Уральский следопыт, 1958-05

Журнал «Уральский следопыт»

Уральский следопыт, 1958-05

На перевале.

Снимок В. Дианова

УРАЛЬСКИЙ Следопыт

№ 5 АВГУСТ 1958

Ежемесячный журнал для детей и юношества.

ОРГАН СВЕРДЛОВСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ

И СВЕРДЛОВСКОГО ОБКОМА ВЛКСМ.

В номере:

КЛАВА НАЗАРОВА Алексей Мусатов

НАЧАЛЬНИК КРАСНОЙ ГВАРДИИ A. С. Старостин

НАХОДКА Борис Козулин

ВОЛК Г. Шумилов

НЕВИДИМЫЕ ЛУЧИ B. Самсонов

УЗХМ А. Л. Магницкий

ПОД КОЛЕСАМИ ТАТРЫ

ВЕРТИТСЯ МИР

РАССКАЗЫ У КОСТРА

ФРИТЬОФ НАНСЕН НА УРАЛЕ

КОСТЯ-СЛЕДОПЫТ C. Крутых

О МОЕМ МУЖЕ Ч. Лондон

НЕУТОМИМЫЙ КРАЕВЕД

СЛЕДОПЫТЫ СООБЩАЮТ

Свердловское Книжное Издательство 1958

Еще жара – до самого заката!

И облака – легки и высоки!

И о целый день уже на элеватор

Со всех сторон спешат

грузовики.

А девушка с задорными глазами

С лица стирает выступивший пот:

– На славу поработали

мы с вами,

И потому был

Урожайный год.

А в небо резко врезаны отроги,

С утра ветрами горизонт продут,

И кажется водителю,

дороги

Его в года грядущие ведут.

Вот так пройти бы этими

годами,

Чтобы запомнить каждый

день и час,

Чтобы сказать могли мы

гордо с вами:

– А урожайной жизнь была у нас!

УКАЗ

ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР

О присвоении звания Героя Советского Союза НАЗАРОВОЙ К. И.

За выдающиеся заслуги в организации и руководстве подпольной комсомольской организацией и за проявление личной отваги и геройства в борьбе с немецкими захватчиками присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» Назаровой Клавдии Ивановне.

Председатель Президиума

Верховного Совета СССР М. КАЛИНИН

Секретарь Президиума

Верховного Совета СССР А. ГОРКИН

Москва, Кремль, 20 августа 1945 г.

КЛАВА НАЗАРОВА

Повесть

Алексей МУСАТОВ

Рис. С. Киприна

СТАРШАЯ ВОЖАТАЯ

Назаровы жили на Набережной улице. Река Великая была рядом. Летом, выглянув в окно, увидишь, как рыбаки, застыв на скользких белесых валунах, часами удят рыбу, женщины полощут белье, мальчишки купаются, катаются на плотах, пасут па берегу коз.

Зимой реку сковывал лед, заносило снегом, и она, как паутиной, покрывалась бесчисленными дорожками, тропками, глубокими следами лыж.

Дом, в котором жили Назаровы, был двухэтажный, старый, деревянный.

Клава, ее сестра Леля и мать Евдокия Федоровна занимали одну комнату на втором этаже. С улицы в комнату вела выскобленная скрипучая лестница.

Сегодня вечером, как обычно, Евдокия Федоровна поджидала дочерей. Первой появилась младшая Леля. Худощавая, угловатая, с резкими чертами лица, она быстро вошла в комнату, бросила на кровать жакетку, сняла косынку и призналась, что на курсах опять «сумасшедший день» – экзамены и она так замоталась, что не успела даже пообедать.

– Сейчас ужинать будем, – заторопилась мать. – Только Клаву дождемся. И куда она запропастилась? Не видела?

– Не видела, но адресом не ошибусь. Где же ей быть? – усмехнулась Леля. – Куда ни пойдешь, всюду спрашивают: «Это вы сестра старшей пионервожатой? Из школы имени Ленина?» Вот уж не думала, что такая честь вожатым. В школе она, в школе!…

Внизу хлопнула дверь. По деревянной лестнице кто-то быстро поднимался, перескакивая через ступеньки и напевая.

– Вот и старшая, – догадалась мать, – через ступеньки скачет, ведь совсем уж невеста.

В комнату вбежала Клава. Невысокая, плотно сбитая, смуглая, темноглазая. Черные косы облегали ее крутой чистый лоб. На Клаве – черная юбка, белая кофточка. На затылке – расшитая узбекская тюбетейка.

– Почему не ужинаете? – удивилась Клава. – А вдруг я бы еще задержалась…

– Тогда сестру старшей пионервожатой поминай как звали. Умерла бы с голоду, – фыркнула Леля.

Поддразнивая друг друга, сестры принялись помогать матери собирать на стол.

– Вы мне, дочки, вот что скажите, – ворчливо заговорила Евдокия Федоровна. – Едете вы со мной на лето в деревню или нет?

И она принялась расписывать прелести летнего отдыха. В Сошихине, километр ах»в сорока от города, у них есть родственники. Назаровы поселятся в деревенской избе, будут пить молоко, ходить за ягодами, за грибами. Захочется – можно поработать и в колхозе: народ там радушный, хозяйство большое, крепкое, трудодень полновесный, хлебный.

– Так как, дочки?

– Я, мама, уже сказала, – ответила Леля. – Как только с экзаменами разделаюсь, на все лето в деревню закачусь. Приеду оттуда сдобная, пышненькая, с ямочками на щеках, как вот у Клашки, – и она лукаво покосилась на сестру, у которой действительно проступали на смуглых щеках ямочки.

– Ну, а ты? Ты, Клавдия, опять со своими ребятами лето проводить будешь?

– Конечно!

Евдокия Федоровна не могла понять привязанности дочери к детям. А началось это еше со школьной скамьи, когда Клава училась в восьмом классе. Тогда впервые назначили ее пионервожатой. Она постоянно возилась с ребятами, ходила с ними в дальние походы, проводила спортивные состязания, военные игры. Окончив школу, Клава поучилась немного в Ленинградском институте физкультуры, вернулась в родной город и в той же школе имени Ленина, которую закончила сама, стала работать старшей пионервожатой.

Пионеры любили Клаву, уважали ее, но все же работа с ребятами казалась Евдокии Федоровне слишком несерьезной и беспокойной профессией. Ребята ходили за своей пионервожатой по пятам, не давали ни минуты покоя, одолевали бесчисленными вопросами, неотложными делами, секретами, тайнами. Мать постоянно видела дочь в окружении школьников, которые шумели, галдели, о чем-то спорили.

«У меня бы от такой жизни голова вспухла. Сбежала бы я куда ни на есть от ребятни», – думала обычно Евдокия Федоровна.

Сейчас она с жаром принялась уговаривать старшую дочь поехать на лето в Сошихино.

Мать с надеждой и тревогой смотрела на Клаву. Та, опустив глаза в тарелку, молчала.

– Да не поедет она… – со вздохом сказала Леля. – Вижу, не зря молчит.

– Это еще почему? – удивилась мать и насупилась.

– А вот почему… Она с ребятами в лагерь едет… Начальником… на все лето.

– Правда, Клаша?

– Правда, мама. Сегодня в райкоме комсомола утвердили. – Клава с удивлением посмотрела

– А почему бы мне и не знать? Ребятишки каждый твой шаг знают. Сегодня пошла на реку посмотреть, как мальчишки с камней рыбу удят. Слышу, болтают они между собой. «Ты куда в пионерский лагерь едешь?» – спрашивает один. «На Горохово озеро», – отвечает другой. «А я в Рубилово». – «На Гороховом озере лучше». – «И совсем не лучше. Знаешь, кто у нас начальником лагеря будет? Сама Клава Назарова. С такой не заскучаешь. В палатках будем жить, в походы пойдем».

Вот ведь, как почта у ребят работает. Наверное, раньше твоего узнали, что ты начальником станешь.

– Исход-то какой-нибудь должен быть, – ворчливо заметила Евдокия Федоровна. – Ты, Клавдия, уже не девчонка, а для людей все «Клаша да Клаша». Бегаешь, скачешь, в прятки с мальчишками играешь. А по годам уж невеста на выданье.

– Какая она невеста, – фыркнула Леля. – Разве пионеры ее отпустят… Они Клашке проходу не дают. Как кто пойдет домой ее провожать, ребята следом. Идут, ревнуют. Одного ухажера зимой даже снежками закидали. Да нет, быть Клашке старой девой-вековухой.

С малых лет Клашу знали в городе. Это была беспокойная пытливая девочка с открытой и отзывчивой душой. Она никогда не сидела без дела, ей все хотелось узнать, выведать, во все вмешаться.

Училась она хорошо, многое схватывала на лету, жадно увлекалась книгами, но, несмотря на это, нередко доставляла учителям немало горьких минут.

В пятом классе пионеры избрали Клаву Назарову звеньевой. Вскоре ее звено приобрело шумную известность. Все у них шло не так, как у других. То пионеры выследили спекулянток на базаре и сообщили об этом в милицию, то обнаружили в одном из домов на окраинной улице девочку-сироту, которую тетка не пускает в школу, и сообщили об этом в РОНО.

Иногда ночью Клава приводила своих ребят к городскому кладбищу и заставляла каждого пройти по нему из конца в конец. При этом уверяла, что так легче всего узнать, не трус ли пионер, и помочь ему воспитать в себе силу воли и храбрость.

Как-то раз летом звеньевая вместе, с пионерами забралась в чужой сад. В самый острый момент она вдруг незаметно исчезла, оставив свою «армию» на произвол судьбы.

– Зачем ты нас бросила? – с обидой спрашивали ее потом ребята.

– А посмотреть, как вы будете без вожака действовать, – засмеялась Клава. – Выбрались без меня, в руки никому не попали, вот и хорошо.

С восьмого класса Клаву назначили отрядной пионервожатой.

Младшеклассники души не чаяли в своей вожатой.

…На лестнице послышались шаги, потом раздался осторожный стук в дверь.

Евдокия Федоровна поднялась из-за стола, выглянула в сени.

На лестничной площадке стояло несколько мальчишек.

– Вы зачем это на ночь глядя? – недовольно справилась Евдокия Федоровна.

Мальчишки переглянулись и вытолкнули вперед приземистого паренька лет тринадцати с облупившимся носом.

Это был тот самый мальчишка-рыболов, который рассказывал на реке, что начальником Рубиловского пионерлагеря будет сама Клава Назарова.

– Нам бы Клашу, – неуверенно сказал мальчишка, поддергивая обтрепанные штаны.

– А может быть, Клаву Ивановну?

– Ага, Клаву Ивановну, – торопливо согласился паренек, – нам спросить оадо…

В сени вышла Клава.

– В чем дело, ребята?

– Клава Ивановна, – обрадовался вихрастый делегат, кивая на приятелей. – Мы вот все из Рубиловского лагеря. А вы у нас начальником будете. Так мы спросить хочем. Военные походы летом будут?

Клава вгляделась в мальчишку – это был Петька Свищев, сын школьной уборщицы, довольно беспокойное и неугомонное существо. – Думаю, что будут… – Так мы, Клава Ивановна, оружие захватим?

– Оружие?

– Ага… У нас тайный склад есть. Винтовки со штыками, пулемет… Пушка и а колесах. Мы сами сделали.

– Пулемет… пушка, – прыснула из-за сестриной спины Леля. – Ох, вояки! Так это вы вчера шум подняли? Всех коз на пастбище трещотками перепугали. Вот уж хозяйки ругались…

Петька отвел глаза в сторону: рассказывать о вчерашнем бесславном военном сражении совсем не входило в его планы.

– А кто у вас начальник оружейного склада? – с серьезным видом спросила Клава.

– А… а у нас нет начальника… – признался Петька. – Просто все у меня под крыльцом лежит.

– Так вот, Петя. Назначаю тебя начальником оружейного склада. Завтра в двенадцать ноль-ноль доставишь все оружие к райкому комсомола.

– Есть доставить в двенадцать ноль-ноль, – с готовностью согласился Петька, довольный тем, что история с козами забыта.

– А сейчас отбой! И по домам, спать! – приказала Клава, подталкивая гостей к выходу. – Завтра едем в лагерь.

Ребята ушли.

– Ну, вот, и начинается веселое лето, – засмеялась Леля, – захороводят они тебя, товарищ старший пионервожатый, не отдохнешь. Все лето провозишься с ними.

И Леля оказалась права: 1941 год стал тяжелым годом не только для пионеров города Острова, но и для всей страны.

БОМБЫ НАД ЛАГЕРЕМ

Двадцать второго июня началась война. Дня через три после ее начала вече-ром Клаву разбудил Петька Свищев и сообщил, что па Остров уже сбросили несколько фугасок, подожгли железнодорожную станцию и повредили водокачку. Жители города ходят рыть окопы, а из комсомольцев создали истребительный батальон для борьбы с воздушным десантом противника.

– С каким десантом? Откуда ты все это знаешь? – удивилась Клава.

– А… я… мы… ну, наше звено словом… Мы в разведку ходили, – признался Петька. – Все видели, все слышали. Сейчас в городе только о десанте и говорят…

– А приказ о разведке был? – спросила Клава.

– Так мы же… мы, как лучше, хотели, – сконфуженно забормотал Петька и умоляюще посмотрел на вожатую. – Клава Ивановна, а давайте и мы истребительный отряд создадим. Я уже и ребят собрал… – он отдернул полог палатки, и Клава увидела с десяток пионеров.

– Вот они… Мы слово дали – ничего не бояться. Вы нам, Клава Ивановна, только оружие достаньте. Хотя бы винтовки… Одну на двоих. Как только десантников па Остров сбросят, мы с тыла и ударим…

Все это Петька выпалил залпом и покосился на приятелей: так ли, мол, он рассказал об ихнем сговоре или в чем ошибся.

Пионеры одобрительно загудели и принялись убеждать Клаву, что борьба с воздушным десантом им по плечу: они знают около города каждый кустик, каждый овражек и так ловко замаскируются, что никакой десантник их и не заметит. Только бы вожатая раздобыла им оружие.

– А почему же ограничиваетесь истребительным батальоном? – усмехнулась Клава. – Почему бы вам

– Так малыши будут мешать! – не чувствуя подвоха, пожаловался Петька.

– Ах, да, я и забыла. Хорошо, мы обо всем этом подумаем. – А сейчас, ночные разведчики, спать, спать. До подъема еще далеко…

Пионеры разошлись по палаткам.

Утром, задолго до побудки, над лагерем загудели самолеты. Клава, почти не спавшая всю ночь, выскочила из палатки и задрала голову к небу. На восточной стороне его, где уже вовсю разгоралась заря, никаких самолетов не было видно. Клава с тревогой взглянула на запад. Гул моторов приближался, нарастал, становился угрожающим, зловещим.

Неожиданно из просвета между облаками вырвался самолет, от него отделилась черная капля и стремительно полетела вниз. Затем грохнул взрыв. Тугая волна воздуха прошла через лагерь. Зазвенели стекла, всполошенно закричали пионеры. Клава бросилась к ребячьей спальне. Навстречу ей бежал тучный лагерный врач.

– Изверги! Варвары! – кричал он, грозя кулаками вражескому самолету. – Бомбить пионерский лагерь!…

– Куда попала бомба? – тревожно спросила Клава.

– В продовольственный склад… Засыпало все продукты.

Клава ворвалась в спальню. Малыши, не понимая, в чем дело, плакали, громко звали матерей. Те, кто постарше, выпрыгивали в окна, выбрасывали подушки, чемоданы. Между коек бестолково суетились вожатые, отрядов.

– Лагерь! Слушай мою команду! – перекрывая шум, властно крикнула Клава. – Все по своим кроватям!

Когда паника немного улеглась, вожатые стали выводить ребят звеньями и рассредоточивать в лесу.

На большом расстоянии одна от другой раскинули брезентовые палатки, замаскировали их зелеными ветками. Старшие ребята организовали посты – лежали в кустах на пригорке и в бинокли наблюдали за небом. Когда показывались вражеские самолеты, горнист играл тревогу, и все прятались в укрытия.

Многие пионеры хотели во чтобы то ни стало попасть домой. Петька Свищев также упрашивал Клаву отпустить его в город: там, наверное, тоже бомбят, а он непременно должен записаться в какую-нибудь спасательную команду.

Глаза у Петьки были тоскливые, он постоянно поглядывал на небо, прислушивался, и Клава понимала, что еще день-другой, и уже никакая сила не удержит мальчишку в лагере.

– Скоро все уедем, – убеждала его Клава и про себя думала, как внезапно изменилось все на свете. Вот она нянчилась с ребятишками, водила их в походы, затевала военные игры, а теперь…

В этот же день Клава направилась в город: надо было решать судьбу пионерлагеря. На полпути ее встретил нарочный из райкома комсомола. Он сообщил, что в Острове началась эвакуация жителей и пионерлагерь закрывается.

Клава перевезла детей в город.

Остров показался ей хмурым, непривычным. Шли куда-то строем красноармейцы, двигались зеленые грузовики, мчались мотоциклисты. Кое-где зияли рваные воронки от фугасок. При въезде па мост стоял часовой-красноармеец. Он долго и сосредоточенно проверял Клавины документы.

Грузовики с пионерами остановились около райкома комсомола. Здесь ребят поджидали родители. Прямо от райкома они увозили ребят кто домой, кто на станцию.

Клава смотрела вслед пионерам, и сердце ее сжималось: куда забросит их судьба, встретится ли она еще когда-нибудь со своими питомцами?

Подошла группа девочек.

– Клава Ивановна, мы хотим вам сказать… – заговорила полненькая веснушчатая пионерка, первая лагерная привереда и капризница. – Хотим сказать… Мы… ну, не все, конечно, а отдельные девочки… мы плохо себя вели. Вы не сердитесь… – и, уткнувшись подруге в плечо, вдруг всхлипнула.

– Ну, ну, зачем же так?… – Клава обняла ее. – Давайте лучше попрощаемся… Живите, девочки, смело, честно. Где бы ни были, не забывайте, что носите красный галстук…

В стороне, наблюдая за этой сценой, с рюкзаком на спине стоял Петька Свищев. На лице его было написано неприкрытое презрение. Еще бы – вожатая почти согласилась с его планом создать истребительный отряд, а, вместо этого, привезла всех в город, обманула.

Клава подошла к мальчугану.

– Сердишься на меня?

– Чего мне сердиться! – буркнул Петька. – Понимаю, война… Вишь, как все бегут?…

– Почему бегут? Просто эвакуируются временно. А ты разве никуда не поедешь?

– Зачем? – потупился Петька и, помолчав, с недетской озабоченностью спросил: – Это правда, что фашисты придут? Сюда придут, в Остров? А?

Клава вздрогнула. Она бы и сама отдала нивесть сколько, только бы знать, что будет с Островом. Враг уже захватил почти всю Прибалтику, рвется к границам Псковской области. Но Клава верила, что вот-вот его остановят и погонят обратно.

– Что ты, Петя! Кто же допустит фашистов до Острова… Это… это… Ты же знаешь, какие наши бойцы сильные да храбрые…

– Знаю, – обрадовался Петька. – Вот я никуда и не поеду. Да и нельзя мне. У меня мамка больная, с постели не встает… – Он вновь помолчал и вдруг вскинул на Клаву свои зеленоватые, по-мальчишески лукавые глаза. – Клава Ивановна, помогите мне… Скажите где надо… в райкоме… в военкомате, чтобы меня в истребительный батальон записали. Я не побоюсь… я стрелять умею.

– Я еще сама ничего не знаю, – растерялась Клава.

– Вы только скажите, поручитесь за меня! – беспредельно веря в авторитет вожатой, воскликнул мальчуган.

– Ну, хорошо, хорошо. Постараюсь, – согласилась Клава. – Заходи ко мне домой,

НА ФРОНТ

Дома Клаву встретила заплаканная, опухшая от слез мать.

– Наконец-то! Заявилась! Тебя там с твоими пионерами немцы еще не захватили?

– Какие немцы, мама?

– Ну, те самые, что отца в первую германскую войну изрешетили… Лезут и лезут они на чужое. Ты там в лагере не знаешь ничего, а через Остров столько беженцев идет. Из Литвы бегут, из Латвии. Лютует, говорят, немец, все палит, грабит. Скоро и до нас доберется…

Клава настороженно оглядела комнату. Гардероб был распахнут, сестрина постель не убрана, на стуле стоял раскрытый чемодан.

– А где Лелька?

– Ох, Лелька! – тяжко вздохнув, Евдокия Федоровна опустилась на лавку и поднесла к глазам платок. – На фронт она уезжает.

– Леля! На фронт?! – Клава даже отступила назад. – Ее в военкомат вызывали?

Мать безнадежно махнула рукой.

– Разве ты ее не знаешь? Помнишь, как в финскую было. Подруги дома сидят, а Лелька в военкомат помчалась. Тогда она еще недоросток была. А теперь она совершеннолетняя, медицинские курсы закончила, вот и собралась на фронт санитаркой.

Клаша опустилась на лавку рядом с матерью. Лелька уезжает на фронт, Лелька, которую она до сих пор по привычке считала маленькой, вечно опекала,терпеливо сносила все ее капризы.

Ведь это ей, Клаве, как старшей сестре, надо бы с первых же часов войны пойти в

Клава посмотрела в окно. До военкомата рукой подать. Стоит только повернуть за угол и пересечь Первомайскую улицу.

Но кто же останется с. больной матерью, если она и Лелька уйдут в армию? Ах, эта Лелька! Вечно она забегает вперед, не посоветуется ни с кем.

– Клашенька, ты бы отговорила ее, – попросила Евдокия Федоровна. – Какая она вояка… Совсем еще зеленая, глупенькая…

– Никуда Лелька не пойдет, – поднимаясь, решительно заявила Клава. – Пойду к военкому и добьюсь, чтобы ее никуда не отправляли. Я должна идти, а не она!

Но не успела Клава подойти к дверям, как на пороге появилась Леля. И без того худощавая, она за последнее время похудела еще больше, вытянулась и, казалось, повзрослела.

– А-а, сестренка! Я уж думала, ты всю войну в своем лагере просидишь… Хотела к тебе ехать. Надо же проститься. Клава нахмурилась. Уж не намек ли это на то, что она до сих пор не сходила в военкомат?

– Давно надо было ко мне заехать да посоветоваться, – строго сказала Клава и взяла сестру за руку. – Вот что, Леля! Пошли в военкомат.

– Зачем? У меня все в полном порядке. Сегодня в восемь ноль-ноль отправка…

Мать ахнула и вопросительно посмотрела на старшую дочь.

– Тем более надо сходить, – сказала Клава. – Ты знаешь, что есть такой закон. Если в семье престарелые или больные родители, то в армию призывают одного человека и при этом старшего по возрасту. А кто из нас старше?

– Ты, сестрица, не переживай, – возразила Леля. – Тебя все равно не возьмут!

– Это почему же? Что я, инвалид?

– Да нет, дивчина – кровь с молоком. И ямочки на щеках, и родинка на подбородке, – усмехнулась Леля. – А в армии ты пока не нужна: специальности не имеешь. Вот, если бы ты санитаркой была или радисткой, тогда другое дело… А пионервожатые на фронте пока не требуются…

Клава прикусила губу. Выходит, что младшая сестрица обогнала се по всем статьям. Но ведь это не совсем так. Она, Клава, тоже кое-что умеет. Училась прыгать с парашютом, умеет стрелять, ездить на лошадях, знает азбуку Морзе, умеет оказать первую помощь пострадавшему… Но в военкомате, наверное, потребуют дипломы, документы, справки, которых у нее нет. Что же делать?

– На какие-нибудь срочные курсы пошлют, – стояла на своем Клава. – Обучусь…

– А ты знаешь, сколько девчат заявления в военкомат натащили, и все на курсы хотят… – охладила ее Леля.

Все же Клава не послушалась сестры и отправилась в военкомат.

С трудом ей удалось записаться на курсы медсестер.

Присмиревшая, вернулась она домой и принялась помогать Леле собираться к отъезду.

– Так-то лучше, – улыбнулась та. – Счеты затеяла – старшая, младшая… – и, осмотрев в гардеробе свои платья, юбки и блузки, кивнула на них Клаве. – Забирай мое добро. Больше не требуется…

– А мне, думаешь, только и дела осталось, что на танцульки бегать, – с досадой отозвалась Клава. – Ты мне лучше учебники оставь…

– На курсы записалась? Клава кивнула головой.

– Значит, тоже скоро на фронт? – покосившись на мать, шепотом спросила Леля. – Как же с мамой?

Клава в ответ только вздохнула…

…Вечером она провожала сестру. Евдокия Федоровна на станцию не пошла: не надеялась на свои ноги. С трудом спустилась она со второго этажа, посидела с дочками на крыльце, потом обняла Лелю и беззвучно заплакала.

Леля, обычно грубоватая и неласковая с матерью, сейчас растрогалась и принялась уверять, что мать одна не останется, а будет жить вместе с Клашей.

– Ведь так… да скажи ты маме… – толкнула она сестру, которая с безучастным видом смотрела на догорающую на горизонте зарю.

– Ладно, дочка, – пересилила себя Евдокия Федоровна. – Я ведь все разумею. Раз ты уходишь, старшая тоже дома не усидит. Считайте, что я вас обеих и провожаю. Идите, дочки.

На станции творилось что-то несусветное. Пути были забиты железнодорожными составами. Из вагонов выносили раненых и укладывали в грузовик. Теплушки были переполнены беженцами. Женщины у водокачки стирали белье, между путями горели костры, на них готовили еду, всюду сновали ребятишки. Поезда трогались без всякого предупреждения, и застигнутые врасплох беженцы наспех тушили костры, бросали на тамбуры недогоревшие чадящие поленья – берегли топливо. С воплями и криками гнались за поездом отставшие женщины и ребятишки.

Сестры с трудом отыскали состав, идущий на Псков, нашли нужный вагон. В нем уже было полно девушек-санитарок.

– Ну, Лелька, смотри… чтоб нам не краснеть за тебя, – сказала на прощанье Клава.

– Еще что! – грубовато ответила Леля и, устыдившись, крепко обняла сестру, поцеловала в губы и скрылась в вагоне.

Вскоре поезд тронулся и, лязгая колесами на стыках, отошел от станции.

Над городом завыла сирена. По радио объявили воздушную тревогу…

БАТАЛЬОН В ШКОЛЕ

Утром чуть свет Клаву вызвали в райком партии.

– Не удивляйся, что так рано подняли, – протягивая руку, объяснил ей секретарь райкома Остроухов, плотный, крупнолицый мужчина с седеющим ежиком волос на голове. – У нас теперь рабочий день без начала и без конца. Присядь, подожди!

Дмитрия Алексеевича Остроухова Клава знала неплохо. Не один раз, придумав с пионерами какое-нибудь интересное дело: то по-настоящему пылающий костер на берегу Горохового озера, то встречу пионеров со старыми коммунистами и знатными людьми города, то далекий поход по местам первых боев Красной Армии – и натолкнувшись на прохладное, сдержанное отношение работников райкома комсомола, Клава прорывалась в кабинет к секретарю райкома партии и принималась горячо отстаивать свою затею.

– Несподручно мне заниматься такими делами… Возраст не тот! – отшучивался Дмитрий Алексеевич, но Клава настойчиво заставляла выслушать себя.

Работники райкома комсомола обычно получали от Остроухова изрядную головомойку, после чего довольно косо посматривали на вожатую Назарову.

Одно время в Острове много говорили о бережливости, о режиме экономии, всюду по этому поводу читались лекции, проводились беседы, газеты печатали одну статью за другой.

Тогда дружина Клавы Назаровой собирала утильсырье и металлолом. Разыскивая на складах и пустырях всякую ненужную заваль и хлам, пионеры порой находили довольно ценные вещи, о которых хозяйственники давно забыли. Клава распорядилась подбирать все, что забыто и заброшено. Пионеры, войдя в азарт, перетащили на школьный двор кучу полезных вещей. Потом Клава составила подробную опись, где и у какого хозяйственника обнаружена та или иная вещь,

Остроухое побывал на школьном дворе, а потом на совещании хозяйственников зачитал Клавину опись, чем привел хозяйственников в немалое смущение.

С тех пор – надо ли было проверить чистоту в городе или сохранность древесных насаждений – секретарь райкома не раз обращался к Клавиным пионерам с просьбой, чтобы они «подобрали ему материал для доклада».

Сейчас в кабинет секретаря то и дело входили люди, склонившись над столом, вполголоса докладывали, как идет подготовка к эвакуации населения и предприятий города.

Клава пыталась догадаться, зачем ее позвали в райком. Неужели опять поручат какую-нибудь работу с детьми? Может быть, пошлют сопровождать эшелон с детдомовцами и школьниками. Ну, нет… Ей надо догонять Лельку…

– Прошу, – пригласил Остроухое, когда волна посетителей немного спала. – На фронт, наверное, собралась?

Клава кивнула.

– Откуда вы знаете?

– Время такое – догадаться нетрудно, – усмехнулся секретарь, – сестру проводила, сама на курсы записалась… Так вот, Клаша. Фронт для тебя уже есть… Здесь же, в городе, рядом.

– Как в городе? – не поняла Клава.

– Хотим послать тебя в истребительный батальон к комсомольцам. Будешь помогать Важину…

– Василию Николаевичу? – вскрикнула Клава.

– Да, да. Он назначен командиром истребительного батальона.

– Дмитрий Алексеевич, а кого истреблять будем? Неужели город еда… – Клава не договорила, помешал телефонный звонок. Выслушав кого-то и сказав, что он немедленно выезжает, Остроухое поднялся из-за стола и нахлобучил на голову фуражку.

– Так как же, Клаша? Ребят ты знаешь. Многие – твои бывшие пионеры. Будешь у них вроде за политрука… Твоему слову они вот как верят. А положение в городе не из легких, ожидать можно всякого… Согласна?

– Раз надо, пойду. А курсы я все равно не оставлю…

– Что ж, учись… пригодится. Желаю успеха!

Заглянув домой и предупредив мать о своем назначении, Клава направилась в родную школу, где теперь размещался истребительный батальон.

У дверей со старенькой трехлинейной винтовкой в руках стоял на посту Саша Бондарии. Он был в своей неизменной школьной вельветовой куртке с молниями, в тапочках на босу ногу и в сатиновых спортивных шароварах. Куртка была заправлена в шаровары и перетянута широким солдатским ремнем, на котором висел патронташ. От аккуратного пробора, которым Саша блистал на выпускном вечере, не осталось и следа, темные волосы были взлохмачены, и на макушке чудом держалась залихватски посаженная крошечная кепка с кнопкой.

У школьной ограды толпилось несколько мальчишек во главе с Петькой Свищевым. Они завистливо поглядывали на Сашу, особенно на его винтовку, вздыхали, переминаясь с ноги на ногу, и упрашивали часового пропустить их в школу, к командиру истребительного батальона.

– Сказано вам, без пропуска нельзя, – отбивался от них Саша. – И, вообще, шли бы вы по домам… тут вам не игрушки. Путаетесь под ногами, мешаете только.

– А, может, я книжки в классе забыл, – настаивал Петька. – Почему в школу не пропускаешь?

– Спохватился тоже… Какие теперь книжки, когда война.

– А почему тебе автомат не дали? – -не унимался Петька.

– Винтовка тоже неплохо…

– А, может, она учебная… не стреляет. И патроны, наверное, холостые.

– Много ты понимаешь, – рассердился Саша и запальчиво принялся объяснять, что винтовка у него самая настоящая, боевая, безотказная и патроны совсем не холостые.

– А часовому на посту разговаривать не полагается, – усмехнулась Клава, подходя к дверям школы.

Саша вспыхнул, как девица, и, бросив на мальчишек свирепый взгляд, замер по стойке «смирно», прижав винтовку к бедру.

Клава, косясь на сконфуженного часового, взялась за дверную ручку.

– Про-пропуск? – сдавленным голосом произнес Саша.

– Пропуск?! – с деланным удивлением переспросила Клава. – Разве ты меня не знаешь? Я же старшая пионервожатая.

Саша смутился еще больше.

– Нельзя без пропуска… Никому… Так приказано… – забормотал он и с решительным видом загородил дверь.

– Наконец-то часовой вспомнил свои обязанности, – улыбнулась Клава и покачала головой. – Ах, Саша, Саша…

Она показала ему направление райкома и вошла в школу.

Истребительный батальон, составленный из выпускников школы, из старшеклассников и городских комсомольцев, размещался в школьных классах. Парты были вынесены в коридор, на полу лежали матрацы, набитые соломой или сеном и застеленные разномастными домашними одеялами: комсомольцы находились на казарменном положении. В углу, в козлах, стояли винтовки, на стене висели противогазы. Тут же были свалены фанерные мишени для стрельбы, прицельные станки, учебный станковый пулемет.

Командира истребительного батальона Важина Клава отыскала в учительской.

Пожилой человек, худощавый, болезненный, перенесший на финском фронте тяжелое ранение, преподаватель черчения и рисования этой же школы, Василий Николаевич очень обрадовался приходу Клавы.

– Это хорошо, что тебя сюда направили. Основной состав истребителей – как раз твои бывшие пионеры… Вот давай и прибирай их к рукам.

– А что… Вы не довольны ребятами? – Да как сказать… Народ боевой, все рвутся с фашистскими десантниками схватиться, а нам пока приходится другими делами заниматься. Мост охраняем, хлебозавод, склады… Окопы роем… Военную подготовку проходим. А ребятам всего этого мало… – Важин вздохнул и пожаловался. – Я ведь, Клаша, на фронт просился, а меня вот сюда, в батальон… А какая же тут война. Клава незаметно вздохнула. А он а-то собиралась пожаловаться Василию Николаевичу на свою неудачу…

В учительскую вошла Анна Павловна Оконникова. Она приметно постарела, осунулась, глаза ее смотрели скорбно и строго: в последние дни учительница проводила на фронт двух сыновей.

– И ты, Клаша, тут? Это к добру, – заговорила Анна Павловна. – Сейчас всем трудно, а ребятам в особенности. На фронт их не берут, вот они и мечутся. Каждый из них вроде экзамена держит. Как дальше жить, что делать, как делу помочь? Самый ответственный экзамен. Перед людьми, перед своей совестью.

Анна Павловна открыла шкаф и попросила Клаву помочь ей собрать ребячьи документы, характеристики, классные журналы и ведомости.

– Зачем все это? – спросила Клава.

– Федор Никитич наказал перед уходом в армию. Что бы ни случилось, а ребячьи документы велел сохранить. Вот я и спрячу их где-нибудь дома. Клава помогла учительнице собрать нужные бумаги, отнести их на квартиру к Анне Павловне, сложить в деревянный сундучок, окованный железом, и закопать на огороде.

С первого же дня Клава вошла в жизнь батальона. Проверяла посты, вместе с комсомольцами занималась военной подготовкой – училась быстро окапываться, маскировать стрелковую ячейку, делать перебежки, переползать по-пластунски.

Эвакуация города продолжалась. Уезжали женщины, дети, старики. На грузовиках и на подводах они двигались на Псков, на Порхов, на Старую Руссу.

Клава уже несколько раз говорила матери,

– Куда я поеду… С моими-то ногами, да еще одна, – отказывалась Евдокия Федоровна. – Вот если бы с тобой…

– Мне, мама, нельзя. Дела в городе, – говорила Клава, не в силах признаться матери, что ее, так же, как и Лелю, вскоре могут призвать в армию.

– Я подожду… – соглашалась Евдокия Федоровна. – Жить еще можно. Управляйся со своими делами…

Как-то вечером, когда Клава находилась в школе, ей сообщили, что ее хочет видеть отец Саши Бондарина. Клава вышла на улицу. Опираясь на палку, навстречу ей шагнул пожилой грузный мужчина.

– Хочу с вами насчет Саши поговорить, – сказал старший Бондарин.

Клава не удивилась: родители частенько останавливали ее на улицах или заходили в школу, чтобы посоветоваться о своих ребятах.

– Слушаю, Иван Сергеевич.

Бондарин заговорил о там, что его Саша вот уж девятые сутки ночует в школе, дома почти не бывает и считает себя мобилизованным, бойцом истребительного батальона. А дома у них больная мать, и ее надо вывезти из города. Но без провожатого больная мать выехать, конечно, не может.

– Посодействуйте, Клаша, повлияйте на сына. Пусть с матерью едет: за лей уход 1гужен… и на руках поднести потребуется.

– А сами вы с Сашей говорили?

– Начинал. Только парень слушать ничего не хочет: «Не могу, я мобилизованный, боец-истребитель».

– Но он ведь действительно мобилизован, – подтвердила Клава. – Как комсомолец.

– Понимаю… сам добровольцем на гражданской был, – вздохнул Иван Сергеевич. – И Саша никуда от армии не денется. Но сейчас и о матери надо подумать.

– Хорошо… Я поговорю, – согласилась Клава.

Вернувшись в школу, она отыскала

Сашу Бондарина и передала ему разговор с отцом.

– Так и знал, – с досадой сказал Саша. – Я же ему сколько раз объяснял: не могу уехать. А он опять за свое… Ребята – в батальоне, Федька Сушков – в военном училище, а я в тыл забирайся. Ну уж, нет…

– А как же мама? – напомнила Клава.

Саша нахмурился: с матерью действительно положение тяжелое.

– А, если так, – подумав, заговорил он, – пусть с матерью отец уезжает. Он инвалид, возраст у него непризывной. А я здесь останусь… Отец и твою маму может захватить.

Сашино предложение показалось Клаве заманчивым, и она решила переговорить с Иваном Сергеевичем.

С утра за Великой усилилась орудийная канонада, и первые снаряды упали на окраину города.

Клава побежала к Ивану Сергеевичу. Дома его не было, он ушел на работу. Тогда Клава отправилась в заречный продмаг, которым заведовал Сашин отец. Магазин был открыт, и за прилавком стоял сам Иван Сергеевич.

– Вот, один остался, – растерянно признался он. – Все мои продавцы сбежали… И покупателей никого.

– Какая уж теперь торговля, – сказала Клапа. – Весь город снимается… Слышите, немцы из орудий бьют. Уезжайте и вы.

Иван Сергеевич окинул взглядом полки, заставленные пачками сахару, соли, крупы, бутылками с вином.

– Команды нет, – хрипло выговорил он. – Куда я все это добро подеваю?…Пятнадцать лет в кооперации служу. На копейку просчета не имел. И вдруг бросить все псу под хвост. Что потом про Бондарина скажут… Нет, не могу… Совесть не позволяет.

Клава с невольным уважением взглянула на грузного, одутловатого, с взмокшей лысиной Ивана Сергеевича. Сколько иронических замечаний, шуток, а порой и злых насмешек пришлось перенести Саше Бондарину по поводу того, что его отец – кооператор, продавец. А вот он, оказывается, какой продавец!

– Вы, Иван Сергеевич, команды ждете, с дисциплиной считаетесь, – заговорила Клава. – А от Саши требуете, чтобы он из города уезжал. А ведь ему тоже команды нет… – И она принялась уговаривать Ивана Сергеевича увезти из города свою больную жену и заодно захватить ее мать,

– Вот оно как, – удивился Иван Сергеевич. – Значит, вы, молодежь, за нас все уже решили. Тогда вот что… постой тут за прилавком, я до потребсоюза сбегаю… Чего там наше начальство не чухается…

– Я… за прилавком?! – опешила Клава. – Ни в жизнь не торговала.

– А ты не торгуй… Побудь только, присмотри. Я в момент управлюсь. – Иван Сергеевич скинул белый халат, поспешно вышел из магазина.

Усмехаясь столь неожиданному поручению, Клаша прошла за прилавок, оглядела лари с крупой, мешки с сахаром, бидоны с льняным маслом. Сколько же добра может пропасть!

Неожиданно в магазин ввалился высокий узколицый парень с раздвоенной заячьей губой. Это был Тимошка Рыжиков, первый здешний дебошир и гуляка. За какие-то темные махинации в сапожной артели он был осужден на пять лет тюрьмы и, вернувшись в Остров, занимался тем, что тайно спекулировал на базаре рижскими модными туфлями и отрезами на костюмы. Сейчас он был уже навеселе.

– Назарова! Клава! – осклабился он, наваливаясь па прилавок. – Бутончик мой, огонек! Ты что это, в торговую сеть перешла? Одобряю, губа у тебя не дура: работенка, как говорят, не пыльная, да калымная…

– Не торгую… И вообще, магазин закрыт! – с нескрываемой неприязнью ответила Клаша.

– Ну, нет… раз за прилавком стоишь, обязана обслужить. Пять бутылок шнапсу Рыжикову…

– Чего? – не поняла Клава.

– Шнапсу, говорю. Не понимаешь? Ничего, немец придет, обучишься ихний диалехт понимать.

– Немец придет! – Клава в упор посмотрела на Рыжиков а. – Уж ты не встречать ли его собрался?

– А почему бы и нет, – нагловато ухмыльнулся Рыжиков. – Они наш шнапс вот как обожают. Давай, давай белую головку, – и он, перегнувшись через прилавок, потянулся за бутылкой.

– Не смей! – вскрикнула Клава. – Здесь для тебя шнапса нет.

– Ну-ну! – Рыжиков угрожающе попел плечами и двинулся за прилавок. – Могу и сам взять. По дешевке. Теперь все равно кооперации хана…

– Ах ты, гнида! – выругалась Клава. – Уже и мародерствует! – Не помня себя, она схватила двухкилограммовую гирю и двинулась на парня. – Вон отсюда!…

В глазах Рыжикова блеснул недобрый огонек. Но не успел он ничего сказать, как послышались голоса, и на пороге магазина показался Бондарин.

Рыжиков поспешил выскользнуть за дверь.

– Что у вас тут? – недоумевая, спросил Иван Сергеевич.

– Шнапса ему захотелось… для немцев, – с трудом переводя дыхание, пробормотала Клава. – Я бы ему показала шнапс.

– Эге! Воронье уже закружилось, – догадался Бондарин и, отобрав у Клавы из рук гирю, заглянул ей в лицо

Клава только вздохнула. Это верно, она никогда не умела сдерживать себя, когда видела обман, предательство, подлость. И как ей можно было оставаться спокойной перед этим наглецом Рыжиковым!

– Как с отъездом? – спросила Клава. Иван Сергеевич сказал, что магазин ему разрешено закрыть. Скоро придут подводы, он погрузит на них продукты и двинется в сторону Старой Руссы. Вместе с ним поедет его жена, найдется на подводе место и для Клашиной матери.

Иван Сергеевич задумался.

– Ну, а Саша, что ж… пусть остается, раз такое дело. Сам молодым был, понимаю. – Он умоляюще посмотрел на Клаву. – Тебе сына доверяю… Присматривай за парнем, если можешь… будь ему за старшую.

БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ

Расставшись с Иваном Сергеевичем, Клава прибежала домой и сказала матери, чтобы та срочно готовилась к отъезду.

– Куда ж я без тебя-то, дочка? – Евдокия Федоровна вновь принялась жаловаться на больные ноги, на старость.

– Что делать, мама, так надо, – уговаривала Клава. – Ты же не одна поедешь… С Бондариными… У вас и подвода будет.

Клава направилась к хлебозаводу, где группа комсомольцев несла охрану. Среди них были Саша Бондарин и Дима Петровский. С винтовками за плечами, они ходили вокруг завода, проверяли пропуска у машин, въезжающих в ворота.

– Ну, как отец? – нетерпеливо спросил Саша.

– Молодец у тебя батька… все понимает, – сказала Клава. – Согласился он… с матерью уезжает. Ты поди простись с ними.

– Сменюсь – обязательно зайду… – пообещал Саша. – Это хорошо, что они уезжают.

– А что с нами будет? – спросил Дима Петровский. – Говорят, фашисты совсем близко от Острова… Послали бы пас в окопы. Мы бы уж их встретили… – он посмотрел на свою винтовку. – А то держат около завода! А зачем?

– Значит, надо… приказ такой, – возразил Саша. – До последнего стоять будем…

– Стоять, стоять, а сами ни одного выстрела не сделали. Какая же это война – у завода торчать.

Неожиданно на шоссе показалось четверо мотоциклистов. В серых пропыленных гимнастерках, в надвинутых на глаза стальных шлемах, они с оглушительным треском мчались к хлебозаводу.

– Ребята, а, может, это… – сдавленным голосом крикнул один из истребителей. Он не договорил. Но все поняли, кого он имел в виду.

Ребята переглянулись и вопросительно посмотрели на Клаву.

Та не сводила глаз с мотоциклистов. А вдруг это и в самом деле фашисты, какой-нибудь их передовой отряд? Сейчас они дадут очередь из автоматов, сомнут ребят и ворвутся в город…

Забыв снять винтовки с плеч, истребители все еще растерянно топтались на шоссе.

И Клава вновь почувствовала себя вожатой, которая без промедления должна найти выход, принять решение.

– Ложись! К бою готовься! – скомандовала она.

Ребята сорвали с плеч винтовки и плашмя упали на землю – кто за придорожный камень, кто за бугор, кто за груду кирпича. Щелкнули затворы.

Мотоциклисты приближались. Клава схватила булыжник и, взмахнув им, как ручной гранатой, выбежала на дорогу.

– Стой! Пропуск!

Мотоциклисты, резко затормозив, замедлили ход и остановились в нескольких шагах от Клавы. Пыль рассеялась, и она увидела красноармейские гимнастерки, пилотки со звездочками, русские обветренные лица.

– Ого! Храбрая дивчина! – улыбнулся один из мотоциклистов.

– Граната у нее хороша! – поддержал его второй. – Последнего, наилучшего образца…

– Пропуск! – с деланной строгостью потребовала Клава. Строгость была напускной. Клаве тоже очень хотелось широко и доверчиво улыбнуться.

Первый мотоциклист показал пропуск. Облегчеппо вздохнув, Клава подала знак комсомольцам. Те поднялись из-за укрытий и окружили мотоциклистов.

– Как там? – спросила Клаша, кивая за реку, на запад, откуда доносилось глухое урчание орудий.

Улыбки сошли с лиц мотоциклистов.

– Жмет! – коротко бросил первый мотоциклист и, отвернув глаза в сторону, спросил, где найти райком партии.

Клава объяснила. Мотоциклисты завели моторы и помчались к городу. Лишь один из них, широколобый, с мягким округлым' подбородком, задержался на минутку и, подозвав Клаву ближе к себе, вполголоса сказал:

– Вы, я вижу, за старшую тут… Уходили бы, пока не поздно… Немец-то. вот он… наседает… Жди с часу на час.

– Приказа нет, – покосившись на ребят, так же вполголоса ответила Клава.

– Комсомол, значит?… – мотоциклист посмотрел на ребят, вздохнул, поправил шлем. – Понимаю… Ну, будьте здоровы!…

* * *

Во второй половине дня обстрел города усилился. Снаряды рвались уже в центре. Были повреждены торговые ряды, здание горсовета, несколько домов. Начались пожары.

Улучив свободную минутку, Клава и Саша Бондарин побежали по своим домам. Саша помог отцу погрузить больную мать на подводу, потом Бондарины поехали к Назаровым за Евдокией Федоровной.

Клава уложила на подводу вещи и обнялась с матерью. Простился со своими родителями и Саша. Старые женщины переглянулись и вдруг навзрыд заплакали.

– Да будет вам, матери! – взмолился Иван Сергеевич… – И без того лихо…

– Да что ж это такое… Жили, детей растили, – запричитала Евдокия Федоровна, – А теперь уезжай нивесть куда, на горе да на разлуку. Никуда мы без вас не поедем… Слышь, Клаша!

– Садись с нами, сыночек, – упрашивала Сашу мать. – Куда ж я без тебя-то…

Клава принялась уверять, что батальон, наверное, скоро получит приказ оставить город и они с Сашей непременно нагонят подводу.

Но матери продолжали стоять на своем: без детей они никуда не поедут.

Клава выразительно посмотрела на Ивана Сергеевича.

– Цыц! – прикрикнул тот на женщин. – Чего вы им души травите? Не могут они пока уехать… и все тут…

Он сердито хлестнул лошадь, и подвода загремела по мостовой.

С тяжелым сердцем Клава и Саша вернулись в школу.

В сумерки истребительный батальон подняли по тревоге и вывели за город, к железнодорожной станции. Бойцам было сообщено, что ожидается высадка вражеского воздушного десанта. Развернувшись цепью, истребители залегли на луговине, поросшей мелким кустарником.

Командир батальона и Клава обошли всех бойцов и еще раз объяснили, что надо внимательно следить за воздухом и при появлении вражеских самолетов открывать огонь по снижающимся парашютистам.

Ребята лежали на траве, влажной от росы, и чутко прислушивались, не загудят ли над головой самолеты.

Клава внимательно вглядывалась в лица ребят. Давно ли они вот на этой же луговине проводили военную игру –

– Видишь, как все обернулось, – с тревогой обратился к Клаве Василий Николаевич. – Никто и не предполагал, что ребятам так скоро боевое крещение принять придется… Немец, как оглашенный, прет. Сегодня весь городской актив под ружье поставили…

Угрюмо и сосредоточенно следил за небом Саша Б он дар и н, судорожно сжимал приклад винтовки Дима Петровский, беспокойно шарил потраве руками, отыскивая местечко поудобнее, Ваня Архипов, деловито изготовился к стрельбе Володя Аржанцев.

Сумерки сгущались, небо слегка затянуло облаками. Время тянулось медленно. Наконец па большой высоте глухо заурчал мотор. Истребители легли на спины, лицом к небу. Самолет сделал круг, видно, присматривался к местности, потом от него отделились черные комочки, и вскоре в воздухе один за другим стали открываться смутно белеющие зонты парашютистов.

Передали команду открыть огонь.

Захлопали выстрелы. Сначала редкие, одиночные, а потом, когда второй и третий самолеты сбросили новые партии десантников, выстрелы зазвучали чаще.

Клава лежала в цепи, рядом с ребятами и, целясь чуть ниже парашюта, с упоением нажимала на спусковой крючок.

– Бей их, падаль! – возбужденно выкрикивал Дима Петровский, выпуская по парашютистам один патрон за другим.

– Про упреждение не забывайте, – напоминал ребятам Аржанцев, старательно ловя цель на мушку. – На уток с лету приходилось охотиться? Вот так и стреляйте.

Откуда-то с другой стороны луговины застрочил пулемет, начали бить автоматы: как видно, спустившиеся десантники заняли оборону.

Потом в воздухе что-то завизжало, и перед цепью истребителей, поднимая фонтанчики земли, начали рваться мины.

Истребители сделали стремительную перебежку и вновь залегли.

А в небе, не унимаясь, гудели самолеты, и оттуда, как из прорвы, сыпались все новые и новые парашютисты.

Бой разгорался. У многих истребителей кончились патроны. Обстрел из минометов усилился. Над головами ребят с визгом проносились осколки.

По цепи передали команду отходить к кладбищу. Короткими перебежками отряд начал отступать. Выпустив последний патрон, Клава, пригнувшись, побежала вслед за ребятами. Неожиданно она услышала тихий прерывистый стон. Заглянула за куст. Там кто-то лежал. Клава наклонилась и узнала Сашу Бондарина.

– Что с тобой?…

– Нога… Царапнуло чем-то…

– Отходить надо… Ползти можешь? Саша попробовал продвинуться вперед и болезненно вскрикнул.

– Я догоню… ты иди…

– Ладно, помолчи, – Клава разрезала намокшую кровью штанину и, достав из сумки бинт, принялась дрожащими руками делать перевязку – вот уж не думала девушка, что так неожиданно ей придется оказывать первую помошь. Потом, забрав винтовки, подставила Саше спину, заставила юношу обхватить ее за шею и поползла к кладбищу. Это было тяжело и непривычно. Клава часто останавливалась, переводила дыхание, прислушивалась.

Она не помнила, сколько времени тащила на себе раненого, но, когда добралась до кладбища, там никого не было.

Куда же девались ребята из истребительного батальона? То ли они отступили из города, то ли продолжают вести бой с десантниками? И что было делать ей, Клаве? Саше нужна срочная помощь. Но появляться в городе с раненым, да еще с винтовками, когда вот-вот туда ворвутся фашисты, – это неразумно.

И Клава вспомнила про городскую больницу. Ведь там лежат раненые красноармейцы, и, наверное, кто-нибудь из врачей остался с ними. К тому же больница находится на окраине города, недалеко от кладбища, надо только перебраться через овраг.

Клаша отыскала старинный купеческий склеп, засунула под могильную плиту винтовки и прикрыла отверстие травой. Вернувшись к Саше, вновь взвалила его на спину и потащила через овраг.

В больнице было темно, тихо. Клава в первую минуту подумала, что больные эвакуированы, а вместе с ними уехали все врачи и сестры.

Положив Сашу на крыльцо, Клава вытерла взмокшее лицо, постучала в дверь. Никто не отозвался.

Она постучала сильнее.

– Что надо? Здесь больница… – раздался, наконец, из-за двери приглушенный испуганный голос.

– Раненого примите… – вполголоса попросила Клава. – Плохо ему… Да ну же, скорее.

Дверь, наконец, приоткрылась, и Клава увидела в коридоре медсестру Зину Б ах а реву. Осунувшаяся, с запавшими глазами, рыжеватая девушка держала в руках семилинейную лампу и с тревогой смотрела на Клаву.

Девушки узнали друг друга. Зина была комсомолкой, спортсменкой, и Клава нередко встречалась с ней то в райкоме комсомола, то на стадионе.

– Ой! Клаша! – испуганно вскрикнула Зина. – Я думала, что это они… – девушка не договорила и прислушалась: из-за реки доносились взрывы снарядов, перестрелка. – А знаешь, сколько у нас раненых в больнице осталось? Много. Все палаты полны. Что теперь будет… Что за раненый с тобой?

– Наш, здешний… Саша Бондарин. Позови врача скорее! Кто-нибудь остался из них, или ты одна на всю больницу?

– Кто-нибудь да остался, – раздался негромкий голос, и из темноты выступила высокая слегка тронутая сединой Елена Александровна Петровская, заведующая больницей. – Что случилось, Клава? – встревожен но спросила она. – Где батальон? Вы разве не уехали? Где Дима?

Клава коротко рассказала, что произошло.

– Бой!… Вы приняли бой… – Елена Александровна побледнела. – Попали под обстрел минометов?

– Не волнуйтесь! – принялась успокаивать ее Клава. – Уверена, что все ребята благополучно выбрались… Я отходила последней… Только вот Саше Бон-дарииу не повезло.

Сжав сухие, обветренные губы, Елена Александровна приказала внести Бон-дарина в приемную и, осмотрев рану, велела Зине готовиться к операции.

Клаша сидела в приемной, ждала.

Не прошло и двух недель с начала войны, а сколько уж испытаний свалилось на ее ребят. Бомбежки, истребительный батальон, бой с парашютистами, обстрел из минометов…

Давно ли Саша Бондарин был ее пионером. Молчаливый, сдержанный, большой любитель собирать цветы и травы, выслеживать птиц и зверей, думал ли он, что в первом же бою прольет кровь!

А что стало с другими ребятами, какие испытания ждут их впереди?

В дверях показались Елена Александровна.

Клава бросилась ей навстречу.

– Как Саша?

– Ранение серьезное… Извлекла четыре осколка. Лежать ему довольно долго придется. – Елена Александровна задумалась. – И знаете что, Клаша. В больнице ему лучше не оставаться. Неизвестно, как немцы отнесутся к раненым. Тем более, что у Саши свежее ранение… Будут подозрения, придирки.

– Так что же делать? – всполошилась Клава. – Домой нельзя, родители у него уехали. Может, ко мне перенести. Я за ним присматривать буду.

– Нет, Клаша, это невозможно, – покачала

Ночью Клава и Зина с большими предосторожностями перенесли Сашу Бонда-рина к Елене Александровне на квартиру, которая находилась тут же, на территории больницы.

ЧЕРНЫЕ ДНИ

Только перед рассветом Клава пробралась к себе домой. Комната была пуста.

Девушка попыталась прибрать разбросанные веши, но усталость взяла свое. Не раздеваясь, она прилегла на кровать и мгновенно заснула.

Проснулась так же мгновенно. С улицы доносился протяжный, сиплый вой моторов.

Клава припала к стеклу. Начинало светать, река, подернутая туманом, порозовела. Над прибрежными тополями и ивами всполошенио кружились стаи галок. Тревожный вой моторов все нарастал…

Клава поднялась на чердак и через слуховое окно вылезла на крышу. Отсюда город был виден, как на ладони.

В Остров входили фашистские войска. Через цепной мост длинной вереницей двигались грязно-зеленые грузовики с солдатами. За грузовиками тянулись тягачи с пушками разных калибров, крытые брезентом машины, фургоны. Старый мост прогибался и покачивался.

Переехав мост, машины и Орудия растекались по городу: одни шли к военному городку, другие задерживались на базарной площади, третьи двигались по шоссейной дороге дальше – на Псков и Порхов.

И всюду по городу из конца в конец, все разведывая и проверяя, с бешеной скоростью носились группы мотоциклистов в железных шлемах.

Прижавшись к трубе, Клава следила за потоком машин. «Ни одной пяди своей земли не отдадим врагу», «Воевать с малыми жертвами и только на чужой территории», – вспомнились ей десятки раз слышанные на собраниях и читанные в газетах слова.

Что же случилось? Почему фашисты в Острове, в ее родном городе?

За годы своей работы с детьми Клава привыкла на любой ребячий вопрос отвечать не мудрствуя лукаво, прямо, ясно и с твердой убежденностью. А что сейчас ответит вожатая, доведись ей встретиться с пионерами? Да и как ей самой понять все то, что произошло? Надо было что-то делать.

Клава спустилась вниз, на первый этаж. В полутемных сенцах, заставленных кадушками, ведрами, тазами, закрыв наглухо двери и поглядывая на улицу через маленькое оконце, толпились перепуганные соседки.

– Господи, Клаша! – вскрикнула портниха Самарина, моложавая, остролицая женщина в мужском ватнике. – Откуда? Ты разве с матерью не уехала?

– Не успела… задержалась… – Клава отвела глаза в сторону.

Хотя она и привязана к портнихе, по все же не могла рассказать ей про ночные события. Марья Степановна была великая труженица, целые дни просиживала за шитьем, и Клава всегда удивлялась, когда она отдыхает.

Клава часто заглядывала к ней в комнату и вызывалась помогать, но кончалось это всегда тем, что Марья Степановна прогоняла ее вместе со своей дочерью Раей на улицу гулять. «Мне легче заново сшить, чем пороть после вас». Зато портниха не раз выручала неугомонную Клаву. Порвет девчонка платье и, чтоб об этом не узнала мать, сразу бежит к Марье Степановне просить ее залатать и заштопать. Марья Степановна никогда не отказывала.

– А вы, тетя Маша, почему не эвакуировались? – спросила Клава.

– Да где там, – Самарина тоскливо махнула рукой. – Пошла было с дочками пешком на Порхов, да поздно… Немец дорогу перерезал, назад всех завернул. Мы только веши растеряли. – Она сердобольно оглядела Клаву. – Ну, да с меня какой спрос… Я портниха, надомница, женщина неприметная… А ты ведь комсомолка, пионервожатая… почти что партийная. Тебя здесь каждая собака знает…

Клава промолчала.

Из-за спины Самариной вынырнула ее дочь Рая, голенастая девушка, с жесткими встрепанными волосами, и с неприкрытым любопытством уставилась на Клаву.

– А это правда, что вы фашистов пулями встретили? Ну, там, у станции… Ох, и набили вы им!…

– Цыц! – шикнула на нее мать. – Да разве про такое говорят сейчас…

Женщины у оконца ахнули и теснее припали к стеклу. Через щель в стекле заглянула на улицу и Клава.

От цепного моста на Набережную улицу свернуло несколько грузовиков с солдатами. Одна из машин остановилась около дома.

Из кузова выпрыгнули двое военных. Рыжеватый солдат с автоматом на груди тяжелым кованым сапогом распахнул калитку и пропустил во дворик высокого сухощавого лейтенанта. Тот окинул взглядом узкий дворик, густо заросший кустами сирени и акации, низкие дощатые сарайчики, дряхлые ступеньки крыльца и взялся за железную скобу двери, ведущей в полутемные сени.

Клава не сводила с лейтенанта глаз: впервые она видела фашиста так близко. Поджарый, с вытянутым лицом и водянистыми глазами, с нелепо вздернутой тульей форменной фуражки, он смотрел на все пренебрежительно и высокомерно.

Лейтенант уже готов был переступить порожек и войти в сени. Неведомая сила отбросила Клаву от щели в стене. Она резко захлопнула дверь и задвинула щеколду.

Лейтенант отступил назад и что-то недовольно бросил солдату. Поправив на груди автомат, тот с деловым видом навалился на дверь, а потом принялся барабанить в нее сапогами.

– Рехнулась ты! – испуганно зашептала Самарина. – С первого дня и цапаться с ними…

Солдат ввалился в сени и направил па женщин автомат.

Вслед за солдатом вошел лейтенант. Раздраженно что-то выговаривая солдату, он заглянул в одну комнату, другую, потрогал носком сапога скрипучие ступеньки лестницы, ведущей па второй этаж, покосился на полутемные углы сеней и, брезгливо скривив губы, подал солдату знак уходить обратно. Вскоре грузовик отъехал от дома.

– Не приглянулась наша халупа, – усмехнулась Самарина. – Оно и к лучшему… – Она обернулась к Клаве. – А ты, девка, зря на рожон лезешь. Побереги себя, еще не то увидишь…

Молчаливая, осунувшаяся, с окаменевшим сердцем, бродила Клава по улицам родного города, не веря тому, что видела. В здании горсовета разместилась немецкая комендатура, школа имени Ленина была занята под солдатскую казарму, в детском доме, разворотив заборы и вытоптав кусты и клумбы, сгрудились тягачи и автомашины. Всюду – фашистские флаги, немецкие офицеры, гитлеровские значки.

Когда-то Клава учила ребят ненавидеть фашистов, бороться с ними до последних сил. И вот теперь в Острове полно гитлеровцев.

Так что же она, комсомолка, пионервожатая, бродит по улицам без дела, без борьбы?… А как бороться, с чего начать? Райком партии и комсомола неизвестно где. Комсомольцев из истребительного батальона тоже не видно, вероятно, они сумели выбраться из города. Может быть, они сейчас уже соединились с Красной Армией и воюют против фашистов. А она, Назарова, сидит

Пробираясь тихими переулками, чтобы не попадаться немцам на глаза, Клава решила проведать Сашу, а заодно и Елену Александровну.

По пути заглянула на Школьную улицу. Что это? У дверей школы стоит часовой, вся улица заставлена грузовиками, походными кухнями, фургонами. Ворота в сад распахнуты, под яблонями – брезентовые палатки, походные кухни. Па веревках, натянутых между деревьями, сушится солдатское белье.

Перед школой в беспорядке свалены книги. Присев на корточки, словно перед грядкой, какая-то женщина копалась в книгах. Голова по самые глаза закутана темным платком.

Клава вгляделась, узнала учительницу Анну Павловну.

– Что вы делаете?

Анна Павловна подняла голову, и в глазах ее мелькнула тревога.

– Клаша?! Ты в городе? Почему не ушла с комсомольцам:;, с Важиным?

– Не успела… Сашу Бондарила ранило… пришлось задержаться. А что с батальоном? Где ребята?

– Говорят, ушли они… Вывел их Важин. А там, кто их знает, – вздохнула учительница.

– Анна Павловна, что это за книги? Э, да это паша школьная библиотека… Я вам помогу…

– Нет, нет! Тебе сейчас на улице лучше не показываться… Ты комсомолка, была в истребительном батальоне… А люди в городе могут быть всякие…

– Какие всякие? – не поняла Клава. Анна Павловна оглянулась по сторонам.

– Ты Дембовского помнишь? Немцы его бургомистром назначили.

– Константина Владиславовича?

Как ей не знать Дембовского? Преподаватель немецкого языка соседней школы, руководитель драматического коллектива при Доме культуры, чтец-декламатор, он был хорошо известен в городе, и Клава не раз встречалась с ним на концертах. А его дочка Алла училась в школе имени Ленина и даже была пионервожатой в Клашиной дружине.

– Был вроде человеком, учителем, коллегой, а стал фашистским холуем, – продолжала Анна Павловна. – И еще бы по принуждению, а то добровольно пошел, с охотой, со рвением. Встречаю его сегодня, а он сияет весь, надулся, как павлин… С новым порядком поздравляет… – Прижав руку к сердцу, она болезненно поморщилась и тяжело перевела дыхание. – В школе у нас уже двух учителей забрали – Сидоркина и Хайкина. Не иначе, по доносу нового бургомистра. Смотри, Клаша, он и до тебя доберется.

Из-за угла с пустыми мешками в руках выскочили трое мальчишек во главе с Петькой Свищевым.

– Анна Павловна, книги отнесли на вашу комнату, – доложил Петька. – И стопками сложили, как вы велели… Можно еще набирать?

– Можно, – кивнула учительница и пояснила Клаве: – Видала, какие помощники объявились… Решили библиотеку спасти.

Заметив вожатую, Петька повернул к пей вихрастую голову.

– Клава Ивановна! Вот хорошо, что вы не дра… не уехали! – обрадовался он.

– Что ж тут хорошего? – покосилась на него учительница.

– А как же… Знаете, сколько мальчишек в городе осталось. Вот Клава Ивановна и будет нам разные поручения давать… – Петька оглянулся по сторонам и перешел на шепот: – Мы им сегодня двенадцать скатов проткнули… У пас и шило такое есть. – Он порылся в кармане и показал Клаве остро заточенный огромный гвоздь, ловко насаженный на деревянную ручку.

– Убери сейчас же, – рассердилась Лина Павловна. – Нашел место, где показывать… под носом у немцев. – И она вполголоса обратилась к Клаве. – А ты не увлекайся. Подумай лучше, как из города выбраться. К своим подавайся… Не ровен час, схватят тебя здесь.

Клава задумчиво смотрела па ребят. Что будет с ними при немцах?

– А Варя Филатова тоже никуда не уехала, – заметил Петька, запихивая в мешок книги.

– Варя?! Когда ты ее видел?

– Мы ей утром за водой ходили. Она все про вас спрашивала…

Клава заторопилась к подруге.

КЛАВА НЕ ОДНА

Варя Филатова была дома, нянчила ребенка. Подруги обнялись.

– Куда же с моим хозяйством двинуться, – показывая на старую мать и дочку, ответила Варя, почувствовав немой вопрос Клавы. – Такая суматоха вчера началась, едва маму с Олечкой не потеряла.

– А что теперь делать думаешь?

– Будем наших ждать… Не век же они отступать будут… А ты, Клаша, что решила?

– Ждать, конечно, будем, – задумчиво ответила Клава. – Только ожиданием делу не поможешь. Тут что-то другое надо… Вот если бы ребят побольше в городе осталось…

Не успели подруги разговориться по душам, как в дом без стука вошли два немецких офицера. Бесцеремонно оглядев комнату, они игриво подмигнули подругам. Один из них наклонился над детской колясочкой и, чмокая толстыми губами и шевеля пальцами, принялся рассматривать гулькающую Олечку.

Побледнев, Варя метнулась к коляске, выхватила дочку и, прижимая ее к себе, отошла в угол.

– Вы есть юнге муттер?… Чудесный, чудесный ребенок. Смотри, Карл, как действует инстинкт материнства. Эта молодая муттер готова ринуться в бой, – и он благодушно обернулся к Клаве. – Вы тоже есть юнге муттер?… Дейтшлянд нужны такие матери. Здоровье и красота. Фюрер очень любит детей.

Сузив глаза, Клава подалась к офицерам:

– Вы зачем? Что надо? – глухо выговаривала она, чувствуя, как тяжелеют ее руки.

– Смотри, Карл, она очаровательна, – улыбнулся офицер. – Сколько огня в этих глазах. Не надо гневаться, мадам. Нам надо иметь хороший дружба… Мы пришли к вам надолго.

Он заметил на стене школьную карту Европы и, взяв со стола карандаш, очертил кружками Москву и Ленинград.

– Москва, Ленинград будут окружен! Блокада, голод. Капут! Драй недель – война конец. Ви понимайт меня?

И без того темные глаза Клавы потемнели еше больше. Она стремительно подошла к офицеру, выхватила у него из рук карандаш и широкой чертой обвела на карте Берлин.

– Будет окружен Берлин. Вот так. Гитлеру по шее. Войне конец. Понятно?

Офицеры переглянулись, один из них шагнул к Клаве. Девушка распахнула дверь, выскочила на улицу и юркнула в переулок.

Позади послышались отрывистые голоса офицеров, сухо хлопнул пистолетный выстрел…

Пробежав несколько проходных дворов и изрядно запутав следы, Клава оказалась на заросшей ивами и липами Горной улице. Переводя дыхание, она прислонилась к дуплистой иве и прислушалась – ее никто не преследовал. Клава прижала к шекам ладони – лицо горело, словно при высокой температуре.

Мысленно она обозвала себя глупой и сумасшедшей девчонкой. Ну, зачем ef: было схватываться с фашистскими офицерами, вызывать их ярость, доводить до погони? Все это могло для нее плохо кончиться. Да и о подруге надо было подумать – как-то она теперь там с ребенком и старухой-матерью.

Но как тут быть сдержанной, если от одного только вида фашистского офицера или солдата у нее

Одолеваемая тяжким раздумьем, Клава опустилась к реке, вышла на Набережную улицу к своему дому и осторожно пробралась в комнату.

Свет не горел: еще третьего дня городская электростанция пострадала от бомбежки. Клава зажгла старенькую семилинейную лампу и решила сварить картошку. Едва только разожгла и поставила на оранжевый венчик огня кастрюльку с водой, по лестнице кто-то тяжело зашаркал.

На мгновение Клаве показалось, что немцы выследили и теперь пришли за ней. Она метнулась к двери, чтобы набросить крючок, и не успела. Дверь распахнулась, на пороге показался Дима Петровский. Он был запыленный, грязный, в порыжевших башмаках, без фуражки.

– Откуда? Что с тобой? – вскрикнула Клава.

– Евдокию Федоровну привел… – хрипло выговорил Дима. – Она там… внизу.

– Мама! – Клава сбежала на крыльцо. На ступеньках, привалясь к перилам, сидела Евдокия Федоровна. Заметив дочь, она сделала попытку подняться, но только болезненно вскрикнула и вновь грузно осела.

– Отходилась, Клашенька… ноги не держат. И как только.меня Дима дотащил. – Она заплакала. – Ох, и насмотрелась я всякого. Лучше бы из города не уезжала…

Сверху спустился Дима. Вместе с ним Клава помогла матери подняться по лестнице в комнату и уложила в постель.

Жадно напившись из ведра, Дима рассказал, что произошло за эти дни. Выйдя из-под обстрела, бойцы истребительного батальона получили приказ срочно оставить город. К кладбищу подошла грузовая машина, забрала всех бойцов и выехала на Порховское шоссе.

Но было поздно. К утру стали встречаться беженцы: немцы далеко впереди перерезали шоссе и возвращали всех беженцев обратно в Остров.

Командир батальона Важин отдал приказ закопать винтовки в лесу, а бойцам, теперь уже бывшим, смешаться с беженцами и действовать по своему усмотрению.

Дима все же решил пробиваться на восток. Он свернул с шоссе на полевую дорогу и целый день шел пешком, пока не добрался до переправы через реку. Здесь сгрудились сотни подвод и машин.

К вечеру началась бомбежка, и народ хлынул обратно: дорога на восток была отрезана. В суматохе Саша неожиданно встретил Клашину мать. Старуха еле брела и толком ничего не могла рассказать. Она помнила только, что недалеко от подводы, на которой ехала вместе с Иваном Сергеевичем Бондариным и его женой, разорвалась бомба. Взрывной волной Евдокию Федоровну отбросило в сторону и оглушило. Когда она пришла в себя, кругом уже никого не было.

– Что стало с Иваном Сергеевичем и его женой? – похолодев, спросила Клава.

– Неизвестно… – хмуро ответил Дима. – Может, лошадь понесла, а может… прямое попадание. Евдокия Федоровна ничего не помнит, как маленькая стала… Сто шагов пройдет и падает. И все бормочет что-то. С тобой прощается… с Лелей. Двое суток ее тащил… А нас немец еще из пулеметов поливал. – Он вновь припал к ведру.

Клава с нежностью посмотрела на взлохмаченного, с запекшимися губами, в побелевшей от соли рубахе Диму.

Кто бы мог подумать, что этот самовлюбленный, капризный, балованный родителями юноша, всегда чуть снисходительно относящийся к товарищам, был способен на то, чтобы не бросить в пути контуженную старуху.

– Спасибо, Дима… ты… ты настоящий парень… – от души вырвалось у Клавы. – Наверное, есть хочешь?

– Не знаю… Запеклось все внутри. Я лучше домой пойду… Как мать? '

Клава сказала, что Елена Александровна никуда не уехала и продолжает лечить раненых красноармейцев.

– Ты знаешь, что у вас дома Саша Бондарин лежит? Его осколком мины ранило.

– Сашка?! Кооператор?…

– Да-да. И ты, пожалуйста, о родителях ему пока ни слова… Не волнуй его.

– Понимаю, – кивнул Дима, и глаза его вспыхнули. – А знаешь, Клаша, я такого за эти дни насмотрелся… Мне бы сейчас винтовку да гранату… Уж я бы… – Он поднялся и шагнул к двери. – Мать повидаю и уйду… кровь с носу, а к своим проберусь. Обязательно буду в армии или в партизанском отряде.

– Уйду, проберусь… А надо ли это? – задержала его Клава. – А, может, мы здесь пригодимся?

– Как это пригодимся? – вскинул голову Дима.

– Другие-то ребята в город вернутся? Как думаешь?

– Возможно… А что?

– А ты помнишь, где винтовки закопали? – неожиданно спросила Клава.

– Еще бы… На тридцать втором километре, в песчаном карьере. Я даже метку поставил. Зачем тебе?

– А ты подумай… – многозначительно сказала Клава. – И уде, Дима, вот что. Держи со мной связь. Вернутся ребята – сообщай мне. Договорились? – Она проводила парня и наказала, чтобы вел себя осторожнее и не лез на глаза немцам.

Кивнув, Дима скрылся в темноте.

Никуда уж теперь Клава не уйдет из Острова. Да и надо ли уходить? Она ведь не одна. Здесь Петька Свищев с пионера-, ми, задержалась в городе Варя, вернулся Дима, побродят по округе другие комсомольцы и тоже, наверное, вернутся в город. А ведь им нужен старший товарищ, советчик, вожак. Готова ли ты к этому, Клаша Назарова, хватит ли у тебя сил, умения, выдержки?

ПЕРВОЕ ДЕЛО

Утром к Назаровой забежал Петька Свищев, ставший за эти дни се осведомителем.

С мальчишеским проворством он успевал побывать в разных концах города, ловко и безнаказанно пробираясь под самым носом у немцев.

Паренек подмечал все. Он знал, сколько военных машин перешло через мост, какие привезли орудия, у кого квартируют фашистские офицеры, кого вчера доставили в городскую тюрьму.

Сегодня, как и обычно, Петька бесшумно проскользнул по лестнице и, пользуясь азбукой Морзе, осторожно выступал в дверь первые буквы своей фамилия: «Свищ».

– Входи, входи, – Клава пропустила мальчика в комнату. – Уже на ногах, бегунок?… Когда же спишь?

– Мне много не надо… – Петька присел на табуретку у двери и приготовился рассказывать.

– Погоди, погоди, – остановила его Клава, зная, как трудно живется пареньку дома. – Давай сначала поедим…

– Я уже сытый, – сконфуженно отказался Петька.

Клава достала хлеб, вареную картошку, открыла банку консервов, заварила чай, усадила мальчишку рядом с собой за стол, и «сытый» Петька с завидным аппетитом принялся за еду.

– Вот теперь докладывай, – попросила Клава, когда мальчик, отдуваясь, прислонился к стене.

Вначале Петька доложил о том, что в Доме культуры для фашистских офицеров открылось кино, фильмы крутят каждый вечер и во время сеансов в зале стоит оглушительный гогот, словно ржут

– Ты уже и в кино побывал? – насторожилась Клава.

– Очень нужно фашистов в кино смотреть, – с презрением отмахнулся Петька. – Да к ним и не пролезешь… Там в дверях часовой стоит.

– Вот так и скажи, – усмехнулась Клава. – Ну, еще о чем доложишь?

Петька озабоченно нахмурил лоб. Вчера в сумерки он видел, как немцы гнали мимо хлебозавода большую колонну русских. Были там молодые парни и взрослые мужчины.

Одного дяденьку Петька даже узнал. Это был Василий Николаевич, учитель рисования. Он сильно изувечен, лицо в синяках, глаз перевязан платком.

– Что ж ты мне сразу об этом не сказал, – рассердилась Клаша. – А куда их погнали, не проследил?

– Кажись, на ремонт дороги. Были такие разговоры.

Клава задумалась. Что же стало с Василием Николаевичем? Ведь Дима Петровский говорил, что тот распустил ребят, велел им действовать самостоятельно, а сам собирался пробраться в Сошихинские леса. Значит, не удалось ему уйти к своим.

– А знаете, кого я еще встретил, – вывел Клаву из задумчивости голос Петьки. – Комсомольцев из истребительного… – он перечислил имена ребят. – Не смогли уехать и обратно в город пришли. Федя Сушков с Капелюхиным тоже вернулись.

– Сушков?… Из Ленинграда? – удивилась Клава.

– Ага! Не приняли их в училище. Федя все про тебя спрашивает…

Клава взволнованно заходила по комнате. Вернулись ребята. Как-то они теперь поведут себя, что будут делать? Надо их срочно повидать, поговорить, что-то подсказать… А первым делом надо повидать Федю.

– Скажи Сушкову, чтобы зашел ко мне… Сегодня же, – обратилась Клава к Петьке. – Или нет… пусть он лучше на речку идет, за водой. Там и встретимся.

– Не может он, – замялся Петька. – Ему из дому выйти не в чем. Штанов нет. Их с Капелюхиным немцы по дороге раздели… в одних трусах оставили. И дома шаром покати: все погорело.

Клава порылась в комоде, достала поношенные лыжные штаны и сунула их Петьке.

– Это Лелькины… Наверное, подойдут. Беги скорее. Скажи, что через час жду его на Великой.

Петька умчался.

Клава направилась к реке, к тому месту, где обычно брали воду для питья.

Не успела она дойти до белесых, вымытых дождями валунов, как вдруг заметила странную процессию. По мостовой, выложенной крупным булыжником, навстречу ей двигалась водовозка. Вместо лошади, в нее был впряжен человек. My чн и сто- бледный, заросший рыжеватой бородой, он, всунув голову в хомут и опустив глаза вниз, с трудом та игл л двуколку с бочкой.

Рядом со скучающим видом шагал высокий дородный полицай. По тротузру вслед за водовозкой шли женщины и ребятишки.

Клава поравнялась с водовозкой и обмерла: в нее был запряжен учитель химии Хайкин.

– Яков Самойлович! – негромко окликнула Клава.

Хайкин судорожно вскинул голову, лицо его, залитое потом, передернулось, в глазах мелькнул испуг, и он вновь опустил голову.

– Проходи, проходи! Чего глаза таращишь? – прикрикнул столица'!, оттесняя Клаву к тротуару.

К ней подбежали Федя Сушков и Петька. Федя был в голубых Лелькиных лыжных штанах и в за ношен ном, явно с чужого плеча пиджаке.

– Что это… К-к-клаша?! – позабыв поздороваться и заикаясь от волнения, заговорил он. – В-в-воду… на учителе!…

– Это они со всеми евреями так… – хмуро заметил Петька. – Яков Самойлович уже третий день воду возит.

Подъем становился все круче. Водовозка подпрыгивала на булыжниках, гремела окованными железом колесами, из бочки выплескивалась вода. Хайкин выбивался из сил. Вот он споткнулся и упал на одно колено. Потом с усилием поднялся, налег на хомут, но тяжелая водовозка вдруг подалась назад. Видимо, испугавшись, что водовозка может скатиться вниз, полицай ухватился за оглоблю и заорал па Хайкина.

Клаша и Федя переглянулись, без слов поняли друг друга и, догнав водовозку, принялись подталкивать се сзади. В ту же минуту десятки мальчишек облепили бочку, и она легко вкатилась на пригорок.

Показалось белое здание городской тюрьмы, обнесенное высоким каменным забором.

Спохватившись, полицай отогнал всех непрошенных помощников, и водовозка скрылась за тюремными воротами.

Клава и Федя направились к реке.

– Вот как встретиться пришлось… – заговорила Клава. – Даже не поздоровались. Видишь, что фашисты в городе делают!

– Тут и слепой увидит, – помолчав, ответил Федя, с трудом приходя в себя. – Я уж многое повидал, пока домой шел. Он рассказал, почему уехал из Ленинграда и как пробирался в Остров.

– Что делать думаешь? – спросила Клава.

– Мы с Капелюхиным вчера Аржанцева встретили, – вместо ответа, задумчиво заговорил Федя. – Он оружие собирает… На всякий случай, говорит…

– Ну и что? – Клава пытливо заглянула Феде в глаза.

– Вот бы и нам то же самое. Наших ребят в городе уже немало… Сколько бы оружия собрали… Глядишь, и пригодится. А? Ты как, Клаша?

– Да-да, – кивнула Клава, довольная тем, что Федя почти угадал ее мысли. – Нам надо собраться… потолковать.

– Обязательно надо, – подхватил Федя. – И давайте поскорее. Вот хоть сегодня же… Я могу ребят оповестить…

– Нет, нет… не спеши, – сдержала Клава. – Надо все обдумать, подготовиться… Ребят проверить… Сейчас давай заглянем кой-куда. Ты своего дружка повидать хочешь?

– Сашу?… – вскрикнул Федя. – Где он? Клава повела Сушкова на квартиру к Петровским.

Саша лежал в полутемной комнате, обращенной окном в густой сад. Ему было легче: температура спала, нога начала подживать.

Увидев дружка, Саша сделал попытку подняться, но тут же болезненно вскрикнул.

– В нянечку превратился, – пожаловался Дима Клаве, отведя ее в сторону. – Сижу, лекарства подаю, книжки читаю. Ох, не по мне эта работка…

Федя, присев у изголовья приятеля, рассказывал о своих злоключениях с военным училищем.

– Говорил, на экономический надо подаваться, – сказал Саша. – Вояка тоже, Суворов.

– Какой теперь экономический… Все равно нам воевать придется… ты это на себе уже испытал.

Клава спросила Диму, как обстоят дела у матери в больнице.

– Скверно! – нахмурился Дима и сообщил, что гитлеровцы поставили в больнице свой наблюдательный пост, заставляют лечить раненых, по не дают пи медикаментов, ни продовольствия. Матери приходится изворачиваться как только можно: она выпрашивает у знакомых медикаменты, продукты, потратила на еду все свои сбережения.

– Мы вчера с Зиной по домам ходили… картошку собирали, хлеб. Дают, но мало. У людей у самих ничего не осталось… – Дима вопросительно посмотрел на Клаву. – Надо бы помочь раненым… А! Клаша? Нас же теперь много в городе… Как разом возьмемся…

– А

– Да нет… работка найдется…

В комнату вошла Зина Бахарева.

– Эге!… Здесь полный сбор, – оглядела она ребят. – Вы бы поосторожней. Знаете приказ немцев – большими группами в домах не собираться.

Она пощупала у Саши пульс, спросила, как он себя чувствует. Потом отвела Диму в сторону и вполголоса сообщила, что ей сегодня страшно повезло. Она заглянула в подполье к соседу, который эвакуировался всей семьей. В подвале оказалось много картошки. Ее, конечно, можно спокойно забрать для больницы.

– Чего вы там секретничаете? – спросила Клава. – Шептунов на мороз…

– Никакой не секрет… Зина картошку обнаружила, – пояснил Дима. – Вот ломаем голову, как бы ее в больницу переправить… Грузовик не найдешь, подводы нет…

Клава окинула ребят быстрым взглядом – вот оно первое дело, на котором их можно проверить и сблизить.

– Зато есть мешки и ведра, – сказала она и изложила свой план. Сейчас в комнате сидят четверо здоровых людей. Каждый из них приглашает двоих или троих надежных товарищей. Клава соберет по цепочке еще человек пятнадцать пионеров.

– Ой, да так мы что хошь перетащим, – обрадовалась Зина. – Хорошо бы раненым еще и мяса раздобыть.

– Где его взять? – спросил Дима. Зина объяснила. Кто же не помнит,

что за льнозаводом был совхоз «Городище» с хорошей свиноводческой фермой. Совхоз эвакуировался, но всех свиней вывезти не удалось, они разбежались и сейчас живут на воле.

– Я сегодня гонялась-гонялась за одной чушкой, – зардевшись, призналась Зина. – Одичали, никак не поддаются.

– Можно словить, можно, – подал голос Саша Бондарин, – надо только из веревки петлю сделать. И набрасывать ее на свинью, как лассо на мустангов. – И он, толкнув в бок Федю, вполголоса принялся ему что-то объяснять.

– Ну, что ж, – улыбнулась Клава. – Сегодня же проведем охоту на диких мустангов. Возражений нет?

Часа через два группа комсомольцев уже перетаскивала картошку из подполья в больницу. Чтобы не привлекать внимания полицаев, ребята пробирались через город по одному, разными улицами, держась подальше от центра.

В этот же день, в сумерки, они вышли охотиться «на мустангов». Свиньи действительно одичали: они метались по полю, неистово визжали. С большим трудом заарканили двух свиней и притащили их в больницу.

(Продолжение следует.)

Следопыты СООБЩАЮТ

ИЗ ШКОЛЬНОГО МУЗЕЯ – В ЛИТЕРАТУРНЫЙ МУЗЕЙ

На снимке (слева направо: Галя Александрова. Валентина Ивановна Воинова. преподаватель 12-й школы Венера Михайловна Юшкова, Валя Вольхина и внук В. И Воиновой Володя Чехонин.

Более полувека тому назад писатель Д. Н. Мамин-Сибиряк жил в Екатеринбурге. Одним из его: близких друзей в путешествиях по Уралу был И. В. Попов.

Между ними была оживленная переписка. Часть писем сохранялась до последнего времени у дочери И. В. Попова – В. И. Воиновой. Ученик школы № 12 города Свердловска В. Чехонин (внук Воиновой) рассказал об этих письмах своим товарищам.

Осенью 19S7 года в школе был организован краеведческий музей. Володя принес письма и трубку, подаренную Маминым-Сибиряком И. В. Попову.

Ребята очень интересовались личными вещами писателя, но в апреле нынешнего года решили передать их на хранение в музей имени Д. Н. Мамина-Сибиряка. Здесь сказали, что письма эти были литературоведам неизвестны и что они имеют научную ценность. В музее мы узнали также, что Мамин-Сибиряк описал свои поездки с Поповым в очерке «Самоцветы» и вывел его там под именем Василия Васильевича.

Валя Вольхина, Галя Александрова. Школа № 12, г, Свердловск

Павел Данилович ХОХРЯКОВ.

Портрет художника К. В. Аккуратова.

Центральный Военно-Морской музей.

О ДРУЗЬЯХ-ТОВАРИЩАХ

НАЧАЛЬНИК КРАСНОЙ ГВАРДИИ

В сентябре 1917 года матросы гвардейского экипажа охраняли петроградские склады военного министерства. С начальством, бывшими царскими офицерами, мы не ладили.

Однажды со склада похитили винтов -ки. Заподозрили нас. Так оно и было. Мой друг Андрей Ильич Балабин договорился с одним из штабов Красной гвардии, выбрал ночь потемнее и снабдил революционных рабочих оружием.

Нам грозил арест, и в гарнизонном комитете нам посоветовали уехать в отпуск куда-нибудь подальше, достали соответствующие документы.

– Поедем, браток, па Урал? – обратился ко мне Андрей Ильич. – Там у меня дядя.

Особенно долго размышлять не приходилось, я тут же согласился, и через несколько дней мы с деревянными сундучками в руках спускались по ступенькам екатеринбургского вокзала.

Дядя Андрея Ильича, пожилой железнодорожник, встретил нас приветливо. Мы привели в порядок свою форму и отправились осматривать Екатеринбург.

На плотине, в центре города, остановились. Около нас постепенно собирается народ, разглядывает морскую форму и гвардейские ленты на бескозырках. Подходит несколько солдат местного гарнизона. Начинается обычный для того времени разговор: о войне, о земле, о мире, о министрах Временного правительства.

Сквозь толпу к нам протолкался худосочный блондин в морской форме, лет двадцати. Он схватил меня и Балабина за руки и затрещал, как сорока:

– Здорово живешь!… Будем знакомы!… Меня вся Европа знает!… Зачем сюда пожаловали? А я, друзья-морячки, болен, у отца в дрейфе загораю… Кронштадт знаете?… Так я там телеграфистом…

Новый «знакомый» увязался за нами, без умолку болтал всякий вздор.

Андрей Ильич не утерпел и посоветовал ему:

– Послушай, герой! Топай подальше. Надоел своей трепатней! И откуда ты только взялся, такой «Ванечка»?

Но «Ванечка» обратил внимание на двух девушек, проходивших мимо. Он остановил их и назойливо стал приглашать на скамейку.

– Присядьте, не стесняйтесь! – говорил «Ванечка», изгибаясь. – Знакомьтесь! Это мой папаша! – он картинным жестом указал на меня. – А это, – кивок в сторону Балабина, – моя старая няня.

Последнее словосочетание вывело Андрея Ильича из себя, и он своей широчайшей ладонью отпустил «Ванечке» такую затрещину, что тот, ломая чахлую акацию, растянулся на траве. Девушки ахнули, а Балабин невозмутимо заметил:

– Это тебе за «старую няню». За «папашу» сейчас добавлю!

Но «Ванечка» не пожелал добавки. Он быстро вскочил на ноги и, перемахнув низкую ограду садика, бросился молодым козелком вдоль по улице.

Через несколько минут мы повстречались еще с одним матросом. На ленте его бескозырки горели буквы «Заря свободы».

– Мой вам совет, – сказал он, – будьте осторожны, не ввязывайтесь в подобные истории… Этот сопливчик – сын местного

Познакомились.

Наш новый знакомый – Павел Хохряков был направлен в Екатеринбург по рекомендации ЦК большевистской партии для агитационной работы и для помощи в организации Красной гвардии. Он предложил:

– Завтра на Верх-Исетском заводе митинг. Хорошо было бы и вам выступить, рассказать о заговоре Корнилова, о настроении петроградских рабочих и гарнизона.

Мы с Балабиным смутились: нам еще ни разу не приходилось бывать ораторами.

– Ничего! – успокоил Хохряков. – Важно начать, а потом пойдет само по себе. Ленин дает нам такие тезисы, лозунги, что массы понимают их с полуслова.

На другой день мы были на Верх-Исетском заводе.

Митинг открыл Хохряков. Его вступительное слово несколько раз прерывалось гулом одобрения и аплодисментами.

Он говорил;

– Общий лозунг солдат, матросов и всего рабочего класса – как можно скорее долой войну!

Вторым выступал какой-то эсер, заявивший, что пролитая кровь русских солдат в Польше, в Галиции обязывает всех добивать врага, воевать с Германией и дальше. Его освистали и стащили с трибуны.

– Слово предоставляется матросу-гвардейцу Балабину! – объявил затем Хохряков.

Речь свою Андрей Ильич начал не спеша. Он рассказал о корниловском мятеже, в подавлении которого мы принимали участие.

– Не удалось Лаврентию Корнилову задушить рабочий класс России! – Андрей Ильич протянул вперед руку и сжал ее в кулак. – А мы всех корниловских прихвостней сбросим в помойную яму!

В конце сентября Хохряков направил меня и Балабина по уральским заводам для организации Красной гвардии. Когда мы возвратились (это было уже после Октябрьской революции), Хохрякова назначили начальником Центрального штаба екатеринбургской Красной гвардии.

Местная буржуазия не могла смириться с тем, что власть перешла к народу. Саботировали государственные служащие, шевелились бандитские шайки. Штаб Хохрякова работал круглые сутки.

Однажды ночью Хохряков решил проверить документы у всех в гостинице «Пале-Рояль». В первых номерах подозрительных людей мы не обнаружили. Но затем в одной комнате увидели спящего. Хохряков принялся будить его. Тот быстро вскочил с постели и спросил:

– Что такое? Что нужно? Вы кто?

– Начальник штаба Красной гвардии.

– А!… Хохряков… Очень приятно! – проговорил человек, бросился к своему пальто на стене, и в его руке блеснул наган. Но Хохряков ловко сбил преступника с ног и схватил за руку. Раздался выстрел, пуля пробила стенку. Преступник вывернулся, поспешно вскочил, но его снова повалили.

– Связать! – приказал Хохряков. Утром в Центральный штаб Красной гвардии явились двое. Они потребовали освобождения арестованного.

– Вы что? Единомышленники? – спросил Хохряков.

– Он, как и мы, – нагло кричал один, – член партии анархистов! Это насилие над нашей партией, над личностями! Мы будем сопротивляться!

– Если вы будете терроризировать население и не признавать Советскую власть, – сказал Хохряков, – мы раздавим вас! Так и передайте вашей партии…

Вскоре в здание Коммерческого собрания – нынешний Свердловский театр музкомели и – явились вооруженные до зубов анархисты, разогнали публику, отобрали деньги, разгромили буфет. Наш патруль бегом отправился па место происшествия-. Приехал Хохряков. Выслушав рапорт, он направился к зданию.

– Не подходи! – закричали ему красногвардейцы. – Koro-кого, а тебя они из окна укокошат.

– Сами же подходили – не кокнули! – засмеялся Хохряков и стал стучать в двери прикладом карабина.

– Долой узурпаторов большевиков!

Да здравствует анархия! – послышалось оттуда.

– Мы их сейчас отрезвим, – шепнул Хохряков и, приказав красногвардейцам усилить наблюдение, отправился на почту – зашагал прямо посреди дороги.

Один красногвардеец схватил его за рукав бушлата:

– Пойдемте за угол. Непременно в спину пальнут!

– Не пальнут, – ответил Хохряков. – А если показывать, что мы их боимся, тогда обязательно пальнут.

Хохряков вызвал пулеметчиков. Над городом заревели заводские и паровозные гудки, поднимая по тревоге отряды Красной гвардии.

Хохряков был бледным, очень волновался, но внешне выглядел железно-спокойным, даже беспечно-веселым:

– Наша задача – не потерять ни одного красногвардейца.

Для устрашения банды сейчас будет орудие. Стрелять из него, конечно, не станем, а из пулеметов, возможно, придется.

Затем он соединился с бандитами-анархистами по телефону. Подул в трубку, поправил бескозырку и сказал:

– Говорит начальник Центрального штаба Красной гвардии! От имени Совета рабочих и солдатских депутатов приказываю сложить оружие, оставить его в помещении и выйти на улицу через парадную дверь! Даем десять минут сроку. Сопротивление бесполезно… Через десять минут открываем огонь!

Через десять минут Хохряков скомандовал:

– Пошли!

Из окоп Коммерческого собрания на нас смотрели пулеметы. Вдруг в одном показалась палка с белой тряпкой на конце. Показалась и исчезла. Видимо, у бандитов не было единодушного мнения.

Хохряков ринулся к дверям Коммерческого собрания. Со всех сторон к нему бежали красногвардейцы.

Рукояткой нагана Хохряков постучал. За дверью упало что-то тяжелое. Наконец она распахнулась. Все мы вбежали в небольшой зал. У стола стояли главари бандитов, другие анархисты пугливо жались к стенам.

– Оружие на стол! – приказал Хохряков.

Главари начали что-то доказывать, но Хохряков оборвал их:

– Хватит! Разговор окончен!

А Андрей Ильич Балабин по лестнице со второго этажа тащил за шиворот растрепанного «Ванечку», того самого, с плотники.

– Этот сморчок залез под дива и и картиной загородился. Наверное, они хотели вытащить картину из здания, – возмущался Балабин. – Ты еще и грабитель! Испоганил матросскую форму! Скидай ее! – и он стал сдирать с «Ванечки» бушлат, оторвал ему рукава, распорол спину. – В мешке, гад, в тюрьму пойдешь! И бескозырку снимай!…

– Это что за комедиант? – спросил Хохряков.

– Художник! – шутливо объяснил Балабин. – Картину малевал, маленько запачкался…

– Пристраивайте вашего художника! – и скомандовал: – Напр а-во! Шагом а-рш!

…Из оренбургских степей стали приходить тревожные вести. Казачий атаман Дутов поднял мятеж против Советской власти. С отрядом Петра Захаровича Ермакова я отправился на дутовский фронт. Андрея Ильича Балабина мне больше встретить не удалось. Он уехал в Астрахань, и след затерялся.

А Хохряков… Между станциями Крутиха и Монетка отряд его встретился с крупными силами противника. Отбив все попытки белых перейти в наступление, Павел Данилович повел красногвардейцев в контратаку. Вражеская пуля пробила ему грудь.

Это было ровно сорок лет назад, 17 августа. Павел Данилович Хохряков, «огневой человек», как однажды сказал о нем Балабин, героически погиб в бою. Ему было всего 24 года.

А. С. Старостин,

бывший начальник красногвардейских отрядов.

СТИХИ

А. БАЛАБАЕВ

ДОРОГА

По бездорожью нелегко идти.

И силы есть и зоркие глаза,

Но иногда сбиваешься с пути,

Порою возвращаешься назад.

Пройдешь.

И вот по следу твоему

Дорога проступает все ясней.

Но люди удивляются тому,

Что ты здесь не сумел пройти прямей.

Что ж,

У потомков мнение свое,

Пускай дорога не совсем видна,

Но если все же выбрали ее,

То, значит, нам она была нужна.

МАЛЬЧИШКА

И тропинка была знакомой,

Знал мальчишка, куда свернуть,

Но опять от школы до дому

Удлинился привычный путь,

Потому что у самых обочин

Были лужи под хрупким ледком,

И мальчишке хотелось очень

Звонкий лед продавить каблуком.

Решено.

И в мгновение ока,

Не предчувствуя вовсе беды,

Провалился проказник глубоко

И в ботинки набрал воды.

Дома крепко его побранили,

Что ж, причина ему ясна:

Просто мама и папа забыли,

Что на свете бывает весна.

ЗЕМЛЯ

Земля иному – пыль на рукаве,

Которая нечаянно пристала,

Когда он здесь валялся на траве,

Бездумным,

От безделия усталым.

Но, кто в походах исходил ее,

Кому она выматывала жилы,

Всегда ее с любовью назовет

Своей родной,

Кормилицей

И милой.

НАХОДКА

Борис КОЗУЛИН

Рис. Е. Гилевой

В подъезде было темно, и Алешка Максимов приказал Вовке чуть приоткрыть дверь.

– Держи, – сказал он. – А кто пойдет, закрывай и – под лестницу. Понял?

Вовка, белобрысый третьеклассник с доверчивыми голубыми глазами, послушно навалился на массивную дверь. Жалобно загудела пружина. В образовавшуюся щель проглянул солнечный свет и лег полосой па истрескавшийся паркетный пол парадного. Вовка прислушался.

– Двадцать пять… Тридцать три… – шепотом считал Алешка, доставая из кошелька смятые деньги. – Сорок шесть… Пятьдесят три рубля! И еще мелочь.

– Слушай, Алеша, – прошептал Вовка и шагнул к товарищу, – откуда у тебя кошелек?

Он отпустил дверь, и она с грохотом захлопнулась.

– Тише ты! – сердито проворчал Алешка. – Откуда – не твое дело. Держи дверь!

Вовка обиженно замолчал, по тут же его осенила «блестящая» идея, и он выпалил:

– Тогда давай новую футбольную покрышку купим? А? Ребята, знаешь, как обрадуются! Я вчера видел в магазине одну! Коричневая покрышечка из кожи, а шнуровка белая. Денег у тебя хватит на все. Давай, купим?…

Алешка сунул пузатый кошелек за пазуху, смахнул со лба и веснушчатого носа капельки пота, поправил зачесанные назад волосы и, поразмыслив, дал согласие.

– Можно!

– А кошелек я к себе положу, – предложил обрадованный Вовка. – В карман.

– Не смотри, что у меня карманов нет, – самоуверенно произнес Алешка. – У меня еще ничего не терялось, – он лихо оттянул и отпустил резинку трусов. – Замок! Сейф!… Ну, идем!

Приятели вышли на улицу. Солнце пекло нещадно. По только что политому асфальту катили машины, троллейбусы. На углу лотошница продавала мороженое.

Вовка облизнулся и, чтобы не расстраиваться, демонстративно отвернулся. «Хорошо бы…»

– Может, купим? – равнодушным тоном произнес Алешка, угадывая сокровенные мысли товарища. – По штучке одной…

– А футбол?

– И на это хватит.

– Раз хватит, то… Ты хозяин, деньги твои.

Друзья уселись в сквере на скамейку. Вовка уплетал мороженое, бросая на товарища взгляды, полные благодарности и обожания. Нет, что ни говорите, а Алешка все-таки хороший парень. Вовка может запросто доказать это. Учатся они в одной школе: Алешка в седьмой перешел, а Вовка – в четвертый, живут в одном доме, играют в одной футбольной команде: Максимов – капитан, центр нападения, I а Вовка – левый полусредний. Алешка хоть и старший, но с Вовкой держится по-товарищески, не зазнается. Вот и сегодня: денег не пожалел для друга.

– Ты что-то долго ешь, – сказал Алешка. – Нам надо в магазин спорттоваров успеть. Времени, видишь, сколько, – он кивнул в сторону часов, висевших на угловом доме.

Вовка заторопился:

– Я сейчас.

Алешка полез за пазуху, вытащил кошелек. Повертел его в руках, пощелкал замкам.

– Интересно, кто потерял кошелек? Вовка поперхнулся и с тревогой спросил:

– Значит, у тебя чужие деньги?

– Поликарповых или Полукарповых. Не разглядел я в темноте.

– Чего не разглядел?

– Да в кошельке был счет за квартиру. Выбросил его. Ну ты съел или нет еще?

Алешка встал, сунул находку снова за ворот рубахи.

– Я подобрал кошелек в троллейбусе… Так было дело.

…С утра ребята собирались в кино. Укрывшись в тени дровяника, они высыпали на траву в общую кучу свои деньги и принялись считать. У Алешки было две рублевки бумажками и рубль тридцать мелочью. Вовке бабушка дала сегодня на кино и мороженое новенькую тройку. Да еще от вчерашнего- дня, когда он ходил за хлебом, у него осталось восемьдесят копеек сдачи. Вовка сказал бабушке, что съел мороженку. Он и в самом деле хотел ее купить, но по пути в киоске эскимо не оказалось, а на стаканчик у него денег не хватило. Пить же газированную воду, даже с двойной порцией сиропа, он считал неразумным: «Что он, первоклассник, что ли?»

В кинотеатре «Дружба» шел новый фильм «Орленок». Надо было успеть к началу сеанса, и приятели решили, что пешком они опоздают.

Алешка и Вовка сидели в троллейбусе позади толстого дяди в полотняном костюме и соломенной шляпе. Тот тяжело отдувался, поминутно доставал из кармана большой клетчатый платок и вытирал вспотевшую шею и лоб. На одной из остановок мужчина поднялся и, вытягивая на ходу платок из куртки, стал пробиваться вперед. Алешка видел, как вылетел из его кармана и закатился под сиденье кошелек. В первое мгновение он хотел крикнуть дяденьке о потере, схватил уже кошелек, чтобы вернуть, но… тот вышел из троллейбуса. Алешка растерялся, не зная, что делать дальше с кошельком, зажал его в руке. А почему Вовка не видел этого? Наверно, в окно смотрел в это время.

…Вовка выслушал историю о находке, поднялся, бросил палочку с остатками мороженого и стал вытирать платком руки. Ему не хотелось уже новой покрышки.

– Полукарповых, говоришь? – переспросил Вовка.

Раньше случалось ему находить на улице деньги. Один раз целых семьдесят копеек! Но ведь тогда он не знал, чьи это деньги, кто их потерял. А тут…

– Я пошел, – Алешка направился к выходу из

– Подожди, – сказал Вовка. – Может быть, лучше отдать кошелек обратно?

Алешка остановился.

– А где ты раньше был? Мороженое ел, так ничего, а теперь: «Отдадим кошелек». А покрышку покупать не будем? Сам ведь предложил.

– Ладно, идем…

Троллейбус стоял па остановке, и друзьям надо было торопиться.

– Бежим! – крикнул Алешка. – А то не успеем в магазин до перерыва.

Вовка бросился следом.

Вдруг сзади раздался звонкий голос:

– Мальчики! Мальчики! Подождите! Это не вы потеряли?

Алешка с Вовкой обернулись и обмерли. Их догоняла девочка с красными лентами в косичках и держала в руке… кошелек.

– Ваш?

Алеш кино лицо стало похожим на спелый помидор. Опустив голову, он молча взял кошелек. Вовке тоже было неловко.

– Спасибо, – тихо сказал он.

– Пожалуйста, – весело ответила девочка и пошла обратно.

Троллейбус ушел. Алешка, зажав кошелек в руке, смотрел в землю.

– Я говорил, что давай мне, а то потеряешь, – укоризненно сказал Вовка. – У тебя, наверное, резинка на трусах слабая. Из кармана у меня он ни за что бы не выпал.

К остановке подошел новый троллейбус.

– Едем, – Вовка дернул приятеля за рукав.

– Не едем, а идем, – решительно сказал Алешка и зашагал в противоположную сторону.

– Куда?

– В тот подъезд. За жировкой. За квартирным счетом. Там адрес указан того, кто кошелек потерял. А за мороженое из своих, что на кино есть, вычтем.

Вовка с восхищением посмотрел на вдохновенное Алеш кино лицо и, ничего не сказав, подумал: «Нет, недаром мы выбрали Алешку своим капитаном».

ЖЕОДА

Еще в начале текущего столетия около дома смотрителя Бакальских рудников стояла странная сторожевая будка. Она представляла собой что-то вроде небольшой пещеры, но состояла из чистой железной руды – лимонита. Такие пещеры, называемые геологами жеодами, нередко встречаются в рудных пластах, но обычно небольшого размера. Л эта была размером 2,8 Х 2,2 Х 1,9 метра! Такой геологи еще не встречали.

Когда в 1937 году в Свердловске открылся Уральский геологический музей, то гигантскую жеоду перевезли сюда и установили во дворе Горного института. А лет через десять она нашла свое постоянное местожительство: ее установили на бетонном фундаменте у здания Геологического музея.

Фото Ф. Бабанкина

Волк

Г. ШУМИЛОВ

Рис. Г. Горюнова

Холодный, бледный свет луны заливал пустынную улицу, покрытую голубоватым искристым снегом. По укатанной санями дороге трусил волк с поросенком на спине. Поросенок верещал, отчаянно бился, старался вырваться из волчьих зубов, и серый то и дело сбивался с такта.

Заливисто лаяли собаки. Из домов с криком выскочили мужики, подростки, вооруженные палками, ружьями, и с улюлюканьем бросились вслед за разбойником, но тот упорно не желал расставаться со своей добычей.

Увидев, что путь отрезай, волк свернул с дороги на целину, увязнув в рыхлом глубоком снегу, бросил поросенка и крупными прыжками пустился через огород к лесу. Вслед раздался чей-то запоздалый выстрел. Промах.

Насмерть перепуганный поросенок выбрался из снега на дорогу и, юркнув в ближайший двор, штопором ввинтился в кучу свежего навоза, лежавшего у конюшни.

Прибежал и хозяин поросенка Степа Афанасьев. Он извлек поросенка из навоза, утащил в избу, промыл рваную рану теплой водой, замотал тряпицей и уложил на половики.

– Слушай, тятя, – выставляя голову с полатей, обратился Степа к отцу, – ведь дверь-то в конюшню я сам колом припирал, как же волк ее открыл?

– Очень просто, неглуп серый, лбом оттолкнул кол. Впредь осторожней будешь, замок повесишь.

На другой день Степа встал затемно, принес со двора расколотый чугунок, вооружился молотком и начал разламывать чугун на небольшие кусочки.

– На кого это ты, Степан, охотиться собираешься? – спросил отец.

– Пойду с берданкой в лес, может, разыщу этого бандита-волка. Как ты, тятя, а?

– Что же, сходи. Только не горячись да в дебри не забирайся.

Позавтракали горячей картошкой с солеными груздями и отправились каждый по своим делам: отец в сельсовет, а Степа, закинув за плечо берданку, отыскал на огороде волчий след и двинулся по нему скорым, накатистым шагом.

Вскоре мальчуган оказался среди крупных, запорошенных снегом елей. Иногда большие шапки снега срывались с чуть качающихся верхушек деревьев и, упав, издавали мягкий, приглушенный звук: пуф-пуф.

След петлял между деревьев, углубляясь все дальше в лес. Вот волк отдыхал у большой ели: обошел ее кругом и присел.

– Что же, и мы отдохнем, – решил Степа, воткнул в снег палки, снял шапку и отер со лба пот.

Через несколько минут он тронулся в путь, пересек небольшую поляну и очутился у овражка, густо заросшего черемушником. Здесь волчий след резко поворачивал вправо.

«Отчего это он шарахнулся», -› подумал Степа и стал внимательно оглядывать местность. Ничего особенного не заметно.

И вдруг ему показалось, что от снежного бугорка, едва видного в кустах на краю оврага, поднимается легкий парок. Степа подошел поближе.

«Точно пар. Уж не медведь ли залег. Только вроде место для берлоги неподходящее: кустарник».

Осторожно раздвигая кусты, он приблизился к самому бугорку. Отверстие было похоже на воронку.

– Берлога! – обрадовался Степа. – Надо звать охотников!

Чтобы не сконфузиться перед народом и окончательно убедиться в правильности своей догадки, он присел на корточки, наклонился к отверстию и вдруг почувствовал запах портянок.

«Медвежья берлога, а портянками пахнет, странно».

Раздумывая, Степа наклонился еще ниже. Его опахнуло самосадом.

«Что-то тут не так. Медведи самосад не курят».

Совсем озадаченный, Степа поднялся на ноги, посмотрел кругом, отошел подальше, постоял и решил спуститься в овраг. Медленно двигался он по отлогому склону, стараясь не задевать лыжами кустарников и не шуметь.

По дну оврага обогнул густые заросли и неожиданно очутился перед небольшой дверью-«западенкой», тайно упрятанной в скат оврага. Степа испугался, сорвал с плеча ружье и спрятался за черемуховый куст.

«Ясно, – рассуждал Степа, – в землянке живет недобрый человек. Всего можно ожидать. Нечего хорошему человеку прятаться в глухом лесу».

И, спрятавшись за кусты, Степа стал ждать. Погода была безветренная, но морозная. Холод постепенно пробрался под полушубок, начали мерзнуть ноги, а обитатель землянки не подавал никаких признаков жизни. Мальчуган озяб и хотел было уходить, но дверь-«за паленка» медленно растворилась. Показалась бородатая голова в белой заячьей шапке с

«Прошка-прохвост, – чуть было не вскрикнул Степа. – Но его же выслали из села месяца два тому назад! Как он тут оказался?»

Прошкой-прохвостом в селе прозвали Прокопия Таскаева, известного на всю округу кулака, первостатейного жулика, готового за деньги продать и родную мать. Он обдирал крестьян: за пуд заемной муки осенью брал три; в летний сезон держал по десятку батраков.

Прошка огляделся, вылез наружу, прикрыл дверь землянки и, повернувшись спиной к Степе, прошел немного, остановился и начал чесаться.

«Видно, давно в бане-то не мылся, бекасы заели», – отметил Степа.

Смешинка как бы успокоила его, помогла трезво оценить обстановку. Сообразив, что именно теперь, когда кулак отошел ог землянки, лучше всего застать его врасплох, Степа выскочил из-за куста, подбежал к двери землянки и, вскинув берданку, крикнул:

– Стой на месте!

Прошка, не оборачиваясь, побежал вдоль оврага. Снег был глубокий, и он проваливался, как тот волк, за которым ночью гнался Степа.

– Стой, застрелю! – еще раз предупредил мальчуган.

Кулак остановился и повернулся к нему лицом.

– Э-э! Да это Степша, – проговорил Прошка, еле переводя дух и вытирая варежкой потное лицо. – Я думал, бандит какой напал. Фу, ты, господи, напугал как! Что, зайчиков пострелять собрался? Заходи в землянку, обогреешься, чаек сварганим.

Ласковость Прошки обескуражила Степу, и он опустил было ружье, но, увидев, с какой ненавистью блеснули глаза у кулака, опомнился, прижал приклад берданки к плечу.

– Не шевелись! Стой на месте!

Но Прошка бросился к нему. Степа нажал курок. Грохот выстрела разнесся по лесу. Чугунная самодельная дробь с воем и свистом пролетела над головой кулака. Он упал в снег, обхватил обеими руками голову и завопил:

– Ой, убил, поганец, убил! Мальчуган быстро перезарядил ружье и крикнул:

– Вставай! Если опять кинешься, выстрелю прямо в голову. Пошли в милицию.

– Пусти в землянку за лыжами, – попросил Прошка, – а то, как я пойду по снегу.

– Ничего, без лыж обойдешься. По целине не побегаешь! Давай, иди!

Они вышли из оврага и по лыжне, проложенной Степой, направились в село.

Прошка некоторое время шел молча, а потом, обернувшись к мальчугану, спросил:

– Чем у тебя, Степка, ружье заряжено, почему оно так завывает?

– Такая пуля, под названием дум-дум, на крупного зверя. Попадет в него, разрывается внутри и все там перемешивает.

– Ври! Таких пуль не бывает. – Давай попробуем.

– Ладно. Моли бога, что не попался ты мне у землянки, я бы без этой «думы-думы» все твои внутренности наизнанку вывернул, – злобно сказал кулак.

– Шагай, не лайся!

Лес начал редеть, показалось село. Прошка решил выкинуть еще один номер: лег на снег и заявил, что дальше не пойдет.

Степу это несколько озадачило. Он хотел выстрелить, но раздумал, найдя Другой способ привести симулянта в чувство.

– Загорай, не жалко. А я побегаю по.. круг тебя, погреюсь.

Так продолжалось несколько минут. Мороз изрядно начал прохватывать Про-шку, он встал и молча двинулся дальше к селу.

В сумерках, когда они уже подходили к окраине села, их догнал мужчина на лошади, запряженной в ковровые санки.

Увидев необычную процессию, он придержал лошадь.

– Да это никак сын Михаила Федуловича Афанасьева? Степа? Какой это чудак арестанта тебе препоручил вести?

– Никакой. Я сам Прошку в лесу поймал.

Мужчина, оказавшийся председателем соседнего колхоза, присвистнул от удивления, остановил лошадь, подбежал к Прошке и посмотрел ему в лицо.

– Точно, он. Ну, и геройский ты парень, садись подвезу.

В сельсовете Степа коротко объяснил дежурному суть дела, сдал Прошку и отправился домой.

Только сейчас он почувствовал страшную усталость от всего пережитого в этот день.

На другой день, часов в восемь, прибежал Петька, сельсоветский рассылка, и сообщил, что Степку немедленно требуют в сельсовет.

По дороге Петька рассказал, что рано утром несколько лыжи и ко в-комсомольце в по следу сбегали к Прошкиной землянке и нашли в ней запас продуктов, двустволку и наган с запасными обоймами.

– Ничего себе волка ты подцепил, – заключил Петька.

В сельсовете собрались все активисты во главе с секретарем партячейки. Степа рассказал, как было дело. Он волновался и краснел, а когда кто-то под общий добродушный смех спросил, чем у него было заряжено ружье, сконфузился.

– А ты, Степан Михайлович, не тушуйся, – сказал секретарь партячейки, навеличивая мальчика, как большого. – Смелость города берет. Молодчина! Матерого ты волчища на чугунок забагрил. Этот куда свирепее твоего, поросячьего. Теперь понятно, кто у нас общественный сарай с машинами спалил, кто стрелял в председателя да панику на лесных дорогах наводил. Спасибо тебе, Степан, от лица партийной ячейки, от всех колхозников.

НЕВИДИМЫЕ ЛУЧИ

В. САМСОНОВ

Рис. М. Бурзалова

Радиолокация (радио – луч, локус – место) – это определение местонахождения предметов с помощью радио. Для этого используются наиболее короткие радиоволны длиной от нескольких метров до нескольких сантиметров. Эти волны излучаются специальными антеннами узкими пучками, подобными лучам прожектора. Вырабатывает их особое устройство – передатчик. Он излучает радиоволны не непрерывно, а очень короткими порциями. В промежутках между передачами приемник локатора принимает радиоволны, отраженные от цели. По ним оператор и определяет ее место нахождение.

Чтобы радиоволны заметно отражались от какого-либо предмета, их длина должна быть меньшей, чем размеры предмета. Чем короче волна. тем сильнее отражение. Поэтому для радиолокации применяют волны дли пой от нескольких метров до нескольких сантиметров.

Радиоволны локатора быстро доходят до самолета и возвращаются обратно к приемнику. Скорость их почти в миллион раз больше, чем скорость звука, – примерно 300 000 километров в секунду. Продолжительность отдельного импульса, излучаемого передатчиком, делается от половины миллионной доли до нескольких десятков миллионных долей секунды, микросекунды. Микросекунда – очень маленькая величина: в течение микросекунды реактивный самолет со скоростью 900 км в час успеет пролететь всего четверть миллиметра – расстояние, равное толщине трех бумажных листов.

У локаторов, обнаруживающих самолеты на расстоянии до 300 километров, время возвращения радиоэха достигает двух тысячных долей секунды. В таком локаторе импульсы должны посылаться не чате, чем 500 раз в секунду. Столь малые промежутки времени никакие секундомеры измерить не могут. Применяются специальные приборы с электрон но-лучевой трубкой.

На экранах локатора видны световые отметки импульсов электромагнитной энергии радиоволн, отраженных от различных объектов. По положению и характеру этих световых отметок можно определять расстояние и направления на цели в пространстве.

ИСТОРИЧЕСКИЙ ФАКТ

С запасом продовольствия, горючего

В то время и многие другие подводные пираты Гитлера успешно действовали, приводя в уныние англичан, которые теряли судов в три раза больше, чем могли строить.

Поэтому, когда где-то далеко-далеко послышался гул мотора и вахтенный доложил: «Справа за кормой самолет», – командир лодки оставался спокойным.

«Пройдет мимо, – подумал обер-лейтенант, – в такую темень легче иголку найти в сене, чем нас».

Но на всякий случай он отрывисто крикнул:

– Глушить дизели! Приготовиться к спуску!

Люки глухо стукнули, и лодка стала погружаться в воду. Но в следующую минуту ее тряхнуло с невероятной силой. Со скрежетом переломившись пополам, лодка пошла ко дну.

Лениво плескалось спокойное ночное море. Над ним еще некоторое время кружил двухмоторный гидросамолет. В кромешной темноте не было видно ни воды, ид неба, ни самолетов, лишь только мощный звук моторов висел в воздухе.

Но летчиков темнота не смущала. Самолет был «всевидящий». Под его фюзеляжем вращалась небольшая, величиной меньше спички антенна, излучая вниз и вперед импульсы электромагнитной энергии сверхвысоких колебаний в виде узкого луча, наподобие луча прожектора.

Если па пути невидимого луча встречался хотя бы маленький предмет, тотчас уже на небольшом светящемся зеленоватым светом экране перед штурманом самолета появлялась особая светлая отметка. Местоположение этой отметки было легко определить. Для этих всевидящих лучей не важно было, идет ли дождь или снег, день сейчас или ночь, зима или лето. Они отлично видели в любое время.

Это был локатор.

Впоследствии фашистские адмиралы вынуждены были признать, что радиолокатор превратил подводную лодку из охотника в дичь.

За одну неделю на базы не вернулось пять лодок. Небывалые потери! Гитлеровцы всполошились. А когда вскоре не вернулось и еще несколько подводных разбойников, началась настоящая паника. Они не знали причин гибели своих лучших лодок.

Был дан строжайший приказ: даже ночью без надобности не всплывать. Но и это мало помогло. Достаточно было выставить из воды перископ, как, словно по волшебству, появлялся самолет, и лодка уходила под воду навсегда.

Гитлеровцы выслали в море специальную экспедицию во главе с видными учеными для исследования причин загадочной гибели подводных лодок. На девятую ночь плавания и она была потоплена, и загадка по-прежнему оставалась неразгаданной.

Тогда немцы решили вообще не всплывать, даже для зарядки аккумуляторов. Подводные лодки оборудовались специальными вентиляционными трубами, по ним поступал свежий воздух и отводились выхлопные газы дизелей. Не помогло. Высылали в море плавучую подводную лабораторию, но а она была потоплена,

Так до конца войны немцы и не узнали, что причиной гибели большинства их подводных лодок были локаторы, работавшие на волнах длиной всего в 3 сантиметра.

НОВЫЕ СРЕДСТВА, НОВАЯ ХИТРОСТЬ

Одна воздушная операция во время войны готовилась у нас в большой тайне. Перед самым вылетом одной из бомбардировочных эскадрилий было приказано, вместо бомб, взять секретный груз оружия. Не дожидаясь остальных, эта эскадрилья пошла в указанный район.

А ночью во многих районах фашистской противовоздушной обороны была объявлена воздушная тревога. Многочисленные радио локаторных станции доносили тревожные вести: с разных сторон огромные массы вражеской авиации движутся к Рурскому бассейну, одному из военно-промышленных районов.

«С запада до тысячи самолетов сплошной армадой медленно двигаются на Рур», – поступило первое тревожнее донесение в подземный штаб гитлеровской противовоздушной обороны страны.

– Послать в воздух истребители западной группы! – последовала команда.

Не устели истребители западной зоны подняться в воздух, как с юга и юго-востока поступили еще более тревожные донесения: операторы радиолокационных станций сообщали, что и оттуда па Рур двигались десятки тысяч самолетов. На экранах локаторов было бесчисленное множество отраженных от самолетов импульсов.

– Поднять все истребители! Снять и с севера и отправить к Руру. Все до единого в воздух! Мы не можем допустить врага к Руру! – истерически кричал гитлеровский главнокомандующий противовоздушной обороной.

Доложили Гитлеру. Тот одобрил решение главнокомандующего и предупредил: за Рур отвечаете головой.

Прошел почти час. Горючее истребителей подходило к концу, их нужно было сажать. Но обнаруженные самолеты противника медленно крейсировали в тех же районах, где были замечены, и не летели на Рур.

Растерянность в гитлеровском штабе росла.

И вдруг с севера, откуда и не ждали, к Гамбургу приблизились незаметна подошедшие главные авиационные силы и нанесли один из самых сокрушительных за все время войны ударов. Благополучно отбомбившись, самолеты вернулись на свои базы.

Утром все выяснилось. На полях и в селениях Германии жители нашли множество бумажных лент, оклеенных алюминиевыми полосками. Была и обычная алюминиевая фольга (станиоль). Сброшенные на большой высоте, эти полосы долгое время висели в воздухе, радиоволны локаторов отражались от них и на экранах были сигналы такие, как от самолетов.

Так было применено средство борьбы с радиолокаторами – «пассивные помехи:». Это средство оказалось очень эффективным, локаторы тогда еще не имели никакой защиты от помех.

Перед радиолокацией сразу встала задача большой важности – как на экранах отличать свой самолет от вражеского? Радиоволны отражаются от любого самолета, и воспрепятствовать этому нельзя. Стали снабжать самолеты специальными маломощными вспомогательными радиолокационными передатчиками. Как только такой радиопередатчик воспринимал сигналы своего наземного локатора, он немедленно начинал излучать на строго определенной волне ответные сигналы, и на экране локатора рядом с отражен. ным сигналом появлялся второй опознавательный сигнал: «Я свой».

В мирное время радиолокация применяется очень широко. Локаторы непрерывно охраняют и контролируют сухопутные и морские границы. Они поддерживают воздушное сообщение в любых метеорологических условиях. Часто они приходят на выручку самолетам гражданского воздушного флота.

На стройке

Гравюра Г. Поребатова

В Свердловском ЗООПАРКЕ

1. – Здравствуйте! Я бурый Мишка…

2. Невесело пернатому разбойнику. Сиди и верти головой да вспоминай, как цыплят таскал!

3. Приятно вздремнуть под теплым летним солнышком. А спать лосиха умеет и стоя.

4. Какая вкусная живность напротив, в клетке! Но, увы, даже хитрость, общеизвестное лисье качество, не поможет ей достать

5. Маленький олененок еще ни разу в жизни не фотографировался, поэтому позирует он с особенным удовольствием.

Рис. В. Воловича

Фото М. Филатова

УЗХМ

Ал. МАГНИЦКИЙ

Рис. Э. Иодыниса

Учащиеся школы № 34 города Свердловска А. Деменев, Е. Зворская, Г. Колбин, А. Ошкородина, В. Старков пишут «Следопыту»: «Мы живем недалеко от одного из крупнейших заводов Свердловска – Уралхиммаша. Если про Уралмаш пишут много, то про Химмаш – почти ничего. А оттуда вывозят тоже очень большие машины, говорят, одна иногда занимает целый состав поезда. Что это за машины?»

Редакция «Уральского следопыта» публикует очерк редактора заводской многотиражной газеты Александра Магницкого. В нем – ответ ученикам школы № 34.

МАРКА "УЗХМ" – В АНТАРКТИКЕ

Представьте, что вы – в Антарктике, на борту флагманского судна китобойной флотилии «Слава». Промысел китов в самом разгаре. Ежедневно судна-китобойцы доставляют на плавучую базу флотилии до сорока – шестидесяти китов. За сезон – тысячи. Что же делать с ними? Конечно, нужно переработать. Для этого на головном судне установлены котлы. В них перетапливается и очищается от примесей жир, широко используемый при производстве многих питательных продуктов, даже мороженого. Чтобы добыть столько жира, сколько ежегодно привозит флотилия, нужно было бы забить 600 тысяч свиней средней упитанности или 2 миллиона баранов.

Жиротопенные котлы для китобойной флотилии «Слава» несут марку «УЗХМ». Их делает Уралхиммаш-завод. Котлы не так просты, как можно подумать. Они оснащены сложными механизмами жиро-отделения и перемешивания. Заводским конструкторам пришлось немало потрудиться, чтобы при внушительных размерах котлы имели как можно меньший вес, чтобы их механизмы работали бесперебойно и даже во время шторма.

МАШИНУ НЕ РАЗЪЕСТ КИСЛОТА

Теперь возьмем карту Советского Союза и найдем на ней Кольский полуостров, а в его центральной части – горное плато Хибины. За голы Советской власти этот прежде пустынный край преобразился. В глубине Хибинских гор обнаружены богатейшие месторождения апатита – минерала с богатым содержанием фосфора, идущего для приготовления сельскохозяйственных удобрений.

Среди скалистых вершин, возле озера Вудъявр, вырос новый город Кировск с апатитовыми рудниками и обогатительными фабриками.

Производство искусственных удобрений – одна из самых крупных отраслей пашей химической промышленности. Фосфористые удобрения обеспечивают богатые урожаи.

Последнее время как удобрение широко применяют кристаллическую фосфорную кислоту, она хорошо растворяется в почве. В ее изготовлении очень важна фильтрация. Для этого созданы барабанные вакуум-фильтры.

Если взять обыкновенную воронку с ватой и процеживать через нее насыщенный раствор, то накапливается осадок и приходится менять вату. Инженеры сумели достигнуть непрерывности фильтрации. Насыщенный раствор не наливается в фильтр. Наоборот, в ванну с раствором горизонтально ставят сетчатый непрерывно вращающийся барабан. Воздух разряжается, раствор просасывается через сетку, на ней остается осадок, который удаляется механическими ножами, и фильтрация идет непрерывно.

В производстве фосфорной кислоты обычные вакуум-фильтры не пригодны: растворы разъедают металл. Поэтому на металлические части вакуум-фильтра наращивают слой резины, обработанный особым способом. Химики получают с завода высокопроизводительную, стойкую к кислотам машину.

КОТЕЛ РАВЕН ЗРИТЕЛЬНОМУ ЗАЛУ

Урал – край богатейших лесов. В лесосеках гудят тракторы, взвизгивают электрические пилы. Ведется заготовка древесины для целлюлозно-бумажных комбинатов. Чтобы превратить дерево в бумагу, нужны сложные машины и аппараты. Основу бумаги – целлюлозное волокно – изготовляют из древесины так называемым кислотно-сульфатным способом.

Очищенная древесина измельчается машинами в щепу и с раствором бисульфата кальция варится в герметически закрытых сосудах при температуре +150 градусов и при давлении 5 – 8 атмосфер.

У варочных котлов емкость раньше была 100 – 150 кубических метров. Конструкторы Уралхиммашзавода создали варочный котел емкостью в 320 кубических метров. Это суживающийся вверху и внизу цилиндр диаметром в 6 метров и высотой с четырехэтажный дом. Такие котлы устанавливаются целыми батареями.

После варки целлюлозу промывают, чтобы отделить примеси. Промывочные резервуары еще больше, чем варочные котлы; емкость их доходит до 1600 кубических метров, это кубатура зрительного зала в клубе средней величины. Но при промывке целлюлозы вместе с водою уходит много частиц волокна, они засоряют реку, губят рыбу. На заводе устроили фильтр с волокнистым подслоем. Две такие машины улавливают за месяц из сточных вод столько целлюлозного волокна, сколько нужно для изготовления 150 тонн бумаги. И рыба в реке цела.

ХИМИЯ ШАГАЕТ ВПЕРЕД

На западном склоне Южного Урала, в Башкирии, много нефти. Нефть – это бензин, керосин, мазут, смазочные масла, красители, искусственный спирт. Из продуктов переработки нефти (газа этилена) вырабатывается синтетический материал – полиэтилен.

Сейчас, после майского пленума ЦК КПСС, вся страна занялась тем, чтобы ускорить развитие химической промышленности и особенно производство синтетических материалов и изделий из них для населения и нужд народного хозяйства.

В нынешнем году Уралхиммашзавод сделает агрегаты для получения полиэтилена. Под огромным давлением – до полутора тысяч атмосфер, при температуре свыше 200 градусов на таких агрегатах химики делают твердый, белый, почти прозрачный в тонких пленках полиэтилен. Он применяется для производства пластмасс.

У пластмасс высокая прочность и эластичность, устойчивость к температурам, малый удельный вес и простота переработки в изделии. Они вытесняют цветные металлы в производстве изоляции для кабельной продукции, из них делают высокопрочные кузова автомашин, корпуса легких судов и самолетов, подшипники, работающие без смазки. В строительстве пластмассы широко используются для производства облицовочных и отделочных плит, санитарных удобств, дверей, оконных рам. Изделия из пластических масс и искусственных волокон по своему внешнему виду и качеству превосходят изделия из натурального сырья. Из материалов на основе химических волокон делают теплые, очень легкие, изящные и прочные шубы и другие меховые изделия, немнущиеся ткани, красивое белье и трикотаж. Обувь из искусственной кожи получается лучше, чем из натуральной.

Оборудование для производства пластических масс, искусственного волокна и целлюлозы делается на Уралхиммашзаводе.

Уральский завод химического машиностроения специализируется на выпуске крупного химического оборудования, превращается в головной завод на Урале по выпуску аппаратуры высокого давления для получения полиэтилена, для заводов искусственного волокна.

САХАР, СОДА, КИСЛОТА

Теперь перенесемся на свекловичные плантации. Свекла содержит в себе 17 – 19 процентов сахара. Перерабатывают свеклу на сахар аппараты и машины, изготовляемые Уралхиммашзаводом. Особенно интересны ротационные диффузионные аппараты. Это цилиндрические вращающиеся барабаны длиной 30 метров, диаметром 5 метров, т. е. почти с двухэтажный восьмиквартирный дом. Внутри – сложная система перегородок и трубопроводов. В диффузорах из свекольной стружки непрерывно вымывается сахар. Полученный сок, нагретый до определенной температуры, обрабатывается известковым молоком, углекислым и сернистым газами для «удаления примесей. Несколько раз его фильтруют. Добытые сахарные сиропы увариваются в вакуумных аппаратах. На всех этих машинах имеется марка «УЗХМ».

В этой пятилетке производство сахара увеличивается, расширяются посевные площади сахарной свеклы на Кубани. Там строится 14 новых сахарных заводов. Оборудование для них поручено изготовить Уралхиммашзаводу.

На особом месте среди продуктов основной химии – сода и серная кислота. Мало отраслей промышленности, где они не применялись бы. Без соды не изготовишь ни стекла, ни мыла, ни бумаги. Серная кислота нужна для производства минеральных удобрений, искусственного шелка, очистки керосина.

Оборудование для содового и сернокислотного производства делается на Ур алхи м машз а воде: карбонизационные колонны, сушилки соды, механизмы выгрузки.

В карбонизационной колонне без доступа воздуха нагревается сырье. Это литая чугунная башня, составленная из отдельных секций, высота ее – с восьмиэтажный дом. В лаборатории для нагрева вещества без доступа воздуха пользуются пробиркой. Представляете пробирку с восьмиэтажный дом? А сушилка соды – трубчатый вращающийся 25-метровый металлический барабан!

НЕ ПОЭТИЧНО, НО УДИВИТЕЛЬНО

Вот еще одна интересная машина, выпускаемая заводом. Правда, машиной ее назвать неверно: в агрегате соединено 60 разных машин и аппаратов. Это агрегат для электролитического лужения жести. В нем скорость стальной ленты, которая покрывается оловом, – 100 метров в минуту. В Америке есть агрегат, где скорость ленты – 300 метров в минуту. А на Магнитогорском металлургическом комбинате скоро установят агрегат, где скорость ленты будет 450 метров в минуту. Его создали конструкторы Уралхиммашзавода.

У машин и аппаратов, создаваемых на Уралхиммашзаводе, названия непоэтические, на первый взгляд даже неинтересные. Например, автоклав. С его помощью в цветной металлургии под давлением выщелачиваются бокситы, вольфрамовые концентраты. Это замкнутые цилиндрические баки с люками, внутренними трубопроводами, с автоматической загрузкой и выгрузкой.

Автоклавы – удивительные агрегаты. В них – поэзия нашей растущей индустрии. В автоклаве панели из пенобетона затвердевают в сутки. Раньше обыкновенная сушка длилась 10 суток.

На заводе создается много различных абсорберов. Абсорбция – это поглощение вещества из раствора или газовой смеси какими-либо твердыми телами. В абсорберах очищаются газы от вредных примесей, или насыщаются газом жидкости, или разделяется газовая смесь на составные части. У абсорберов (по виду это цилиндрические башни) высота – сорок метров. Подсчитайте, сколько это этажей.

Металлургической промышленности Уралхиммашзавод поставляет купоросные установки. В травильных цехах поверхность металла очищается от окалины серной кислотой. В отработанных растворах много купороса. Если такой раствор сливать в пруд, в реку, погибает рыба, да и канализация быстро разрушается. А в купоросных установках, в отработанной травильной смеси железный купорос отделяется. Он или возвращается на производство, или идет на изготовление красок, химикатов для борьбы с сельскохозяйственными вредителями.

Уралхиммашзавод ежегодно выполняет до 300 самых различных заказов, почти по одному в день.

СТАЛЬНЫЕ ЮБКИ, РУША, ФАРТУКИ, КОСЫНКИ

В одном цехе завода изготавливаются гигантские юбки, рубашки, рукава, фартуки, косынки. Уралхиммашзавод – не швейная фабрика, но «закройщиков» здесь много. Это разметчики. Раскраивают опи металл, а названия деталей приняты по сходству с портняжными. Усеченные конуса нижней части некоторых аппаратов похожи на юбки. А рубашка – это наружный цилиндр, внутри которого установлен другой цилиндр, меньшего размера.

Рукава – это трубы, отходящие в разные стороны от цилиндра, для отвода газов или жидкостей. Косынки – металлические листы.

Корпуса машин и аппаратов изготовляются в основном из листовой стали. Листы на вальцах сгибают в кольца, называемые обечайками, соединяют электросваркой – получаются цилиндры. Основные электросварочные работы на заводе автоматизированы. Автоматы ежемесячно делают по несколько десятков тысяч километров шва. Это как бы швейные машины для металла.

НУЖНЫ ГРАМОТНЫЕ ЛЮДИ

На Уралхиммаше есть станки-карлики, есть великаны. На восьмиметровой планшайбе карусельного станка могут поместиться 50 человек; потребляемой его моторами электроэнергии достаточно, чтобы осветить несколько четырех- пятиэтажных домов. Для другого станка построена специальная комната, где постоянно поддерживается одна и та же температура, от этого зависит точность обработки изделий. Есть станки полностью автоматические. Рабочий только устанавливает инструмент и заготовку.

Чтобы управлять на таком заводе станком, нужно знать его, уметь читать чертежи, разбираться в марках металла. Редко рабочему приходится подолгу делать одну и ту же деталь. Да и станочное оборудование из года в год совершенствуется, становится сложнее. Малоподготовленному человеку здесь работать невозможно: требуются хорошие знания физики, механики, математики.

Уралхиммашзавод относится к тем предприятиям, которые создают другие заводы. Он еще сравнительно молод – ему нет и 20 лет, но с его появлением на Урале родилась новая отрасль промышленности – химическое машиностроение.

День и ночь не смолкает гул в заводских цехах. Тысячи людей непрерывно трудятся, сменяя друг друга. С погрузочных площадок ордена Трудового Красного Знамени Уральского завода химического машиностроения ежедневно уходят составы с новым оборудованием. Везут его на Дальний Восток, в Казахстан, в Белоруссию, в Крым, на Алтай, в Китай и в Болгарию, в Польшу и в Индию.

ПОД КОЛЕСАМИ ТАТРЫ ВЕРТИТСЯ МИР

В этом году исполнилось 11 лет с того дня, как два молодых чешских инженера Иржи Ганзелка и Мирослав Зигмунд отправились в свое первое кругосветное путешествие.

Еще до войны, в Высшем коммерческом училище, они мечтали о далеких странах, серьезно занимались языками, составляли итинерарии (описание или план пути), где подробно записывали состояние и проходимость дорог, важные географические данные, изучали метеорологические условия и социально-экономическое положение населения.

Но будущие путешественники занимались не только теорией. Они учились водить и ремонтировать автомашины, занимались фотографией и киносъемками, учились ориентироваться в незнакомой местности и усердно тренировались в кулинарии.

Все эти подготовительные работы были закончены юношами еще до окончания учебы, но, к сожалению, они не знали, будут ли вообще осуществлены их планы.

Наступил

После войны Ганзелка и Зигмунд окончили университет и познакомили со своим проектом путешествия декана факультета и некоторых преподавателей. Проект был одобрен. Тогда молодые инженеры отправились в дирекцию автомобильного завода «Татра»…

Предоставим слово им самим:

«Первые фразы, произнесенные в кабинете директора, мы никогда не забудем.

– Я не хочу вас обезнадеживать, но вы уже седьмые по счету, пришедшие к нам с предложением предоставить автомашину для рекламно-пропагандного путешествия за границу. Ваши предшественники были, правда, скромнее. Они были согласны даже на подержанную автомашину…

– Но мы предлагаем не мимолетную идею. Мы взяли с собой разработанный проект. Может быть, он приблизит и объяснит наше предложение.

На столе появилась толстая папка, в ней фотокопия карты мира, на которой зарисован маршрут предполагаемого путешествия. Далее – подробные сметы в кронах и в валютах отдельных стран по месту и по времени. Бланки путевого и технического дневника. Сотни страниц экономических материалов, подробные карты со всех концов мира, климатические анализы всех географических пунктов и времен, где мы должны были проезжать. И много разработанных тем по отдельным отраслям.

Царит тишина. На столе изредка шелестит бумага. Сердце у нас где-то в горле. Трое вокруг круглого стола несколько раз молча обменивались взглядами. Лица их стали серьезными.

– Это серьезное предложение. Вы добросовестно подготовились, r этом ваша сила. Мы верим вам, юноши!»

О том, как протекало путешествие, многим наверное, известно из книг «Африка грез и действительности», «Там за рекой – Аргентина» и «Через Кордильеры».

Теперь оба друга готовятся ко второй части своего кругосветного путешествия. На этот раз они хотят посетить 40 государств в Азии, Австралии и Европе.

Путь начинается в Праге, оттуда последует в Венгрию, Румынию, Болгарию. Затем из Европы перекинется в Азию: в Турцию, Сирию, Ливан, Ирак, Иран, Афганистан, Индию, Тибет, Бирму, Таи, Вьетнам, Лаос, Камбоджу, Малайю, Суматру, Яву, Борнео. Далее трасса следует в Австралию. Оттуда в Новую Зеландию, Новую Гвинею, Филиппины и Китай. Из Китая через Монголию, Корею – в Японию, которую путешественники хотят как следует исколесить. Обратно они поедут через СССР и Польшу в Прагу.

ВОТ ГДЕ ПРОЕДУТ ОНИ

Карта-схема

путешествия И. Ганзелки

и М. Зигмунда

Путь предстоит немалый. Поэтому путешествие рассчитано почти на пять лет. Весь этот маршрут будет совершен на двух особо подготовленных автомашинах «ТАТРА-805». Чтобы автомашины отличались одна от другой, их окрасили яркими полосами: одна из них окрашена синей полосой, а другая – красной. В пути между машинами связь будет поддерживаться при помощи радио.

Паши путешественники хотят на этот раз подробно осведомлять широкую общественность. Для этой цели у них приготовлено 200 км двухцветного и цветного фотоматериала, 25 км магнитофонных лент, 3 магнитофона, кинокамера.

В течение путешествия экспедиция будет готовить еженедельно для телевидения короткий фильм и несколько кадров для киножурнала. Для журнала «Кветы» тоже еженедельно нужно делать фоторепортаж на две страницы. Одновременно будет сниматься.звуковой репортаж для чехословацкого радиовещания и собираться материал для будущей книги.

Из этого перечня видно, что работы у четырех путешественников более, чем достаточно. К этому нужно еще прибавить ежедневную заботу об автомашинах и приборах, приготовлении пищи, установки палаток. Правда, в самих автомашинах находятся маленькие помещения с письменными принадлежностями и машинками, есть там магнитофоны, камеры, фотографические аппараты и даже небольшая фотолаборатория.

Теперь нам остается только выслушать инженеров Ганзелку и Зигмунда. Редакция журнала спросила:

– Сколькими языками вы владеете?

– Мы оба говорим на русском, немецком, французском, английском, испанском, итальянском; арабский язык забыли, так же как язык африканского племени су а гели, языки голландский и португальский. Два последних мы изучали, но не доучили. Когда-то мы пробовали изучать китайский и индонезийский. Карусель остальной работы не позволила нам завершить их изучение. Каждый из нас владеет пока шестью языками.

– Когда вы отправитесь в новое путешествие?

– Осенью этого года.

– Собираетесь ли вы совершить этот долгий путь без перерыва, или же у вас будет какая-нибудь пауза?

– Наше путешествие будет прервано один раз, а может быть, и несколько раз. Это всецело зависит от того, какое количество материала будет заснято па пленку.

– 'Какие у вас имеются планы после возвращения из путешествия?

– Обработка материалов для радио, телевидения, печати и собственной книги. Беседы с населением. Сотрудничество по обработке материалов в научных институтах Чехословацкой Академии наук.

Сокращенный перевод нз чешского журнала «Наука и техника молодежи» № 6/1958. Сделан специально для «Уральского следопыта» Яковенко Н. Б.

ВЫХОД НАЙДЕН…

В. ЕГОРЕНКОВ.

г. Нижний Тагил

ПЯТЬ БРАТЬЕВ

Легенда

Жили пять братьев

Когда-то на свете.

Была у них с детства

Гора на примете,

Очень высокая,

Очень крутая,

На солнце горела,

Как золотая.

Вершина ее

Волшебством обладала:

Кто к ней добирался -

Добром награждала.

И часто три брата

Мечтали ночами

Взойти на вершину

И стать богачами.

А пятый с четвертым

Мечтали о том,

Хорошим бы им

Овладеть ремеслом.

Однажды отправились

Братья в дорогу

Шли месяц, другой

По лесам и отрогам

И видят: вершина

Покрыта снегами,

Повита туманами

И облаками.

И первый сказал:

– Мне туда не взобраться.

А если залезу,

То можно сорваться.

– Мы силой не тянем.

Раздумал – вернись.

Но помни, мечты

У тебя не сбылись.

А мы на вершину

Взойдем вчетвером! -

И двинулись братья

Сквозь лес напролом.

Ветки упругие

Бьют ходоков,

Шипят на них змеи

Из прелых пеньков.

Второй вдруг попятился,

Братьям сказал:

– Я, братцы, отстану,

Я – очень устал.

– Мы силой не тянем.

Раздумал – вернись!

Но помни, мечты

У тебя не сбылись.

А мы не отступим,

До цели дойдем

И счастье свое

На вершине найдем.

Навстречу им бурные

Реки бегут,

Но братья упорно

К вершине идут.

Вдруг ветер поднялся.

Да сильный такой!

Брат третий сказал им:

– Вернусь я домой…

Не нашему брату

Бывать на вершине!

Судьбою приказано

Жить нам в низине.

– Мы силой не тянем.

Раздумал – вернись!

Да братьям трусливым

От нас поклонись!

А мы не отступим,

До цели дойдем,

И счастье свое

Цепляясь за острые

Камни руками,

С трудом опираясь

На выступ носами,

Упрямые братья

Уходят вперед,

А ветер бушует

И зверем ревет.

А гребень становится

Уже, острее…

К вершине бы только

Добраться скорее!

Отвесные стены

У облачных скал.

И пятому брату

Четвертый сказал:

– Взбирайся на плечи,

Чуть-чуть изловчись,

За гребень схватись

И туда подтянись!…

Взобрался тот брат,

Оглянулся назад,

Глядит:

У четвертого

Руки дрожат.

Вот-вот он сорвется,

В глазах зарябило.

Вниз тянет и тянет

Неведомой силой -

Вмиг пятый снял пояс

И крикнул: -

Держись!

И так на вершину

Они поднялись.

Стих ветер.

И ласково солнце взошло,

И все, что болело,

Тотчас прошло.

– Просите скорее,

Что хочется вам.

Дворцы я построю

И золота дам.

А, может, хотите

Мешки серебра? -

Раскатистым басом

Спросила гора.

– Дворцы не нужны нам,

И золото тоже,

Слыхали, бывают

Подарки дороже!…

– Я вам отказать,

Дорогие, не в силе.

Пусть будет по-вашему,

Вы заслужили.

И братья спокойно

Спустились с горы.

Счастливыми были

Они с той поры.

А счастье у них

Заключалося в том:

Чудесным один из них

Стал печником.

Коль сложит он печку -

Лет сто простоит.

И жарит,

И парит,

Нигде не дымит.

А пятому брату

Далося другое -

Из дерева мог

Смастерить он такое,

Что враз не поверишь,

Вот диво так диво!

Дом срубит – так срубит

Добротный, красивый.

Всем радостно было

От их ремесла.

И слава о братьях

Росла да росла.

Недаром молву

Сохраняет народ:

Кто смело прямою

Дорогой идет,

Кто труд свой на радость

Другому несет,

Тот в славе своей

Никогда не умрет.

Вл. САУНИН,

паяльщик Челябинского цинкового завода

Рассказы у костра

Продолжаем рассказы у костра. В этом номере с рассказами выступают свердловчане: поэт Лев Сорокин, студент юридического института Игорь Андреев и писатель-охотовед из города Ишима Михаил Лесной.

Рассказ ШЕСТОЙ

Еще гремели бои на Дальнем Востоке, еще только начинала залечивать свои раны молодая Республика Советов. Тяжелым ее положением, голодом, разрухой пытались воспользоваться враги, вспыхивали кулацкие восстания.

Кулачье и остатки белогвардейских банд захватили один из глубинных районов Южного Урала.

Туда послали небольшой отряд чекистов.

Командиру отряда, парню из железнодорожников, было всего двадцать лет, но он уже имел трехлетний стаж члена Коммунистической партии и прошел через многие бои гражданской войны. Звали его бойцы попросту Михаилом, но это «Михаил» звучало так же уважительно, как «товарищ командир».

Но тут Михаил увлекся. В стареньком броневичке, таком, что давно пора бы сдать в музей, далеко оторвался от своих и въехал с водителем в большое село.

Тишина… До самого центра – никого I Закрытые ставни, наглухо запертые ворота. Знаете эти старинные уральские дома и высокие ограды из толстенных бревен?

«Неужели кулачье оставило село? Неужели угнали всех жителей?» – подумал Михаил и полуоткрыл дверцу автомобиля, собираясь выглянуть наружу.

И в тот же момент опрокинулся старый дощатый забор. Из сарая выкатилась пушка. Дома, дворы, огороды ожили. Бандиты с винтовками и гранатами вырастали, словно из-под земли.

Засада!

Водитель резко повернул машину. Ее тряхнуло. Полуоткрытая дверца распахнулась, и командир на полном ходу вылетел из бронсвичка в толпу бандитов. Упади он – и его растоптали бы на месте, разорвали бы в клочья!

Но Михаил удержался на ногах.

– Гады! – закричал он, хватаясь за маузер и готовясь недешево отдать свою жизнь.

На миг бандиты замерли, опешили. Не мог же человек выскакивать из броневика на верную смерть, неспроста же он это сделал? К тому же броневик фыркнул и встал. Водитель дал пулеметную очередь. Бандиты пригнулись. Если бы их боялись, броневик умчался бы, подумали они.

Командир даже удивился: чего они медлят, не набрасываются, и тут он увидел испуганные глаза близстоящего кулака, его белые трясущиеся губы.

– Бросай оружие! Сдавайся! – закричал командир громче прежнего. Он уже не мог остановиться. – Я из отряда ВЧК! Село ваше окружено! Ми один ие уйдет! Бросай оружие! Или – смерть!

Словно подтверждая его ел or а, на окраине села раздались выстрелы: подошедшие чекисты разворачивались для боя. Бандиты зашевелились, кинулись к командиру и… начали бросать к его ногам оружие.

Кулацкие главари были тут же связаны и приведены к броневику, в заглохшем моторе которого с чертыханиями копался водитель.

Чекистский отряд входил в село.

Этот случай рассказал мне отец, участник гражданской войны, бывший чекист, ныне живой и здравствующий.

Рассказ СЕДЬМОЙ

Капитан милиции Николай Павлов, усталый, по довольный, возвращался домой. Был поздний час. Улицы обезлюдели

Дул резкий ветер. Мороз сковал снега вокруг, отшлифовал сугробы.

Николай поднял воротник шинели и ускорил шаг.

Тишину спящего города изредка пару-шали проезжавшие автомобили. Где-то невдалеке звенел трамвай.

И вдруг сухой треск выстрелов насторожил его. Первые два были глухими, судя по всему, пистолетными, потом звонко ударил автомат. Очередь, другая, третья… В темном небе вспыхнула красная ракета – сигнал нарушения границы.

«Неужели прошел? – подумал Николай. – Что ж, это бывает. Граница большая, тысячи километров, на каждый метр человека не поставишь… Но пограничники дело свое знают». И хотя он сам не был пограничником, ему, оперативному работнику уголовного розыска, часто случалось помогать им.

Послышался нарастающий рев мотора. На повороте показалась машина. Мчалась она быстро. Очень быстро.

«Наверное, с погранзаставы? – подумал Николай. – Но почему шофер не включит свет?»

Он побежал к шоссе, на ходу вытаскивая пистолет.

Машина стремительно приближалась.

– Стой! – крикнул капитан, выбегая на дорогу. Луч карманного фонарика, который направил он на машину, вырвал из темноты радиатор, номер и… в реве мотора утонул короткий его крик.

Николай не почувствовал боли. Он не сразу понял, что произошло, а, когда понял, сердце сжалось… Неужели конец? А как же эти?… Теперь он не сомневался, что «эти» были нарушителями границы.

Силы оставляли Николая. Он уже не чувствовал ни мороза, ни боли. Нечеловеческим усилием он раздвинул отяжелевшие веки, приподнялся на локтях, пополз к сугробу.

Пограничники нашли капитана в кювете. Он лежал без чувств. Переломленная рука с торчащей наружу костью застыла на сугробе, на котором четко выступали алые буквы и цифры «3II-79-80».

Враг был нащупан. Теперь ему не уйти.

Рассказ ВОСЬМОЙ

Раннее летнее утро… Мы с колхозным конюхом Трофимычем едем в город. По сторонам дороги тянется бор.

В

Около часу мы лакомились малиной. Вдруг слышим легкий скрип, глухой стук: кто-то возится у нашей телеги. Предчувствуя что-то неладное, мы стали тихо пробираться к дороге.

Подходим и видим из-за кустов: крупный черный медведь играет на дороге с колесом. Поднимет его, бросит. Пока колесо катится, зверь внимательно смотрит на него и, совсем как человек, покачивает головой.

Любуемся на это «представление», а самим жутко. За лошадей боимся: испугаются, убегут – тогда лови их. Что делать? Выйти на дорогу, прогнать шутника – страшно. Пугнуть его выстрелом – ружье па телеге. И Трофимыч нашел выход. Выждав, когда медведь угнал колесо подальше от повозки, старик подполз к телеге и, взяв ружье, старую шомполку, ахнул из нее, словно из пушки. Зверь моментально исчез в кустах.

Этого забавного медведя взрослые и ребята часто встречали потом в лесных малинниках. Всякий, рассказывая о нем, называл его не иначе, как Веселый. Так эта кличка и пристала к нему. Зверь не трогал людей. Его не боялись, и все же в конце концов с Веселым пришлось поссориться. Он повадился на один из колхозных участков, засеянных овсом. Придет, сядет на землю и, медленно передвигаясь, обхватывает лапами метелки, пригибает и обсасывает их. Зверь не пропускал ни одной ночи, уничтожал много овса.

Ставили колхозники на Веселого капкан, но каждый раз он менял место, и нельзя было угадать, где появится зверь.

Тогда решили подкараулить медведя. Сделали на дереве помост, посадили па него охотиика, который всю ночь ожидал «гостя». Но мишка проходил там, где сов-сем его не ждали: почуял Веселый, чем дело пахнет.

– Вспомнил я один способ. Отец покойный говаривал мне о нем, – сказал как-то раз Трофимыч в правлении. – Может, испробуем?

В тот же день вечером старик долго разговаривал с председателем один на один: горячился, жестикулировал, доказывал что-то. Оба почему-то смеялись. Затем Трофимыч пошел п сельпо и оттуда под полой понес домой какую-то вещь. На вопросы ребят, которые пытались выяснить, что раздобыл дед в сельмаге, сердито отвечал:

– Больно любопытные… Завтра узнаете!…

Рано утром меня разбудила мать:

– Вставай, Трофимыч медведя поймал!

Быстро одевшись, я побежал па овсяное поле. Там уже было много народу. Особенно ребят. На примятом овсе я увидел старого знакомого – Веселого. Он неподвижно лежал на боку. Лапы его были крепко связаны. Зверь сладко посапывал, изредка причмокивал.

– Ишь ты, как нализался! – сказал кто-то сочувственно. – Чмокает. Видно, во сне все еще горилку тянет…

– Водка до добра не доводит. Хоть зверя, хоть человека губит!…

Оказывается, Трофимыч напоил Веселого. Он врыл в землю ведро, края его намазал медом, любимым лакомством медведей, и палил в него водку, а сам стал наблюдать с дерева. На рассвете явился «гость». Почуяв мед, разыскал ведро и – забыл про овес. Опьянев, свалился и заснул. Трофимыч только связал его.

ФРИТЬОФ НАНСЕН на Урале

Знаменитый отважный исследователь Арктики, крупнейший норвежский ученый, человек большой души – Фритьоф Нансен был давним и верным другом нашей страны. Теперь уже мало кто помнит, что 55 лет назад, в 1913 году, он, совершая длительную поездку по России, побывал и на Урале.

Маршрут поездки Нансена по России был намечен большой: Норвегия – Владивосток и обратно. На судне «Коррект» в августе 1913 года Нансен и его спутники отплыли из порта Тромзе. Пройдя Карскими воротами, обогнули западное побережье полуострова Ямал и, добравшись до порта Диксон, отсюда на небольшом моторном судне «Омуль» поднялись по Енисею до Красноярска. Здесь пересели на поезд и железной дорогой проехали до Владивостока. Обратно на родину Нансен ехал поездом. И вот тогда-то, 24 октября (по новому стилю) 1913 гола, остановился на один день в Екатеринбурге (ныне Свердловске).

Вот как сам Ф. Нансен описал впоследствии в книге «В страну будущего» свое пребывание в городе:

«В Екатеринбург приехали утром и были встречены на вокзале городским головой, председателем местного отдела Географического общества [I], секретарем, членами и другими лицами.

[1 Ф. Нансен ошибочно назвал Уральское общество любителей естествознания отделением Географического общества.]

Прием был самый радушный, и угощали нас на все лады. Я побывал в музее и познакомился с геологией и минералогией этой сказочно богатой страны. Каких-каких только сокровищ не содержат се недра! Осматривали мы и ценные археологические, и этнографические, и орнитологические коллекции, представляющие большой интерес. Налюбовались также всевозможными изделиями и украшениями из уральских камней и осмотрели немножко самый город, очень красивый. Одно из наиболее замечательных зданий, по-моему, – дом-дворец, воздвигнутый богачом-золотопромышленником, вероятно, не знавшим, куда иначе девать деньги… Я прочел доклад о своем Енисейском путешествии. И здесь к новому морскому пути в Сибирь отнеслись с большим интересом, хотя для Екатеринбурга путь этот и не может иметь значения. По отношению ко мне было проявлено много любезности: мне поднесли почетный диплом и красивый подарок из уральских камней на память о местной промышленности. Закончился вечер тем, что нас отвезли в оперный театр, очень красивое здание, где мы прослушали первый акт оперы Чайковского «Пиковая дама». Поезд уходил в 8 часов 45 минут вечера, и, к сожалению, нам нельзя было дослушать эту интересную музыку».

Мне, работавшему тогда хранителем Музея УОЛЕ, выпало счастье не только близко видеть ученого, но и сопровождать его в поездках по городу и при осмотре музея.

Прямо со станции О. Нансен проехал в наш музей, который в то время являлся одним из крупнейших провинциальных музеев Россия, Ученый осматривал музей в течение 3 часов. Особенно его интересовал этнографический отдел, содержащий богатые коллекции по народностям Севера, Он все время делал записи в своей путевой книжке.

Большой интерес Нансена вызвала ненецкая лодка, привезенная писателем-путешественником К. Носиловым в конце 1880-х годов с Ямала. Нансен хотя и знал о существовании таких лодок, сделанных только из дерева, связанных без единого гвоздя, но не видел их и поэтому много лет искал случая увидеть и описать такую лодку. Он снял несколько фотографий лодки, сделал описание и обмеры ее.

После осмотра музея он проехался по городу, снял несколько видов его, в том числе и Харитонове кий дом, фотографию которого он

Хорошо помню я и доклад Ф. Нансена в нашем музее. Он был назначен на 6 часов, но докладчик прибыл минут за десять до начала и прошел в маленькую рабочую комнатку музея, рядом с залом. Здесь он выбрал из карт, которые я предложил ему, одну, наиболее подходящую для доклада, привел в определенный порядок диапозитивы снимков, сделанных в его путешествии.

Беседуя с Ф. Нансеном, я спросил его, как это они с Яльмаром Иогансеном могли решиться пересечь ледяные пустыни Арктики и направиться к Земле Франца-Иосифа. Он скромно ответил мне:

– Мы были молоды. Если бы я предполагал те трудности, которые нам пришлось переносить, то, конечно, не решился бы на такое пешее путешествие. Ведь это простая случайность, что мы остались живыми: мы постоянно были на краю гибели.

Из скромности он даже не намекнул, что в этом ему помогли его огромный опыт, глубокое научное знание Арктики, исключительная способность ориентироваться, натренированность и выносливость.

Доклад свой Ф. Нансен делал на немецком языке, говорил не торопясь. По мере изложения доклад переводился на русский язык. Ученый иллюстрировал свой доклад отличными снимками, перед глазами собравшихся прошли картины интересного путешествия. Большое количество фотографий было посвящено обитателям нашего побережья Ледовитого океана.

В заключение докладчик высказался за полную возможность навигации морским путем из Европы до Енисея в течение двух месяцев, а при применении самолетов-разведчиков и за значительно менее продолжительное время.

Говорил Нансен и об огромной будущности Сибирского края. Было приятно чувствовать его интерес и симпатии к нашей стране, к русскому народу, предвидения его огромного будущего.

Крупнейший мировой ученый Фритьоф Нансен стал также великим другом молодой Советской республики. Когда в голодный 1921 год ему не удалось убедить членов Лиги Наций помочь Советской республике, он сам организовал сбор средств и передал их на помощь голодающим. В 1922 году Нансен получил Нобелевскую премию мира и большую часть ее отдал на организацию двух сельскохозяйственных станций в России. Получив вскоре значительную денежную сумму за свои литературные труды, он использовал ее подобным же образом. Известка его огромная помощь по возвращению на родину военнопленных первой мировой войны.

Ф. Нансен (третий слева) v подъезда Екатеринбургского музея.

Проф. М. О. КЛЕР.

КОСТЯ-СЛЕДОПЫТ

С. КРУТЫХ

Рис. Ю. Лихачева

Вы читали в «Комсомольской правде», как ребята в Курганской области организовали отряд следопытов? В нашем дворе такой же отряд. Район нага окраинный, заводской, лес рядом, дома большие, квартир много, ребята – почти в каждой. И все они влюблены в Костю Порошина, ученика восьмого класса. Он неистощимый выдумщик, неутомимый заводила.

То ребята ищут по особым приметам спрятанный Костей в лесу мяч. То собирают разные коллекции. То прячутся по азимутам, играют в разведчиков и партизан. И валежник подбирают, чтоб чистота в лесу была, и жуков-короедов истребляют.

Недавно ребята пришли в лес, а возле асфальтового шоссе, на самом красивом месте, у поворота, прямо на зеленой траве – огромная куча мусора. Кто-то поленился увезти на свалку – выехал за город и вывалил прямо у дороги.

Возмутительное безобразие!

Сонечка – самый маленький следопыт – даже всплакнула:

– Вот! Костя говорит, бумажки не надо бросать. А тут… Столько мусора чем мы уберем, у нас же нет самосвала.

– Надо выяснить, кто? И заставим увезти обратно.

Костя сказал так решительно, что никто не усомнился, можно заставить или нельзя. Но как разыскать виновников? Это не белый гриб найти. Куча мусора есть куча мусора.

– Берите палки. Все равно найдем следы, – скомандовал Костя и начал ковырять кучу. – Давайте думать вслух. Вот видите, отбитая со стен известка. Значит, мусор оттуда, где ремонт делали. Верно?… Та-а к… Что же это за люди?

Ребята стали разгребать кучу палками, иша и рассуждая:

– Перышки старые! Вот сразу три! Значит, грамотные, пишут…

– Кругляшки бумажные. Ой, много! Это же конфетти. Праздник был у них, что ли?

– Нет, это из какого-то учреждения: бумаги подшивают – делают дырки… Вове!… И ленты от пишущей машинки!

Футлярчик от губной помады, значит, в этом учреждении женщины работают.

– Пуговица! – радостно воскликнула Сонечка. – Смотрите, какая большая красивая пуговица. Редкостная-редкостная! От женского пальто. Давайте встанем у гастронома и будем осматривать всех женщин. У кого такие пуговицы, пойдем за нею и все узнаем.

– Скомканные бумажки складывайте в сторону, – распорядился Костя. – Будем изучать их отдельно.

– Соска! От бутылочки! Соска! – еще радостнее закричала Сонечка. – Я знаю, это мусор из детских яслей. У них там недавно ремонт был, я сама видела, когда сестренку отводила. И пишущая машинка у них есть, и воспитательница одна губы красит.

Но Костя рассмотрел найденную соску и возразил:

– Она от клея. В канцеляриях так делают – надевают на бутылку с клеем, чтоб не усыхал.

– Ну, и что же? В яслях тоже есть канцелярия, – настаивала Сонечка.

Костя принялся изучать смятые листки копировальной бумаги. Они были уже негодными к употреблению, запылились в мусоре, и, глядя сквозь них на солнце, долго ничего разобрать не удавалось. Наконец на краях нескольких листков Костя прочитал конец одной строки – «…тдел» и конец другой – «…авода». И растерялся.

– Это какой-то отдел нашего завода, – озадаченно проговорил он.

А еще через несколько минут Костя развернул обрывок газеты, быстро спрятал в карман, покраснел до кончиков ушей и, схватив все раскопанное ребятами, побежал из лесу:

– Продолжайте! Я сейчас! Запыхавшийся, он пришел к своему отцу – начальнику жилищно-коммунального отдела завода. Быстро проскользнул в кабинет, застал его одного.

– Папа! Ваш ЖКО сваливает мусор прямо возле дороги в лесу. Отец рассердился. Жилищно-коммунальный отдел тратит столько сил и энергии на то, чтобы вокруг заводских домов была чистота, а сын его ни весть в чем обвиняет! Штукатурка? Да, ремонт был. Но ремонт идет во многих ломах, по всему городу, сейчас такая пора.

Костя разложил на столе все, что ребята иззлекли из кучи.

– Это не доказательство! – рассмеялся отец. – Ну, установили, что это из учреждения, молодцы! Но в городе сотни учреждений.

– А это? – Костя показал обрывок газеты. Над заголовком было написано синим карандашом: «Тов. Порошину».

– Так Порошиных много! На одном нашем заводе – человек восемь, и все выписывают

Костя не унимался:

– Большинство получает ее домой. На почте отмечают простым карандашом и – номер квартиры. А тут написано: «Тов.». Так пишут секретарши в учреждениях.

– Сейчас я ее позову, и ты убедишься, что наш ЖКО ни при чем.

Отец вышел из кабинета, долго не возвращался, затем привел секретаршу.

– Скажите, Варвара Петровна, этому молодому человеку, что вот тут на газете писали не вы.

Варвара Петровна глянула на стол, где лежали принесенные Костей всякие вещи, и обрадовалась:

– Моя пуговица!… Все магазины обошла, искала, сейчас нигде таких нет. Вот спасибо. Я ее здесь во время ремонта потеряла.

…Когда через полчаса Костя подъезжал на самосвале к ожидавшим его в лесу ребятам, шофер сказал:

. – Ну, и отец у тебя!… Такую нахлобучку мне дал! Хороший руководитель! Один раз в жизни я нарушил порядок – он сразу узнал. Вот следопыт так следопыт.

Из воспоминаний Чармиан Лондон

О моем муже

Джек Лондон – один из самых популярных в Советском Союзе иностранных писателей. Его произведения с большим интересом читают и юноши и взрослые. Джек Лондон прошел трудный и интересный жизненный путь от разносчика газет до вершин мировой литературной славы. На всех уклонах и извилинах этого пути Д. Лондоном руководили бодрая вера в жизнь, характерная для выходца из народа, жажда преодолеть все препятствия и опасности, тот жизнерадостный дух «приключения» и честной, открытой «игры», которыми насыщены его произведения. Он любимец всех следопытов.

Вскоре после смерти Д. Лондона, в 1916 году, жена писателя, сто друг и соучастник всех его произведений, Чармиан Лондон издала его биографию.

«Уральский следопыт» дает ряд отрывков из этой биографии, напечатанных в свое время в журнале «30 дней».

– Мне хочется познакомить тебя с этим замечательным мальчиком – Джеком Лондоном, – сказала мне как-то весной 1900 года моя тетка, с улыбкой в серьезных синих глазах. – Я хотела бы знать твое мнение о нем.

– Хорошо. – рассеянно ответила я. – Когда же?

– Он будет у меня завтра, хотя, пожалуй, слишком рано для тебя. По на днях мы должны встретиться с ним в музее. Я хочу сфотографировать его в алясских мехах для иллюстрации к моей статье. А потом я поведу вас завтракать.

– Вы поведете его завтракать? – возмущенно переспросила я.

– Дорогая, я знаю: у него нет ни одного лишнего цента. Итак, я угощаю вас обоих завтраком в половине первого. Не знаю, что ты о нем скажешь. – добавила она неуверенно, – он так нет похож на твоих знакомых.

Первое знакомство

На следующий день, возвращаясь домой, я столкнулась у входа с тетей, провожавшей какого-то странного гостя. Гость был в потертых велосипедных штанах, в шерстяной рубашке и неописуемом галстуке. В руке он держал старую кепку. Последовало быстрое знакомство в полутемной передней, освещенной сквозь цветные стекла лучами заходящего солнца. Затем явно смущенный юноша легко сбежал по ступенькам крыльца, надвинул кепи на густые каштановые кудри и умчался на велосипеде.

– Это и есть ваш хваленый Джек Лондон? Он не очень-то элегантен, – заметила я.

– Пожалуй, – согласилась тетя. – Но не надо забывать, что он талант, а для таланта костюм не имеет значения. И потом что, наверное, нет другого.

…Войдя в ресторан, я сразу увидала невысокую. темноволосую и синеглазую тетю и рядом с ней гоношу в мешковатом сером костюме, купленном в магазине готового платья и ослепительно новом. На молодом человеке были открытые туфли, узкий черный галстук и новое кепи.

Надо отметить, что это был первый и последний раз, когда нам довелось видеть Джека Лондона в жилете и крахмальном воротничке.

Первое, что мне бросилось в глаза и запомнилось на многие годы, это широко раскрытые, большие, прямые серые глаза, скромная, спокойная манера держаться и, главное, довольно большой, красивый рот с особыми, глубокими, загнутыми кверху углами. И на всем этом какой-то отпечаток чистоты, нетронутости, так странно противоречащий слухам о романтическом, пожалуй, даже сомнительном прошлом этого широкоплечего, двадцатичетырехлетнего юноши, члена опасной оклэндской шайки, пирата, бродяги, авантюриста, золотоискателя… не говоря уже о тюремном заключении, которому он был подвергнут. То, что он был деятельным членом социалистической рабочей партии, меня не пугало, хотя его социализм бмл более суров, более воинственен, чем тот, к которому я привыкла дома.

Не помню, о чем мы говорили за завтраком. Помню только, что он проявил интерес к моей работе, когда узнал, что я материально независима.

* * *

…Помню еще два вечера. Я играла па рояле. Потом показывала ему свою «берлогу». Он выказал живой интерес ко всем моим девичьим занятиям: музыке, рисованию, верховой езде и даже танцам.

– Я никогда в жизни не танцевал, – признался ои с сожалением, – никогда не имел времени на такие тонкости. Но я люблю смотреть, как танцуют.

В нем чувствовался острый голод к книгам и к музыке. Я вспоминаю, какими блестящими глазами смотрел он на полки моего книжного шкафа. Много лет спустя эта розовая комната фигурировала в качестве комнаты Дэд Мэзон в романе «День пламенеет»…

Детство Д. Лондона

«Знаете ли вы, какое у меня был» детство? Знаете, что однажды случалось со мной в школе Сан-Педро, когда мне было семь лет? Мясо! Я так изголодался по мясу, что однажды открыл корзинку одной девочки и украл кусочек мяса. Маленький кусочек, в два моих пальца. Я съел его, но больше я не крал. В те дни я, как Исайя, буквально готов был продать право первородства за миску супа, за кусок мяса. Боже мой! Когда другие мальчики от сытости швыряли куски мяса на землю, я готов был поднять их из грязи и съесть. Я не делал этого, но представьте себе развитие моего ума, моей души в таких материальных условиях. Этот инцидент с мясом характерен для всей моей жизни» (Из писем Д. Лондона).

«…Мне было восемь лет, когда я надел первую рубашку, купленную в магазине. Долг. В десять лет я уже продавал на улицах газеты. Каждый цент я отдавал семье и, отправляясь в школу, каждый раз стыдился своей шапки, башмаков, платья. Я вставал в три часа утра, чтобы идти за газетами, а затем – не домой, а в школу.

В 14 лет Джеку пришлось окончательно распроститься со свободой и поступить на постоянное место – на консервный завод в Оклэнле. Здесь царила самая неприкрытая, самая бессовестная эксплуатация детского труда. Мальчики и девочки часами простаивали у опасных машин, не имея возможности отвести от них глаз, чтобы не быть изувеченными. Я привожу цитату из его письма:

«…Работал на консервном заводе, чтобы заплатить за право учения… Я работал на этой фабрике не во время каникул, а круглый год… Заработок был ничтожный, но я работал столько часов, что выгонял иногда до пятидесяти долларов в месяц. Долг] Я отдавал каждый цент. Долг! Я работал в этом аду, простаивая у машин по тридцать шесть часов, а ведь я был ребенком. Я помню, как я пытался сберечь денег на покупку лодки – восемь долларов. Все лето я старался наскрести их. В конце концов, отказавшись от всех удовольствий, я накопил пять долларов. Но матери понадобились деньги, она пришла на завод к машине, у которой я работал, и попросила у меня денег. В ту ночь я готов был покончить с собой… Долг! Если бы я следовал вашему понятию о долге, я никогда не попал бы в высшую школу, никогда не попал бы в университет… никогда. Я остался бы рабочим».

Д. Лондон в 9-летнем возрасте, со своей любимой собакой.

…Он сделался устричным пиратом.

Следующий год был, по его собственному признанию, «годом отчаянного риска», когда он за неделю добывал больше денег, чем впоследствии, в первое время литературной деятельности, вырабатывал за целый год. Он жил полной жизнью, все время играя с опасностью, рискуя свободой и жизнью. Не было, кажется, такого преступления – исключая убийства и мошенничества, – в котором он не был бы повинен в возрасте от шестнадцати до двадцати лет. Он признавался впоследствии, что, если бы его судили по заслугам, он был бы приговорен на сотни лет.

«Несмотря на то, что в атом образе жизни было немало грязного и смешного, представьте себе, что он давал мне, шестнадцатилетнему юноше, охваченному жаждой приключений, насыщенному рассказами о пиратах, морских разбойниках, разграбленных городах, боевых схватках… Это была жизнь, суровая, обнаженная, дикая, свободная, единственная жизнь в этом роде, которая была мне доступна по моему рождению и положению. Больше того. Она заключала в себе обещание. Это быль только начало. От отмелей через Золотые Ворота лежал путь к простору приключений во воем мире, где сражаются не за старую рубашку или украденное судно, но ради высоких целей с романтическим исходом».

Матрос «Софи Сэзерлэнд»

12 января 1893 года он поступил

матросом на трехмачтовую шхуну «Софи Сэзерлэнд» отправлявшуюся к японским берегам и в Берингово море за котиковыми шкурками. На шхуне большинство, экипажа состояло из шведов.

«Эти суровые скандинавские моряки прошли суровую школу. Мальчиками они прислуживали матросам; став матросами, они желали, чтобы им прислуживали мальчики. Я был мальчик… Я никогда не бывал в открытом море, несмотря на то, что был хорошим матросом и знал свое дело… Я подписал условие как равный и должен был держать себя как равный или обречь себя на восемь месяцев адских мучений. На это равенство они и сердились. По какому праву н равен им? Я не' заслужил этой высокой чести. Я Be перенес тех мучений, которые перенесли они, когда были забитыми мальчиками, запуганными юнгами. Хуже того, я был пресноводный моряк, совершающий свое первое морское плавание.

И вот по несправедливости судьбы в корабельные реестры я вписан как равный…

Мой метод был продуман, прост и решителен. Прежде всего, я решил, что, как бы сурова и опасна ни была моя работа, я буду исполнять ее так, чтобы ее не приходилось никому переделывать… Я выходил на вахту первым и уходил последним… Я делал больше, чем приходилось на мою долю».

Но больше всего помогли Джеку его явно выраженное отвращение к малейшему покровительству, любовь к независимости и готовность в любую минуту постоять за себя. «Я производил впечатление дикой кошки, всегда готовой в бон».

Теперь ко всем его прежним занятиям прибавилось еще публичное чтение. Оп выступал в различных клубах и союзах, читал отрывки из своих произведений: «Люди бездны», «Зов предков». Читал об Японии, читал «Борьбу классов» и «Скэба» – две статьи, которые вошли в сборник «Война классов».

Среди писем, относящихся к этой эпохе, я нашла маленькую записку, в которой Джек излагает клубу Рэскина свою социалистическую позицию. Вот она – эта записка:

«Я социалист прежде всего потому, что рожден пролетарием, и очень быстро открыл, что социализм – единственный выход для пролетариата. Во-вторых, перестав быть пролетарием и превратившись в паразита (художника-паразита, если пы ничего не имеете против этого выражения), и открыл, что социализм – единственный выход для искусства и для художникам.

Д.Лондон – социалист

В январе 1905 года Джек получил приглашение от президента Калифорнийского университета прочесть лекцию студентам Гармоновской гимназии. Выбор темы предоставлялся. Джеку. Надо думать, что, «ели бы президент мог угадать, какую тему изберет Джек, и как он будет читать, и какой шум это вызовет в газетах, он ни за что не пригласил бы Джека Лондона.

Джек начал свою лекцию следующими словами:

«Недавно я получил письмо. Оно было от одного человека из Аризоны. Оно начиналось словами: «Дорогой товарищ» – и кончалось. «Ваш во имя революции». Я ответил на это письмо, и мое письмо тоже начиналось словами: «Дорогой товарищ» – и кончалось словами: «Во имя революции».

Дальше шло самое пламенное обвинение существующего строя. Лекция заканчивалась вызовом: «Революция пришла. Останови ее, кто может!»

Эти слова были встречены взрывом аплодисментов. Его лекция заслужила ему славу отчаянного анархиста. Буржуазные газеты обрушились на Джека и на президента, пригласившего в университет такого яростного социалиста. На это президент ответил следующим образом:

«Нам нужен человек, а не тема. Я считаю, что для студентов крайне ценно видеть и слышать людей, доблестно работающих в самых разных областях. Я представляю их студентам, но никогда не назначаю темы. Джек Лондон – бывший студент университета, человек, стяжавший заслуженную славу на литературном поприще. Разве

Против Джека поднялась настоящая травля: его называли опасным социалистом, третьесортным писателем для «Воскресных приложений», описывающим подонки общества, человеком, не признающим святости домашнего очага, анархистом, выступающим в ярко-красных фланелевых рубашках. Замечу кстати, что Джек неизменно при всех своих выступлениях был одет в черный пиджак и мягкую белую рубашку с мягким же свободным галстуком. Но почему-то насчет его костюма всегда циркулировали самые нелепые слухи, и даже социалисты Лос-Анжелоса, где Джек читал лекцию на тему:. «Революция», помещая его фотографию, сочли нужным пририсовать к ней. крахмальную сорочку и воротник…

Человеческий идеал Д. Лондона

«Рассказать вам мечту моего юно-ества и возмужалости? Мечту, которую я опрометчиво считал погибшей, не имеющей никаких шансов на осуществление? Рассказать? Я не знаю сейчас, чем была моя любовь прежде, сколько в ней было дурного и сколько хорошего, но я знаю, знал и всегда буду знать одно – что всегда вслед за ней было нечто высшее, что-то такое, что представлялось моему воображению громадным, сверкающим светом и что заставляло женскую любовь бледнеть и блекнуть, о, так жалобно бледнеть и блекнуть!…

Потому что я мечтал о великом друге-мужчине. Я. который был товарищем многих мужчин, и хорошим товарищем, никогда, кажется, не имел товарищей в глубоком значении этого слова и никогда не бывал тем товарищем, которым мог бы быть… Всегда бывало так, что не хватало то одного, то другого, и в общем оказывалось, что не хватало всего. И вдруг однажды я, как Омар, «взглянул ясными глазами – и засмеялся и перестал искать». Ведь было очевидно, что это невозможно. Я не мог надеяться на то, что найду ту дружбу, ту близость и понимание, при которых я и другой могли бы слиться и стать едиными в понимании и симпатии к Любви и к Жизни.

Д. Лондон за работой (1913 г.).

Как объяснить, что я под этим понимаю? Этот человек должен был настолько слиться со мной, чтобы между нами никогда не могло быть непонимания. Он должен был любить плоть и любить дух, уважая н любя каждое и каждому отдавая должное. В нем должны были совмещаться и реальность и фантазия. Он должен был быть практичным, поскольку дело идет о механике жизни, и фантастичным, полным воображения, сентиментальным, когда это касается трепета жизни. Он должен был быть деликатен, нежен, отважен, чувствителен душой и безбоязнен телом, не отступать перед страданиями. Он должен был быть озаренным сиянием приключения. Он должен был не бояться злобы и грубости жизни, знать эту злобу и эту грубость. Представляете вы себе, дорогая, человека, которого я пытаюсь изобразить? Цельного человека, который мог бы плакать над музыкальной мелодией или стихом и который мог бы сражаться со свирепостью жизни, сражаться то добродушно, то как враг, смотря по обстоятельствам… человека, который мог бы од непременно жить и в мире фантазии, и в мире фактов, который знал бы бренность и слабость жизни и смотрел бы на них открытыми, безбоязненными глазами… человека, в котором не было бы ни узости, ни мелочности, который мог бы, пожалуй, много грешить, но и много прощать.

Я расточаюсь в словах, пытаясь выразить в две-три минуты на клочке бумаги то, о чем я мечтал годы и годы» (Из писем Д. Лондона).

Женитьба

Маниунги (слуга) приступил к укладке, и скоро Джек уехал, захва-ив с собой мой подарок – золотые часы с моим портретом на внутренней стороне крышки и превосходную миниатюру своих двух маленьких дочек от первой жены. Скоро после его отъезда и я приступила к укладке своего немудреного приданого и отправилась гостить к друзьям в Ньютон. 18 ноября' я получила телеграмму, в которой Джек просил меня приехать на следующий день в Чикаго, где он будет проездом в Висконсин. Я прибыла в Чикаго на следующий же вечер с опозданием на три часа и встретила на платформе усталого, но терпеливого жениха, имевшего в своем кармане разрешение на венчание. В моем. кармане лежало обручальное кольцо моей матери. На углу ждали два кэба. В одном из них сидел сильно заинтересованный Маниунги, никогда еще не присутствовавший на американской свадьбе. Мы расписались у нотариуса и отправились в старый отель Виктория, где Джек вписал имя миссис Лондон между своим именем и Маниунги, записанными накануне. В это время я незаметно, по другим ходам, проскользнула в нашу комнату.

Никто, близко стоявший к «самому знаменитому писателю Америки», не мог избежать большей или меньшей известности. Не успел Джек взять ключ от комнаты, как на него уже напали три репортера. Они еще ничего не знали о его женитьбе и пока что интересовались только деталями турнэ. По четвертый заметил мое имя, вписанное в книгу. Чернила еще не успели просохнуть. Он присоединился к остальным. Джеку под каким-то предлогом все же удалось удрать и запереться в номере. Но не прошло и трех минут, как все четверо оказались у наших дверей, умоляя об интервью. К ним постепенно начало прибывать подкрепление, и в те немногие часы, что мы провели в гостинице, нас беспрерывно осаждали телефонными звонками, телеграммами, записками, подсовываемыми под двери. Но Джек, решивший свято сдержать обещание, данное «Экзаминеру», – сообщить им первым о всех изменениях в своем семейном положении, был глух ко всем мольбам. И только один призыв чуть было не поколебал его решимости. Этот призыв был подсунут под дверь в виде записочки и сопровожден умоляющим шепотом в замочную скважину:

– Выходите же с вашими новостями, старина! Будьте милосердны! Нам надо добыть их. Ведь вы сами журналист. Вы понимаете. Выходите и выручите нас.

Но репортеры отомстили. Во вторник утром, возвращаясь из Висконсина в Чикаго, мы, к ужасу своему, увидели, что по всему вагону расклеены фотографии Джека и моя с широковещательными надписями о том, что наш брак недействителен.

Некоторые газеты действительно пытались затеять путаницу с законами о разводе и о женитьбе в Висконсине и в Калифорнии. Газета «Чикаго Америкэн» на следующий же день поместила опровержение этих злостных сплетен, во вес же мы в течение месяца не могли прочесть ни одной газеты, не натолкнувшись на какую-нибудь заметку о «знаменитом писателе» и «его женитьбе». На все нападки Джек в разговорах с журналистами отвечал одно и то же:

– Если моя женитьба

Однажды Джек прибежал ко мне, размахивая газетой.

– Теперь попалась, друг-женщина! – кричал он. – После этого ты никогда уже не посмеешь взглянуть мне в глаза.

И он прочел мне статейку, в которой говорилось, что «Джек Лондон женился на безобразной девушке из Калифорнии, настолько безобразной, что дети на улицах Ньютона при виде ее с воплями бегут к матерям.

– Ты думаешь, что я это выдумал? Да? – догадался Джек по выражению моего лица. – Погляди-ка сюда!

Но мне скоро удалось отомстить Джеку. Я первая нашла заметку о том, что «у Джека Лондона двухсторонняя асимметрия лица».

Джек был возмущен:

– Но я вовсе не двухсторонне асимметричен, я даже не знаю, что такое двухсторонняя асимметрия. Взгляни на меня, – тут он хватался за зеркало, – у меня абсолютно прямые черты!…

Последний день

Однажды утром, открыв глаза, я увидела, что около меня стоит Элиза, а за вей Секннэ.

– Что случилось? – закричала я, зная, что только крайность могла заставить ее разбудить меня.

– Секинэ не мог добудиться Джека.

Еще с порога комнаты я услышала его тяжелое прерывистое дыхание. Джек лежал на боку, без сознания, обнаруживая симптоме сильного отравления: красное вздутое лицо, инертное тело, тяжелое, затрудненное дыхание. Я кинулась к полке с медицинскими книгами, ища «Первую помощь». С помощью крепкого кофе нам удалось к приезду доктора вызвать нечто вроде реакции.

Один из докторов остался с нами на всю ночь, и мы все вместе боролись за жизнь Джека.

В конце концов я убедилась, что, чем больше мы прилагали усилий к тому, чтобы воскресить его, тем упорнее он сопротивлялся нам. Я внутренне отказалась от борьбы и надежды.

Джека перенесли на террасу, где он провел столько счастливых часов.

Его дыхание, которое несколько было улучшилось и подало нам новые надежды, перешло в тяжелый хрип. Промежутки между вздохами становились все длиннее…

Раза два в этом (1910) году Джек, говоря о своей возможной смерти, сказал нам: «…Положите мои останки на маленьком холме, а сверху навалите красную глыбу от развалин Дома Волка. Не надо много народу. Позовите Георга».

26 ноября мы зарыли урну с останками Джека на маленьком холме и сверху навалили красный камень. Не было ни пышности, ни речей. Никто не сказал ни слова. Никто не призывал богов. Мужчины молча, с обнаженными головами стояли между деревьями.

Маленький холмик Джека, поющий вместе с птицами, звучащий вместе с ветром, качающим вершины деревьев, призывал лишь к созерцанию и тихой грусти.

Следопыты Урала

НЕУТОМИМЫЙ КРАЕВЕД

Кто на уральцев, любящих свой край, изучающих и осваивающих его, не слышал имени Владимира Павловича Бирюкова! Неутомимый краевед, археолог и фольклорист, географ и историк, педагог и собиратель, он известен и далеко за пределами Урала – его фольклорные сборники упоминаются во всех крупных трудах по русскому народному творчеству, он считается одним из крупнейших знатоков Урала.

22 июля Владимиру Павловичу исполнилось 70 лет. Он по-прежнему неутомим и бодр, юношески подвижен и энергичен. Закинув рюкзак за плечи с завидной легкостью, снова и снова шагает старый уральский следопыт по исхоженным не раз дорогам и тропкам Урала. По сей день он участвует в археологических раскопках, исследовательских походах, записывает песни и сказки старого и нового Урала, водит экскурсии студентов, неустанно пополняет свою картотеку уральских говоров (в ней около 40 000 карточек), собирает редкие книги об Урале для своей библиотеки, исключительной по полноте и ценности, насчитывающей свыше тридцати тысяч томов. Эта библиотека давно уже предназначена в безвозмездный дар землякам собирателя – уральским краеведам.

Владимир Павлович – человек больших и разнообразных знаний. Когда-то он закончил ветеринарный институт, по этого ему показалось мало, и он закончил еще один – археологический (и притом с золотой медалью). Ио и после этого он всю жизнь учился и продолжает учиться сейчас. Скромный домик Бирюкова на недалекой от берега Исети улице

Пионерской в городе Шадринске знает и старый и малый. Ежедневно почтальон приносит сюда кипу писем и бандеролей. Владимир Павлович консультирует присланные диссертации, дает справки по малоизвестным вопросам, касающимся Урала, подбирает материалы сельскому учителю-лектору по истории и географии его района, правит корректуру своей очередной книги, помогает советом юному краеведу, собирающемуся идти в поход, и т. д.

И все это Владимир Павлович (он давно на пенсии) делает из любви к своему краю, к своему народу, потому что иначе жить он не может.

«Уральский следопыт» желает В. П. Бирюкову еще многих лет жизни, такой же неугомонной к многогранной, такой же полезной народу.

КАКТУС ЦВЕТЕТ ЕЖЕГОДНО

Существует мнение, что кактусы цветут в пятнадцать лет один раз. Но это далеко не так.

На фотоснимке: кактус, посаженный десять лет тому назад в Уральском геологическом музее. С шестилетнего возраста он цветет ежегодно. В первые годы расцветало по одному – но два бутона, затем по пять-шесть. Сейчас распускаются двенадцать.

Самое продолжительное цветение кактуса – десять-двенадцать часов в жаркую погоду и два-три дня в прохладное время. Лепестки цветов светло-кремового цвета, испускают тонкий аромат.

Ф. БАБАНКИН.

Фото автора.

Следопыты СООБЩАЮТ

КИТ НА УРАЛЕ

Если вам когда-нибудь придется побывать в краеведческом музее города Салехарда, на Северном Урале, то не забудьте посмотреть интересный экспонат – «усы» кита, который был найден… на Урале.

Всем хорошо известно, что каждый год китобойные флотилии «Слава» и «Алеут» успешно ведут промысел китов. Флотилия «Слава» добывает этих удивительных животных в водах южного полушария, «Алеут» – в дальневосточных морях (Охотском, Беринговом и Чукотском).

Но киты плавают не только в водах Антарктики и Дальнего Востока. Летом они встречаются, правда, в небольшом количестве, в свободных ото льда участках Северного Ледовитого океана и омывающих север нашей страны Баренцевом, Карском и Восточно-Сибирском морях.

Киты – самые крупные животные на земле. Вес синего кита (блювала) достигает 120 тонн, а длина его равна 33 метрам.

Сила такого кита равна 1700 лошадиным силам. Загарпуненный, он тащит назад судно водоизмещением в 350 тонн со скоростью 14 километров в час, при работе машины полным ходом.

Насколько сильны киты в открытом море, настолько беспомощными они оказываются

Такие случаи нередки.

Сотруднику лаборатории зоологии Свердловского института биологии УФАНа В. Г. Олепеву и аспиранту К. И. Кореину во время экспедиционных работ приходилось часто встречать части скелетов китов на морском побережье.

Но это все-таки берег моря, а известны случаи, когда киты заплывали в устья и губы рек. На севере Урала в 1932 году был такой случай. На берегу северной части Обской губы, между факториями Тимбей и Се-Яха, коренными жителями тундры – ненцами – был найден мертвый кит. Точных сведений о его размерах, форме, по которым можно было бы хоть приблизительно установить вид кита, получить не удалось.

Труп кита был сильно обглодан песцами. Ненцы-охотники обратили на это внимание и стали жир и мясо кита употреблять в качестве приманки для песцовых пастей (деревянных ловушек) и капканов. По их словам, китовый жир и мясо являются лучшей приманкой. Охотники использовали ее несколько лет подряд.

В Салехардском краеведческом музее хранятся роговые пластинки – «усы» этого кита.

Л. Добринский,

научный сотрудник УФАНа,

г. Салехард.

КРУПНЫЕ БЛОКИ

Г. ЧЕРКАСОВ

В столице нашей Родины есть не очень известная улица – 5-я Ямская-Тверская. На ней, окруженное зеленью, стоит простое по архитектуре пятиэтажное здание с балконами. С противоположной стороны отчетливо видно, что его стены сложены из светло-серых прямоугольных брусков, раз в десять толще кирпича. Такое же по строению здание, только восьмиэтажное и без балконов, можно найти на другой московской улице – Большой Полянке. Сколько ни всматривайся в них, не найдешь, пожалуй, в их внешнем виде ничего выдающегося: здания как здания. На самом же деле оба они особенные, достойные того, чтобы о них писали. Это первые в нашей стране крупноблочные жилые дома и первые в мире многоэтажные лома из крупных блоков. Оба они были сооружены около 30 лет тому назад, когда было положено начало одному из замечательных дел.

Однако чем же оно замечательно?

В ДЕСЯТЬ РАЗ БЫСТРЕЕ

В августе прошлого года одному из моих знакомых пообещали квартиру в большом, новом доме, у которого появился только еще первый этаж. Мой знакомый имел очень смутное понятие о каких-то там передовых методах домостроения, но зато слыл дальновидным и заботливым хозяином. И вот, живя с семьей в стареньком деревянном домике, он решил не обманываться насчет скорого получения квартиры и подойти к делу трезво. Он закупил на всю зиму дров, выписал стройматериалы, начал ремонт своей избушки и… получил обещанную квартиру: на его «беду» новый, дом строился из крупных блоков. Целый месяц потом знакомый торговал дровами, тесом, кирпичом и полуразобранным домиком.

Но в чем же секрет быстроты нового вида строительства?

Все дело, оказывается, в большой величине блоков. Допустим, что мы шьем пиджак из мелких лоскутков материи; на это уйдет много труда и времени. Но если шить такой же пиджак из крупных кусков ткани, то он будет готов гораздо быстрее, и хлопот с ним будет меньше. Точно так же и при сооружении домов. Скажем, составили мы боковыми гранями друг к другу блоков двадцать высотою в пол-этажа, и вот уже полэтажа солидного дома у нас готово. А кирпичей для этого надо уложить несколько сотен. Даже мелкий блок в восемь кирпичей требует для своей установки несравненно меньше времени, чем по отдельности те восемь кирпичей, из которых он составлен. Подсчитано, что этаж длиною в 30 метров из крупных блоков можно возвести в 8 – 10 раз быстрее, чем из кирпичей; конечно, при одинаковом количестве рабочих. Если при кладке фундамента и стен из кирпича четырехэтажное здание вырастает в лучшем случае за год, то с применением крупных блоков оно будет готово за 3 – 4 месяца. И такие результаты не исключение, не рекорд, а повсеместное явление: так строят теперь в Москве и Новосибирске, Ленинграде и Жданове, Киеве и Череповце. Так строят и во многих городах Урала: в Магнитогорске, Березниках, Первоуральске и других.

ЧУДЕСНЫЙ БЛОК

Едва ли кто не знает, что такое кирпич и что из него можно делать. Мало, наверное, найдется на свете людей, которые хоть раз в жизни не держали бы его в руках. Известность не удивительная: ведь кирпичом люди пользуются уже многие сотни лет. А вот что такое крупный блок, знают, вероятно, далеко не все. И это тоже не удивительно, так как он появился на свет всего лишь в конце прошлого века, а свое современное имя получил и совсем недавно – лет 30 тому назад.

Само слово «блок» иностранного происхождения и означает «союз», «объединение». Так строители стали называть укрупненные детали для сооружения стен и фундаментов.

Блок – это как бы увеличенный кирпич. Размеры его могут быть самые различные. Есть блоки высотой в 20 см, а есть и почти в целый этаж. Некоторые из них так велики, что на их верхней поверхности свободно умещается легковой автомобиль. Такие блоки идут на фундаменты, особенно в промышленном строительстве. Они и весят очень много (7 – 8 тонн), так что грузовик средней мощности нередко может увезти за рейс только один из них. Очень важно как-то облегчить такие громадины; для этого внутри них без ущерба для прочности делают пустоты.

Изготовляются блоки не из обожженной глины, как кирпич, а из более прочных материалов, чаще всего из различных сортов бетона. Когда-то, в первые годы их применения, блоки делали прямо на строительной площадке, вручную, в деревянных формах. Это требовало много труда и времени, обходилось дорого и захламляло стройку. Теперь блоки изготовляются на специальных заводах и в цехах. Затем их доставляют на строительную площадку и там из них сооружают фундамент или стены нового дома.

ГДЕ ЖЕ РАБОЧИЕ?

Весной нынешнего года мае пришлось побывать в соцгороде Первоуральском Новотрубного завода Свердловской области, где из крупных блоков сооружался целый квартал четырехэтажных жилых домов. У одного дома как раз заканчивалось возведение стен, и я остановился понаблюдать.

Интересно, что рабочих здесь было гораздо меньше, чем на кирпичном доме: я насчитал всего человек пятнадцать. «Наверное, остальных временно

– Народу здесь вполне достаточно: у нас ведь больше головой надо работать, а не руками.

К дому то и дело подъезжали грузовики со светло-серыми толстыми плитами разных размеров. Долговязый башенный кран вытаскивал плиты из кузовов и складывал неподалеку в штабеля. Время от времени тот же крач втягивал их на возводимый этаж и приставлял там одну к другой. Дом не строился в прямом смысле слова, а собирался, монтировался.

Что же делали при этом.люди? Одни из них прикрепляли трос крана к железным ушкам блоков и перекрытий, другие управляли различными механизмами, третьи сваривали металлические части установленных блоков. Большинство же руководило монтажом стен.

А из кирпича? Там ручной труд неизбежен, так как очень сложно придумать машину для кладки кирпича, да и производительность ее была бы, вероятно, невелика. Поэтому затраты труда при возведении стен из крупных блоков в 3 – 4 раза меньше, чем прикладке стен такого же здания из кирпича.

Выходит, что крупноблочное строительство идет и быстрее и легче.

СТРОЙКА БЕЗ КАМЕНЩИКА

Когда наблюдаешь за сооружением крупноблочного дома, возникает ощущение, что чего-то, вернее, кого-то, не хватает. И не людей вообще, а кого-то персонально, какого-то привычного незаменимого человека. И только случайно, бро-

сив взгляд па строительство кирпичного здания где-нибудь невдалеке, вдруг поймешь: ведь на крупноблочном доме нет… каменщика.

Как же так – стройка и вдруг без ее главной фигуры, без каменщика? Но раз крупные блоки исключают кирпич, то не нужен и каменшик. Вместо него появляется монтажник.

Да только ли каменщик становится ненужным? Вместе с ним со стройки исчезает штукатур, так как блоки отделываются еще на заводе при их изготовлении. Почти совсем не нужен плотник, потому что крупноблочный дом обходится без наружной отделки стен, значит, и без лесов, а число деревянных деталей в нем резко сократилось.

КАЖДЫЙ ДЕСЯТЫЙ – КРУПНОБЛОЧНЫЙ

Много полезных сторон у крупноблочного строительства, со временем их станет еше больше. Главное, конечно, – скорость и высокая механизация труда. Уже этого вполне достаточно, чтобы признать его выгоды.

Крупные блоки стали применяться у нас как будто давно – задолго до Отечественной войны. Но в те годы их производство было сложным, слабо механизированным, а потому и дорогим. Почти не было машин для их монтажа. Поэтому в довоенное время крупноблочное строительство было не развито. Правда, у нас на Урале, в Свердловске, еще в 30-е годы было сооружено несколько жилых домов из крупных блоков, но и только.

Теперь же такие дома возводятся почти в каждом большом советском городе. Строят их и на Урале. Из крупных блоков сооружается сейчас в 8 раз больше домов, чем в 1953 году. В июле прошлого года Совет Министров СССР и ЦК КПСС приняли постановление о дальнейшем развитии жилищного строительства в нашей стране, с тем чтобы в течение ближайших 10 – 12 лет устранить жилищную нужду. Это дало новый большой толчок передовому методу возведения домов. За нынешнюю пятилетку производство крупных блоков возрастет примерно в 15 раз. Это значит, что из них в 1960 году будет сооружен почти каждый десятый дом, и не за горами то время, когда из крупных деталей будут строиться целые города.

Пятак дороже пятака

Ю. РЯБОВ.

Пятак дороже пятака! Разве это возможно? Я удивился, вычитав у писателя А. Бармина, что в Екатеринбурге (ныне Свердловске) был ювелир Анцелевич, который скупал у школьников пятаки старой чеканки по гривеннику штука. Все думали, что он коллекционер или просто чудак, и охотно тащили ему пятаки. А ювелир С большой выгодой для себя выплавлял из них золото.

В чем же дело? Оказывается, многие медные руды, особенно уральские, содержат другие ценные металлы, в том числе золото и серебро. При выплавке руды металлы-спутники оставались с медью. В так называемой черновой меди их очень много. Раньше эта медь сразу шла в производство и для чеканки монет. В старом пятаке из уральской меди золота содержалось на гораздо большую сумму, чем стоила монета.

В наше время медь от разных примесей очищают с помощью электрического тока. А отходы, грязный осадок – шлам – перерабатывают, извлекают из него золото, серебро и другие ценные металлы. Несправедливость, когда пятак стоил дороже самого себя, ликвидирована.

Редакция «Следопыта» показала эту заметку профессору Анатолию Алексеевичу Малахову. Прочитав, он улыбнулся и сказал:

– А бывает, и сама медь дороже золота. Да-да| В ваши дни промышленность предъявила новые требования к металлам. Когда-то химически чистым считался металл с количеством примесей от 0,1 до 0,01 процента. Теперь в технике применяются металлы с маркой «шесть девяток», то есть 99,9999 процента чистого элемента.

У таких «сверхчистых» металлов удивительные свойства: медь, свинец, цинк, золото, алюминий более пластичны, лучше проводят электрический ток, устойчивей против разрушивия. И изготовляют такие металлы дорогими способами, например, плавками без воздуха, в разряженном пространстве, под вакуумом. Пластинка меди величиной с пятак будет намного дороже пяти копеек.

Еще более дороги изотопы Cu63 и Cu65. Разделение их – процесс настолько сложный и дорогостоящий, что пятак, изготовленный из чистого изотопа меди, стоил бы много сот рублей. А цену пятаку из искусственных изотопов меди – Cu 60, Cu61, Cu62, Cu64, Cu67 – трудно даже подсчитать.

Можно представить себе и медь «искусственно загрязненную». В сложнейших современных аппаратах – синхрофазотронах и синхроциклотронах – исследуются элементарные частицы, из которых состоит атом. При бомбардировке металлов элементарными частицами, несущимися в электромагнитном поле с космическими скоростями, происходит «перерождение» элементов. Из висмута были получены золото и платина. В меди возникли разнообразные элементы – от цинка до хлора. Такая медь – даже тонкая пластинка из нее – невероятно дорога: на нее затрачивается много электрической энергии. В Дубнах, например, для питания синхроциклотрона, имеющего электромагнит весом в 36 000 тонн, необходима четвертая часть всей энергии, вырабатываемой Днепрогэсом.

Что, если сделать пятачок из такой меди?

ЛЕТАЮЩИЕ МЕТЕОСТАНЦИИ

Двадцать восемь лет назад, 30 января 1930 года, Институт аэрологии близ Ленинграда выпустил в воздух первый в мире радиозонд. Тогда он поднялся всего лишь на девять километров и подавал оттуда радиосигналы

За границей некоторые ученые скептически встретили сообщение о пуске в Советском Союзе радиозонда. Они считали, что возможность таким путем исследовать атмосферу сомнительна. Однако новый метод исследования атмосферы стал быстро распространяться во всем мире. Сейчас ежедневно в определенные часы па метеорологических станциях поселка Мирного, в Грузии, Магадане и Белоруссии выпускаются уже более четырехсот радиозондов.

Эти летающие метеорологические станции на воздушных шарах, наполненных водородом, теперь поднимаются на высоту 30 – 35 километров.

За их полетом наблюдает аэролог. Он принимает специальные сигналы, которые радиозонд передаст автоматически по радио. Летающая метеостанция с различных высот сообщает на землю сведения о давлении, температуре, влажности воздуха, так нужные синоптикам для составления прогнозов погоды.

Но вот не каждый знает, что эти радиозонды почти для всех метеорологических станций страны изготовляет Свердловский завод «Гидромет-прибор». Из Свердловска они также отправляются в Народный Китай и Польшу, Болгарию и Румынию, а также в другие зарубежные страны.

Тысячи радиозондов изготовляет завод ежегодно и все время совершенствует их производство. Они должны быть дешевыми: ведь радиозонд живет только один раз. Поднявшись на большую высоту, шар от разности давления лопается, и прибор падает.

Изготовление же его сложное. Радиозонд весит не более килограмма, а состоит из двухсот пятидесяти деталей и узлов. На нем имеется своя небольшая передаточная радиостанция. Детали должны пройти около тысячи всевозможных операций, прежде чем поступят на сборку.

В цехе сборки, где, как и на всем заводе, в основном работает молодежь, завершается рождение радиозонда. Отсюда они поступают в цех, который напоминает сложную лабораторию. Здесь, в искусственно созданных условиях, таких же, какие могут быть в атмосфере, испытывается работа радиозондов. Только после этого ему дается паспорт-путевка на вылет в атмосферу.

Несмотря на такой сложный путь, коллектив цеха добился того, что прибор сейчас выпускается всего за три часа.

Недавно в далекую Антарктиду отправлена специальная партия уральских радиозондов. В отличие от ранее изготовляемых они могут измерять очень низкую температуру – до – 80°.

Советские ученые вместе с производственниками продолжают и дальше совершенствовать аэрозонды. Они решили вопрос исследования атмосферных слоев, лежащих выше 35 километров. Для этого на большую высоту запускается специальная метеорологическая ракета, снабженная исследовательской аппаратурой. Поднявшись до заданной высоты, аппаратура отделяется от ракеты и снижается на парашюте.

Во время полета данные о состоянии атмосферы передаются по радио на землю и регистрируются специальными приборами.

В дни международного геофизического года ракетное зондирование проводят многие обсерватории Советского Союза.

Д. ГЕОРГИЕВ.

ГРОЗЫ

Утро выдалось теплым, с каждым часом все сильнее припекало солнце. Еще задолго до полудня на небе заклубились белоснежные шапки облаков. Они все росли ввысь и в стороны, поминутно меняя свои очертания. Наконец из вершины самого большого облака вырвалась плотная белая пелена и приняла форму сказочной наковальни.

Глухо прокатились первые раскаты грома. В тихом, жарком воздухе пронесся порыв ветра, слабо зашумела листва на деревьях, затем порыв повторился, и ветер с воем накинулся на землю. Вместе с пылью летели листья и сломанные ветки. Солнце скрылось за синей, тяжелой тучей. Цепляясь за вершины гор, впереди ее, клубясь, мчался темный вал из рваных облачных клочьев.

Прошумели первые капли дождя, и хлынул ливень. Молнии чертили небо, и непрерывно, резко и тяжело ухал гром. Но скоро вновь засияло солнце, и вдали постепенно затихли громовые раскаты.

Но не всегда так благополучно проходит это грозное явление природы, недаром оно получило название грозы.

Почти ежегодно погибают десятки людей, как от непосредственного попадания в них молний, так и в результате разрушений, причиняемых грозовыми бурями.

Однажды тяжелый многомоторный самолет был превращен в щепки при полете внутри грозового облака. Сильные грозовые ливни нередко разрушают многолетние человеческие труды, создают наводнения, размывают почву, портят дороги, железнодорожные насыпи, градом выбиваются посевы, уничтожается мелкий скот. От ударов молния возникают страшные лесные пожары.

Много и других бедствий может принести гроза. Из архивных документов известно, что 9 июня 1796 года в Суксунском заводе, на Урале, от удара молнии взорвалась контора с пороховым запасом.

А вспомним грозу, прошедшую в Свердловске 13 августа 1949 года. Ураганный ветер, достигавший скорости 40 метров в секунду, срывал крыши с домов, ломал деревья и телеграфные столбы. На улицах бушевали потоки воды. А через год, 14 июля 1950 года, страшная гроза с градом сопровождалась настоящим тропическим ливнем. За какие-нибудь сорок минут выпало 94 миллиметра осадков. Это составляет 9400 тонн воды на гектар!

Наиболее сильными грозы бывают тогда, когда происходит быстрая смена одной воздушной массы другой. И чем больше различаются между собой эти массы, тем сильнее гроза.

У нас на Урале грозовой сезон начинается в мае, но разгар его в июне-июле. В сентябре грозы – уже редкость, а в октябре и ноябре наблюдаются не чаще 1 – 2 раз за столетие. За последние 121 год в Свердловске впервые отмечена гроза в декабре 1957 года. Это исключительное, чрезвычайно редкое для зимы событие было вызвано выносом на Урал очень теплого воздуха с районов Средиземного моря.

В среднем за год на Урале отмечается от 16 до 22 случаев гроз, и только в районах Уфы и Свердловска – около 26. В отдельные годы, как например, в 1943 году, в Свердловске за лето прошло 35 гроз.

Обычно грозы возникают в жаркие летние дни, когда в воздухе много влаги. Восходящие воздушные токи образуют большие облака, иногда достигающие 10 километров толщины. Чем больше облако, тем крупнее в нем капли воды и тем больше выпадает осадков.

Всякую грозу обычно сопровождают молнии. Вертикальные воздушные потоки электризуют водяные капли, и облако получает заряд. Различие в знаках зарядов земли и облака вызывает между ними огромную электрическую искру – молнию. Такая искра имеет напряжение до 50 миллионов вольт!

Каждый знает, что молнии бывают разные. Одни – плоские, имеющие вид вспышки поверхности облаков, другие, так называемые линейные, – в виде многокилометровой извилистой линии, третьи – четочные – похожи на светящийся пунктир, и есть еще шаровые молнии, напоминающие огненный шар.

Последняя форма очень редка и до сих пор до конца не разгадана.

Вот что рассказывает про эту молнию одна сотрудница гидрометслужбы: «Мы ехали ночью на автомашине. Была очень сильная гроза. Внезапно мотор заглох, и муж с сыном вышли из кузова, чтобы устранить неисправность. В это время, откуда-то сверху, из облаков, спустился большой огненный шар, величиной с человеческую голову, и устремился к автомашине.

Дело кончилось благополучно, а могло быть иначе. Однажды в открытое окно гидрометстанции во время грозы залетел небольшой огненный шар. Медленно плавая в воздухе, о» переходил из одного угла комнаты в другой, то приближаясь к оцепеневшим от ужаса людям, то удаляясь. Наконец, коснувшись штепсельной розетки, он взорвался и исчез бесследно. Загорелись провода, и возникший пожар был с большим трудом потушен.

Давно прошли те времена, когда люди считали грозу божьей карой и трепетали пред ней. Сейчас они успешно борются с грозами с помощью громоотводов. Разработаны и применяются сложные системы грозозащиты.

В последние годы советские ученые проводят успешные опыты борьбы с грозами, высыпая с самолета на облака твердую углекислоту.

Не лишним будет каждому знать простые меры предосторожности во время грозы. Во-первых, никогда не укрывайтесь под большими деревьями: в них часто ударяет молния. Во время грозы нельзя купаться и находиться на берегу рек и озер. Не следует прятаться в стога, так как при прямом попадании молния можно сгореть вместе с сеном. Необходимо тщательно заземлять антенны радиоприемников и телевизоров. Во время грозы не рекомендуется пользоваться телефоном.

Если гроза застала вас в поле, нужно лечь или сесть, так как идущего человека молния поражает чаще.

Л. Федоров.

Камни, рожденные огнем

Раззговор с профессором был кратким.

– Нужно помочь горнякам, Сергей Алексеевич. Да, лучше съездите сами на рудник и посмотрите, – говорил главный инженер треста «Уралруда» Э. И. Шкута.

Профессор С. А. Федоров приехал на марганцевый рудник Полуночный, расположенный на Северном Урале. Рудник находился в тяжелом положении; подземные коридоры – горные выработки, по которым движутся составы с рудой, – на большом протяжении были разрушены.

Вязкие глины, со всех сторон окружающие выработки, увеличивались в объеме и давили на каждый квадратный метр с силой в 100 тонн. Это больше обычного горного давления в 25 раз. Неудивительно, что деревянные стойки толщиной в 30 – 40 сантиметров на следующий день после установки ломались. Горняки стали ставить стойки-великаны толщиной в 70 сантиметров. Но и это не помогло. Их постигала та же участь.

Что же делать? Какой материал применить для крепления горных выработок? Металлом крепить дорого. Бетон тоже не годится: горное давление его раздавит, пока он будет набирать прочность.

Десятки самых разнообразных материалов, с успехом применяющихся в строительстве, были отвергнуты. Нужно было найти особо прочный и вместе с тем дешевый крепежный материал.

Вот тут-то и помогли горнякам сотрудники кафедры шахтного строительства Свердловского горного института во главе с профессором С. А. Федоровым. Они предложили использовать доменный шлак.

При получении тонны чугуна в доменной печи образуется 400 килограммов шлака, совершенно не нужного металлургам. Долгое время на шлак смотрели, как на отходы, и выбрасывали его. Но постепенно и шлак нашел свое применение в народном хозяйстве: его перерабатывают в отличный цемент, минеральную вату, из него получают крепкую и плотную, как гранит, брусчатку для мощения дорог. Эти ценные качества брусчатки и натолкнули ученых на мысль использовать на руднике Полуночном крепежные камни, отлитые из жидких доменных шлаков.

Скоро на рудник доставили первую партию шлаковых камней. Но каково было удивление горняков, когда им предложили укладывать каменные блоки снова вместе с деревом. Крепежные камни аккуратно укладывались в замкнутое кольцо, а между соседними камнями прокладывались деревянные дощечки. Для чего это?

Оказывается, деревянные дощечки выполняют роль амортизаторов. Когда горное давление становится очень сильным, то дощечки сжимаются и сечение выработки несколько уменьшается, а глина заполняет освободившееся пространство. Но, что самое важное, горное давление при этом значительно снижается, и новую конструкцию крепи с включенными в нее амортизаторами ему сломать уже не под силу.

Крепление из литых камней с успехом применяют на руднике Полуночном уже в течение четырех лет. Выработки находятся в хорошем состоянии. Деревянные стойки в два обхвата ушли в прошлое, уступив дорогу чудесным камням, рожденным огнем.

Инженер Б. ЦЫВЬЯН

Следопыты СООБЩАЮТ

РАДИАТОР ПОД ЗЕМЛЕЙ

Проникая в глубь земли, человек заметил, что, чем глубже он опускается, тем выше температура окружающих пород. В Донбассе, на шахтах глубиною 900 – 1000 метров, температура рудничного воздуха достигает 30 – 32°. Воздух, подаваемый в шахту, приходится охлаждать.

Недавно институтом «Уралгипрошахт» выполнен проект одной из глубоких шахт Урала,* которая будет строиться в Кизеле. Ее глубина достигнет 1500 метров. Ожидали, что температура пород на этой глубине будет очень высокой. Но ученые из горногеологического института Уральского филиала Академии наук СССР успокоили строителей: температура здесь не будет превышать 25°. Дело в том, что в условиях Кизелов-ского угольного бассейна в глубине земли много карстовых пустот: В этих подземных карманах в большом количестве циркулирует вода. Получается, будто под землей действует радиатор, вроде автомобильного, он и охлаждает недра земли.

Б. МИХАЙЛОВ, г, Свердловск

В чем ошибка?

В рассказе Аркадия Гайдара «Дым в лесу» летчик Федосеев, отправляя Володю через лес, давал указания: «Отойди на поляну дальше. Повернись лицом к солнцу. Теперь повернись так, чтобы солнце светило как раз на край левого глаза. Это и будет твое направление… И запомни: что бы тебе в голову ни втемяшилось, не вздумай свернуть с этого направления в сторону, а кати все прямо да прямо до тех пор, пока километров через семь-восемь ты не упрешься в берег реки Кальпы. Она тут, и деваться ей некуда».

Но если бы Володя точно выполнил эти наставления и шел, пользуясь солнечным «компасом», то наверняка отклонился бы от нужного направления. А ну-ка, сообразите: почему и на сколько примерно градусов?

В. Самсонов, г, Челябинск

БОЯРЫШНИЦЫ ПЬЮТ

С наступлением тепла, в конце мая – в начале июня, в лесах и па лугах появляются небольшие белокрылые бабочки-боярышницы. Гусеницы этих бабочек наносят большой вред садоводству, пожирая почки, листву, цвет плодовых деревьев. После их «обеда» деревья остаются голыми, и плодов от них уже не жди.

Но, когда гусеница превращается в бабочку, она становится безобидным существом: питается только нектаром цветущих растений. Хотя «пища» эта и очень легкая, однако, бабочки нуждаются и в питье. Поэтому

Фото Д. Киреева, г. Сысерть.

Из блокнота СЛЕДОПЫТА

Легенда о ПТИЦЕ-ПЕШЕХОДЕ

Летом с мокрых лугов и кромок болот несутся трескучие крики коростеля. Прислушаешься и удивишься – как трудно определить место, откуда несутся они. То кажется, что они раздаются совсем близко, то далеко, то слева, то справа.

Происходит это оттого, что, перебегая с места на место, коростель кричит, поворачиваясь в разные стороны.

Редко кому удается увидеть эту небольшую, быстро бегающую в траве птицу. Даже от собаки она спасается бегством и только в самую критическую минуту поднимается на крыло.

Многие считают, что весь свой путь от гнездовья до зимовки и обратно коростель совершает пешком. Однако это не так. У коростеля, как и у всех перелетных птиц, проделывающих по воздуху большой путь, очень длинные крылья и большое сердце, сравнительно с маленьким телом. Кроме того, длинные лапки, помогающие ему быстро бегать, очень нежны, разве можно на них прошагать две-три тысячи километров?

Летит коростель в одиночку, обычно ночами и мало заметен. Отсюда и родилась легенда о птице-пешеходе.

ВОРОН

Немного найдется людей, видевших гнездо черного ворона. Он устраивает свое жилье в самых глухих местах, вдали от человеческих поселений, на вершинах высоких деревьев и в расщелинах скал. И уж совсем немного людей держало в руках снесенные вороном яйца.

Долголетие (ворон, как известно, живет не одну сотню лет), нелюдимость, большая сила и осторожность, любовь к падали сделали ворона в глазах народа зловещим символом и создали мнение о том, что ворон – живородящая птица.

Передо мной лежит письмо из поселка Удин о Свердловской области. Вот что пишется в нем: «Я прожил шестьдесят лет и никогда не видел не только гнезда ворона, но и его яиц, и не встречал людей, которым удалось бы это. У меня в связи с этим возникло мнение, что ворон родит своих детей живыми. Ведь есть же живородящие рыбы и змеи, почему не может быть и птиц?»

Однако такие сомнения напрасны. И, хотя действительно существуют на земле живородящие рыбы, змеи и ящерицы и даже несущее яйца Животное (утконос), ворон выводит своих птенцов так же, как и остальные пернатые.

Ворон строит свои гнезда в труднодоступных местах и кладет яйца ранней весной, когда мало желающих забираться в глухие дебри. Вот почему лишь немногие видели его гнезда, и не во всякой коллекции можно встретить яйцо черного ворона, буровато-зеленого цвета с пестринами.

Но попробуйте поискать такое гнездо. В июне, кстати, найти его легче, чем в другие месяцы. Воронята появляются на свет одними из первых в году, еще в мае. А в июне они уже начинают летать, сначала, конечно, поблизости от гнезда.

Л. ФЕДОРОВ.

КАК НАЗЫВАЛИСЬ МЕСЯЦЫ

Август

Август – месяц жатвы, уборки хлебов – в древнерусском языке часто назывался серпень. Ведь серп был основным орудием жатвы. (А так как не везде хлеб жали в одно и то же время, то на Южной Руси серпнем называли июль). Это название сохранилось в современных украинском, польском и чешском языках.

Но было и другое название августа – жнивень. Его мы находим и в современном белорусском языке. А откуда оно пошло – понятно без объяснения.

В «Остромировом евангелии», памятнике XI века, и некоторых других памятниках письменности этого периода август именуется зарев. О происхождении этого названия можно спорить. Некоторые ученые утверждают, что название это восходит к слову зарево. Вполне понятно, что август, месяц, когда очень часты лесные и степные пожары, вызванные как ударами молний, так и просто сильным зноем, был назван заревом. Тем более, что есть еще одно, правда, значительно реже употребляемое название – зарничник, происходящее от слова зарница.

В некоторых говорах русского языка до сих пор бытует название густарь. Видимо, оно объясняется тем, что в августе, когда созревают плоды и поспевает урожай, люди «густо едят».

О. Булгакова

БОЧОНОК в графине

Прочитав в одном из журналов заметку о деревянной бадье, собранной внутри бутылки, инструктор Егоршинского райкома партии Сысолятин решил собрать внутри графина деревянный бочонок. Хотя все знали, что Александр Матвеевич имеет «золотые руки», однако многие сомневались, выйдет ли что из его затеи,

Прошло несколько дней, о решении Сысолятина все забыли, и вдруг однажды на столе оказался графин, в котором стоял бочонок, наполненный квасом.

Все было сделано «на совесть»: снизу бочонка вставлено дно, а боковые стенки удерживали два обруча из нержавеющей стали с заклепками у мест стыка. Бочонок совершенно не протекал,

Всю трудную и кропотливую работу молодому умельцу удалось проделать с помощью изобретенных им приспособлений.

Текст и фото В. МОТОВИЛОВА

ЧТО? КАK? ПОЧЕМУ?

Цветные дожди

Толя Мухлынин из Алапаевска спрашивает редакцию:

«Я слышал, что бывают черные и желтые дожди.

Правда ли это?»

– Цветной дождь? Да бывает ли такой? – спросите вы. Оказывается, да, бывает. Случаи выпадения окрашенных осадков – чрезвычайно редкое явление и поэтому представляют большой интерес. На Урале за последние 20 лет отмечались всего три таких случая.

19 мая 1952 года гидрометстанции Пермской области Большая Соснова и Чердынь наблюдали черный дождь. В этот день с юга на север вдоль западного склона Урала быстро переместился циклон, зародившийся в районе Рын-песков. Его прохождение между Куйбышевым и Оренбургом сопровождалось штормовыми ветрами. Сильные ветры подняли на большую высоту развеянную пылевидную почву, перенесли ее на сотни километров к северу, и там эта пыль вместе с дождем выпала на землю. Наблюдателям казалось, что идет черный дождь.

А вот два других случая. В марте 1939 года и 7 февраля 1949 года на Урале выпал желтый снег. Это явление опять-таки было связано с прохождением циклона. Сильные ветры, сопровождавшие циклон, зародившийся где-то в Малой Азии и направлявшийся через Туранскую низменность на Урал, вызвали пыльную бурю в южных районах Средней Азии, где отсутствовал снежный покров. Поднятая в воздух пыль окрасила снег в желтый цвет.

Микроскопическое исследование осадка, полученного от таяния снега, показало, что в нем, помимо частиц почвы, есть

РАЦИОНАЛИЗАТОРСКОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Художник-следопыт предлагает способ обойтись без шахматной доски в походе. Редакция принимает для опубликования всякие подобные рационализаторские предложения следопытов.

Изошутка М Бурзалова

HА ПРИВАЛЕ

Шахматная задача „Партизанская война"

ЛЕСНЫЕ БАРАБАНЩИКИ

Когда идешь по лесу, часто можно слышать настоящую барабанную дробь. Это барабанит по сухой вершине неутомимый лесной музыкант – дятел. Но что же заставляет его делать эту нелегкую и, казалось бы, никчемную работу?

Дятел – очень трудолюбивая птица. С утра до позднего вечера перелетает он с дерева на дерево, отыскивая бич древесины – короеда. По праву за это называют дятла «врачом». И, как заправский врач, дятел заботливо осматривает каждое дерево. Пробует своим крепким, как долото, клювом древесное тело, осматривает каждую щель, каждую червоточинку. Вот под ударами клюва податливо отошла кора. Прицепился надежнее дятел, уперся хвостом и давай долбить-колотить, только щепки летят!

Удивительно приспособлен дятел к этой трудной работе. Не так-то просто долбить день-деньской древесину, да еще носом! Глядишь порою и думаешь: глаза вылетят! За это про дятла говорят в шутку, что живет он всего один год, а на второй с ума сходит от… сотрясения мозга:

Но это, конечно, неправда. У дятла очень крепкий клиновидный клюв и массивный, удлиненный к затылку череп. Мощные шейные мускулы позволяют дятлу без устали колотить клювом дерево. Короткий, жесткий, как щетина, хвост здесь тоже играет немалую роль, служа надежной подпоркой. Пальцы на лапах – не как у других птиц – три вперед, один назад, а два вперед и два назад. Они больше приспособлены для лазания, чем для сидения. Этими когтистыми пальцами дятел крепко цепляется за кору и может легко прыгать по стволу.

Интересный язык у дятла. Острый, как шило, в одну треть длины всего туловища, гибкий и клейкий, он проникает в самые тончайшие щели и ходки насекомых. Конец языка снабжен роговой оболочкой. Запустит так свой язык-щупальце дятел в ход короеда, наколет насекомое и наружу вытащит.

Л. ФОМИН

Однажды…

Однаждына площадке молодняка в зоопарке жили вместе медвежонок, волчата, еноты, маленькая львица и несколько обезьянок. Под осень зверята подросли. Волчата утратили свои щенячьи наклонности, а медвежонок не играл с утра до вечера. Он ловил обоих и, держа под мышками, подолгу ходил с ними на задних лапах. Волчата злились, рычали, но кусать медвежонка не смели.

Обезьяны все лето спали на полках. Когда ночи стали холоднее, они перекочевали вниз на солому, ловили енотов, стаскивали их в угол за хвост, за ноги, обкладывали себя ими, как теплым одеялом, и сладко засыпали. Стоило хоть одному еноту встать или заворочаться – обезьяны щипали зверька, заставляя лежать.

Взрослее всех стала девятимесячная львица. Ее решили убрать с площадки молодняка.

Когда рабочий вошел в вольеру с переездным ящиком, львица словно поняла его намерения, ощетинилась и отползла в сторону. Рабочий – за ней. Тогда львица прыжком бросилась к чему на грудь и повалила с ног. Человек вскрикнул, прижатый к земле, руками защищал лицо, горло.

И тут одна из обезьянок прыгнула с полки на спину львице и начала рвать ей уши. Львица отпустила человека, попыталась схватить обезьянку, но та опять забралась под потолок, строя рожи и скаля зубы. Рабочий поднялся. Маленькая обезьянка спасла ему жизнь.

М. ЗВЕРЕВ, Алма-Ата

Позаботились

А через год…

Рис. В. ФОМИНА

Однаждыранним летним утром на берегу уральской речушки Тесьмы лесник Пе. тухов обходил свой участок. Тропинка вела к подножью Таганая. Замшелые скалы выступали над тропой, кидали на нее причудливые тени.

Вдруг из зарослей кустарника вылез большой рыжий медведь.

Петухов, встретясь с ним носом к носу, не знал, что делать. Медведь коротко взвыл и на задних лапах пошел на Петухова. Вот он уже дохнул на лесника горячим дыханием.

Бывает, в трудную минуту человека спасает только находчивость.

В самый последний миг лесник сорвал с головы свою фуражку и нахлобучил ее медведю, да потуже. на глаза.

Зверь взревел, затряс головой, даже повалился от неожиданности. Неизвестно, сколько времени ему понадобилось, чтобы содрать с себя фуражку. Наверное, столько же, сколько леснику, чтобы добежать до дому.

Б. СОРОКИН, г. Златоуст.

О ЧЕМ ГОВОРЯТ ЗНАЧКИ

Составить коллекцию разнообразных значков не менее интересно, но значительно легче и дешевле, чем заниматься нумизматикой – собиранием и изучением старинных монет и медалей.

Особенно широкий размах собирание значков получило после состоявшегося в прошлом году в Москве VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов, когда и в Москве и во многих городах страны в качестве сувениров было выпущено громадное количество памятных значков самого разнообразного оформления. Иностранные делегации, принимавшие участие в фестивале, а также в III Международных спортивных играх молодежи, привезли в нашу страну тысячи значков дружбы, выпущенных разными молодежными организациями стран народной демократии и капиталистических стран.

Сейчас каждый любитель может спокойно и неторопливо составить обширную коллекцию современных значков, отображающих яркое многообразие событий в жизни нашей страны и в жизни народов зарубежных стран.

Многие значки поражают ювелирной роскошью оформления, филигранной вычурностью отделки, другие привлекают простотой форм и выразительностью композиции.

Большой интерес представляет подбор значков, посвященных 40-летию Великого Октября, выпускавшихся и Монетным Двором, и многими фабриками, и мастерскими разных городов.

250-летие Ленинграда, 800-летие Москвы, 300-летие воссоединения Украины с Россией, открытие Всесоюзной сельскохозяйственной выставки и многие другие исторические события нашли свое отображение в целом ряде интересных значков.

А какое разнообразие значков спортивных обществ, разрядных и памяти дат! Сколько выпущено значков различных организаций и учреждений, отмечающих памятные даты!

Далекая история всегда привлекает внимание коллекционера. Найти и сохранить старинный значок, как и старинную медаль или монету, стремится каждый коллекционер. Надо не только найти, надо и разобраться в истории каждого коллекционного значка, раскрыть его содержание. В этом, пожалуй, и состоит основная задача собирания значков для коллекции.

Г. Лисин

Путешествие по КНИГАМ

РАССКАЗЫ ИНДИЙСКОГО ОХОТНИКА

Существуют произведения, в которых нет ни капли вымысла. И, тем не менее, они нередко оказываются увлекательнее всякого романа. Авторами тут выступают следопыты науки – землепроходцы, исследователи природы, разведчики земных недр, представители самых разнообразных профессий: моряки, летчики, кинооператоры, люди бывалые и знающие, которым есть о чем рассказать. Как правило, они оказываются великолепными рассказчиками.

Недавно издательство географической литературы выпустило книгу Джима Корбетта «Кумаонскис людоеды».

Ее автор Джим Корбетт родился в Индии и провел в джунглях большую часть своей жизни, Он натуралист-любитель и охотник, причем охотник на тигров, да и, как увидим дальше, не совсем обыкновенных тигров.

Рель идет об охоте яа опаснейшие экземпляры этого зверя – на тигра-людоеда.

Тигры-людоеды приносят огромный вред населению некоторых районов Индии. Корбетт сообщает, что жертвой одного из таких тигров-выродков пало четыреста тридцать четыре человека. Мало того, эти страшные хищники буквально терроризуют местных жителей: там, где появился тигр – людоед, приостанавливаются работы, пустеют целые поселки. Казалось, чего проще: устроить коллективную облаву и убить хищника. Но до недавнего времени население в таких случаях оставалось беззащитным: в период английского владычества в Индии редкий индус имел право держать у себя огнестрельное оружие, даже охотничье.

Великолепный знаток джунглей и повадок их животного мира, выдающийся стрелок, Джим Корбетт почти пятьдесят лет занимался охотой на тигров-людоедов, причем некоторых из них ему приходилось выслеживать Месяцами.

Читатель найдет в книге Корбетта много захватывающих эпизодов, например, рассказ о Чоугарской тигрице, которую охотник преследовал долго и безуспешно. Наконец ему «повезло»: потеряв след и решив бросить преследование, он неожиданно столкнулся с ней носом к носу. Охотник был совершенно ие подготовлен к этой встрече: в левой руке он нес птичьи яйца, а правой прижимал ружье наискось к груди. Само место, где произошла эта неожиданная встреча, представляло собой естественную ловушку, замкнутую с трех сторон.

В другом случае Корбетт, чтобы приманить тигрицу, прибег к оригинальному приему. Набрав воздух в легкие, он соединил ладони рупором, приложил их ко рту и заревел, как тигр, призывающий тигрицу. Тотчас послышался ответный рев. Тигрица отозвалась и шла на охотника. Хитрость удалась, но усугубила опасность, так как тигрица, выйдя на поляну и не обнаружив своего супруга, впала в бешенство.

Раздалось угрожающее рычание. Охотник колебался: быстро наступала темнота, и через десяток минут он уже ие смог бы видеть прицела ружья. Тогда Корбетт решился и подал голос еще раз, да так удачно, что тигрица тотчас оказалась перед кустом, где затаился охотник.

Мужество не изменило Кор-бетту и на этот раз: хищница была убита в упор.

В рассказах индийского охотника, очень безыскусственных, нет и тени похвальбы. Он не раз упоминает об испытанном чувстве страха в особо опасных положениях, и, право, нужно иметь особое мужество, кроме охотничьего, чтобы признаться в этом.

В своем чрезвычайно опасном занятии Корбетт многократно ставил на карту собственную жизнь. И нужно отдать ему честь: он рисковал не ради премий, не ради вознаграждений и не в погоне за славой и острыми ощущениями, а руководствуясь гуманными побуждениями защиты своих земляков. Потому и местное население платило ему признательностью и любовью, а нмя Корбетта стало очень популярно среди крестьян Северной Индии. Помимо научного интереса, который представляет описание нравов и повадок диких зверей, помимо занимательности этих охотничьих историй, книга Джима Корбетта ценна еще и тем, что показывает нам облик следопыта джунглей, отважного и скромного человека с метким глазом, твердой рукой и благородным сердцем.

Ник ШАГУРИН,

Красноярск.

Редакционная коллегия: В. Очеретин (главный редактор), И. Борисова, В. Волович, М. Гроссман, С. Захаров, (зам. главного редактора), Ю. Курочкин (редактор отдела науки, техники и краеведения), Л. Неверов, К. Никитенко, Г. Перебатов, Кл. Рождественская, В. Шустов (редактор отдела прозы и поэзии).

Адрес редакции: г. Свердловск, ул. Малышева, 24. Рукописи не возвращаются.

Художественный редактор В. Квитка. Технический редактор Т. Меньшикова. Корректор О. Булгакова.

Подписано к печати 6/VIII цт г. Бумага 84x'08'/l6=2,5 бум- л-~ 8-2 печ. л. Уч.-изд. л. 9.74. НС21вЗо. Тираж 50 001). Заказ № 230. Цена 3 руб.

Типография изд-ва «Уральский рабочий», г. Свердловск, ул. имени Ленина, 49. Обложка и вкладка отпечатана в Свердловской хромолитографии,

РОСА

Я ветки бережно раздвинул – К земле прирос: Скатилась в сито паутины Пригоршня звезд.

В них столько радостного света! Ну, чудеса! Никак не верится, что это -

Роса.

Стихи Н. Мережникова

Фото Доната Киреева

г. Сысерть

Цена 3 руб.

Рисунок юного следопыта Валерия Драчева, 6 лет