказ вашего хозяина заключается в том, что я должен сопровождать индейца и его женщин в их лагерь, расположенный сразу за хребтом на Тетоне. Ты тоже можешь идти в свою комнату, потому что для тебя ни глотка спиртного не осталось, – ответил Пятнистое Лицо, а затем криком, позвал свою женщину из племени кри.

Она торопливо пересекла двор, неся несколько плотно набитых парфлешей, и присоединилась к другим женщинам, когда те выходили из ворот. Работники, осторожно выйдя наружу, увидели, как маленький отряд навьючил свои бочонки и различные вещи к седлам ожидавших их лошадей, и, сев в седла, обогнули угол форта и, повернув на север, исчезли в темноте широкой долины. Но, едва они скрылись из виду, Пятнистое Лицо крикнул любопытным и изнывающим от жажды зевакам несколько слов напоследок:

– Следите за воротами, дети мои, пока ваш хозяин не вернется. Он вернется таким счастливым, что, я уверен, достанет для вас бочонок.

– Подожди, Пятнистое Лицо! Скажи нам: это из-за того, что он вернется с Женщиной Солнца? Это ради этого он отдал так много бочонков?

Но на это не было ответа. Как бы то ни было, подарок в виде двадцати бочонков спиртного мог означать только одно: их хозяин заполучил женщину, ту красивую молодую женщину из другого форта, без сомнения, Женщину Солнца. Конечно, он был бы счастлив, угостил бы их выпивкой. Как один человек, наблюдатели побежали обратно в форт, чтобы разбудить своих товарищей и сообщить им хорошие новости.

В этот вечер, как обычно, Мастаки и Женщина-Солнце вымыли посуду сразу после ужина, а потом пришли посидеть у камина со мной и Мартином. В течение нескольких вечеров они вышивали полоски оленьей кожи шириной в четыре дюйма великолепно раскрашенными иглами дикобраза; и теперь Мартин, понаблюдав за особой тщательностью, с которой каждая маленькая расплющенная полоска пришивалась на свое место, спросил Мастаки, какова цель этой работы. Делалось ли это, предположил он, для жертвоприношения Вышнему, когда в следующий раз будет построена священная хижина?

– Это работа сестры. Я всего лишь ей помогаю. Я позволю ей рассказать вам, для чего нужны эти полоски, – ответила она.

Женщина Солнца бросила на него быстрый застенчивый взгляд, склонившись над своей работой, но ничего не ответила.

Мастаки озорно улыбнулась.

– Она не отвечает. Что ж, тогда я скажу тебе, для чего нужны эти полоски: для шеи, плеч и рукавов рубашки, красивой рубашки для… – Она сделала паузу, а ее сестра еще ниже склонилась над своей работой – для вождя верхнего форта!

– Нет! Нет! – закричала Женщина Солнца, вскакивая и топая по полу своей хорошенькой ножкой. – Только не для него! Для тебя, Исин'утой. Мне невыносимо видеть тебя в той простой старой рубашке, которая на тебе сегодня и которую ты носишь день за днем. Я хочу, чтобы ты надел что-нибудь гораздо более красивое, чем вышитая бисером рубашка этого Большого Пера: поэтому я делаю эту вышивку для твоей рубашки.

Именно в этот момент Мартин впервые почувствовал, что эта девушка любит его; и сам он понял, что любит ее. Пока они смотрели друг на друга, она на него сверху вниз, он на нее снизу вверх, Мастаки, стоявшая рядом со мной, схватила меня за руку и напряженно сжала ее. Эти двое забыли о нас. Они долго смотрели друг на друга, а потом Мартин тихо сказал:

– Натос Ахки!, – вставая и шагая к ней.

– Исин'утой! – сказала она, протягивая руки и делая шаг ему навстречу. Я услышал, как Мастаки ахнула.

Но они так и не встретились. Внезапно он воскликнул:

– Сал Матухкутунисци! (Нет! Это невозможно!)

Девушка резко остановилась, и он тоже. Они всё ещё смотрели друг на друга, когда раздался резкий стук в дверь, и кто же к нам заявился, как не Латур, которого мы уже и не думали снова увидеть в этой комнате, Латур во всей своей великолепной одежде и при оружии; но это был какой-то другой Латур, который, не поздоровавшись с нами, стоял в дверях, в шляпе с пером, плотно надвинутой на голову, и странно горящими глазами он смотрел на двоих, стоявших так близко друг к другу у камина. В комнату он вошел, сделав четыре длинных тяжелых шага, и вслед за ним на цыпочках бесшумно вошел Поднимающийся Волк, руки которого, глубоко засунутые в оттопыренные карманы, как я хорошо знал, сжимали по пистолету каждая. Не сводя глаз с незваного гостя, он отошел в сторону от дверного проема и встал, прислонившись спиной к стене.

Латур резко остановился рядом с девушкой. Свирепым и решительным было выражение его лица, когда он быстрыми и точными жестами знаками сказал ей:

– Солнце было добрым ко мне. Я молился ему о видении, и оно дало его мне. Оно сказало мне, что было в твоем видении. Это у меня здесь, в этом мешочке. Я пришел, чтобы забрать тебя с собой. Ты должна быть моей женщиной!

– Нет! Нет! – воскликнула Женщина Солнца, широко раскрыв глаза, испуганно уставившись на него и придвигаясь к Мартину в поисках защиты.

Латур возился с завязками маленького мешочка, который он слишком надежно привязал к своему поясу. Пробормотав «Sacre!», он разорвал узел, раскрыл горловину мешочка и, сунув руку внутрь, вытащил и величественным и уверенным жестом с широким поклоном протянул девушке шкурку ласки.

Всего мгновение она смотрела на него, сначала с изумлением, а потом с радостным, ликующим смехом.

– Не это! Не это! Священный знак моего видения! – воскликнула она, хлопая в ладоши, и, подскочив к Мастаки, схватила ее за плечо одной рукой, указывая другой, и едва не пела:

– Сестра! Он не может забрать меня. Я всё ещё свободна. Эта желтая шкурка ласки – не тот знак, который я видела!

Хотя Латур не мог понять слов девушки, он понимал – в этом не было сомнений – смысл, и видел ее настроение; он знал,

Мгновение он глупо пялился на шкурку ласки, которую все еще держал в протянутой руке. С нее его взгляд переместился на девушку и, наконец, на Мартина, который весело ухмылялся, глядя на него. Это было больше, чем он мог вынести: высоко подняв шкурку, он злобно бросил ее на пол и крикнув:

– Смейся, черт бы тебя побрал, смейся! Я еще доберусь до неё! – резко развернулся и быстро вышел из комнаты. Мы смотрели на открытую дверь, пока не услышали последние его шаги вниз по лестнице и по усыпанному гравием двору, затем посмотрели друг на друга, на шкурку ласки на полу и рассмеялись.

Поднимающийся Волк шагнул вперед, поднял шкурку за хвост и внимательно осмотрел ее, понюхал зеленый пучок, прикрепленный к ее спинке, и воскликнул:

– Сладкая трава! Это чья-то магическая шкурка; кто-то заставил мистера Большое Перо поверить, что это шкурка ласки, которую Женщина Солнца видела в своем видении. О, я готов поспорить, что он немало за это заплатил!

– Я так испугалась, – сказала Женщина Солнца, – так испугалась, что чуть не умерла, когда этот плохой человек знаками все мне сказал и сунул руку в свой маленький мешочек. Я была уверена, что он достанет из него… то, что сделает меня… то, что…

– Да, мы знаем, что ты чувствовала. Тебе не нужно пытаться нам это сказать, – перебила Мастаки.

– Я увидел его сразу за воротами, он разговаривал с Лопесом; говорил так громко, так возбужденно, что я подумал, что он пьян. Я слышал, как он сказал: «Я собираюсь заполучить ее! Я вернусь к ней через две-три минуты. Ты останешься здесь, чтобы выпустить нас.» Я не стал ждать, чтобы услышать больше. Я подумал, что он собирается устроить здесь неприятности, поэтому побежал, взял свои пистолеты и последовал за ним, – сказал Поднимающийся Волк.

– Я, конечно, хотел бы узнать, откуда у него эта шкурка ласки. Держу пари, что это будет занятная история, которую стоит послушать, – сказал Мартин.

– Ты всё узнаешь об этом, может быть, сегодня вечером, во всяком случае, завтра, – ответил Поднимающийся Волк и, положив шкурку ласки в карман, вышел. Женщина-Солнце вернулась на свое место, взяла полоску вышивки, отложила ее в сторону, снова взяла и задумалась, печально наблюдая за Мартином, который вернулся на свое место и нервно набил трубку. Когда он брал с огня головешку, чтобы прикурить, то поймал ее взгляд, быстро отвернулся, уронил головешку и пробормотав:

– Я на сегодня достаточно накурился. Пойду спать, – встал и покинул нас.

– Сестра! Ты это сделала! – сказала Мастаки, как только он ушел.

– Я знаю. О Вышнее, пожалей нас! – воскликнула девушка и со слезами на глазах ушла в свой угол комнаты.

Латур тем временем спускался, несомненно, настолько рассерженный, что едва мог видеть дорогу сквозь заросли шалфея: без сомнения, снова и снова он вспоминал, как уверенно вошел в нашу комнату, оправдываясь тем, что получит девушку, ее радость, когда он показал эту дурацкую шкурку ласки и, что было хуже всего, довольную ухмылку Мартина в момент его замешательства.

– Что это значит? Почему вы все здесь собрались? – взревел он, когда, прибыв к воротам своего форта, обнаружил там всех своих подчиненных.

– Потому что ваш переводчик велел нам ждать здесь вашего возвращения, – ответил один из них.

– Где он?

– Он отправился, как вы приказали, с торговым отрядом в их лагерь на Тетоне. Он и его женщина тоже.

– Быстро, кто-нибудь, оседлайте мою лошадь и приведите её сюда! – сказал он и поспешил в свою комнату, почти сразу вернувшись со своим ружьём.

– Что он сказал, это Пятнистое Лицо, перед тем, как уйти? Куда он направился? – спросил он у работников, которые все еще стояли у ворот.

– Из форта, на север, – ответил один из них.

Другой, несомненно, с большим удовлетворением, потому что все работники Латура ненавидели его, сказал:

– Мсье, тот человек говорил, что вы обменяли двадцать бочонковllebon liqueur pourunpeaudelabelette– одну шкурку ласки.

– Да, и он сказал, что вы вернетесь таким счастливым, что подарите нам один бочонок!

– Я дам ему что-нибудь, когда поймаю его! – взревел Латур, и в этот момент привели его лошадь, он вскочил в седло и умчался.

На следующее утро, когда наши конюхи вывели наших лошадей пастись, Поднимающийся Волк отправился с ними и далеко в долине встретился с конюхами-конкурентами и узнал от них все, что они знали о странных событиях в их заведении. Они не могли сказать ему, кто был тот индеец, которому дали двадцать бочонков спиртного и другие вещи. Латур вернулся в форт вскоре после восхода солнца, и, поскольку он был зол как никогда, когда вошел, они были уверены, что ему не удалось найти Пятнистое Лицо и этого индейца.

– Ну что ж, мы скоро все об этом узнаем, – сказал Мартин.

– Здесь есть один человек, который уже об этом все знает – это наш привратник. Ещё раз я советую вам уволить Лопеса, – сказал Поднимающийся Волк.

– Нет, мы позволим ему остаться там, где мы сможем за ним присматривать, – ответил Мартин.

В течение недели пикуни спустились вниз и разбили лагерь на Тетоне, сразу за хребтом, и вечером в день их прибытия Поднимающийся Волк, широко ухмыляясь, привел Большое Озеро, Одинокого Человека, Четыре Медведя и многих других поговорить и покурить с нами. Указав на одного из них, он сказал, конечно, на языке черноногих:

– А вот и наш друг, Много Хвостовых Перьев, который обменял шкурку ласки на двадцать бочонков спиртного!

– Это был крепкий напиток! Здесь было хорошо, – сказал он, самодовольно потирая живот. – Хотел бы я, чтобы у меня его было больше.

– Расскажи нам об этом, – сказал я.

– Ты первый, – сказал он Большому Озеру. И тогда вождь рассказал о появлении в лагере Латура и Пятнистого Лица и о том, что им не удалось выведать у Четыре Медведя и Одинокого Человека секрет видения Женщины Солнца. Затем, когда он закончил, другой продолжил рассказ.

– Я не был среди тех, кого пригласили встретиться с торговцем и переводчиком в вигваме Большого Озера, и участвовать в выпивке, которая была там, а потом в вигваме Четыре Медведя, и потому чувствовал себя неважно; я лег спать, мучаясь от сильной жажды, – начал Много Хвостовых Перьев.

На следующее утро я встал очень рано и, направляясь купаться в реке, пожалел, что не выпил хотя бы один глоток спиртного, привезенного торговцем, когда меня догнал Пятнистое Лицо.

– Друг, не хочешь ли выпить? – спросил он.

– Да.

– Тогда пойдем со мной.

Я последовал

– Сделай большой глоток, – сказал он.

Я сделал очень большой. Он был крепкий; это заставило меня зажмуриться; мне стало хорошо. Он выпил все, что оставалось в бутылке, и спросил:

– Не хочешь ли ты выпить десять бочонков такого же крепкого спиртного, как это?

– Да.

– Если сделаешь, как я тебе скажу, десять бочонков будут твоими, а десять – моими, – сказал он и объяснил свой план, как их получить.

– Нет, я не буду принимать в этом никакого участия. Видение этой девушки очень святое. Вышнее наверняка накажет меня, если я сделаю то, о чем ты меня просишь, – ответил я.

– Ты ведешь себя, как слепец! – сказал он. – Разве ты не видишь, что Солнце очень сердито на этого торговца за то, что он пытается выяснить, что было между ним и этой девушкой? За попытку занять место того, кого Солнце предназначит стать её мужчиной? Да ведь ничто так не обрадовало бы Солнце, как то, что сделаешь ты с этим бессердечным торговцем.

Друзья мои, хотя я и знал, что этот Пятнистое Лицо – вор и обманщик, я видел, что сейчас он говорит правду; конечно, я должен угодить Вышнему тем, что возьму всё, что могу, у торговца, сделав так, чтобы он оказался добычей, а не охотником. Я согласился это сделать. Тогда я спросил Пятнистое Лицо, что это должно быть – то, что я должен буду предложить вместо священного предмета из видения Женщины Солнца. Он ответил, что это не имеет значения; подойдет все, что я решу. Мы еще немного поговорили, а потом я искупался и поспешил домой. Я подумал, что шкурка летней ласки, которая сама по себе является священной вещью, подойдет для фальшивого знака. Я привязал к нему пучок душистой травы, тоже священной, и курил и молился над ней, прося Вышнего помочь мне в том, что я должен был сделать. Затем, когда я выехал, чтобы перехватить торговца после того, как он покинул наш лагерь, я придумал, как могу причинить ему еще больший вред, и поэтому потребовал за шкурку не только двадцать бочонков, но и также ружье и пять одеял. Да, и в тот вечер в его форте была еще одна вещь – коробка табака.

– А что стало с Пятнистым Лицом? – спросил я, когда рассказ закончился и смех утих.

– Мы расстались с ним и его женщиной сразу после того, как покинули форт Большого Пера. Он сказал, что собирается в лагерь ассинибойнов и выгодно продаст там свои десять бочонков, – ответил индеец.

Так и получилось, что мы узнали от Большого Озера и Много Хвостовых Перьев, а потом от женщины Одинокого Человека и работников верхнего форта всю историю попыток Латура завладеть Женщиной Солнца.

Пятнистое Лицо и его женщина из племени кри, как мы узнали следующим летом, так и не прибыли в лагерь ассинибойнов, и больше о них никогда ничего не слышали. Они, несомненно, стали жертвой какого-то случайного военного отряда.

Латур никогда не был добр по отношению к своим работникам, а теперь, как сообщил нам Поднимающийся Волк, он стал обращаться с ними так грубо, что они все его возненавидели. Но у него был один друг, наш кузнец и привратник Лопес, который приходил к нему в гости три последних вечера. Нас следовало уволить Лопеса или, по крайней мере, запретить ему снова посещать форт конкурентов.

Мы с Мартином обсудили этот вопрос и решили пока ничего этому человеку не говорить. Все, что когда-либо требовалось от воротного сторожа – это чтобы он на закате запирал как большие ворота, так и маленькую калитку, и, если была необходимость выйти позже, назначить кого-нибудь из работников присматривать за ними вместо него. Привилегией наших работников всегда было по окончании рабочего дня уходить и приходить, когда им заблагорассудится; мы не могли сделать для Лопеса исключение из правила. Мы подсчитали, что из двадцати галлонов крепкого спирта у Латура осталось не более десяти галлонов, и были уверены, что, когда они подойдут к концу, дружбе Лопеса с ним внезапно придет конец.

Когда мы сказали Поднимающемуся Волку о своем решении, он сказал:

– Что ж, из десяти галлонов хорошего спирта получается пятьдесят галлонов хорошей крепкой выпивки. Мистер Большое Перо и с таким его количеством может натворить много зла. Здесь, в моей груди, у меня есть сильное чувство – как вы говорите, предчувствие, что у вас будут проблемы, если вы позволите Лопесу продолжать посещать его и выпивать с ним.

Нам предстояло узнать, что предчувствие нашего преданного охотника оказалось верным.

Глава VII

Рождественский сочельник

Вскоре после того, как пикуни перебрались сюда, черноногие разбили лагерь на реке Мариас, к северу от холма Гусиного Клюва, Кровь расположились на ручье Стрелы, в сорока милях к югу от нас; гро-вантры пришли на западный склон гор Медвежьей лапы, и мы начали оживленную торговлю с этими племенами.

Поскольку Латур прекрасно владел языком жестов, отсутствие переводчика для него не было столь уж важным, и, когда он увидел, что мы получаем всю прибыль, то сам отправился в лагерь пикуни, а затем в лагерь гро-вантров и, предложив вождям выпить, попытался склонить их к тому, чтобы их охотники торговали с ним. Он не добился никакого успеха среди пикуни, поскольку те были очень разгневаны его попыткой с помощью обмана завладеть их священной Женщиной Солнца. С гро-вантрами он сначала совершил несколько сделок, но когда они обнаружили, что у него нет достаточно спиртного на продажу, а только немного, чтобы угостить их вождей, всё меньше и меньше из них приходили к нему со своими шкурами и мехами, пока не наступили дни, когда он не смог получить ни одной шкуры.

Повсюду на равнинах, вокруг лагерей всех племён, паслись бесчисленные тысячи бизонов. Возможно, дальше на юге и юго-востоке – в Вайоминге, Небраске, Канзасе и других местах бизоны кочевали в зависимости от времени года, но я в этом сомневаюсь. Во всяком случае, в верховьях Миссури и Саскачевана подобного не было; зимой и летом они были довольно равномерно бродили там большими и малыми стадами. А теперь молитвы жрецов Солнца послать зиму, богатую мясом, по -видимому, были услышаны: в начале ноября ручьи замерзли, и выпало довольно много снега, так что бизонам пришлось добывать необходимую им воду из снега, лежащего на их пастбищах; они набирали жир до тех пор, пока

Теперь каждую ночь наши комнаты для индейцев были заняты группами из того или иного племени, приходившими торговать, а в жилище работников почти непрерывно слышались болтовня, смех и песни: там шли азартные игры; высокими голосами пели женщины, низкими – воины пели свои военные песни под стук барабанов, а помимо них звучали и старые французские песни, и старые французские мелодии, которые играли на скрипках. Женщины из торговых отрядов почти всегда приносили подарил Женщине Солнца – прекрасные вышивки иглами дикобраза, лосиные зубы[10], бизоньи языки, сушеные ягоды, отборный пеммикан – и все просили её посидеть с ними. Они, как и их мужчины тоже, почитали её, просили помолиться о долгой и счастливой жизни для их близких. Они хотели услышать из её собственных уст всё о том, как Большое Перо пытался хитростью завладеть ею, и радовались тому, как Много Хвостовых Перьев смог его обмануть. Некоторые даже ходили в форт конкурентов, чтобы посмотреть, что это за человек такой – этот новичок-торговец, для которого ничего не значит воля Вышнего.

На следующее утро после того вечера, когда Женщина Солнца едва не нарушила то, что, как она считала, было волей Вышнего, Мастаки встала на рассвете, зашла к ней в её занавешенный угол комнаты и сказала:

– Сестра, я так сильно беспокоилась о том, что ты сделала прошлой ночью, что не могла уснуть. Теперь, когда ты дала Мартину понять, что любишь его, теперь, когда ты знаешь, что он любит тебя, я чувствую, что ты больше не в безопасности здесь, с нами. Сестра, ты должна вернуться, чтобы жить с нашими отцом и матерью.

– Нет, я не собираюсь возвращаться в лагерь, чтобы постоянно беспокоиться из-за этого Отскины и всех тех других, кто хочет меня, – ответила она.

– Но ты ещё не знаешь, насколько сильна любовь, то желание, которое ты испытываешь к Мартину. Я знаю, что это такое, я, у которой есть свой мужчина. Оно растет. Оно становится настолько сильным, что ты хочешь только его: все остальное – ничто. И Мартин хочет тебя. Если ты останешься здесь, я боюсь, что когда-нибудь ты уступишь ему. И если вы сделаете это, подумай, каков будет гнев Вышнего. Подумайте, как оно заставит страдать тебя, возможно, все твое племя, если ты отринешь то, что он приказал тебе – держаться в ожидании того, кто придет к тебе со священным знаком.

– Мартин хороший; он не станет просить у меня того, что я не должна делать. Я не вернусь в лагерь. Я останусь здесь, где смогу видеть его каждый день. Просто видеть его – это счастье.

– Что ж, тогда оставайся. Но будь осторожна. Я буду следить за тобой, и за ним тоже, – сказала Мастаки и вернулась ко мне.

– Ты слышал. Что ты об этом думаешь? – прошептала она.

– Пусть она останется с нами, и не волнуйся. Я хорошо знаю Мартина: он никогда не причинит вреда твоей сестре, – ответил я.

Утром я передал Мартину подслушанный мной разговор. Он кивнул, вышел и не возвращался целый час, и тогда сказал мне:

– Спирсон, я вчера просто сорвался. Я никогда не должен был позволить девушке понять, что она мне небезразлична. Я действительно забочусь о ней больше, чем могу сказать. Я, если бы собирался остаться здесь, в этой стране – а это не так – и если бы она была свободна прийти ко мне, ничто не смогло бы разлучить нас, но она несвободна, и я никогда не смог бы опуститься настолько низко, чтобы пытаться отвратить ее от того, что на самом деле составляет всю ее жизнь, от ее безоговорочной веры в богов её народа, её твёрдой веры в то, что её странный сон был её настоящим общением со своим небесным богом.

– Ты прав. Возможно, после этого мне лучше сказать Мастаки, чтобы она отправила ее обратно в лагерь; так вам обоим будет легче.

– Нет. Вечера были бы чертовски долгими, если бы ее не было с нами здесь, у камина, – решил он.

После той насыщенной событиями ночи эти двое некоторое время стеснялись друг друга. Но их скованность постепенно проходила, и они снова сидели бок о бок перед очагом. Женщина Солнца была занята свей вышивкой, во время которой тихо напевала священную песню или рассказывала какую-нибудь древнюю историю о богах или о странных приключениях людей и животных в далекие времена, или жадно выслушивала все, что она могла заставить Мартина рассказать ей о его далекой стране. Но, несмотря на все их чистое отношение друг к другу, словно у брата с сестрой, я знал, что Мастаки была права, когда говорила мне, как часто это делала:

– Они любят друг друга больше, чем прежде.

В начале декабря работники начали с нетерпением ждать двух знаменательных для них дней в году – Рождества и Нового года – два дня, когда каждой семье давали достаточно муки, сахара и изюма для приготовления сливового пудинга.

Приближалось Рождество, и они купили куски ткани на платья, чтобы порадовать своих женщин, покупали себе новые шинели и брюки из черного вельвета, тайком мастерили маленькие игрушки для своих детей, и решили, что танцы в канун Рождества следует устроить в центральной комнате для индейцев, самой большой комнате в форте.

Двадцать четвертое число этого месяца выдалось ясным и холодным, таким пронизывающе холодным, что мы не ожидали никакой торговли, но, несмотря на погоду, ближе к вечеру прибыла группа из сорока или пятидесяти мужчин и женщин-пикуни с большим количеством недавно добытых шкур. Поскольку в тот вечер главную комнату для индейцев предполагалось использовать для танцев, работники пригласили новоприбывших стать их гостями в их жилищах. Так получилось, что в каждой из них на эту ночь было по нескольку гостей.

К шести часам танцы были в самом разгаре, а чуть позже мы с Мартином, Мастаки и Женщиной Солнца спустились вниз.

Девушки пришли в ужас, когда мы попросили их потанцевать с нами: они заявили, что такие странные и неприличные танцы белых не для них. Но многие женщины работников были прекрасными и грациозными танцовщицами и отлично танцевали кадриль; они охотно составили нам пару, и мы довольно приятно

Многие из тех, кто пришел торговать, выстроились вдоль стен комнаты, с интересом наблюдая за происходящим, и в конце кадрили один из них выкрикнул:

– Это несправедливо, что вы, белые, и ваши женщины развлекаетесь: мы и сами хотели бы повеселиться, мы хотели бы устроить настоящий танец, танец кри.

– Да. Конечно, танцуйте! – ответил Батист Ронден и обугленной палочкой из камина быстро провел черную линию по центру комнаты и позвал тех, у кого были барабаны, принести их.

– Давай! Вы двое будете танцевать с нами двумя, – сказала Мастаки Мартину и мне.

– Я не знаю, как это танцевать; не могу припомнить, чтобы когда-нибудь это видел, – ответил он.

– Мой мужчина знает; он расскажет. Давай, мы начинаем.

Женщины выстраивались в ряд по одну сторону черной линии, и когда мы с Мартином заняли места с мужчинами по другую ее сторону, я объяснил, что танец кри был придуман племенем с этим названием в далекие мирные времена, и что это был действительно женский танец; что мы в два ряда должны были танцевать, приближаясь к отмеченной линии и отходя от нее, но никогда не пересекать ее, и что, когда мы подходили к линии, женщины пытались поймать нас, набрасывая нам на головы свои платки или накидки; и ту, которая поймает, нужно было поцеловать, и ожидалось, что на следующий день пойманный принесет ей ценный подарок.

Стоя перед камином, трое мужчин начали бить в свои бубны, как в барабаны, отбивая ритм танца, и два ряда танцоров затянули оживленную танцевальную песню; пронзительные, чистые голоса женщин приятно контрастировали с глубокими голосами мужчин. Быстрыми, короткими шагами с волнообразными движениями тел мы все приблизились к линии, подошли к ней, и женщины попытались поймать нас; мы все успешно увернулись от них и в танце отошли назад от линии; ряд женщин тоже, некоторые из них при этом менялись местами. Затем, когда мы снова двинулись вперед, я увидел, что из-за смены позиций Женщина Солнца оказалась напротив Мартина, а Мастаки – напротив меня. Мы подошли к линии, и прежде чем я охотно позволил Мастаки, когда она во второй раз бросила платок, поймать и поцеловать меня, я увидел Женщину Солнца, которая насмешливо улыбалась, ее глаза мягко светились, но она всего лишь притворилась, что пытается накинуть на Мартина свой платок, край которого едва задел того выше талии. Его лицо потемнело от разочарования; в ответ на его умоляющий взгляд она отрицательно покачала головой; ее губы сложились в «Сах» (Нет), которое он не мог услышать – комната звенела от смеха и шуток, которыми приветствовались успехи или неудачи других женщин в их попытках выиграть подарки.

Мы снова подошли к линии, и, как и прежде, Женщина Солнца сделала всего лишь ложный взмах своим платком. Затем в четвертый и последний раз два ряда продвинулись вперед; после четырех продвижений всегда был перерыв на отдых. И теперь барабаны неистово били, пение было громче, чем прежде. Когда мы приблизились к линии, я увидел на лице Мартина выражение суровой решимости. И вот, когда Женщина Солнца насмешливо швырнула ему петлю из своего платка, причем немного выше, чем прежде, он быстро наклонился вперед, она упала ему на шею и плечи со стороны спины, и он оказался пойманным. Он наклонился, чтобы поцеловать лицо, которое она мгновенно и жадно подняла к нему; их губы почти встретились; а затем, после мгновенного колебания, их напряженные тела расслабились, и они разошлись. Барабанный бой и пение внезапно прекратились, взгляды всех были устремлены на них; когда они отвернулись друг от друга, зрители вздохнули с облегчением, и один очень торжественно произнес:

– Эти двое очень хорошие!

– Он уважил ее святость, – сказал другой.

– Да, чертовски неловко вышло. Я пойду в свою комнату, – пробормотал Мартин.

– Я тоже ухожу. Тебе лучше пойти в мою комнату, – сказал я.

– Нет. Бастион – это моё место на всю оставшуюся ночь, – ответил он и быстро вышел. Немного позже, когда мы втроём вышли, чтобы подняться по лестнице в наше жилище, я с удивлением обнаружил, что погода изменилась – к холоду добавился сильный снегопад с яростным западным ветром. Мы запыхались, когда вошли внутрь и закрыли за собой дверь.

Я развел огонь, набил трубку и, обернувшись, увидел Женщину Солнца на её обычном месте; она уныло, невидящим взглядом смотрела на огонь, по ее щекам катились слезы.

Мастаки подошла к ней, обняла ее и успокаивающе сказала:

– Ну, ну, дорогая сестра. Я знаю, ты страдаешь, но не плачь. Наберитесь мужества; всё ещё будет хорошо. Я уверена, что так и будет.

Я так его люблю… Я хочу, чтобы он был моим мужчиной… О, почему, почему Солнце возложило на бедную меня все это, что я должна нести? – причитала она.

– Я знаю. Для тебя это тяжелая ноша. Тебе не кажется, что тебе будет лучше, если ты поедешь в лагерь и поживешь некоторое время с нашими отцом и матерью?

– Нет. Там я была бы более несчастна, чем здесь, – ответила она, вставая и отходя в свой угол комнаты.

Немного позже, когда Мастаки готовилась лечь спать, мы услышали, как кто-то возится у двери. Я подошел и открыл ее, и вместе со свирепым порывом ветра ворвалась в комнату женщина, одна из пришедших с торговцами.

– Женщина Солнца! Женщина Солнца, где ты? – крикнула она.

– Здесь. Что тебе надо? – ответила девушка, выходя из-за занавески.

– Дело в том, что женщина Бьющего Железо больна. Она просит тебя прийти к ней, помолиться за нее.

– Да. Подожди, пока я оденусь.

Я выпустил их в бурю и снова повернулся к камину. Мастаки сняла платье, остановилась, собираясь повесить его на колышек в стене, и сказала:

– Эта женщина была одной из танцовщиц; она не может быть больна! Я не доверяю ее мужчине, этому Бьющему Железо! Я беспокоюсь за сестру; я иду за ней.

И с этими словами она быстро надела платье, чулки и мокасины, схватила накидку и вышла. Казалось, прошло всего мгновение, и она снова вернулась, с дикими глазами и возбужденная, едва не крича мне:

– Эта женщина не больна! Это сам Бьющий Железо послал за сестрой, и он ушел с ней. Иди скорее, со своим ружьем!

Глава VIII

Бьющий Железо платит

Мне не потребовалось много времени, чтобы надеть пальто и шляпу, взять ружье и выйти из комнаты вслед за Мастаки. У

В первый момент, когда мы вышли из форта, гонимый ветром колючий снег почти ослепил нас, и Поднимающийся Волк, протиснувшись между Мартином и мной и крича, чтобы его услышали, сказал нам, что мы должны позволить остальным осмотреть долину, а мы должны спуститься к реке. Ему не было необходимости вдаваться в подробности: по твердому льду, под защитой высокого берега, это был лучший способ добраться до форта конкурентов, куда, конечно же, направлялся Лопес с девушкой.

Добравшись до льда, мы прошли не более пары сотен ярдов, когда услышали, достаточно слабый сквозь вой бури, но несомненный женский крик.

– Это она! Недалеко впереди! – крикнул Мартин.

– Давайте! Быстрее! – крикнул Поднимающийся Волк.

И затем мы увидели их – сначала смутно, а затем более отчетливо – две фигуры, которые боролись на продуваемом ветром льду; трудом пробирающиеся по охваченному штормом льду, девушка тщетно пыталась остановить настойчивые попытки Лопеса утащить ее к форту конкурентов. Мы были почти рядом с ними, когда он увидел нас и, отпустив девушку, выстрелил из пистолета в Мартина, шедшего впереди, повернулся и побежал.

– Спирсон, позаботься о ней! Поднимающийся Волк, пошли! – крикнул Мартин.

И они ушли, оставив меня заботиться о девушке, бывшей в полуобморочном состоянии. Она взяла мою руку и положила ее на горячую опухоль на своем лбу:

– Он ударил меня сюда; мне больно, – сказала она.

Через некоторое время она смогла идти, и я помог ей вернуться в форт к охваченным волнением женщинам. Вскоре после этого начали приходить поисковики и сообщать, что они похитителя женщины не видели.

Затем, наконец, появились Мартин и Поднимающийся Волк, злой и пристыженные: каждый из них стрелял в Лопеса и не попал, а он, как оказалось, бегал лучше них. Однако они не выпускали его из виду, пока он не добрался до форта конкурентов, где кто-то, ожидавший его, несомненно, сам Латур, впустил его и захлопнул ворота у них перед носом.

Мы все собрались в главной комнате, предназначенной для индейцев, и все были взволнованы; болтовня женщин была оглушительной. Поднимающийся Волк прекратил её, а затем, расспросив одного за другим, мы вскоре выяснили, как Лопес пытался украсть девушку. Сразу после наступления темноты Лопес покинул форт, а когда он вернулся немного позже, изо рта у него сильно пахло спиртным. Он угрюмо съел ужин, который его ждал, а затем сказал своей женщине идти на танцы и оставаться там столько, сколько они будут продолжаться – он хотел побыть один. Позже он нашел одну женщину из торговой группы в одной из комнат работников и попросил её передать Женщине Солнца, чтобы та поспешила в его комнату, чтобы помолиться за его женщину, которая внезапно заболела. Затем, когда девушка открыла дверь в его комнату, он сбил ее с ног ударом кулака, обернул ей голову одеялом, чтобы заглушить ее крики, и, взвалив ее на плечи, понес в форт конкурентов; но, сочтя свою ношу слишком тяжёлой, он поставил ее на ноги и потащил ее за собой, когда мы появились и спасли ее. Возвращаться он не собирался; в прошлый раз он уже унёс свое ружье, запасную одежду и бритву. Его женщина была рада, что он ушел, что она освободилась от него: он был слишком подлым человеком, и она никогда не хотела видеть его снова; она сама уже была близка к тому, чтобы оставить его и вернуться к своему народу.

– Вы видите, насколько я был прав. Если бы вы последовали моему совету, если бы выгнали Лопеса, эта беда никогда бы не произошла, – сказал нам с Мартином Поднимающийся Волк.

– Если этот Бьющий Железо хочет жить дальше, он никогда не должен появляться в лагере пикуни, – сказал мужчина из торгового отряда.

– Не хотел бы я быть на его месте: Вышнее, несомненно, заставит его заплатить за то, что он пытался сделать, – сказал другой; и с этим все быстро согласились.

Наши работники были так злы на Лопеса, что все до единого заявили, что никогда больше не придут в форт конкурентов, пока он там остается. На следующий день торговая группа вернулась в лагерь и рассказала о попытке Бьющего Железо украсть священную Женщину Солнца, и один из присутствующих задумался над этой новостью – Отскина, который постоянно молился о том, чтобы увидеть знак, с помощью которого он мог бы сделать ее своей женщиной. В течение следующей луны часто слышали, как он говорил, что его молитвы, его посты могут оказаться бесполезными, если другой, презрев волю Вышнего относительно девушки, попытается насильно овладеть ею.

И тогда, однажды ранним утром, он искупался, выкрасил себя охрой, священным цветом, пошел и повесил ценную шкуру выдры на ветку дерева – жертвоприношение, которое, несомненно, было бы оценено небесным божеством, и, сев на своего оседланного коня, поскакал к форту конкурентов, куда его впустил привратник.

– Этот Бьющий Железо, где я могу его найти? – спросил он.

Привратник не понял его слов, но, догадавшись, что он спрашивает Лопеса или Латура, или их обоих, указал на дверь покоев Латура. Отскина не вошел туда: он подошел и встал спиной к стене, примерно в десяти футах от нее; он стоял там с мрачным видом, в накидке, которая свободно облегала его дородную фигуру, и, молча молясь, даже не взглянул на работников, которые вежливо приветствовали его словами: «Bonjour, M'sieu Pieds Noir[11]», проходя мимо. Словно праздно глазея на противоположную стену двора, он внимательно следил за нужной дверью; наконец она открылась, и Лопес, выйдя, повернулся, чтобы ее запереть.

– Бьющий Железо! – мрачно сказал он.

– А, это ты. Чего ты хочешь?

– Почему ты пытался украсть эту святую женщину, Женщину Солнца?

– Тебе нет дела до того, что я пытался ее увезти.

– Для меня, для всех нас, жителей равнин, важно, чтобы никто, кроме того, кого выберет Вышнее, не прикасался даже к одежде, которую она носит…

– Ты и твое

– Бьющий Железо, следующего раза у тебя не будет, – прогремел Отскина; и с этими словами он вытащил из-под накидки свой короткий лук со стрелой на тетиве и глубоко всадил стрелу в бок Лопеса, и тот испуганно вскрикнул и повернулся, чтобы схватиться за дверную щеколду. Его рука так и не дотянулась до пояса; он пошатнулся и упал, вскрикнув от боли.

Появился Латур; работники вышли из своих комнат. Отскина отступил на несколько шагов и стоял, наблюдая за ними, наложив на тетиву еще одну стрелу.

Один из работников, вытащив из-за пояса пистолет, спросил Латура, должен ли он застрелить индейца, и ему было велено оставить его в покое. Собрав последние и быстро убывающие силы, Лопес сумел подняться на колени и, подняв дрожащую руку, указав на него, простонал:

– Будь ты проклят, Латур, ты в этом виноват! Заставлял меня украсть эту девушку для тебя! О Боже! Лучше бы я никогда тебя не видел! Ты проклятый… низкий… негодяй… Ты…проклят…

И с этими словами он рухнул замертво к ногам Латура.

– Отнесите его куда-нибудь и похороните, – коротко приказал Латур работникам, и, повернувшись к индейцу, знаками велел ему покинуть форт.

– Да, я пойду, но я скажу тебе, – знаками ответил Отскина: – Берегись! Любой другой из вас, кто попытается украсть нашу священную женщину, умрет так же, как и тот, кто лежит мертвым перед вами!

И с этими словами он повернулся и зашагал прочь, ни разу не оглянувшись. Сев на коня, он направился прямо в наш форт и сказал Поднимающемуся Волку, что у него есть хорошие новости для Женщины Солнца. Девушка тихонько вскрикнула от страха, когда индеец, следуя за Поднимающимся Волком и мрачно улыбаясь, подошел к нам четверым, сидящим у огня. Она вскочила на ноги и уставилась на него широко раскрытыми глазами, боясь того, что он мог прятать под своей накидкой. Она испустила вздох облегчения и снова опустилась рядом с Мастаки, когда он откинул накидку, и она увидела, что его руки пусты.

– Он говорит, что принес хорошие новости для Женщины Солнца, – сказал Поднимающийся Волк по-английски, когда я жестом пригласил индейца сесть рядом со мной и начал набивать для него трубку. Было неприлично спрашивать, зачем он пришел и какие новости принес. Я протянул ему трубку, Мастаки поднесла к ней уголек из костра, а потом, когда она раскурилась, и он выпустил одну затяжку вверх, к Вышнему, и другую к Матери-Земле, то спокойно начал:

– Я пришел из форта этого Большого Пера. Я оставил там одну из своих стрел.

– Ах! – с интересом воскликнул Поднимающийся Волк.

– Да, я оставил ее там, наверху, в теле Бьющего Железо.

– Ты убил Бьющего Железо? – воскликнула Мастаки.

– Да, я убил его.

И, повернувшись к Женщине Солнца, он продолжил:

– Я пошёл туда, чтобы убить его, чтобы заставить его заплатить за то, что он сделал с тобой, святая женщина.

И с этими словами он рассказал все, что последовало за его прибытием в форт конкурентов, за исключением, конечно, того, что сказал умирающий Латуру; это мы узнали позже от его работников.

Долгое молчание последовало за описанием индейцем того, что стало с Бьющим Железо, и он сам нарушил его. Снова повернувшись к Женщине Солнца, он сказал ей:

– Хотя я и сделал это для тебя, я чувствую, что ты все же не любишь меня. Скажи мне, что ты будешь чувствовать ко мне, что будет, если я принесу тебе этот знак из твоего священного видения?

– Конечно, я приму его!

– Хорошо! Я знаю, что ты это сделаешь. Мне не следовало спрашивать об этом. Когда наступит луна Новой Травы, я снова отправлюсь поститься и молиться в какое-нибудь далекое и уединенное место, чтобы вновь и вновь молить Всевышнего дать мне видение этого священного знака. Я надеюсь, очень надеюсь, что до наступления следующей зимы мой вигвам станет нашим вигвамом.

И с этими словами он протянул мне выкуренную трубку и, тщательно завернувшись в накидку, отвернулся от нас, не сказав больше ни слова, и вышел за дверь.

– Итак, Аяксисакьяки (Бьющий Железо) больше нет. Он был опытным работником, одним из строителей этого форта, и хорошим кузнецом, и, если бы не Латур и его выпивка, он бы и сейчас работал и пел там, внизу, в своей мастерской, – сказал Поднимающийся Волк.

– Сегодня появилась вдова пикуни, которая не станет отрезать своих волос, и даже не расплетет их! – мрачно заметила Мастаки.

– А ты, юная женщина, что ты можешь об этом сказать? – спросил Поднимающийся Волк Женщину Солнца.

– Я боюсь убийцы почти так же сильно, как и убитого, – ответила она.

– Тогда радуйся: убийца никогда, никогда не придет за тобой, – сказал ей Мартин.

– Нет, никогда, – вставил я.

– Вы уверены в этом, вы двое? Откуда вы можете это знать?

– Ты должна верить тому, что мы тебе говорим. Мы знаем, что вы никогда не поставишь с ним вигвам, – с улыбкой ответил Мартин.

– Вы очень мудры, но вы никак не можете знать, что задумало Вышнее, – печально сказала она, быстро встала и вышла.

Мы еще немного поговорили о кончине Лопеса, и, когда я просмотрел его счет, Мартин и Поднимающийся Волк спустились, чтобы отдать его вдове деньги, которые ему причитались. Как только они ушли, я сказал Мастаки:

– Женщина, смотри сама: твоя сестра и Мартин просто больны от любви, которую они испытывают друг к другу.

– Я знаю это, я лучше тебя знаю, как сильно она его любит, но что мы можем для них сделать? Ничего; им просто придется продолжать любить друг друга, но оставаться порознь.

– Нет! Им не обязательно оставаться порознь. Есть способ, которым мы можем это сделать, если ты внесешь в это свою долю…

Тут же я заколебался; я снова подумал, говорить или не говорить ей об этом плане, который я давно вынашивал в уме. Я посмотрел на нее, в ее ясные, честные, преданные, любящие глаза, и отвел взгляд. Нет, я бы не стал говорить об этом. А потом я набрался храбрости и продолжил:

– Ты поговоришь со своей сестрой о ее видении; продолжай говорить, задавая вопросы, пока не узнаешь, что это такое, знак, с помощью которого на нее можно претендовать. Затем я найду способ заставить Мартина показать его, чтобы никто из них никогда не узнал, что мы с тобой свели их. Так мы сделаем их счастливыми.

Я быстро произнес это и сразу понял по

– О, боже мой, боже мой! Как ты мог предложить нам сделать это! Как ты мог даже подумать об этом! Как, лишить Вышнее того, что оно предназначило для нашей сестры? Только подумай, как бы оно разозлилось, как ужасно наказало бы нас, если бы мы это сделали, не только мы, но и сестра с Мартином тоже! Скажи же мне, скажи мне скорее, что ты не это имел в виду!

– Ты слишком мудра, ты слишком хорошо меня знаешь; я никогда не смогу обмануть тебя. Конечно, я не это имел в виду, я просто пошутил, – солгал я.

И, счастливо улыбаясь, она подскочила ко мне, поцеловала и сказала:

– Конечно, ты не это имел в виду; но никогда больше не шути о священных вещах.

– Это была плохая шутка; давай не будем говорить об этом сестре или Мартину, – сказал я, набивая трубку.

– Нет. Им бы это не понравилось, – согласилась она.

Торговля сейчас была в самом разгаре; мягкие выделанные шкуры с тёмным мехом шли через наши прилавки так быстро, как только мы могли с ними справиться, работая в полную силу. Мы торговали со всеми племенами черноногих и большей частью гро-вантров, как мы узнали от работников конкурентов, которые снова подружились с обитателями нашего форта. Они сказали, что у их хозяина осталось еще немного спиртного, которое он пьет сам и скупо раздает вождям гро-вантров. Характер у него был прескверный.

В феврале череда теплых ветров – чинуков – растопила снег на равнинах и нижних склонах гор, и на реке начался ледоход – лед ломался с оглушительным грохотом. Наши гости сказали, что скоро мы увидим новую траву, потому что маленькие серые зимние птички уже пели «Нипомуки! Нипомуки!» (Лето близко! Лето близко!) И в кои-то веки они оказались правы: в середине марта прилетели гуси и утки, и южные склоны долины зазеленели. Торговля стала меньше, потому что мы почти распродали все наши запасы товаров. Однако в разных лагерях все еще оставалось несколько тысяч шкур, которые должны были стать нашими, когда прибудет наша ежегодная партия новых товаров. И как бы они поступили – приплыли, как обычно, на килевых лодках и плоскодонках, или на пароходе? Наши работники и опытные бурлаки горячо спорили по этому поводу, и некоторые из них поспорили на все, что могли, что пароход никогда не пройдет мимо ужасных, усеянных валунами порогов Дофина, примерно в восьмидесяти с лишним милях ниже нас; и даже пороги Киппа, еще ниже.

В это время затишья в торговле и теплой весенней погоды мы с Мартином, Мастаки и Женщиной Солнца седлали лошадей и отправлялись на долгие прогулки верхом по равнинам или в гости в разные лагеря. В каждом из них женщины деловито дубили последние добытые их мужчинами шкуры бизоних с темным мехом, но как только мы появлялись, они бросали свою работу и спешили перекинуться хотя бы парой слов с Женщиной Солнца; их любовь, их почтение к ней были очень трогательными.

Поскольку лагеря всех племён располагались к северу от реки, мы часто выезжали верхом на ее южный берег, где паслись стада дичи, не потревоженные охотниками. На этом южном берегу одним из наших любимых развлечений было катание вдоль обрывов реки Шантье, в устье которой была наша лодочная верфь. В последующие годы это название было искажено – реку стали называть Шонкин, и так она и значится на картах по сей день. Наши сотрудники рубили сосны на горном массиве Хайвуд в верховьях ручья, доставляли бревна к устью с помощью упряжек или на фургонах, а там распиливали бревна на пиломатериалы для лодок.

Поскольку в этом сезоне у нас оказалось необычно большое количество шкур, которые нужно было отправить, а мы не думали, что пароход когда-либо сможет успешно преодолеть пороги Верхней Миссури, то и решили построить килевую лодку и три больших плоскодонки, чтобы создать флотилию, которая доставит нашу партию товаров; поэтому мы часто проезжали вниз по реке, к верфи, чтобы посмотреть, как там Рондин и его помощники продвигались в своей работе. Тот майский день, когда мы в последний раз осмотрели работы, с тех пор стал одним из самых ярких дней в моей жизни.

Покинув форт ранним утром, мы вчетвером пересекли усыпанный гравием брод и спустились на лодочную верфь, где обнаружили плоскодонку законченной и спущенной на воду, а килевую лодку почти готовой. Перекурив там с плотниками, мы поехали вверх по долине маленького ручья. Гнездящиеся кроншнепы пронзительно пронзительными криками отмечали наше продвижение; полосы леса и кустарника, мимо которых мы проезжали, были полны порхающих певчих птиц. Когда до верфи оставалось не более мили и мы обогнули изгиб долины, то застали врасплох большого перепугал врасплох стаю антилоп, а они предупредили о приближающейся опасности стадо вапити, нескольких старых бизонов, белохвостых и чернохвостых оленей, которые подняли тонкие клубы пыли, когда все они бежали вверх по крутым склонам долины, чтобы найти безопасное место на открытой равнине. Мы ехали все дальше и дальше вверх по долине миль десять или больше, постоянно видя эту дичь, а затем, оказавшись в западной части равнины, мы взобрались на вершину небольшого холма и спешились, чтобы отдохнуть и покурить. На юг, запад и восток, насколько мог охватить глаз, огромная равнина была черно-желтой от стад буйволов и антилоп, которые отдыхали, паслись и длинными рядами тянулись по своим глубоко пробитым пыльным тропам к водопою. На полпути вниз по южному склону холма несколько молодых лисиц играли вокруг своей норы; их отец – или мать – приблизился к ним, частично неся, частично волоча за собой большую пойманную им тетерку, и детеныши набросились на эту птицу, и перья полетели, когда они начали за нее драку. Немного отойдя от подножия холма, одинокий волк остановился и, задрав нос к небу, издал долгий и унылый вой. С востока, юга и запада донеся ответный, протяжный и дрожащий вой; и вскоре появились те, кто его издавал – они торопливо подбежали, чтобы присоединиться к зовущему; их было четверо, и все они прибежали, виляя хвостом. Они встали в ряд перед первым, и Мастаки сказала, что он рассказывает им, почему он издал свой зов. Он повернулся, и они гуськом последовали за ним вверх по склону холма, а затем на север по равнине.

– Его крики были приглашением на пир, который он приготовил для своих друзей, где-то в той стороне, – сказала Мастаки.

– Какое

– Тогда спой ее! Ты священная женщина, у тебя есть на это право, – сказала Мастаки.

– Тогда я так и сделаю, – ответила она. Она начала ту самую торжественную и впечатляющую благодарственную песню: «Haiyu , Iniuh! Haiyu, Iniuh, kistoahwa nitowaksin kyi naiaiwa…» (О, бизон! О, бизон, ты моя еда и моя одежда…)

Когда она пела это, то грациозно делала сопровождающие ее жесты: кривые рога – бизон; одежда – руки, скрещенные на груди. Все это так волновало душу, что причиняло боль. Я видел, что это глубоко тронуло Мартина; его кулаки сжались так сильно, что косточки побелели. В глазах Мастаки стояли слезы; она потянулась к моей руке и прижала ее к своему боку.

Четыре раза, священное число, Женщина Солнца пропела эту песню. И когда все закончилось, она посмотрела на Мартина, и он на нее, и с какой же тоской; а потом они отвели глаза, и Мартин дрожащими руками набил свою трубку.

Широко взмахнув рукой, Мастаки воскликнула:

– Наше, все это наше, равнины, горы и бизоны, о мой мужчина! Наше, пока мы живы! О, как мы любим Солнце!

И я думал, не больше, чем она, что проживу столько, чтобы увидеть, как истребляют бизонов, а эти бескрайние равнины будут сожраны коровами и овцами, пересечены железными дорогами, разгорожены и распаханы кучей бездушных фермеров!

Мы неторопливо возвращались домой c холма, и ближе к вечеру, перейдя реку вброд, увидели, что она перестала быть прозрачной и за день поднялась на целых шесть дюймов; скоро начнется паводок из-за тающего в горах снега, и тогда наступит наш черед отправлять ежегодную партию товаров.

На следующий день мы с Мартином начали упаковывать наши шкуры для отправки, а Мастаки и Женщина Солнца отправились навестить лагерь пикуни на Тетоне, договорившись, что мы поедем туда вечером и проводим их обратно в форт.

Упаковка шкур было довольно специфической работой. Их сортировали по качеству меха и выделки, полу и размеру, складывали мехом внутрь, укладывали по десять штук за раз в пресс длиной четыре фута и шириной два с половиной, плотно прижимали друг к другу мощным рычагом и дважды перевязывали поперек и дважды вдоль ремнями из свежей сыромятной кожи. Поднимающийся Волк был сортировщиком на одном из складов, Роуз – на другом. Ближе к вечеру, когда нам уже давно пора было отправляться в лагерь, неожиданно Роуз внезапно заболел, и мне пришлось занять его место сортировщика, поэтому Мартин отправился один, чтобы отвезти женщин домой. Примерно в это же время в лагере несколько вернувшихся охотников отдали Мастаки и Женщине Солнца четыре бизоньих языка, и они быстро решили поспешить обратно в форт и поджарить их нам на ужин, а заодно избавить нас от поездки в лагерь. Водораздел между долиной, где стоит форт Бентон в нижней части Миссури, и Тетоном представляет собой широкий хребет, изрезанный ущельями, спускающимися к обоим рекам. Преодолев более половины гребня, девушки проезжали мимо вершины одного из таких ущелий справа от них, когда из него внезапно выехал всадник и на полной скорости направился к ним; они были поражены ужасом, когда увидели, что это Латур. Они пришпорили своих лошадей, погнали их по тропе, ведущей домой, но они были далеко не так быстры, как могучий охотничий конь их преследователя, и он неуклонно догонял их.

– Сестра! Держись поближе ко мне; он не разлучит нас; мы будем сражаться с ним своими плетьми! – крикнула Мастаки.

Глава IX

Выбор Солнца

Латур легко догнал девушек и, направив своего коня между ними, потянулся, чтобы схватить Женщину Солнца, которая была справа от него. Она ударила его своей тяжелой рукояткой хлыста, Мастаки хлестнула его скакуна, и ему пришлось вцепиться в лошадь обеими руками, и так проскакать некоторое расстояние. Когда он смог развернуться, девушки снова были бок о бок, отчаянно подгоняя своих лошадей в сторону дома. И снова он легко нагнал их. Женщина Солнца была слева от тропы, и, приблизившись к ней, он попытался правой рукой стащить ее с седла. Она отчаянно вцепилась в густую гриву своего коня, а Мастаки, отступив назад, а затем приблизившись к нему слева, начала бить его своей плетью. Ее нападение было таким яростным, удары по его голове такими болезненными, что он отпустил Женщину Солнца и, повернувшись к Мастаки, нанес ей страшный удар кулаком по лбу; наполовину оглушенная этим, она несколько раз покачнулась взад-вперед и соскользнула на землю. Затем он перегнулся, обеими руками обхватил Женщину Солнца за талию и стащил ее с лошади. Она вцепилась ему в волосы, расцарапала ему лицо и попыталась укусить. Он подавил ее сопротивление, связав ей руки и уложив поперек лошади между собой и лукой своего седла. Затем он направился вместе с ней вверх по склону.

Неторопливо поднимаясь по крутому склону хребта по пути в лагерь, Мартин поднялся на вершину как раз вовремя, чтобы увидеть, как Латур ускакал со своей пленницей, а Мастаки, оправившаяся от удара, побежала к своей пасущейся лошади. Он заметил другую свободную, мгновенно узнал обеих по масти – пинто с необычными пятнами, и поэтому сразу понял, что случилось с девушками; знал это так же хорошо, как если бы слышал, что кричала ему Мастаки на бегу, и увидел ее, гнавшуюся за французом; а Мастаки, сев в седло и оставив другую лошадь пастись или следовать за ней, на ее усмотрение, погналась за ним.

Лошадь Мартина также была сильным и быстрым охотничьи скакуном, а теперь, из-за двойной ноши, лошадь Латура была намного медленнее из этой пары; к тому же у неё не было стимула быстро бежать – впереди не было ничего, за чем ей следовало бы гнаться. В миле от того места, где Латур схватил девушку, Мартин догнал его и крикнул, чтобы он остановился, угрожая ему своим ружьем.

– Будь ты проклят, ты никогда не получишь её! – крикнул Латур, отпуская запястья девушки и выхватывая из-за пояса пистолет. Но, прежде чем он успел прицелиться, она дотянулась и схватила его обеими руками, и он с грохотом выстрелил, когда он попытался вырваться из ее рук.

–Исин'утой! Иницис! Иницис!(Мартин! Убей его! Убей его!) – крикнула она, изо всех сил

–Сал Ниматахксинитал(Нет !Я не убью его!) – крикнул Мартин, подъезжая ближе; он уронил ружье на землю и, протянув руку, крепко ухватил Латура за воротник рубашки из оленьей кожи и попытался стащить его с седла. При этих словах Латур отпустил пистолет и, схватив Мартина за руку, попытался освободиться. Тут Женщина Солнца, выронив пистолет, схватила лошадь за уздечку и, потянув на себя изо всех сил, заставила животное развернуться и замедлить ход. Двое мужчин упали на землю, крепко сцепившись друг с другом. Они катались по земле, потом расцепились, вскочили на ноги и пустили в ход кулаки; сцеплялись, боролись, снова расходились и снова схватывались. Женщина Солнца слезла с лошади, со страхом наблюдая за схваткой и призывая Солнце дать Мартину силу убить Большое Перо.

Мастаки подъехала и спрыгнула с лошади, крича:

– Сестра! Иди сюда, помоги мне схватить эту собачью морду!

– Нет! Не Трогайте его! Оставьте его! – крикнул Мартин, который дрался все яростнее, и вскоре нанёс Латуру удар в челюсть, от которого тот без чувств повалился на землю. Сам он был довольно сильно избит, его губы были рассечены, один глаз почернел и заплыл.

Девушки подбежали к нему. Слезы текли у них их глаз, когда они гладили его покрытые синяками руки, а Женщина Солнца снова и снова говорила ему, что он спас её от того, что было бы хуже смерти.

Латур, лежавший ничком на спине, застонал и слабо шевельнул рукой.

– Мартин! Ты не убил его! Прикончи его сейчас же! Добей его! – крикнула Мастаки.

– Нет, он не стоит того, чтобы его убивать! Мы отправляемся домой.

Мартин подобрал свое ружьё, и они сели верхом, две девушки – на лошадь Мастаки, и направились обратно к тропе, где паслась лошадь Женщины Солнца. Когда они в последний раз взглянули на Латура, тот с трудом поднялся и сел; его лицо было так покрыто кровью и синяками, что его с трудом можно было узнать; он застонал и снова упал на траву. Его лошадь умчалась на север и скрылась из виду в ущельях Тетона.

Наступала ночь, когда все трое приблизились к форту; Мастаки была впереди, размахивая длинноствольным пистолетом в серебряной оправе и распевая пронзительную победную песню, которую никогда не распевали просто так. Мужчины, женщины и дети – все мы выбежали навстречу всадникам и узнали причину этого.

– Это был пистолет Большого Пера. Теперь это пистолет Мартина, а у него его не будет, у него его больше не будет! Смотрите, это доказательство его победы! – крикнула нам Мастаки.

– И на меня посмотрите: тоже, наверное, занятное зрелище! – сказал Мартин, криво ухмыляясь и соскальзывая с лошади.

Он поманил меня, и я пошел с ним в его покои в бастионе, где он рассказал мне всё о своей драке с Латуром, пока умывал свое покрытое синяками и кровью лицо. И во дворе Мастаки описала происшедшее во всех подробностях, к радости работников и гневу их женщин, когда они узнали, что Большое Перо всё ещё жив. Сама смерть, кричали они, – это недостаточное наказание для того, кто попытается украсть священную Женщину Солнца.

Позже, когда мы с Мартином поднялись в мою комнату поужинать, Мастаки знаком показала нам, что её сестра была там, в своем занавешенном уголке, и на сердце у неё очень тяжело. В тот вечер мы больше её не видели.

На следующий день мы узнали от работников Латура, было около полуночи, когда он, пошатываясь, добрался до ворот своего форта, настолько измученный, что его пришлось отнести в его комнату, раздеть, вымыть и уложить в постель. Потом он угостил своих помощников выпивкой, выпил немного сам и, ожив, горько проклял Мартина и всю Американскую Меховую компанию и поклялся, что всё же получит Женщину Солнца. Мы также узнали, что накануне несколько его работников, вернувшихся с Тетона с грузом древесины, случайно упомянули о том, что встретили на тропе прекрасную Женщину Солнца и её сестру. Латур, расспросив их и убедившись, что девушки одни, взял свою лошадь и ускакал. Разумеется, он спрятаться в ущелье и ждал, когда они вернутся; если бы с ними был кто-то еще, он бы так же скрытно ушел по этому ущелью.

Отряд пикуни, пришедший пораньше, чтобы продать нам несколько шкур, принес весть обо всем этом обратно в лагерь, чем вызвал большой ажиотаж; вскоре до нас дошла весть о том, что Отскина организовывал воинов для того, чтобы напасть на форт конкурентов и уничтожить его со всеми обитателями. У нас не было ни малейших возражений против того, чтобы они убили Латура, но о том, чтобы видеть, как его работники тоже страдают из-за его подлости, не могло быть и речи. Мы поспешили в лагерь – Мартин, Поднимающийся Волк, две девушки и я, и созвали совет по этому поводу и просили их пожалеть невинных работников.

Отскина и другие яростно возражали против наших доводов, и когда мы увидели, что Большое Озеро, другие вожди и жрецы Солнца не хотят ничего обещать, не принимая ни ту, ни другую сторону, мы начали опасаться, что проиграем. Тогда Женщина Солнца попросила, чтобы ей позволили высказаться, и вожди кивнули в знак согласия, она сказала:

– Отскина! Все вы, воины! Я хочу, чтобы вы оставили в покое этих бедных работников Верхнего форта, потому что они не имеют к этому никакого отношения. Кроме того, я хочу, чтобы ты ничего не делал с Большим Пером, ибо я уверена, что более великий, чем вы, само Вышнее, ужасно накажет его за то, что он пытался сделать со мной. Скажите мне, скажите мне сейчас, что вы сделаете то, о чем я вас прошу.

Мужчины посмотрели на нее, друг на друга, затем все на Отскину. Он нахмурился, некоторое время задумчиво смотрел в землю и, наконец, ответил:

– Священная женщина, Женщина Солнца, мы знаем, что ты близка к Вышнему, что ты понимаешь его. Мы прислушаемся к твоим словам, мы сделаем так, как ты сказала. Да, мы предоставим Вышнему дать Большому Перу все то, чего он заслуживает.

Так закончился совет. Когда мы вышли из вигвама Большого Озера, чтобы сесть на лошадей, Отскина последовал за нами и, догнав Женщину Солнца, сказала ей:

– Я уйду, чтобы поститься и молиться, как уже делал, но у меня не было видения. Я не сдаюсь: через две луны, после того, как мы построим великую хижину Солнца, я снова пойду молиться, чтобы увидеть во сне ту вещь, с помощью

Девушка не поворачивала к нему лица, пока он говорил, и ничего не ответила. Он с тоской смотрел ей вслед, когда она садилась в седло и уезжала.

Вечером, когда работники из форта конкурентов узнали от наших, как мы спасли их от нападения отряда из всех воинов пикуни, они отправились к Латуру, объяснили ему, насколько близки к смерти они были по его вине, и попросили его либо расплатиться с ними и дать им лодку, на которой они могли бы спуститься вниз по реке, либо прекратить преследовать священную женщины племени. Он сердито ответил, что они связаны с ним на два года и будут служить все это время, и что его личные дела их не касаются. С этими словами он захлопнул свою дверь у них перед носом. Тогда они провели еще один совет, и, высказав аргументы за и против немедленного отплытия вниз по реке, решили, что не могут позволить себе отказаться от причитающегося им жалованья и поэтому останутся здесь, и, в случае, если их хозяин снова подвергнет их опасности со стороны племени, уйдут бросьте его на произвол судьбы и обратившись к нам за защитой.

Во всех лагерях и в фортах теперь говорили о великом событии года – прибытии лодок. Пикуни сожгли все сухие дрова вокруг своего лагеря на Тетоне, и спустились в долину Миссури длиной в несколько миль, где когда-то стоял форт Маккензи, и туда же пришли черноногие, Кровь, гро-вантры и саксис, чтобы тоже быть рядом, когда начнется большая торговля. Мы часто ездили туда верхом и навещали вождей во всех лагерях; количество прекрасно выделанных шкур, которые мы там увидели, было достаточным, чтобы порадовать сердце любого торговца. Латур туда не приезжал, и никто из племен черноногих к нему не приходил. Но он устроил пир и небольшую выпивку для нескольких гро-вантров и попросил их распространить во всех лагерях весть о том, что у него есть еще много спиртного и еще больше прибудет на его лодках, и тогда он начнет продавать его, по цене два чашки за одну шкуру бизонихи с головой и хвостом.

Поднимающийся Волк во всех лагерях говорил на это:

– Этот Большое Перо, который едва не похитил вашу священную женщину – большой лжец: у него очень мало спиртного, не больше, чем он может выпить сам; и его речные лодки не доставят ему спиртного: далеко вниз по реке на страже стоят люди нашего Большого Отца, чтобы спиртное не попадало в страну жителей равнин.

И теперь, по мере того как день ото дня уровень воды в реке поднимался все выше, возвещая о приближении лодок, настроение Женщины Солнца и Мартина опускалось всё ниже и ниже. Каждый вечер, который они проводили со мной и Мастаки перед нашим маленьким очагом, они боялись, что это будет последний вечер, который они проведут там вместе. Нежно, печально они смотрели друг на друга и, смутившись, отводили глаза. Мартин несколько раз говорил мне, что, если бы он мог сделать её своей женщиной, он был бы рад остаться в этой стране и никогда больше не видеть Сент-Луис. А девушка сказала Мастаки, что, когда он должен будет уплыть, когда она больше не сможет видеть его каждый день, сидеть с ним у нашего вечернего камина, ее жизнь станет хуже, чем ничего. Она заставляла Мастаки каждый день после полудня уходить с ней на берег реки, и там она жалобно умоляла Солнце отказаться от своих притязаний на неё или же показать Мартину знак, с помощью которого он мог заявить на нее права. Она умоляла Ночной Свет, Утреннюю Звезду, ужасных Подводных Людей, тоже помолиться Вышнему, чтобы оно каким-то образом дало ей единственного мужчину во всем мире, которого она хотела. А потом, однажды вечером, она попросила Мартина вернуть ей вышитую рубашку, которую она ему подарила; и на следующий день она повесила ее на дереве в нижней части долины, как их совместную жертву богу неба.

На следующий же день после того, как была пожертвована рубашка, всему этому внезапно пришел конец; и это произошло таким странным, таким невероятным образом, что я не решаюсь рассказать вам об этом.

После ужина мы с Мартином отправились на пристань, чтобы посмотреть на водомер, с помощью которого мы ежедневно отмечали повышение уровня воды в реке. Я отчетливо помню показания того дня: три фута восемь дюймов выше нижней отметки отлива; мы согласились, что этого достаточно, чтобы наши самые большие килевые лодки могли подняться снизу, но недостаточно для парохода. И, во всяком случае, мы и не думали о том, что пароход смог бы пройти пороги Дофина даже при самом высоком уровне воды.

Когда мы повернулись, чтобы вернуться в форт, Мартин подобрал хвостовое перо, выпавшее у пролетавшего мимо ворона. Оно пролежало там некоторое время; на него пролился дождь; его обдувало ветром, оно было покрыто пылью, и края его были растрепаны. Он лениво разглаживал его, пока мы шли дальше, гадая, что заставило птицу его потерять, поскольку сезон линьки еще не настал: по его мнению, для воронов, орлов и ястребов это был август.

К тому времени, как мы подошли к воротам, Мартин вернул перу почти первоначальную гладкость и блеск; и, пока мы шли по двору, он лениво вертел его между большим и указательным пальцами. Он предложил нам подняться в мою комнату и выкурить по трубке. Мы пробирались мимо групп индейцев из разных лагерей, работников и их женщин, играющих детей, и, подойдя к лестнице, увидели спускающихся по ней Мастаки и Женщину Солнца. Они не видели нас, пока мы не оказались с ними лицом к лицу, а затем Женщина Солнца, издав странный негромкий вскрик, резко остановилась и широко раскрытыми глазами уставилась на перо, на Мартина и снова на перо. Он молча предложил ей его.

– Мартин! Мартин! – воскликнула она, нетерпеливо беря перо и прижимая его к груди. – Это я видела в своем священном видении! Вот он, знак, который, по словам Солнца, вручит мне его избранник!

– Это так? Ты моя женщина, действительно моя женщина? – воскликнул он.

– Да! Твоя женщина! О, мой мужчина, мой мужчина! Возьми меня! Возьми меня! – ответила она, протягивая к нему руки.

Он привлек ее к себе, крепко обнял, поцеловал ее запрокинутое, взволнованное лицо; взял перо и воткнул его вертикально в туго стянутые волосы над ее ухом, снова поцеловал ее и сказал:

– Моя женщина! Ты моя женщина! Тогда пойдем со мной!

– Куда? – спросил я.

– Да. О, да!

Мастаки плакала, смеялась, благодарила Солнце за то, что великое желание ее сестры теперь так странно исполнилось, подошла ко мне и напряженно сжала мою руку, и мы вместе смотрели, как эти двое, взявшись за руки, шли по двору, а люди изумленно смотрели на них и замолкали.

– Что случилось? Почему они идут туда так близко друг к другу? – спросил один.

Одна из женщин работников, которая стояла рядом с нами и все слышала, крикнула:

– Видение Женщины Солнца исполнилось! Тот, кто рядом с ней – это то, кого для нее выбрало Солнце. Он дал ей знак из ее видения, это перо в ее волосах. Он её мужчина!

С криками удивления и одобрения все смотрели на этих двоих, пока они не скрылись в кузнице, где находился вход в покои Мартина в бастионе; и тогда все во дворе бросились туда, где стоял я, и, затаив дыхание, слушали, как я рассказывал им о том, как Мартин нашёл перо.

И когда, немного погодя, они ушли, чтобы обсудить этот вопрос между собой, Поднимающийся Волк сказал мне:

– Я родился и вырос католиком, я католик, но я также разделяю эту религию Солнца. За те долгие годы, что я прожил с этим народом равнин, я видел много доказательств её истинности.

Час или около того спустя Отскина вернулся из лагеря, и, когда ему сказали, что Женщине Солнца был дан знак из ее видения, что Мартин был выбором Солнца для нее, он взревел, что не верит в то, что перо было этим священным знаком. Один или они оба солгали, превратив в ничто волю Вышнего. Он хотел узнать правду об этом. Если все окажется так, как он думал, то у него найдется стрела для девушки и еще одна для мужчины. Он отправился назад в лагерь так быстро, как только могла нести его лошадь, прямиком в вигвам к Одинокому Человеку и коротко сказал ему:

– Вождь, у меня для тебя новости, по-моему, плохие.

– Хорошие или плохие, но мои уши открыты.

– Они касаются твоей дочери. Вождь Больших Ножей, этот Мартин, вручил ей что-то, что, по ее словам, было знаком из ее видения. Сейчас она с ним, только она и он, в его комнате в форте. Теперь, когда она сделала это, теперь, когда она больше не одинокая женщина, ты волен сказать мне то, что я должен знать: что это такое, знак из ее видения?

– Подожди, пока больше ничего не говори. Я должен поговорить с тем, кто это знает, – ответил вождь и, повернувшись к испуганной матери Женщины Солнца, велел ей пойти за Четыре Медведя.

Вскоре вошел старый жрец Солнца, и, когда он сел, Одинокий Человек сказал ему:

– Когда вы шли сюда с моей женщиной, она, без сомнения, рассказала тебе, что наша священная дочь приобрела мужчину, что вождь торговцев Больших Ножей вручил ей вещь, которая, по ее словам, была вещью из ее видения?

– Да.

– Так вот, Отскина просит, чтобы мы сказали ему, что это такое, этот священный знак. Он думает, я полагаю, что Вышнее было обмануто, и что торговец – это не его выбор для нее.

Так это или нет, но она всё равно приобрела мужчину, так что нам бесполезно дольше хранить тайну её видения.

– Я думаю так же, – ответил Одинокий Человек.

И, повернувшись к Отскине, он сказал:

– Вышнее сказало моей дочери, что мужчина, которого оно выберет, заявит на нее права с помощью пера из хвоста ворона.

– Ах! Это было перо из хвоста ворона вороньего хвоста, вот что подарил ей белый вождь! – сказал Отскина очень печально. – Все напрасно – мои жертвы, мои посты, мои молитвы о том, чтобы Вышнее выбрало меня ей в мужья. Что ж, я отправляюсь на войну с Воронами. Я пойду один, возможно, никогда не вернусь. Я не хочу возвращаться: теперь моя жизнь – ничто.

– Не переживай из-за этого так уж сильно. Будь мужественным. Живи если не для себя, то ради того добра, которое ты можешь принести своему народу, – сказал ему жрец Солнца.

Отскина ничего не ответил. Завернувшись в накидку, он встал и вышел из вигвама.

Когда он ушел, Синопаки сказала:

– Мне жаль его, но, я рада, что Вышнее так добро к нашей дочери: оно дало ей мужчину, которого она нежно любит. Пойдем, посмотрим на нее, как она счастлива.

– Да, тебе следует это сделать. Я пойду с вами двумя; я тоже хочу увидеть её и белого мужчину, к которому благоволило Солнце. Это очень странно. Я никогда не думал, что у него есть хоть какой-то интерес к белым, – сказал Четыре Медведя.

– Вероятно, так и есть, за исключением очень немногих из них, которые, несмотря на белую кожу, являются одними из нас во всех отношениях, – ответил Одинокий Человек.

Мастаки готовила ужин, когда пришли Мартин и Женщина Солнца. И когда сестры бросились друг другу в объятия, я сказал ему:

–Okyi, sahkina!(Добро пожаловать, новый женатый мужчина!)

–Ah! Ni kawkemi!(Да, я теперь женат!) – И продолжил по-английски: – Случалось ли когда-нибудь во всем мире что-нибудь столь странное? Только подумай, что на меня нашло, когда я поднял это принесенное ветром пыльное перо!

И тогда Женщина Солнца воскликнула:

– Это сделала последняя жертва, вышитая рубашка! Солнцу понравилась её красота, и в конце концов оно сжалилось: оно направило шаги Мартина к священному знаку и велел ему поднять его и принести мне!

– Боже! Это чудесно! Слишком чудесно, чтобы выразить это словами! – сказал Мартин.

Пришли отец и мать Женщины Солнца и Четыре Медведя, и услышали из её собственных уст, как Мартин нашел и принес ей священный знак; и они порадовались её счастью.

– Доброта Вышнего к нашей дочери в этот день делает его величайшим днем в моей жизни, – сказал Одинокий Человек.

– Что ж, ты можешь так сказать! Это великий день для вас, да, и для всех нас, пикуни! Вышнее, несомненно, благоволит нам, – сказал Четыре Медведя.

Позже вечером к вам зашел Поднимающийся Волк, широко ухмыляясь:

– Ну что, Роуз принес великий рассказ об этом дне в форт конкурентов и тем самым порадовал сердца тамошних работников. Они тянули жребий, чтобы определить, кто должен рискнуть своей жизнью, сообщив своему хозяину, что Мартин взял Женщину Солнца, принеся ей знак из её видения. Ла Шапелю досталась короткая палочка; на дрожащих ногах он пересек двор и постучал в дверь ужасного: ему было велено войти.

– Ну, чего

Работник, весь дрожа, сказал:

– Мы подумали, что вам будет интересно узнать, что мы услышали: этот хозяин Мартин, он взял Женщину Солнца.

– Нет! Ты уверен? Как он ее заполучил?

– Он принес ей перо ворона, которое нашёл за пределами форта, и она сказала, что это то, что она видела во сне. Он обнял ее, они поцеловались, и они пошли в его комнату в форте.

Ла Шапель сказал, что Латур застонал, когда услышал это, откинулся на спинку стула, и все стонал и бормотал:

– Он получил её! Заполучил её каким-то чертовым обманом!

Затем он поднял глаза, увидел ухмыляющегося Ла Шапеля и крикнул:

– Убирайся! Убирайся отсюда!

Когда тот подбежал к двери, пустая бутылка просвистела мимо него и разбилась о стену.

Когда Ла Шапель вернулся к своим товарищам, кто-то сказал:

– Почему ты не сказал ему, что перо в любом случае гораздо более сильный талисман, чем шкурка ласки?

– Иди сам и скажи. Я, я был рад выбраться от него живым! – ответил Ла Шапель.

И все вдоволь посмеялись.

Мастаки и мне не суждено было долго любоваться счастьем Мартина и Женщины Солнца. Через несколько вечеров после дня их странной женитьбы мы вчетвером, как обычно, сидели перед небольшим огнем в очаге, когда услышали сильный шум внизу, во дворе; а затем Поднимающийся Волк вбежал с криком:

– Новости! Отличные новости! Пришел посыльный от Большого Озера, только что: на закате несколько его охотников заметили пароход у утёса Чёрные Скалы, где он остановился на ночь. Господа, вы знаете, что это значит: конец килевым лодкам и бедным бурлакам на этой далекой западной реке! И, повернувшись к женщинам, он повторил свою новость на их языке.

Мы были одновременно и обрадованы, и подавлены этой новостью. Мы рано легли спать, а на рассвете мы вчетвером, с Поднимающимся Волком и еще несколькими, были в седлах и поскакали в лагерь, чтобы встретить там огненную лодку. Когда около десяти часов он обогнул излучину ниже по течению, на него были устремлены взгляды десяти тысяч индейцев.

– Оно живое! Оно умное! У него есть глаза! Он видит глубокую часть реки и следует по ней! – кричали они.

Пароход подплыл, и, когда он причалил к берегу, где мы стояли, мы увидели, что это был «Парящий Орёл», и что на его борту стоял сам Шарль Шуто, а рядом с ним наш фактор Эндрю Доусон. Мы поспешили подняться по сброшенному трапу и поприветствовали их.

Шуто ликовал: он всегда говорил, что сделает форт Бентон конечным пунктом навигации на Верхней Миссури, и он доказал, что это возможно: пароход был здесь, в двух тысячах трехстах милях речного пути от Сент-Луиса, и ему оставалось пройти всего шестнадцать миль!

– Да, со мной всё в порядке. Но давайте не будем говорить обо мне, – сказал наш фактор. – Как поживает моя семья? У вас была хорошая торговля? Что с этим негодяем Латуром?

Пароход плыл дальше, пока мы сообщали новости о форте, и в начале отмели Брюле он наткнулся на мель, которую не смог миновать, и, к огромному разочарованию мистера Шуто, груз пришлось выгружать на берег, чтобы перевезти в форт на наших килевых лодках и плоскодонках.

Г-н Шуто поговорил с Мартином, и было решено, что он должен возглавить факторию в форте Пьер. И последний раз на много лет мы увидели его и Женщину Солнца, когда они стояли на палубе парохода и махали нам всем на прощание, когда он выходил на фарватер, чтобы отправиться в обратный путь.

Латур? А, ну да. Мистер Шуто поднялся в его форт и сообщил ему, что он не получит партию товара, так как его партнёры разорились. После этого он погрузил несколько сотен своих шкур в свою килевую лодку, поджёг свой форт и со своими людьми отправился вниз по реке, чтобы никогда не возвращаться. От него нам была небольшая польза: сырые брёвна в его форте не сгорели, и мы использовали их в качестве дров в нашем форте.

КОНЕЦ

Женщина Солнца – девушка из племени черноногих, настоящее дитя природы. Как двое белых торговцев – Мартин и Латур соперничали между собой, чтобы завоевать её любовь, и при этом один из них не стеснялся совершать самые неприглядные поступки, и чем всё это закончилось – рассказывает эта книга, описывающая при этом нравы и обычаи индейцев.

Примечания

1

Приключения Хью Монро описаны в книгах «Поднимающийся Волк, белый черноногий», и «Брат Красной Вороны» (перев)

2

Парфлеши представляли собой род сумок из сыромятной бизоньей кожи, который выполняли роль чемоданов. Они были размером примерно сорок на двадцать четыре дюйма и были похожи на конверт, в котором четыре лопасти скреплялись попарно, чтобы его закрыть. Обычно они украшались геометрическими узорами ярких цветов. (авт)

3

Питамакан (Бегущий Орел), великая дева-воин, была убита в сражении.

4

Женские восклицания удивления и недоумения, которые никогда не используются мужчинами (авт)

5

Священная Скала стоит на северном склоне долины реки Мариас, милей выше того места, где сейчас ее пересекает Северная железная дорога. Расположенная на таком мягком грунте, что он размывается во время каждого дождливого сезона, скала медленно спускается вниз по склону и, в соответствии с поверьями, обладает силой Солнца. В прежние времена каждый индеец, проходя мимо этой скалы, оставлял там небольшое подношение и возносил короткую молитву, прося о счастье и долгой жизни. (авт)

6

Песчаные холмы – песчаная пустошь между холмами Сладкой Травы и Кипарисовыми холмами, являются пристанищем мертвых черноногих. Там их тени – души – ведут унылую жизнь теней, призрак настоящей жизни. (авт)

7

Красавчик (фр) (перев)

8

Добрый день, друг мой (фр) (перев)

9

Понятие, аналогичное понятию «главная жена» (перев)

10

Из лосиных или оленьих зубов вытачивали бусины для украшения одежды (перев)

11

Добрый день, господин черноногий (фр) (перев)