Странники пустыни

Глава I

Джеймс Шульц

Странники пустыни

Дымовой сигнал

Какую разную жизнь проживают люди! У одних она тихая и спокойная, как поверхность озера в безветренный вечер, у других бурная, словно море в шторм; одних с рождения до смерти преследуют несчастья; у кого-то, из-за самого обычного происшествия, внезапно всё сходит с накатанной колеи! Взять, к примеру, меня: если бы не вьючный мул, поскользнувшийся на скользком склоне, я до сих пор жил бы с индейцами хопи среди утесов Орайби, и сам был бы хопи, хотя кожа у меня белая, и сидел бы сейчас в киве братства Змеи, и вместе со всеми пел молитвы Богу Дождя. Было это пятьдесят два года назад, мне было семнадцать лет, и прожил я с хопи три года, когда из-за поскользнувшегося мула мне пришлось вернуться к цивилизованной жизни. Да, три года прожил я с этим удивительным народом в пустыне Аризоны, и было у меня там приключение, которое я собираюсь описать прежде, чем мои руки откажутся держать перо. Но вначале я расскажу, как случилось, что я стал обитателем Орайби, одного из «Семи городов Сиболы», как назвал их Коронадо, его священники и солдаты, которые вторглись туда в 1540 году.

Моя мать умерла, когда мне было десять лет, и после этого мы с отцом поселились в таверне в каком-то городишке в Индиане, названия которого даже не припомню. Там отец владел небольшой скобяной лавкой, которая с течением времени, казалось, все уменьшалась. Все меньше и меньше покупателей переступали её порог, и, когда мне было четырнадцать лет, она ушла с молотка, а в местной еженедельной газете появилось объявление о том, что Дэвид Пирс и его сын Натан уезжают на Дальний Запад. Точного назначения не указывалось – по той лишь причине, что мой отец и сам его не знал. С шестью сотнями долларов и небольшим сундучком с нашими скромными пожитками мы отправились в Сент-Луис и поселились в гостинице старого Плантера, где от разговорчивого мужчины из Вайоминга мы узнали, что Ларами, находящийся на этой территории – самый процветающий город к западу от Миссисипи, и через несколько лет население его превысит сто тысяч. Это было то, что хотел услышать мой отец, и, не слушая более других приезжих с запада, которые останавливались в нашем отеле, он купил прямой билет до Ларами.

Несколько дней спустя мы вышли из поезда в Ларами и с недоумением уставились на два-три магазина, салуны и единственный обшарпанный отель, из который город и состоял.

– Ха! Опять одурачили! Сынок, это место никогда не станет больше, чем сейчас! – печально произнес мой отец, когда мы шли по пыльной дороге к отелю, записали свои имена в потрепанный журнал и заказали завтрак. Я так устал от долгой дороги, что заснул, сидя за столом, и был рад подняться в комнату и лечь в постель. Я хорошо помню, каким печальным и угрюмым был мой отец, когда сидел рядом со мной и задумчиво курил свою трубку. Он был худым, высоким, хрупкого сложения мужчиной, и жизненные неудачи оставили глубокие морщины на его лице и седину на его волосах.

– Проснулся, сын? – сказал он некоторое время спустя.

– Да.

– А как думаешь, сколько стоил завтрак из плохой ветчины и полусырых блинчиков? Доллар с каждого! А всё, что у нас осталось – три сотни долларов. И я понятия не имею, что нам дальше делать. Ладно, выйду, оглянусь.

Он выглядел таким слабым, обескураженным и беспомощным, когда вышел из комнаты, что я едва не заплакал.

И как же он изменился, когда вернулся! Я с трудом узнал его. Он ворвался в комнату и подбежал к моей кровати, крича:

– Просыпайся, сын! Все отлично! У нас всё получится! Мы пойдём вместе со старым опытным горцем, который уверен в том, что отыскал богатую золотую жилу! Там тебе будет хорошо! Подумай только! У тебя будет лошадь. Ты увидишь множество дичи – бизонов, оленей, медведей и не знаю кого еще! Поторопись, одевайся, спускайся вниз и познакомься с золотоискателем!

Меньше чем через три минуты я по скрипящей лестнице сбежал вниз, к конторке, и остановился, уставившись на того, о ком говорил мой отец: невысокого коренастого человека, чьи большие добрые голубые глаза уставились на меня сквозь заросли серых волос. Никогда раньше не видел я столько волос: они были стянуты красной косынкой, но выбивались из-под нее и покрывали его плечи, а его лицо, за исключением глаз и носа, было скрыто серыми зарослями бороды и усов. И он сказал:

– Это, верно, и есть твой сын, о котором ты говорил – Натан, не так ли? Ну, сынок, я, может, и похож на рысь с кисточками на ушах, но ты сам увидишь, что характер у меня другой. Ну, подходи, познакомимся.

Его могучая волосатая кисть поглотила мою, когда отец пояснил мне:

– Нат, это мистер Уивер, который предложил нам присоединится к нему в поисках золотой шахты, о которой он слышал.

– Не мистер Уивер. Просто Билл Уивер, для краткости Билл, – сказал тот, потом он поднял меня и посадил себе на колено, продолжая разговор с отцом: из него я узнал, что жила золотоносного кварца, о которой он слышал, находится далеко на юге, в разломах Сан-Хуан, на реке, которая течет с западных склонов Скалистых Гор и впадает в Рио Колорадо. Мексиканец, которого он неделей ранее встретил в Ларами, ему о ней рассказал, и дал ему кусок кварца, снежно-белого, в котором были крупинки золота. Мексиканец прибыл в Ларами в поисках того, кто поможет ему разработать эту жилу и на первых порах готов вложиться в это дело, и Уивер согласился закупить всё необходимое и поделить добытое пополам; но в тот же вечер, готовя ужин, мексиканец замертво упал прямо у костра.

– Сердечный приступ или что-то типа этого, – объяснил Уивер. – Плохо дело! Жаль мне этого беднягу! Никто из горожан не помог мне его схоронить; я всё сделал один, ну и забрал все, что у него оставалось – хорошую лошадь, седло, вьючного мула и так далее. Но, к счастью для меня – для нас – когда я согласился стать его партнёром, он рассказал мне, где находится это место: в одном дне пути от гор вниз по течению река образует большую дугу, и

– Вроде так, – согласился отец, и добавил, что боится стать обузой, потому что всю жизнь прожил в небольшом городке на востоке.

– Научитесь! Я с удовольствием вас научу, тебя и твоего сына, как жить на Западе, – сказал он, быстро обняв меня с такой силой, что я едва не задохнулся. Я скоро понял, что именно его симпатия по отношению ко мне и моему слабосильному отцу, совершенно беспомощному в этих новых для него обстоятельствах, побудила его сделать нас своими партнёрами в предприятии, которое, как он считал, принесет нам быстрый успех.

Не сходя с места, он написал список того, что понадобится нам в длинном путешествии – всё это стоило около тысячи долларов, в том числе верховые лошади, вьючные мулы и ружья для меня и моего отца. Он только улыбнулся, когда отец сказал ему, как мало у него денег для того, чтобы вложиться в его предприятие:

– Купите что сможете, остальное за мной; расплатитесь, когда всё добудем, – сказал он и повёл нас через дорогу к самому большому магазину, где мы вручили клерку список требуемого. Мой отец настаивал на том, что не стоит покупать мне ружьё и патроны, так как я слишком молод, чтобы доверять мне опасное оружие.

– Пусть он и молод, но иметь ружьё должен. Я научу его, как им пользоваться, и пользоваться правильно. Лишних стрелков там, куда мы направляемся, быть не может, – ответил он, зашёл за стойку и, выбрав многозарядные винтовки системы Генри, вручил одну мне и одну отцу. Я был очень счастлив, взяв в руки тяжёлое, отделанное латунью ружьё и, желая похвастаться своей силой, приложил его к плечу и навел на цель. Уивер заказал по пятьсот патронов на каждое ружьё, и на слабые возражения моего отца, что этого слишком много, сказал, что, если бы они так много не весили, следовало бы иметь по тысяче каждому.

– Зачем так их много нужно? – спросил отец.

– Во-первых, нам нужно что-то есть, а питаться придется в основном тем, что мы добудем на охоте. А главное – более чем вероятно, что нам придется встретиться с ютами или навахами.

– Индейцы! Враждебные индейцы! О нет! Я не могу брать своего юного сына в такую опасную страну! – воскликнул отец.

– Не волнуйся, я за ним присмотрю! Я же всю жизнь сражаюсь с индейцами! Я знаю их, как облупленных, и знаю о них всё! Ад замерзнет в тот день, когда они меня одолеют! – вдохновенно произнес Уивер.

Мой отец ничего не ответил. Радость и оптимизм, с которым мы вошли в магазин, куда-то пропали, и, когда служащий с Уивером ушли на склад, чтобы выбрать несколько окороков бекона, он мне сказал:

– Ох, мальчик мой! Я боюсь, что подвергаю тебя большой опасности! Но нам ничего другого не остается. Ничего, абсолютно ничего больше!

– Я не боюсь этих индейцев; посмотри, как я могу целиться из ружья; я буду сражаться с ними, – сказал я ему. Но моя глупая бравада не вызвала и признака улыбки на его лице.

Из магазина мы прошли в конюшню и купили нужных нам лошадей, а к ним подержанные сёдла. Уивер подобрал для меня сильного упитанного пони, оседлал его, потом подсадил меня в седло и подтянул стремена под мои короткие ноги, а потом заставил меня проехать несколько кругов вокруг корраля. Я был счастлив – сбылось то, о чем я и мечтать не мог: у меня теперь была лошадь, седло и ружьё с пятью сотнями патронов, и мы отправлялись в богатую дичью страну. Я подумал о друзьях детства, которые остались в моем родном городе – как хотел бы я, чтобы они увидели меня верхом на пони! Я жалел их – ведь им предстояла такая скучная жизнь! Моя жизнь должна была быть совсем другой, полной приключений.

– На сегодня хватит. Пойдём в гостиницу и начнем упаковывать вещи; там, куда мы едем, сундуки не в ходу, – позвал меня Уивер, и я неохотно подчинился.

Часом позже я узнал, что на юг мы должны отправится не из Ларами, а из места под названием Зелёная Река, на западном склоне Скалистых гор. Перед закатом мы погрузили все свои вещи в товарный вагон, лошадей в том числе, и в конце него разложили постели. Поезд на запад должен был отправиться в полночь, но отправился только утром; через открытую дверь мы могли видеть обширные равнины, которые пересекала железная дорога, а потом глубокое ущелье, по которому поезд шел через Скалистые горы. Какие-то животные с покрытыми курчавой шерстью головами развернулись и бежали рядом с вагоном, поднимая облака густой коричневой пыли.

– Дайте мне ружьё! Я хочу подстрелить их! – крикнул я.

– Ну убьешь ты двух-трех, и что станешь с ними делать? – спросил Уивер.

– Ничего. Просто хочу их подстрелить, – ответил я.

– Сынок, я сейчас скажу тебе кое-что, что не хотел бы, чтобы ты забыл, – сказал старый старатель, направив на меня указательный палец. – Тот, кто добывает мясо, которое ему сейчас не нужно, обрекает себя на голодную смерть! Мой принцип таков: будь добр ко всем обитателям равнин и гор. Гораздо приятнее смотреть на то, как они пасутся, бегают друг за дружкой или друг с другом играют, чем застрелить их и оставить смердеть. Убивай, когда ты голоден, и даже тогда имей жалость к тем, кого убиваешь, потому что они хотят жить не меньше тебя!

Я ничего на это не ответил; я всё ещё чувствовал желание застрелить одно из этих больших животных, бежавших за нами. Поезд продолжал двигаться, потом замедлился и остановился рядом с водонапорной башней. Рядом с нашим вагоном лежало девять бизонов, только что застреленных пассажирами с нашего поезда, совершенно целых, за исключением хвостов, которые те взяли в качестве трофеев.

– Ну вот! – воскликнул Уивер. – Полюбуйся! Пропали тонны хорошего мяса; девять шкур, которые можно было бы выделать, гниют! Там, где по равнинам проходят белые, их путь отмечен подобным бессмысленным уничтожением. Вот почему индейцы так люто нас ненавидят, и я не могу их осуждать за то, что они убивают нас при каждой возможности. Для них мясо – такое же условие их жизни, как для нас хлеб. Для них терять мясо – всё равно, что для фермера сжечь урожай. Ну, сынок, ты всё ещё хочешь убить

– Нет! Не хочу! Я никогда не убью бизона, если не смогу им воспользоваться, но надеюсь, что скоро придет время, когда нам понадобится мясо, – ответил я.

И старый шахтер с моим отцом посмотрели друг на друга и улыбнулись.

С паровозом были какие-то проблемы, так что мы до следующего утра не смогли пропасть в Зелёную Реку, куда прибыли на рассвете. Мы с отцом пришли в изумление, когда проснулись и осмотрелись, потому что вместо привычных равнин мы оказались в прекрасной широкой долине, с рощами и зелеными лугами, а чуть позже мы заметили, что быстрая широкая река не зря получила свое имя – вода в ней действительно была зеленой, и при этом такой прозрачной, что мы могли видеть её дно на глубине более десяти футов.

Пока мы ехали, Уивер разделил наши вещи на пять тюков, по одному для каждого вьючного мула, а мы с отцом получили первые уроки, как правильно седлать лошадь, навьючивать на неё груз и крепить его «алмазной застежкой». Это все Уивер делал так легко и быстро, что мы удивлялись. Мы даже вздрогнули, когда он так туго затянул ремни, что лошадь стала задыхаться.

– Нельзя затягивать слишком туго; когда ремни и веревки слишком туго сжимают лошадь, она начинает задыхаться, пойдя пять миль, – объяснил он.

Через час мы были уже в пути, Уивер двигался впереди по едва заметной тропинке, идущей вдоль восточного берега реки, мы с отцом, ведя в поводу вьючных животных, двигались за ним. Мы лишь бросили взгляд на Зелёную Реку – посёлок из дюжины фермерских домишек и пары магазинов. Уивер сказал нам, что прежде, когда все только начиналось, там была большая ярмарка мехоторговцев, и сам Джим Бриджер[1] держал там свою штаб-квартиру.

Мы прошли не больше часа, мимо красивых рощ хлопковых деревьев и по широким лугам, покрытым высокой травой, когда Уивер дал нам знак остановиться на опушке рощи и молча указал на луг за ней, и мы, посмотрев туда, увидели небольшое стадо бизонов, которые пересекали луг, направляясь к реке. Я соскользнул со своего пони, схватил свое тяжелое ружье и побежал к Уиверу, крича:

– Нам нужно мясо! Позволь подстрелить одного!

– Тихо! Не ори, – оборвал он меня, потом повернулся к отцу и велел ему завести лошадей в рощу. Потом он спешился и повел меня через густые ивовые заросли к реке, а потом вдоль нее, пока мы не увидели бизонов – они стояли по колено и глубже в воде и жадно пили. Мы были не более чем в пятидесяти ярдах от ближайшего из них. Я так волновался, что с трудом мог дышать. Рядом, прямо перед нами, у края ивовых зарослей, лежало большое упавшее дерево. Мы подобрались к нему, и он шепотом велел мне положить на него ствол ружья, но не стрелять без его команды. Я был взволнован больше, чем прежде. Меня трясло, и мое ружье ходило ходуном, даже когда я положил его на ствол дерева. Уивер приложился к прикладу, прислушался, как бьется мое сердце, и прошептал мне на ухо:

– А теперь, сынок, успокойся, или я выстрелю вместо тебя!

– Да, постараюсь, как смогу, – выдохнул я и сказал себе: – Прекрати дрожать! Прекрати! Прекрати!

И я почувствовал, что успокоился.

Несколько бизонов скоро вышли на песчаный берег и спокойно стояли там, и Уивер шепнул мне, чтобы я прицелился в того, что дальше от реки, и целился в место сразу за его плечом. Он стоял боком к нам, головой в сторону луга. Я долго и тщательно целился, стараясь, чтобы мушка точно попала в прорезь прицела, как учил меня Уивер, и, наконец, нажал на курок. Ружье бабахнуло! Облако серого дыма накрыло мое лицо; я услышал громкий плеск воды и топот тяжелых копыт по отлогому берегу, а потом дым рассеялся – и вот он, мой бизон, он вытянулся на берегу и дергался в предсмертной агонии! Я бросил ружьё и побежал к нему, крича:

– Я убил его! Я убил его! Я убил бизона!

Подошел Уивер с моим ружьём, отругал меня за то, что я его бросил, и крикнул отцу, чтобы он привел сюда лошадей. Потом он приподнял голову большой коровы (это была именно корова), и повернул её так, чтобы туша поднялась и теперь стояла животом на земле. Несколькими движениями ножа он надрезал шкуру от головы до хвоста и с обоих боков спустил ее на землю. Потом он сделал надрезы по основанию горба, или спинных ребер, отрезал по колено переднюю ногу и несколькими ударами отломал горб от позвоночника. Повернувшись к нам с отцом, стоявшим с открытыми ртами и наблюдавшими за столь странным способом разделки туши, он сказал:

– Этот индейский способ очень удобен. Эти рёбра босса, как мы их называем – лучшая часть туши. Сейчас закончим разделку и отправимся дальше.

Еще несколько взмахов ножа – и у нас было пятьдесят фунтов прекрасного мяса. Он развязал один из тюков, достал несколько мешков с мукой и на их место уложил мясо, вернул на место муку, снова завязал их и пристроил на лошадь, и мы были готовы продолжать путь. Он поднял к небу руку и произнес несколько слов, странно звучавших для наших ушей.

– Ты молился. На каком языке ты говорил и что говорил? – спросил я.

– Я всего лишь повторил небольшую молитву арапахо, обращенную к Солнцу; я отдал ему оставленное нами мясо и попросил его заботиться о нас, – ответил он.

– Уверен, что ты сам не веришь в эту ерунду, – произнес отец.

– Нет – я не думал, что верю, пока…

– Ну?

Так тихо, что мы едва могли его расслышать, он ответил:

– В своё время я видел несколько странных ответов на индейские молитвы.

За спиной старика мой отец глянул на меня и тряхнул головой.

Но мне следует поторопиться, если я хочу всё же рассказать о том, как я стал членом племени хопи.

Никогда не забуду, как непривычно было для нас с отцом ночевать той ночью в долине Зелёной реки. Нам сказали, что прежде всего следует позаботиться о лошадях, их безопасности и удобстве; как сделать удобные постели из веток бальзамина, наших одеял и холщовых чехлов. Мы съели много добытого мной мяса и закусили блинчиками, которые Уивер поджарил на топленом масле. Хотя я и устал, но уснуть долго не мог, слушая странные звуки ночи и опасаясь стать добычей медведя или горного льва, или быть пронзённым стрелой, выпущенной индейцем из военного отряда; а потом неожиданно

Я в тот первый день на Зелёной реке, если можно так сказать, был больше готов помогать Уиверу, и был полон энтузиазма, в отличие от моего отца, который пребывал в глубоком расстройстве и-за крушения своих надежд и страха за будущее. Много позднее он признавался мне, что за всю его жизнь те дни на Зелёной реке были для него самыми тяжелыми. Он ненавидел всё – заботиться о лошадях, укладывать груз и ехать, снимать груз и готовить пищу, стелить постель; ненавидел долины и горы, даже стада оленей и вапити, и даже группы толсторогов, которые, не пугаясь нас, с удивлением смотрели, как мы проезжаем через их пастбища.

За три года до этого, проходя с отрядом геологоразведчиков из Туссона на север к Толсторогу – горам Извилистой Реки, ища признаки золота, Уивер проходил по западному склону, и почти каждый день он показывал нам, где они останавливались и что там происходило. Мы с отцом не понимали, как он мог восстановить свой маршрут, потому что все приметы, о которых он говорил, были уничтожены дождями или снегом. Когда мы его об этом спросили, он ответил:

– Это просто; я помню вид этой местности – все горы, холмы, хребты и склоны сохранились в моей памяти. Я смотрю на них и вижу путь, по которому мы прошли.

Теперь мы оставили реку, ушли из глубоких, с обрывистыми стенами каньонов, и теперь путь наш пролегал по высоким горным склонам. Через несколько дней пути мы достигли Великой реки, которая текла на юго-запад, чтобы там слиться с Зеленой рекой и образовать Рио Колорадо. Она набухла из-за таявшего на вершинах Скалистых гор снега, и нам пришлось переправлять вещи на плоту, а лошадей вплавь. На противоположном берегу мы нашли тропу, ведущую на юг, про которую Уивер сказал, что ею пользовались охотничьи и военные отряды ютов и навахо. Этим летом по ней никто не ходил, кроме лосей и оленей – местность, где живут бизоны, осталась далеко позади – так что мы пошли по ней. Несколько дней спустя мы увидели под собой реку Сан-Хуан, которая протекала по глубоким крутым – порой с отвесными стенами – каньонам, прорезавшим поросшую кустами шалфея равнину. Уивер велел нам остановиться, посмотрел на поток вверх и вниз по течению и на горы на востоке:

– Ну вот мы и на месте! – торжественно произнес он, – но вышли мы выше тех трех островов, о которых говорил мексиканец, или ниже – это я сказать не могу.

– Мы выше них! Мы меньше чем в дне пути от гор! До них не более пяти миль! – воскликнул отец, страшно возбужденный тем, что мы наконец достигли реки, где нас ожидало богатство.

Уивер улыбнулся.

– Неплохо вы определили расстояние! – сказал он. – До этих гор двадцать пять миль, день пути. А теперь надо становиться на ночлег – уже поздно. Сейчас мы разобьем хороший лагерь, а завтра начнем искать три острова. Я думаю, что мы найдем их поблизости отсюда.

Глава II

Мы прошли по краю глубокой расселины – настоящего каньона – и нашли звериную тропу, ведущую к реке, спустились по ней и устроили лагерь среди жидких зарослей ив и хлопковых деревьев, росших по её берегам; впервые, с тех пор как оставили Ларами, мы поставили палатку. В неё мы сложили все вещи, у входа расстелили постели, а перед ней Уивер сделал из камней небольшой очаг, где можно было приготовить еду – всё к удовольствию моего отца. Он был в хорошем настроении впервые с начала нашего путешествия – ведь мы уже нашли реку, на которой мексиканец обнаружил золото, и весь вечер он расспрашивал Уивера о шахтах и горном деле. Он даже предложил принять участие в приготовлении ужина, чего с ним никогда не случалось, и едва не сжег ломти мяса, которые нарезал и дал ему старый горняк.

Следующим утром, едва занялся рассвет, мы уже закончили завтрак и вымыли тарелки, и с первыми лучами солнца были уже в седле и поднимались к краю каньона. Оттуда повернули на запад, обошли небольшой каньон и, полные надежд, помчались так быстро, как могли только нас нести наши лошади, к тому месту, где каньон, по дну которого текла река, круто изгибался. Мой отец скакал очень быстро, и мы с Уивером позволили ему быть первым. Мы увидели, что он остановил коня на самом краю каньона и, подавшись в седле вперед, глянул вниз и сразу обмяк; он не увидел трех островов в реке. Когда мы присоединились к нему, он сказал:

– Я осмотрел реку далеко вниз по течению, но никаких островов там не видно. Я уверен, что три нужных нам находятся выше по течению, так что мы должны вернуться.

– Нет. Если они выше, то никуда не денутся; мы пройдем дальше и убедимся, что ниже нашего лагеря их нет.

И мы продолжили свой путь, срезая дорогу от одной излучины до другой, то и дело видя маленькие скалистые островки, но трёх или даже двух рядом нигде не было. Было далеко заполдень, когда Уивер дал команду возвращаться, и солнце уже садилось, когда мы привели в лагерь своих усталых лошадей. Лагерь не казался таким уютным, каким был накануне вечером; отец угрюмо молчал, да и Уиверу говорить было нечего.

На следующее утро мы с новыми надеждами сели в сёдла и пустились в путь, пересекли равнину и свернули на восток, осматривая реку с каждой возвышенности, не пропуская ни одного фута, но так и не нашли нужные нам три острова. Задолго до полудня отец сказал, что искать их бесполезно, что мексиканец соврал: он не находил золота ни в Сан-Хуане, ни в любом другом месте. Кусок кварца он где-то украл и стал рассказывать байки о месторождении, надеясь потом убежать и хоть немного пожить за чужой счет.

На это Уивер кратко ответил: «Там видно будет» и повёл нас дальше. К концу следующего дня мы добрались почти до подножия гор и убедились в том, что рассказ мексиканца о трёх островах – миф. Отчаяние отца было таким, что я не осмеливался даже взглянуть на него. Возвращаться в лагерь было слишком поздно. Мы спустились к реке, спешились, стреножили лошадей, и Уивер взял ружье и отправился в долину. Скоро мы услышали его выстрел, всего один, и я, будучи уверенным в том, что он

– Ну и что нам теперь остается? Мы разорены! Разорены, и находимся в сотнях миль от цивилизации, от любого места, где я мог бы получить какую-нибудь работу!

– Да тихо ты! – оборвал его Уивер. – Я вас в это втянул и вижу, что ты думаешь. Ради парня, раз других причин нет, я не позволю тебе вернуться и найти какую-нибудь грошовую работенку – клерком или кем-то еще- в каком-то городке. Нет, сэр, положитесь на меня, и в один прекрасный день мы разбогатеем. Я это точно знаю! У меня предчувствие, что это скоро случится!

Отец ничего на это не ответил, но я видел, что он не разделяет веры Уивера в грядущие перемены. Чтобы укрыться, у нас были только привязанные к сёдлам одеяла, всю ночь мы мерзли и были рады, когда взошло солнце и мы смогли согреться. Взяв лучшие куски оленины, принесенной накануне Уивером, мы отправились в обратный путь, в горы, чтобы снять лагерь. Мне так не хотелось оттуда уходить – с покрытых соснами склонов и цветущих лугов приходилось возвращаться в пустыню, поросшую редкими кустами и изрезанную глубокими, с каменистыми стенами каньонами, в которых была такая жара.

В лагерь мы прибыли после полудня, обнаружив его нетронутым – если не считать того, что древесная крыса повредила одни их мешков с мукой. Как только мы расседлали лошадей и пустили их пастись вместе вьючными животными, которые были привязаны еще утром и теперь страдали от голода и жажды (траву вокруг они уже выщипали), Уивер спустился к реке за водой, и скоро вернулся, крича нам:

– Ну, Дэвид Пирс, ну, сынок, для вас есть прекрасная новость! Этот мексиканец соврал, да не совсем! Он нашел золотоносный кварц в Сан-Хуане, так и есть, но точное положение мне не сказал – не хотел, чтобы я обнаружил месторождение без него. Смотрите! Вот что я нашел на берегу реки!

И он протянул нам кусок белого кварца, покрытого пятнышками, которые отсвечивали красным, покрытый прожилками чистого золота. Он взял свою сумку, вынул из нее образец, который ему дал мексиканец, и сравнил их. Они были абсолютно одинаковыми; хотя у нас с отцом не было опыта в таких делах, мы ничуть не сомневались в том, что они из одной жилы.

– Этого пловца, которого я нашел, принесло откуда-то течением, – сказал Уивер, – и вы видите, что он совсем не обкатан: все его сколы острые. Ясно, что течение несло его не очень долго, если только он не вмёрз в лёд где-то в горах и был принесен в реку ледником. Так что условия игры таковы: месторождение мексиканца находится где-то между этим местом и истоком реки, и мы его найдем. Мы должны его найти! И когда это случится, я с удовольствием вложу пару сотен тысяч долларов в четырехпроцентные облигации дяди Сэма!

– Не понимаю! – воскликнул отец. – Скажи, как этот пловец, как ты его назвал, мог оказаться в реке, будучи вмороженным в лёд и принесённым течением?

– Да очень просто, – объяснил Уивер. – Этот кусок кварца прочнее, чем окружающая его порода, которая выветривается, и кварц оказывается на поверхности. Во время ливней или таяния снега большие массы грунта смываются со склонов холмов и оврагов потоками воды. Поток увлекает куски кварца и несёт их с собой – прямо в реку, иногда в каньон. Так, за многие сотни и тысячи лет эти кварцевые пловцы оказываются отнесенными от материнской жилы ливнями, землетрясениями, весенними паводками и движущимися ледниками на многие мили, и золотоискатель должен всего лишь двигаться вверх по течению, чтобы найти их источник. Так были разведаны самые богатые месторождения в мире. Так что скажете – будете искать пловцов вместе со мной?

– Да! Я с тобой до конца, до самого конца; здесь, в Сан-Хуане, нас ждет удача или ничего! – воскликнул отец.

Поиски белого, с золотыми прожилками кварца начались на следующее утро и оказались очень трудной работой, даже опасной, в этой реке, часть которой протекала по дну каньона. Обследовать её было очень сложно – берега были крутыми, а сама река была такой глубокой и бурной, что двигаться вверх по ней оказалось невозможно – ни пешком, ни верхом. Чтобы иметь возможность исследовать её берега и каменистые отмели, мы с отцом спускали Уивера вниз на веревках, а потом тем же способом помогали ему подняться. Справа от лагеря мы смогли перейти реку вброд и подняться на южную сторону каньона. И таким вот образом – день на одной стороне, день на другой – мы медленно двигались в сторону гор, находя иногда куски кварца. Были периоды, когда неделю и больше не находили ни одного – ни в реке, ни в подходивших к ней маленьких каньонах, но ничто не могло обескуражить моего отца. Он еще более Уивера одержим был идеей найти в один прекрасный день богатую жилу. Он первым вставал, еще до рассвета разводил костер, шёл к реке за водой и звал нас выползать из-под одеял и делать свою часть работы.

Так прошел месяц или больше, и наш лагерь был уже на полпути к горам, а в сентябре мы снова его перенесли – на этот раз к самым горам – и продолжали обследовать реку, находя куски кварца на её берегах. Продвижение наше было очень медленным, потому что обследовать приходилось много притоков. Наконец настал октябрь, с ним сюда, в горы, пришли зимние холода, и Уивер сказал, что нам придется отложить наши поиски до следующей весны. Отец стал возражать, но старый шахтер быстро заставил его молчать, сказав, что наши лошади погибнут от голода здесь, в глубоких снегах, а мы, даже если сможем обеспечить себя продовольствием, всё равно ничего не сможем найти ни в реке, ни на её берегах под слоем льда и снега.

Тем самым вечером начался снегопад, и было решено, что на следующий день мы покидаем горы и возвращаемся в Туссон, где, как сказал Уивер, может быть он и отец смогут найти работу, чтобы пополнить наши запасы для продолжения поисков следующим летом. Я хорошо помню, что он также заметил, что очень доволен той работой, которую мы успели сделать: мы доказали, что богатые месторождения находятся между нашим лагерем и истоком реки, не больше чем

На следующий день мы собрались и двинулись в путь – от гор и от снега, и на следующий день вышли из долины Сан-Хуана и оказались в огромной пустыне, простиравшейся далеко на юг. Наш завтрак в тот день состоял из одного мяса – лосятины – и кофе без сахара. Провизия, которую мы весной закупили в Ларами, вся вышла, мясная диета не могла утолить нашего голода, поэтому Уивер решил, что мы должны направиться прямо к одному из селений хопи и обменять свои лосиные и оленьи шкуры на зерно. Эти люди, сказал он, мирные земледельцы, которые живут в небольших посёлках, построенных на вершинах почти неприступных утесов, которые находятся на месах, или плато, среди пустыни. В путешествии на север три года назад он с группой геологоразведчиков посетил одно их таких поселений, которое называлось Орайби, и они встретили там тёплый прием. Это было очень старое поселение, как и другие поселки хопи. В Туссоне францисканский священник сказал ему, что Коронадо, испанский конкистадор и путешественник, был там ещё в 1540 году – стало быть, этому поселению не одна сотня лет. Мы с отцом никогда не читали и не слышали о Коронадо, поэтому задали Уиверу много вопросов о нем, но он ответить не смог. Нам очень хотелось побывать в селении, которое было старым уже в те времена, когда Колумб открыл Америку.

С вершины высокого, частью поросшего лесом хребта, который отделял пустыню от глубокой долины с еще более глубоким каньоном Сан-Хуана, Уивер показал нам одинокую гору с покрытой снегом вершиной, которая возвышалась на юге, и сказал, что это пик Сан-Франциско, высотой он пятнадцать тысяч футов, и до него примерно две сотни миль, и что наш маршрут должен пройти к востоку от него. Он улыбнулся, когда отец спросил его, как он собирается найти селение хопи в этой огромной серо-коричневой пустыне, которая простиралась к востоку, западу и югу от нас и выглядела совершенно однообразной.

– Для тебя это выглядит так, но не для меня, – ответил он. – Я знаю, что мы должны держаться к востоку от горы, и тогда, завтра или послезавтра, я увижу несколько холмов, от которых смогу пройти прямо к Орайби.

Мы двигались весь день и разбили лагерь у небольшого родника, пробившегося у стены большой скалы. Со всех сторон к нему сходились протоптанные антилопами тропинки, и, открыв стрельбу, мы уложили пятерых животных из стада, пришедшего на водопой, получив таким образом еще пять шкур и пять жирных туш для торговли с обитателями пустыни.

Вечером следующего дня Уивер привёл нас прямо к другому маленькому роднику, у которого мы разбили лагерь, и сказал, что назавтра еще до полудня мы будем в Орайби, в одном из домов, где наедимся тушёным мясом, кукурузой и бобами. Наши рты наполнились слюной. Хорошего, жирного мяса антилопы у нас было вдоволь, но мы очень скучали по зерновым, отец и я. Уивер сказал, что ему всё равно, что есть, лишь бы еды было вдоволь; он больше года провёл на одном мясе, когда жил с арапахо, и пища цивилизованных людей ему больше не нужна.

Наутро мы вышли очень рано, и в десять часов Уивер сказал, что до утесов Орайби нам осталось не больше часа пути. Мы спустились по пологому склону столовой горы и двигались по каменистой пустыне, изрезанной оврагами, пересеченной хребтами и покрытой странной формы каменными холмами. Справа от нас была гора, с которой мы спустились, а впереди, в четырех-пяти милях, поднимался язык узкого утёса.

– Видите что-нибудь там, на самом верху? – спросил Уивер.

– Ничего, только большие скалы, – ответил отец.

– Думай, что говоришь! Эти скалы и есть дома Орайби! Не похоже, что это так, не правда ли?

– Опять твои шуточки! Мы не такие зелёные мальчишки, какими ты нас считаешь! – ответил отец.

– Но я и не шучу. Орайби находится на вершине этого утёса! – торжественно сказал он, и мы уставились на утёс и глаз с него не спускали, дивясь тому, как люди могут подниматься и спускаться по его отвесным стенам.

Невдалеке от нас, на краю пустыни, появилось пять человек – они выстроились в линию и медленно приближались к нам, двигаясь сквозь заросли шалфея и полыни.

– Хопи. На зайцев охотятся, – пояснил Уивер.

Они ненадолго остановились, посмотрели на нас и, убедившись в том, что мы белые и не враги, продолжили прочесывать заросли. Мне показалось странным, что они охотятся на зайцев, когда вокруг так много антилоп – я упустил из виду, как трудно приблизиться к антилопе на расстояние выстрела из лука – единственного оружия этих охотников.

Когда мы к ним приблизились, они продолжали подниматься по пологому склону хребта, и, дойдя до верха, вдруг замерли, посмотрели куда-то вдаль, потом развернулись и побежали к нам так быстро, как могли, крича что-то и показывая луками на что-то за их спинами.

–Враги! Они увидели врагов! Это и наши враги, понятное дело! Бери ружьё! – крикнул Уивер.

Всё, что потом случилось, произошло очень быстро. Напуганные бегущими хопи, наши вьючные животные развернулись и с фырканьем бросились прочь, отец пытался их схватить. Уивер крикнул, чтобы тот отпустил их. Когда хопи были рядом с нами, на вершине хребта появился большой отряд индейских воинов – в боевой раскраске, головных уборах из перьев и с громкими воплями они ринулись в нашу сторону, спускаясь по склону хребта. Я порядком струхнул. Словно во сне, я слышал, как Уивер кричит мне:

– Не беги! Стреляй в них и не прекращай стрелять!

Потом, когда он поднял своё ружьё, чтобы выстрелить, его лошадь вдруг скакнула вбок, он выпал из седла и оказался с одной стороны от лошади, а его ружьё с другой. Вопящие всадники мчались в нашу сторону, они разделились, чтобы обойти нас справа и слева, и стреляли в нас из луков и двух или трёх ружей. Моя лошадь испугалась, стала дёргаться и порывалась побежать. Я всё же смог заставить её оставаться на месте и выстрелил из своего ружья – дважды, в тех всадников, что были слева от меня. Я точно знаю, что ни в кого конкретно не целился, просто навел ружьё в ту сторону и спустил курок, но второй выстрел попал в одного из

– Отличный выстрел! Давай еще!

В это время враги обошли нас и набросились на отца и вьючных животных. Уивер помчался за ними, стреляя, едва успевая передёргивать затвор, а моя лошадь поскакала за ним. Но мне казалось, что она скачет недостаточно быстро: я видел, что враги догоняют отца и скоро он окажется в их руках. Внезапно мне стало плохо. Глядя на отца, я не заметил, что выстрелы Уивера сбили с лошадей трёх врагов. Потом я увидел их, одного за другим, распростершихся на земле, и внезапно заметил, что остальные разбегаются от нас во всех направлениях, подгоняя лошадей и постоянно оглядываясь на нас. Все, кроме одного, который продолжал гнаться за моим отцом и почти догнал его. Мой отец выстрелил в него и промахнулся. Потом бабахнуло ружье индейца, и лошадь моего отца вместе с ним упала наземь, продолжая дергаться. Ещё выстрел, и пуля из ружья Уивера прикончила индейца.

Уивер первым подбежал к моему отцу, и, крикнув мне: «С ним все в порядке!», поскакал за вьючными лошадьми.

– Пройдет время, пока я буду в порядке; моя левая нога сломана, – простонал отец, когда я подоспел к нему и, спешившись, увидел, что пятеро хопи спешат к нам и скоро будут здесь. Я осмотрел лошадь отца, убедился, что она мертва, и отец объяснил:

– Я не смог быстро спрыгнуть: лошадь упала на меня и сломала мне ногу.

Враги тем временем собрались вместе и отправились на север. Пятеро хопи тем временем подошли к нам – один из них был ранен в плечо стрелой, и мы увидели, что они успели снять с убитых оружие и другие ценные вещи. Некоторые из них похлопали меня по плечу и что-то мне сказали, указывая на моё ружьё, а потом столпились вокруг моего отца, что-то говоря ему и пытаясь странными жестами заставить его понять, что они говорят. Вернулся Уивер с вьючными лошадьми и сразу заговорил с одним из них по-испански. Это был седой человек с приятным лицом. Он долго что-то говорил, несколько раз оборачиваясь и указывая на стены месы, и Уивер перевел:

– Он говорит, что зовут его Белый Орёл, он вождь Орайби, и что его бедный дом – наш дом. И раз уж ты, Дэйв, не можешь из-за сломанной ноги ехать верхом, он предлагает отнести тебя на куске нашего брезента.

Отец попытался возразить, говоря, что не хочет причинять им столько забот. Вождь понял, о чем речь, и перебил его, заговорив на испанском, а Уивер перевел:

– Он говорит, что если бы не мы и не наши скорострельные ружья, эти враги – юты – перебили бы их всех, так что, что бы они для нас не сделали, это всё равно будет мало. Ехать ты все равно не можешь; им придется поднимать тебя на вершину утеса. Я сейчас принесу брезент.

Он принес большой кусок материала, расстелил его на земле, и мы осторожно положили отца на него, привязав к его сломанной ноге ружье и подложив под неё несколько луков и одеяло. И так мы отправились в путь – четверо мужчин несли моего отца, а Уивер, вождь и я шли за ними, ведя лошадей. Невдалеке спокойно паслась лошадь того юта, который застрелил лошадь отца. Уивер подъехал к ней и, взяв за повод, отвел её к вождю, и тот сел на неё, собрал лошадей убитых ютов и повел их вместе с нашими, по пути разговаривая с Уивером и задавая ему много вопросов. Первый вопрос был о том, как бог создал наше скорострельное ружье и как передал его нам. Уивер объяснил, что оно сделано людьми, и показал, как оно заряжается и стреляет, но тот так и не поверил, что оно сделано простым смертным. Немного времени спустя он сказал:

– Эти негодяи юты, они думали, что сейчас убьют нас и вас, белых, тоже. Но какой ужас овладел их сердцами, когда они увидели, что ваши сотворенные богом ружья делают бах! бах! бах! раз за разом, и при этом вы не отрываете их от плеча, чтобы перезарядить!

Переводя это, Уивер расхохотался так громко, что его услышал мой отец, а потом он сказал нам:

– Что ж, если они верят в то, что их ружья сотворены богом, пусть так! Это сделает нас их большими вождями; они на всё будут для нас готовы!

Со своего высокого утеса обитатели Орайби видели нашу стычку с ютами, и теперь, схватив луки со стрелами и три или четыре старых ружья, они бросились вниз, чтобы встретить нас. Они кричащей толпой бежали в нашу сторону, и, когда стало чуть тише, Уивер предложил нам поприветствовать их. Так что, подняв ружья, мы несколько раз выстрелили выше их голов, к огромному их изумлению. Они замерли с открытыми ртами, и, когда мы прекратили стрелять, окружили нас, спрашивая что-то у вождя и тех, что несли моего отца. Скоро они знали о сражении все и смотрели на нас с Уивером восхищенными взглядами, а дюжина их или даже больше сменила тех, что несли моего отца. Потом они затянули песню – негромкую, но очень необычную, непохожую на те, что мы слышали прежде – песню победы, как сказал нам вождь. Пока мы шли по пустыне, мы успели их рассмотреть – простую одежду из оленьей кожи, одеяла синего или белого цвета, украшения из раковин, костей и бирюзы. Их миниатюрное телосложение – на расстоянии их можно было принять за подростков лет двенадцати-шестнадцати – меня удивило, как и полное отсутствие у них перьев и ярких вышивок, так типичных для остальных индейцев. Я сказал об этом Уиверу, и тот ответил:

– Верно, эти люди маленького роста и очень простые, но при этом очень мудрые и очень хорошие, и ты это еще узнаешь. Ведь сами себя они называют словом, которое их характеризует – хопиту, что означает Мирный Народ.

Когда мы приблизились к подножию большого утеса Орайби, нам навстречу вышли женщины и дети, и они тоже узнали, что пятеро их охотников на зайцев спаслись от нападения ютов, и что мы убили пятерых нападавших, и на их радость было приятно смотреть. Они плотно окружили нас, приветствовали нас, улыбались и без малейшего страха смотрели на наши «богом сотворённые» ружья.

Приближаясь к утёсу, мы прошли мимо множества

Я не мог глаз оторвать от домов, составлявших это поселение – они были сделаны из камней или сырцовых кирпичей, некоторые были построены на крышах других, и, несомненно, многим их них была уже не одна сотня лет, когда Коронадо со своими солдатами и священниками ворвался сюда в 1540 году. Я был рад, что они не нашли там золота. В узком проходе между домами к нам приблизился худой мужчина с седыми волосами, остановил нас и, тепло приветствовав Уивера, побеседовал немного с Белым Орлом. Это был, как сказал Уивер, Тевакуаптева – Движение Солнца – верховный вождь Орайби и тот самый человек, у которого останавливался он со своими людьми три года назад. Белый Орёл повернулся к Уиверу и сказал ему, что вождь предлагает нам стать его гостями – за то, что мы убили пятерых ужасных ютов, его народ не сможет отблагодарить нас должным образом, и что он, Белый Орел, хотел бы, чтобы мы стали его гостями, а его дом – нашим домом, но у вождя на этот счет есть свое мнение.

Уивер ответил, что мы рады будем остановиться у Тевакуаптевы. Мы пошли дальше и вошли в нижнюю комнату дома вождя, двухэтажного и двухкомнатного. Там было очень чисто, пол был ровным, из утоптанной глины, пыли на нём не было. Вокруг очага в углу были тарелки, чаши и чашки из керамики прекрасной работы и большие котлы для приготовления пищи. Ровные стены были украшены чистыми новыми одеялами и одеяниями, которые, как я позднее узнал, были предназначены для отправления религиозных церемоний Мирного Народа. Три жены вождя и несколько его детей быстро очистили комнату от своих вещей; он подготовили её для нас, и мы сразу сделали постель для моего отца в одном из углов комнаты м осторожно положили его туда. Он не жаловался на страшную боль и даже не стонал, когда мы перекладывали его с носилок на ложе. Уивер взял несколько палок, предназначавшихся на дрова, зафиксировал перелом – он был между коленом и щиколоткой – и тщательно примотал шину ремнями от наших мешков из-под муки. Тем временем множество рук разгрузили наших вьючных лошадей, принесли всё к нам в комнату и уложили вдоль стены. Через Белого Орла Уивер сказал вождю, чтобы он одну тушу антилопы оставил для своего и нашего пропитания, а другими распорядился по собственному усмотрению. Скоро всё было сделано, наши лошади были отправлены пастись вместе с несколькими принадлежавшими жителям деревни лошадям и мулам, а мы с Уивером сели на наши ложа, чтобы насладиться отдыхом, которого нам так не хватало. Две жены вождя возились около очага, готовя что-то. Скоро они подали нам чаши с едой, и предсказания Уивера сбылись: мы наелись тушёного мяса с кукурузой, заедая еду кукурузным же хлебом, очень тонкими лепешками, приготовленными на горячих гладких камнях и сразу свернутыми в трубочку.

Вот так! Так я, Натан Пирс, весной четырнадцатого года моей жизни ушел от цивилизации, а осенью оказался желанным гостем в домах хопиту, Мирного Народа, в пустыне Аризоны. Ещё несколько слов в объяснение, и я перейду к описанию моих необычных приключений, пережитых с ними.

Глава III

Разумеется, то, что случилось с моим отцом, изменило наши планы на зиму – он не мог продолжить путь в Туссон, потому что требовалось несколько месяцев для того, чтобы его нога зажила, и я, само собой, должен был оставаться с ним. Так что Уивер решил отправиться туда в одиночку и постараться заработать денег, чтобы обеспечить нас всем необходимым для того, чтобы мы смогли провести ещё одно лето на Сан-Хуане в поисках золотоносной жилы. Мы спросили Тевакуаптеву, можно ли нам с отцом остаться у него на зиму. Он счастливо улыбнулся и показал нам тёмную кладовку, примыкающую к его комнате, наполненную кукурузой, бобами, вялеными фруктами и курагой из персиков.

– Этого запаса продуктов хватит больше чем на две зимы для вас и моей семьи, – сказал он, – а внизу у меня есть стадо коз и отара овец. Разумеется, вы можете здесь остаться. Жить прямо здесь, и жить хорошо.

Так что всё решилось, и, вопреки настоятельным уговорам старого вождя и Белого Орла, которые убеждали его в том, что он никогда не пройдет через страну диких апачей, Уивер отправился на юг с нашими вьючными лошадьми. И для нас с отцом началась странная, непривычная жизнь здесь, в сердце пустыни в Северной Аризоне.

Несколько недель я почти не отходил от отца. Женщины старого вождя готовили для нас еду, а по вечерам он, Белый Орёл и много мужчин из селения навещали нас, прилагая множество усилий для того, чтобы мы смогли понимать их речь и не меньше для того, чтобы самим научиться понимать нашу. Когда отец уже мог передвигаться и был в состоянии сам себя обслуживать, я начал выходить чаще – играл со своими ровесниками, а иногда спускался вместе с ними, чтобы с помощью лука и стрел поохотиться на зайцев. Ружьем я, разумеется, не пользовался: патроны были слишком дороги и достать их было очень трудно для того, чтобы тратить их без крайней на то необходимости. Разумеется, постоянно играя с ребятами и слушая вечерами разговоры старших, я стал понимать их язык.

Так прошла зима. Настала весна. Уивер появился в апреле и привел легко нагруженных вьючных лошадей – в Туссоне он смог найти мало работы, потому что город был переполнен мексиканскими рабочими. Привезенные им запасы пищи были так скудны, что их едва хватило бы на двоих, даже если учитывать зерно, которое можно было получить в селении, так что отец решил, что я должен остаться в Орайби, пока они с Уивером продолжат обследовать Сан-Хуан. Так что я остался, не особо возражая; меня всё больше интересовали Люди Мира, язык которых я быстро учил и образ жизни которых перенимал.

Снова пришла зима, и прибыли Уивер с моим отцом. Они нашли много пловцов по берегам реки и, смолов их

Настала весна, а Уивер с отцом не появились.

– Они убиты. Убиты и оскальпированы апачами, – сказал мне старый вождь, но я в это не верил. До середины лета я каждый день всматривался в пустыню, ожидая их появления, но, наконец, поверил в то, что старик был прав – они убиты, и я никогда больше их не увижу. Я долго плакал по ним. Тевакуаптева был одним из братства Змеи, и он со своими братьями-священниками утешали меня, говоря:

– Мы должны горевать, когда те, кого мы любим, уходят от нас, но не слишком долго, потому что это эгоистично. Нужно думать о том, что они ушли в мир, который лучше этого, и не хотят оттуда возвращаться.

И вот однажды вечером старый вождь сказал мне:

– Ты потерял отца. Все мои дети – девочки. Собаки-навахо убили моего единственного сына! Теперь ты будешь моим сыном. Будь добрым, будь храбрым, слушай моих советов во всем и тогда после меня ты станешь вождём Орайби.

Сможете ли вы проклинать меня за то, что я сразу принял это предложение? Какой мальчик не принял бы такого, будь он в моем положении – без отца, без родных, в сотнях миль от людей своего народа и окружённым враждебными племенами? К тому же мне понравилась эта простая и удивительно интересная жизнь, которую я вел здесь, среди утесов в пустыне. Я ни секунды не задумался над тем, что, принимая это предложение, я отрекаюсь от веры своего народа и принимаю веру Людей Мира. Нет, даже когда старик сказал мне:

– Все решено. Сегодня вечером, когда начинаются наши родственные отношения, я говорю тебе одно: реже играй со своими сверстниками, чаще, насколько священники позволят тебе, посещай киву братства Змеи, и прислушивайся к их мудрым речам, из которых юноша может многое почерпнуть.

Кивой называлась подземная комната, принадлежавшая одному из братств хопи или другого земледельческого племени Аризоны и Нью-Мексико. По сути своей она была церковью этих людей, но часто использовалась как место встречи членов братства, которому она принадлежала. В Орайби были – и есть до сих пор – две кивы, одна из них – братства Змеи, другая – братства Флейты. Очень редко, только в особых случаях, в них разрешалось войти женщинам, а в то время, когда проходила тайная встреча, двери кивы были закрыты для всех остальных. Члены этих братств, настоящие священники удивительной религии племени, были хранителями его истории и верили, что их странные и удивительные церемонии могут повлиять на то, что боги принесут обильные дожди, которые напоят их поля, на которых росли кукуруза, бобы и тыквы, что для них означало жизнь. Кстати, интересно, как хопиту, зуньи и другие умудряются выращивать урожаи на своих сухих землях: острыми, похожими на колья палками они делают лунки в земле, кидают туда зерна и слегка присыпают землей. Небольшого количества влаги, которое выпадает во время дождя, оказывается достаточно для того, чтобы земля на дне лунки оставалась достаточно влажной для того, чтобы семена проросли и побеги пошли в рост. Неурожай бывает редко, но его всегда боятся, и, как страховку на такой случай, племя всегда имеет в хранилищах годовой запас кукурузы и других продуктов, которые они выращивают. Если неурожай случается два года подряд, начинается голод, так что вполне естественно, что их религиозные центры находятся под покровительством тех, кто, как они полагают, имеет власть над дождями: солнца, луны, звезд, которые путешествуют в синеве, богов подземного мира, рая, находящегося глубоко под землей, откуда вышли древние предки племени, чтобы остаться жить на поверхности, и где их ожидает счастливая жизнь после смерти. Но сейчас я не хочу рассказывать все, что я узнал о верованиях и церемониях хопи – места не хватит. После меня известные археологи и антропологи изучали их, особенно доктор Дж. Уолтер Фьюкс и доктор Джордж А. Дорси. Я отсылаю читателя к их работам, которые он сможет найти в Смитсонианском институте и Полевом Колумбийском музее.

Среди всех моих приятелей Кохена – Носящий Дрова – юноша моего возраста, но заметно меньше меня ростом, был самым моим близким другом. Когда я сказал ему о предложении, которое сделал мне Тевакуаптева и о совете, который дал мне старый вождь, он сказал, что для него тоже пришло время перестать играть и чаще бывать в киве, принадлежащей братству Змеи, как велел ему отец. Отцом его был никто другой, как Белый Орёл, которого мы спасли от военного отряда ютов, и который в юности перенёс много испытаний; он был захвачен навахами, был их рабом, потом продан был мексиканцам, на которых работал несколько лет, когда он и выучил испанский язык. И, наконец, после того, как его сильно избили, он украл одну из лошадей, на ней пересёк пустыню и, избежав преследования всех врагов, вернулся в Орайби.

– Что же, пойдем в киву общества Змей, – предложил я.

– Если она для нас открыта, – ответил он.

Мы подбежали к ее плоской, выложенной камнями крыше – она была частью площади посёлка, в которой было отверстие, из которого торчали концы лестницы. Потом, встав на колени у края отверстия, Кохена крикнул:

– Нам можно?

– Входите! – прогудел снизу глубокий голос, и мы спустились по лестнице в большую комнату с каменными стенами. Несколько стариков в конце её курили, разговаривали, приводили в порядок свои церемониальные костюмы, а центре комнаты, ближе к западной стене, еще один священник, Добрая Утка, лежал на алтаре из разноцветного песка, причудливой формы, участвуя в тайной церемонии в честь одного из богов, которая проводилась тем

– Тевакуаптева сказал мне о вас. Ты пришел учиться, и Кохена тоже? Хорошо. Садитесь с нами и слушайте.

Он посоветовался с остальными о том, с чего лучше начать, и все сошлись на том, что это должна быть история Сапапу, Нижнего Мира. Старик сразу описал его – пустынную подземную страну, населенную всеми хопиту, которые ушли туда прежде, и многими другими, которые никогда не поднимались оттуда на поверхность земли. Там нет горя, нет страданий, нет недостатка в еде, так нам сказали. Там всегда лето. Это земля, над которой всегда светит солнце и идут дожди, орошающие рощи и луга, а люди живут в красивых поселках по берегам ручьев. Однажды, когда хопиту голодали из-за того, что долго не было дождей, один из них, юноша, отправился искать то, что поможет принести дождевые облака, и нашел Паучиху, которая сидела у большой дыры в земле, и попросил её помочь. Она ответила, что не может принести дождь, но может отвести его к тому, кому это по силам. Потом она сплела корзину, они вместе сели в неё и стали на одной из паутинок спускаться в дыру, прямо в Нижний Мир, где боги показали им церемонии и молитвы, которые могли принести дождь. Потом он поднялся на землю, вернулся к своему народу, и по сей день они пользуются знаниями, которые он принес.

– И где эта дыра, этот вход с Нижний Мир? – спросил я.

– Ха! Если бы мы это знали! – ответил старик. – Где-то позади; наши предки, которые это знали, не стали делиться этим с молодыми, и с тех пор никто этого не знает. В Уалпай они говорили, что это место находится к северу. Здесь некоторые говорят, что оно на западе, где-то в Солёном каньоне[2]…

– И всё это не так! – вмешался в разговор Добрая Утка, отвернувшись от алтаря. – Как вы все хорошо знаете, так утверждают в клане Дома Воды, а мы, чьи предки пришли с далёкого юга, считаем, что вход в подземный мир находится в стране Красной Земли!

И тут началась большая дискуссия по этому вопросу. Мы с Кохеной некоторое время послушали, потом, не привлекая внимания, подошли к лестнице и выбрались из темной кивы на яркое солнце. Я направился прямо к Тевекуаптеве и задал ему вопрос, который хотел задать спорящим священникам.

– Кто такие хопиту? – спросил я. – Внизу, в киве Змеи, только что, из того, что я услышал, я понял, что мы не единый народ.

– Мы, хопиту – наши дальние предки – жили где-то немного севернее, и, преследуемые многочисленными врагами, ушли в эту пустыню и построили свои дома на этих утёсах. Потом к нам время от времени стали приходить другие преследуемые, одни с востока, другие, клан Дома Воды, издалека с юга. Так что теперь мы народ смешанной крови, – ответил он.

Годы спустя, думая записать всё, о чем сейчас говорю, я выяснил, что хопиту – одна из ветвей шошонов, племени, которое раньше было очень многочисленным и занимало территорию от истоков Миссури и Колумбии на севере до Мексики на юге.

Оставшуюся часть лета и всю следующую зиму мы с Кохеной часто были в киве Змеи и многое узнали о истории и религии Людей Мира. И снова и снова слушали споры о том, где находится вход в Подземный Мир – Добрая Утка всегда доказывал, что он находится далеко на юге, откуда пришел клан Дома Воды прежде, чем стать одной из частей Людей Мира, другие священники столь же упорно утверждали, что отверстие, ведущее туда, находится где-то в глубине Солёного каньона, очень глубоко и почти недоступно ни для кого, кроме крылатых созданий, так что бесполезно даже его искать. И последнее слово всегда оставалось за Доброй Уткой, который все споры завершал фразой:

– Ладно, когда-нибудь я пойду в страну Красной Земли, страну моих предков из Дома Воды, и найду вход. Я докажу вам, что я прав!

Однажды весенним днем – было примерно первое мая – когда мы с Кохеной и другими юношами сидели в киве вместе со священниками, спор о входе в Подземный Мир стал особенно ожесточенным, и тут Добрая Утка объявил:

– Однажды я докажу вам, что он находится в стране моих предков. Почему бы мне не отправиться на поиски прямо теперь, если я только смогу найти нескольких помощников, готовых меня сопровождать!

– Я пойду с тобой, – сказал я.

– Я тоже! – крикнул Кохена.

– Ну вот! Двое уже есть. Теперь пойдешь! – произнес один из старых священников.

– Эти двое слишком молоды, у них нет никакого опыта. Мне нужны другие, готовые отправиться со мной в длинное и опасное путешествие, – ответил Добрая Утка.

– Ты подумай! Один из них Куэхуа. С его богами сделанным ружьем он равен множеству воинов с луками и стрелами; с ним ты будешь в безопасности, – сказал другой.

Куэхуа – Волк – было именем, которым после поста и молитвы нарёк меня приёмный отец.

– Да, если бы он обладал мудростью мужчины, – сказал Добрая Утка; – вот если бы еще какой-нибудь настоящий мужчина согласился бы пойти со мной…

– Есть такой! – крикнул Белый Орёл с другого конца кивы, и все повернулись и уставились на него, а потом на Добрую Утку. Старик долго молчал, нервно потирая сморщенные ладони, а затем сказал:

– Хорошо! Мы идем!

– Когда? – спросил Белый Орел.

– Завтра!

Какой же шум начался в киве. Я не стал оставаться там, чтобы не слушать. Я побежал домой, чтобы сообщить Тевекуаптеве о нашем решении.

Он сказал:

– Ты мне дорог так, словно ты мой родной сын. Но ради столь святого дела я должен позволить тебе испытать опасности, которые встретят тебя на длинном пути.

Так, на следующий день, мы отправились в это странное путешествие – Добрая Утка, его жена, Кайа Важти – Кукуруза, Белый Орёл и его жена, Таваманси – Красный Подсолнух, и мы с Кохеной. Так и началось это большое приключение.

Нашим проводником стал Белый Орёл, потому что во времена своей юности он ходил на юг со стариками к вершине священной горы, где берёт начало Пайу – буквально просто Река, или, как мы ее называем, Малая Колорадо. Нашим оружием были три лука с хорошим запасом стрел, моя винтовка системы Генри и сто восемьдесят три патрона. У каждого было одеяло и небольшой мешочек с молотой кукурузой; каждая женщина несла ещё и котелок.

Все хопиту, особенно женщины, отличные ходоки. В тот день мы прошли тридцать пять миль и остановились на ночлег у небольшого родника среди пустыни. На следующий день, ближе к вечеру, мы добрались до Реки, и дальше двигались вверх по течению к её истоку. Она была широкой, с низкими песчаными берегами, вода в ней пробивалась только местами, и я думал, что это уже не река. Гигантские хлопковые деревья росли по её берегам и даже в самом русле. Я подстрелил антилопу, и, поскольку не было заметно никаких признаков врагов, мы быстро поджарили её на углях хлопковых деревьев и устроили настоящий пир.

На следующий день мы шли вдоль реки, иногда срезая изгибы; мы прошли несколько древних развалин, одно из таких поселений насчитывало с полсотни домов. Добрая Утка объявил, что это его народ Дома Воды построил их и жил там, и доказал это, предъявив всем кусок керамического сосуда, разрисованного облаками и другими символами воды. Именно культ воды был их вкладом в религию хопиту.

День за днём шли мы вверх по реке, не видя врагов и никаких признаков их присутствия. Теперь река текла уже нормальным потоком, по еёе берегам росли целые рощи ив и хлопковых деревьев. На седьмой день путешествия мы подошли к руинам большого пуэбло, часть домов в котором была в три этажа, а вокруг него простиралась большая долина, изрезанная многочисленными канавами, прорытых древними строителями, чтобы оросить кукурузные поля. Добрая Утка едва удержался, чтобы не заплакать, когда мы осматривали их и большой курган из разрушенных стен и крыш.

– Наши предки,ай-йа! – простонал он. – Здесь они построили свои дома, здесь жили в радости, всегда имея в достатке воду, которую пили их посевы. Они здесь бы и оставались, здесь жили бы их дети, если бы не навахо, апачи и юты! Они, кто-то из них, изгнали наших предков с этой плодородной земли! Они убивали мужчин и уводили женщин и детей!Ай йа! Ай йа!

– Да! Мы всегда были гонимым народом, мы, Люди Мира! – воскликнул Белый Орёл. – Каким жестоким должен быть бог, сотворивший эти племена убийц и разрушителей!

Больше никто ничего не говорил, мы оставили развалины за спиной и продолжили путь, пройдя вдоль отвода от главного канала, который очень нас заинтересовал. Он был прорыт через возвышенный участок местности на глубину семь или восемь футов, длиной примерно шестьдесят ярдов, и сколько же сил терпения понадобилось для этой работы – ведь строители располагали только заостренными палками, чтобы разрыхлить землю, и корзинами, чтобы её уносить! Дойдя до начала канала, мы застыли от изумления, не в силах произнести ни слова, уставившись на то, что увидели – огромную скульптуру, изображавшую змею, на вершине небольшого кургана с острой вершиной! Она была разбита и сброшена. Часть шеи и голова, как живая, были длиной примерно в пять футов, а тело в самой толстой части примерно фут в диаметре. Прямо под ней в камне было вырезано углубление в виде чаши примерно фут в диаметре.

– Пернатый Змей! Его вырезали наши предки из Дома Воды, они поставили его здесь и поклонялись ему, перед ним они клали священные стрелы; в этой каменной чаше они время от времени смешивали краску и раскрашивали его; несомненно, они возлагали на его голову корону из перьев! – воскликнул Добрая Утка.

Другие тоже выражали свой восторг при виде этой находки. Белый Орёл сказал, что не понимает, почему, когда он с отрядом во времена его юности проходил этой долиной, они не заметили этого.

– Сейчас не время разбивать лагерь, но надо остановиться где-то неподалеку и принести священные стрелы в дар Пернатому Змею. Пойдёмте, поищем хорошее место, – сказал Добрая Утка и повел нас к небольшой роще примерно в ста ярдах дальше. Тут он развернул скатку со своим одеялом и дрожащими руками подал Белому Орлу шесть священных палочек, взял ещё шесть себе, и они вдвоём отправились к идолу. Я попросил Кохену и старух рассказать мне о Пернатом Змее. Они ответили, что не могут говорить о таком сильном божестве.

Но всё же позднее, тем же вечером, после того как мы поджарили немного мяса на маленьком костре, который тут же погасили, то, что я услышал, было историей змея, которая предавалась от отца к сыну в клане Дома Воды народа хопи, несомненно, на протяжении столетий.

В стране Красной Земли – ее называют иногда страной Огромных Кактусов, где жили и процветали хопи после того, как они вышли наверх из Подземного Мира, жил и Пернатый Змей. Он был богом воды. Люди молили его о том, чтобы их каналы всегда были полны, и он исполнял это, изрыгая в них много воды. Потом он неожиданно потребовал в качестве платы за свою работу мальчика и девочку, чтобы съесть их. Люди отказали ему, и, боясь его гнева, ушли из этой долины на север и построили новое поселение. Всё же они продолжали просить его о воде, и он её давал. Более того, сказал Добрая Утка, они до сих пор его просят, и даже сейчас, каждой зимой в киве Общества Змеи, проводят церемонии в честь Пернатого Змея, в которых я со временем смогу принять участие, если это будет дозволено мудрейшими.

А вот что узнал я годы спустя: Пернатый Змей был божеством полуцивилизованных народов, которые воздвигли прекрасные города, храмы и пирамиды в Мексике и Центральной Америке. Огромные и натуралистичные барельефы с изображением змей повсеместно встречаются на стенах храмов Центральной Америки. Более чем вероятно, что многое в культуре хопи, ветви северных шошонов, имеет мексиканское происхождение, и пришло к ним через клан Дома Воды и других беженцев, которые в далеком прошлом близко соприкасались с населявшими Мексику народами.

Мистер Густав Беккер, основавший город Спрингвилл в Аризоне и занимающийся там торговлей, поставил на лужайке перед своим домом часть изображающей змею скульптуры – голову и шею, которые помещены на бетонном постаменте, под которым сохранился обложенный камнем родник. Город находится в двух милях от того места, где эта скульптура бала изначально.

Но продолжим. Продолжив путь вверх по долине на рассвете следующего дня, к полудню мы миновали пустыню и из глубокого, местами с отвесными стенами, каньона реки начали подъем на большой, поросший густым лесом

– Не промахнись! – шепнул Кохена, когда я поднял ружьё.

Я тщательно прицелился, выстрелил, и баран сорвался со скальной полки и упал почти у наших ног, вместе с оглушительным бабах!, которое долго не замолкало, отражаясь эхом между стен глубокого ущелья. Мои спутники едва сами не свалились на тушу – столь велико было их изумление. Они тут же достали ножи и стали разделывать жирное мясо, предвкушая ожидающий нас великолепный пир. Мы нагрузились мясом, сколько смогли унести, и пошли дальше. Каньон сужался, расстояние между его стенами местами не превышало пятидесяти ярдов, и рёв воды в этой теснине становился оглушительным. К тому же мы не могли видеть вперед дальше, чем на пятьдесят-шестьдесят шагов – мешали густые кусты и резкие повороты, и это заставляло нас нервничать в постоянном ожидании опасности. Я мог видеть лица страдальцев – дикие взгляды, открытые рты, они с тревогой смотрят то вперед, то оглядываются на пройденный путь, то вверх на возвышающиеся перед ними вершины. Улучив момент, Добрая Утка схватил меня за руку и сказал:

– Меня тревожат мои предчувствия; иногда что-то говорит мне о том, что нас ждет опасность. У тебя молодые глаза, твой взгляд зорок, смотри вперед внимательнее.

– Да, – кивнул я.

Мы пошли дальше, Белый Орёл, шедший впереди, покрикивал, чтобы мы поторопились и не отставали, старые женщины возражали ему, говоря, что их ноги не такие длинные, как у него, и они не могут поспевать за ним, к тому же они несут тяжелую поклажу; Добрая Утка говорил им, чтобы они болтали поменьше.

Двигаясь таким образом, мы ближе к вечеру приблизились к месту, где каньон становился шире, расширяясь иногда до полутора сотен ярдов, а стены и крутые склоны его были высотой не более ста футов. И тогда Белый Орел сказал:

– Хватит с меня идти по этой темной трещине! Давайте поднимемся наверх и пойдем по открытому месту, где будем видеть, куда идти!

Мы поднялись по очень крутому склону, представлявшему собой осыпь между двух утесов, и остановились наверху, чтобы осмотреться. К югу каньон скоро заканчивался, и, насколько мы могли видеть – на несколько миль – река дальше текла по широкой долине, поросшей травой. К западу простиралась обширная прерия, покрытая небольшими рощами из сосен и елей. К востоку местность была покрыта лесом, густым и темным, который, начинаясь от края каньона, занимал все плато и поднимался к вершине дальнего хребта.

– Как я рад, что мы выбрались из каньона! – сказал Добрая Утка. – Ну, идем дальше.

– Погоди! Дай хоть дух перевести, – взмолилась его женщина.

Другая, женщина Белого Орла, сидела лицом к каньону. Внезапно она воскликнула:

– Утсиа! Утсиа! (Апачи! Апачи!), и указала пальцем на противоположную сторону каньона.

Там, на краю утеса, стояла группа мужчин, числом примерно с дюжину, и людей с более отталкивающей внешностью я никогда ранее не встречал – с черной кожей, массивными телами на тонких ногах, спутанными волосами, они были полуобнаженными и держали в руках очень длинные луки. Пока мы на них смотрели, они отошли в лес и скрылись в тени деревьев, и женщина Доброй Утки крикнула:

– Они ушли! Они нас боятся!

– Ушли! Ха! Они смотрят за нами во все глаза! Мы не сможем от них скрыться! – с горечью ответил старик.

Глава IV

Я повернулся к Белому Орлу, и голос мой, вне всякого сомнения, звучал не очень уверенно, когда я спросил его:

– Что нам теперь делать? Как от них скрыться?

– Скрыться мы не сможем; нам придется сражаться с ними! Нам нужно найти хорошее место для сражения, – ответил он, осматривая местность во всех направлениях, и потом, указав вдруг на небольшой, конической формы, холм с каменистой вершиной, расположенный на небольшом участке прерии в полумиле к западу от нас, сказал:

– Если бы мы только смогли добраться до этой скалистой вершины прежде, чем они на нас нападут! Поторопимся!

– Мы должны взять у женщин их поклажу, – сказал мне Кохена.

Мы взяли всё. Мы побежали. Мы бежали и бежали, женщины задыхались и тяжело, с хрипом дышали. Мы оглядывались назад и. когда до холма оставалось еще полпути, увидели апачей, появившихся на ближнем краю каньона и сразу, не задерживаясь, побежавших за нами.

– Бежать дальше нет смысла! Вы, женщины, ложитесь на землю. А от тебя, Куэхуа, и твоего богами созданного ружья теперь зависят наши жизни! – крикнул Белый Орёл.

Я ничего не ответил, бросил два свёртка, которые нёс, повернулся и посмотрел на апачей, которые быстро приближались к нам. Я очень их боялся. Но потом вспомнил про ютов, как они убежали от наших многозарядных ружей, и это дало мне некоторую надежду и приободрило меня. Я сделал несколько шагов в сторону врагов, которые шли плотной группой. Я сказал себе, что они не должны приблизиться к старым женщинам на полёт стрелы, и побежал. Потом я услышал топот у себя за спиной и оглянулся: Кохена бежал за мной! Сильно помочь мне он со своим луком не мог, но его храбрость воодушевила меня и очень мне помогла.

Я остановился и выстрелил в апачей, когда до них было примерно двести ярдов, прицелившись в середину их группы, и стал стрелять, успевая только передергивать затвор. Первый выстрел поднял пыль перед ними. Я прицелился получше, и третий или четвертый выстрел уложил одного из них и заставил остальных остановиться, я после шестого или седьмого выстрела они бросились врассыпную и помчались обратно к каньону намного быстрее, чем бежали за нами; восьмой или девятый выстрел, а может и десятый, сбил ещё одного – тот упал, а потом сел и стал громко звать своих компаньонов, которые продолжили свой бег и остановились только после того, как магазин моего ружья опустел. Перекрикиваясь, они собрались в кучу и уставились на нас. Я стал закладывать патроны в магазин, стараясь сделать это как можно быстрее. Когда магазин был полон, я снова открыл огонь. Первый же выстрел снова обратил

– Вы спасли нас – ты и твоё священное ружьё! – сказал мне Кохена. Остальные бежали к нам – старые женщины обнимали и целовали меня, не находя слов от счастья. Старики громко восхваляли меня и мое удивительное ружьё. Кохена заявил, что сейчас пойдет и покончит с раненым апачем, который все еще сидел и завывал, зовя своих компаньонов.

– Не трогай его. С этими ужасными врагами мы еще не покончили, а он их сильно обременит, – сказал Белый Орел.

– Что теперь нам делать? – спросил я.

– Скоро ночь. Мы можем скрыться от них в темноте, скрыть наши следы, чтобы они не смогли утром их обнаружить, и на некоторое время спрятаться в пещере неподалеку отсюда, о которой апачи, я уверен, не знают, – ответил он.

– Ха! Священная Пещера! Я о ней много слышал, – воскликнул Добрая Утка.

– Да, это она. Пойдёмте, попробуем её найти, – сказал другой, и все мы взалили на плечи свою поклажу и пошли на запад по равнине.

– Но пещера в другой стороне, насколько я знаю, – скоро сказал Добрая Утка.

– Не задавай вопросов, просто иди за мной! У меня свой план, – оборвал его Белый Орёл.

Женщины попытались что-то возразить, но резкий ответ и нахмуренные брови были им ответом, и Людям Мира этого хватило.

Мы миновали конический холм, на котором намеревались укрыться, и в конце равнины, в миле от каньона, вошли в большой лес, протянувшийся с юга на север, и на западе доходивший до высокого длинного хребта. На его краю мы остановились и оглянулись, как делали это много раз, и на сей раз увидели апачей, которые вышли из каньона и направились с убитому и раненому.

– Я так думаю: они хотят похоронить мертвого и помочь другому! Нам это на руку, – сказал Белый Орёл, и повел нас прямо на юг вдоль края леса, достаточно в него углубившись, чтобы враги не смогли нас заметить. Но мы с них глаз не спускали и видели, что они несут убитого и раненого обратно в каньон. Продолжая идти краем леса и свернув немного к юго-востоку, уже в темноте мы вышли к реке и чуть позже оказались в её узкой долине, как смогли это понять, увидев над головой звезды. И тогда Белый Орёл неожиданно дал команду остановиться, и велел нам снять мокасины и леггинсы, если захотим, потому что мы должны скрыть свой след, пройдя вверх по течению реки.

Мы вошли в воду и обнаружили, что она холодная, как лед, так что ноги у нас так замерзли, что мы дальше идти не смогли и должны были выйти на каменистый берег, чтобы отогреться. Несомненно, ночной воздух был холодным, но нам казалось, что он нас обжигает. Так мы шли, как нам показалось, довольно долго, и, наконец, подошли к скальной полке под утесом. Белый Орел повёл нас наверх по ней и остановился перед кустом у подножия утеса.

– Мы пришли; за этими кустами вход в Священную Пещеру, – сказал он.

– Священное место! Место, которое я так долго хотел увидеть! Я должен его увидеть! – воскликнул Добрая Утка.

– Ты войдёшь туда, но увидеть не сможешь, пока рядом апачи!

– Я запасусь терпением. Даже просто находиться в таком святом месте – уже много значит, – ответил старик.

– А теперь вы, женщины: нам нужна вода, дайте нам свои фляги, – сказал Белый Орел.

Он взял одну, отдал другую Кохене, и они вернулись к реке и наполнили их. Вернувшись, он сказал нам, чтобы мы не ломали кустов, когда будем через них пробираться, и повёл нас к небольшому отверстию, попросив меня подержать его флягу, пока он не попросит её вернуть.

Мне пришлось лечь, чтобы протянуть её ему. Один за другим все проскользнули в отверстие, я был последним. Мы проползли примерно шесть футов, миновали узкий кривой коридор и присоединились к остальным, как я понял наощупь, потому что зрение было бесполезно – никогда раньше не бывал я в такой полной темноте, как в этой пещере.

– А где святилище? – спросил Добрая Утка.

– Несколькими шагами дальше, напротив правой стены, – ответил Белый Орел.

Хотя говорили они тихо, голоса их звучали, словно гром, отражаясь эхом в этом подземелье.

– Велика ли эта пещера? – спросил я.

– Может быть, предки наши, которые устроили здесь святилище, это знали, а я нет, – ответил Белый Орёл. – Я знаю только, что, идя со своими друзьями на гору Бога Дождя, мой дед вошел в неё один, чтобы оставить здесь несколько священных стрел, а потом зажёг факел и при его свете попробовал осмотреть пещеру и выяснить, насколько она велика. Его факел погас, он заблудился и бродил тут три дня; он мог бы тут и скончаться, если бы остальные не стали его искать, они вошли в пещеру и услышали его крики о помощи.

Женщины затряслись от страха, и Кукуруза воскликнула:

– Муж мой, обещай мне, что никогда не станешь исследовать это место!

– Мне достаточно того, что я нахожусь здесь, рядом со святилищем, – ответил Добрая Утка.

Разговор перешел к нашим сегодняшним приключениям, и Белый Орёл сказал мне:

– Куэхуа, ты и твоё богами созданное ружьё спасли наши жизни. Мы благодарны тебе! Мы благодарны тебе! Этим вечером ты должен быть очень счастлив, юноша!

– Да, – ответил я. – Но я не счастлив, совсем не счастлив. Я чувствую сейчас то же, что и после убийства юта: тошноту. Я говорю себе, что я более чем прав, сделав это, но это мне не помогает; это очень серьезное дело – отнять жизнь у человека.

Не опасаясь более нападения, мы легли и уснули. Ни один солнечный луч не известил нас о наступлении дня, но Белый Орел это почувствовал, он прополз мимо нас, вернулся и объявил, что солнце встало. Он принёс несколько сухих палок и пучок сухой травы, и с помощью огнива разжег костер. Понемногу он разгорелся и осветил святилище – причудливой формы обточенные водой камни, окруженные самыми красивыми керамическими сосудами, которые я когда-либо видел. Это были кувшины разных форм и размеров, узкогорлые вазы, широкие чаши, тарелки, ковши, кружки; некоторые были коричневого цвета, некоторые желтые или красные, остальные просто белые; и все были разрисованы своеобразными красивыми узорами, ярко выделявшимися на их фоне. Особенно заметным были белые сосуды с черным узором: в верхней части фигуры в форме ступни, а под ними тщательно прописанные завитки. Добрая Утка сказал мне, что ступни символизируют дождевые облака, а

И затем, пока остальные в полной тишине неподвижно сидели вокруг маленького костра, старик положил на алтарь одну из священных стрел и вознёс молитву, которая произвела на меня большое впечатление, хотя я был ещё так молод. Для себя он просил только добрых мыслей, потом помолился о том, чтобы дети Людей Мира были мудры и сильны, и, наконец, попросил обильных дождей, который оросят поля его народа.

Вслед за ним и Белый Орёл положил стрелу на алтарь и произнес похожую молитву. Затем мы поджарили на маленьком костре мясо толсторога и поели в первый раз за последние сутки. Потом костёр погас, и женщины стали просить принести ещё дров. Белый Орёл ответил, что это невозможно. Никто из нас не сможет выйти из пещеры до наступления ночи, и только затем, чтобы набрать дров и воды и вернуться как можно быстрее.

– Как долго будем мы здесь оставаться? – спросил Кохена.

– Пока апачи не перестанут нас искать и не уйдут, – ответил Белый Орел. Несомненно, они пошли по нашим следам и дошли до того места, где мы вошли в реку; потом они станут обследовать оба берега реки вверх и вниз по течению, а когда не смогут нас обнаружить, сядут на какой-нибудь возвышенности и станут осматривать окрестности в надежде нас увидеть.

– Не очень это приятно – сидеть тут день и ночь, а потом еще ночь и день, – сказала Красный Подсолнух.

– Неприятно? Отчего же, думай о том, что это большая удача – находиться здесь, в этом священном месте. Думай о богах, о том, как близко к ним мы здесь находимся, о том, как они добры к нам, и время пройдет быстрее, – ответил ей Добрая Утка.

Больше она не жаловалась.

Но мы с Кохеной задолго до наступления ночи почувствовали усталость: ничто так не утомляет, как пребывание в темноте под землей без малейшего лучика солнечного света. Белый Орёл даже не позволял нам пройти к выходу из пещеры, чтобы определить, какое сейчас время дня, потому что у нас мог появиться соблазн пройти дальше. Он сам несколько раз поднимался наверх и говорил нам о положении солнца. Когда же он сказал наконец, что настала ночь и мы можем выбраться из пещеры, чтобы принести дров и воды, у меня было такое ощущение, что я провел в пещере по меньшей мере неделю.

Мы все выбрались наружу и насладились свежим ночным воздухом. Мы набрали много дров и наполнили котелки водой, а немного позже, вернувшись в пещеру, устроили настоящий пир – жареное мясо толсторога и лепёшки из кукурузы.

У подножия утеса, где мы собирали сухие осиновые ветки, упавшие сверху со склона, я нашел корни сосны, в которых было много смолы, и теперь, закончив ужин, мы с Кохеной, сделав лучины взяв каждый по нескольку штук, отправились исследовать пещеру. Миновав святилище, мы прошли некоторое расстояние по проходу шириной примерно в двадцать футов и высотой в десять, затем пролезли в отверстие и оказались в зале таком большом, что наши факелы не могли его осветить. Всё, что мы могли увидеть, был пол, по которому мы шли, и через семьдесят шагов, как я посчитал, была его дальняя стена. Повернув вправо и пройдя вдоль неё, мы нашли ещё один узкий проход и прошли в него, попав через него в ещё один зал, и пошли через него, когда, прямо перед нами, большой кусок скалы сорвался с потолка и рассыпался на куски, ударившись о каменный пол. Мы очень сильно испугались. Долгое время мы не могли произнести ни слова и стояли, уставившись на груду камней, а потом я сказал, что зашёл достаточно далеко. Кохена сказал, что он тоже, и что он верит в то, что то, что случилось – предупреждение нам, чтобы мы не ходили дальше и не исследовали больше эту пещеру, в которой, без сомнения, обитают странные невидимые существа, обладающие большой силой. С некоторыми затруднениями мы нашли дорогу обратно к нашим товарищам, и Кохена спросил, что они думают по поводу об этой упавшей сверху скале. Белый Орёл ответил, что скале пришло время упасть, она и упала, вот и всё. Добрая Утка сказал, что он этого мнения не разделяет, и добавил, что пути богов неисповедимы.

Четыре дня и четыре ночи провели мы в большой пещере, и вечером четвертого дня выбрались из нее и пошли на юг, держась вдоль реки. Тогда я пообещал себе, и повторял эту клятву много раз в последующие годы, что когда-нибудь я вернусь в эту пещеру и тщательно её исследую. Так я этого и не сделал. Но кое-что я узнал. Двенадцать лет назад поселенец по имени Харрис обнаружил эту пещеру и вынес из нее священные приношения – «целый вагон прекрасной керамики, которую частью оставил себе, частью раздарил друзьям», так сообщил мне мой информатор. Так разошлась по четырем ветрам прекрасная коллекция древних священных изделий хопи, которая, оказавшись в руках археологов, могла бы дать ответ на многие их нерешённые загадки.

Перелезая через упавшие стволы, пробираясь сквозь густые заросли, мы далеко той ночью не ушли и при первых лучах солнца укрылись в густом лесу на западном берегу реки. Мы очень боялись, что апачи всё ещё где-то рядом, и думали, что они продолжают нас искать. Мы опасались разводить огонь, чтобы дым не выдал нас, и заморили червячка кукурузными лепешками, которые женщины испекли в пещере. Мясо уже закончилось. В течение дня мы видели несколько индеек, оленей и лосей, но опасались добыть кого-то из них даже с помощью лука и стрел.

После полудня, когда женщины дежурили, а остальные спали, они разбудили нас и шепотом сказали, что в нашу сторону идет большой медведь. Она действительно был большой – медведица-гризли величиной с бычка-двухлетку – по крайней мере в высоту – и при ней

– Боги услышали мои молитвы и отвернули её от нас! – сказал Добрая Утка.

– Ты молился не один, – заметил Белый Орёл.

– Но она не причинила бы нам вреда, Куэхуа и его созданное богами ружьё защитили бы нас, – уверенно сказал Кохена.

Я счел за благо оставить свои мысли при себе.

Хотя мы, скрываясь в густом лесу из высоких деревьев, видеть её не могли, Белый Орёл сказал нам, что мы находимся совсем недалеко от священной горы у истока реки, и утром, когда была наша с Доброй Уткой очередь дежурить, он не уставал повторять, что сидеть так близко к ней столь тяжело, что он с трудом это переносит; он хочет идти к ней, бежать, пока не достигнет её вершины и не сможет увидеть один из четырёх домов Бога Дождя. А теперь, когда ушла старая медведица гризли, он продолжал настаивать на том, что мы должны как можно скорее туда отправиться.

– Бежать, рискуя тем, что апачи нас обнаружат! – сказал Белый Орёл.

– Но я уверен, что-то говорит мне о том, что их поблизости нет!

– Мы голодны и ослабели, у нас нет сил для подъема. Если бы не опасность того, что апачи обнаружат нас, я бы сказал, что нужно добыть дичь и хорошо поесть, – сказал Кохена.

– А что скажет Куэхуа? – спросила Кукуруза, повернувшись ко мне.

– Мяса! Много мяса перед тем, как мы двинемся дальше, – ответил я.

– Хорошо! Добудь его! Первое животное, какое увидишь! – воскликнул Белый Орёл, и мы свернули наши вещи и двинулись на юг.

Всего через несколько минут ходьбы мы оказались на краю обширной прерии, откуда открывался прекрасный вид на гору, до которой было три или четыре мили. Густой лес покрывал её крутой северный склон почти до самой голой вершины, и была она не так высока, как это себе представлял. Пока мы стояли, глядя на нее, маленький олень вышел из леса на открытое место, недалеко слева от нас, потом повернулся и пошёл в нашу сторону. Белый Орёл и Кохена быстро наложили стрелы на тетивы своих луков, я поднял ружье и готов был выстрелить. Я вначале подумал, что это годовалый белохвостый олень, но потом оказалось, что у него на рогах четыре отростка, что говорило о том, что ему не меньше четырех лет, и я решил, что он, должно быть, просто карлик, который прекратил расти с тех пор как был оленёнком. Он подходил, не обращая внимания на наше присутствие, и, когда проходил мимо нас, дважды раздалось цванг! цванг! и две стрелы вонзились глубоко ему в бок, свалив его на землю.

Я стоял и смотрел вокруг, пока остальные свежевали и разделывали его, разделив мясо по тюкам, и я сказал, что не могу понять, почему этот олень такой маленький. Белый Орёл ответил мне, что олени этого вида крупнее не вырастают. Так я впервые увидел маленького белохвостого оленя – так называемого мексиканского белохвостого оленя, обитателя Аризоны и Старой Мексики. Это был четырехлетний бычок, но я легко смог бы взвалить его на плечи и унести.

Солнце уже садилось, когда мы готовы были двинуться в путь. Мы быстро прошли через прерию к другой лесной полосе к слиянию реки, которая стекала с северного склона горы и потом поворачивала на восток. Там, хотя это и было рискованно из-за опасности быть обнаруженными врагами, мы развели костер из сухих осиновых веток, поджарили немного оленины и съели её – мы резали мясо на очень тонкие ломтики, чтобы они поскорее поджарились, и, закончив ужин, поджарили ещё мяса про запас. Потом, погасив огонь, мы отправились вверх к вершине горы, не прямо по крутому северному склону, а по длинному хребту, который поднимался с востока. Его северный склон тоже был почти непроходим из-за того, что порос густым ельником, но, когда мы пробрались через него и оказались на верхней части хребта, мы обнаружили там хорошо натоптанную звериную тропу, и дальше спокойно шли через ельник.

Когда мы добрались до верхней части хребта, женщины попросили сделать привал, и мы присели, чтобы отдохнуть. В неярком свете полумесяца мы могли видеть вершину горы, до которой было не более мили, и с нашего положения (мы теперь были с восточной стороны) можно было разглядеть, что верхняя часть горы довольно сильно протянулась с севера на юг и немного прогибается в центре, где к ней подходит хребет.

Добрая Утка был так рад, что не мог держать при себе свои мысли.

– Я так счастлив, – пел он, – что вижу её – одну из четырёх обителей Бога Дождя!

Но его пение прервал возглас его жены:

– Смотри, что там на горе! Огонь!

Несомненно, на северной вершине горы горел костер. Я заметил его, но подумал, что это просто красная звезда; но теперь мы ясно видели, что это костер, который разгорается.

– Это вражеский костер! Говорящий костер апачей! Смотрите вокруг, и вы скоро увидите ещё один! – сказал Белый Орёл. Действительно, скоро внизу, там, откуда мы пришли, недалеко от того леса, где мы прятались днем, загорелся ещё один костер – свет его то появлялся, то пропадал через определенные интервалы. Так же вёл себя и костёр на горе, и Белый Орёл продолжал:

– Вот! Как я и говорил! Они переговариваются с помощью огней, два их отряда! Говорят о нас, никакого сомнения! Если бы мы только могли знать, что они говорят!

– Как говорят? – спросил я.

– Ты сам не видишь? Они общаются, прикрывая огонь то на короткое время, то надолго, два или три раза один за другим, – объяснил он.

– Те, что внизу, наверняка сообщают тем, что на горе, что нашли место, где мы были днем; может, и о том, что мы убили оленя, и планируют продолжить искать нас, – сказал Кохена.

Снизу до нашего слуха донеслось ржание, потом оно

Глава V

– Быстрее! За мной! – прошептал Белый Орёл, и мы побежали вниз по южному склону хребта; женщины были напуганы и бежали так быстро, что скоро обогнали нас. Белый Орёл придержал свою жену, велев ей держаться позади, но она от страха почти потеряла голову. и, вырываясь от него, кричала все громче:

– Пусти меня! Пусти меня!

Он отпустил её, и она рванулась вперед быстрее, чем прежде, следом за Кукурузой, которая сильно обогнала своего старика. Я ухватил Кохену за руку, шепнув ему остановиться и прислушаться, потому что был уверен в том, что наши преследователи услышали женский крик и теперь бегут за нами, и мы должны попробовать остановить их. Но нет! Они шли по вершине хребта, и мы побежали дальше вниз и догнали остальных, которые остановились на краю глубокого каньона с обрывистыми стенами.

– Ты не должна была кричать, когда я тебя останавливал! Если бы не топот копыт, враги услышали бы твой крик и пошли бы прямо за нами!

– Не ругай меня, – ответила она. – Я только женщина. Я не могла остановиться. Я так испугалась, что не знаю, что делала. Да, и я должна тебе сказать: моя поклажа, фляга с водой, мясо, кукуруза, мука и все остальное осталось там, наверху, где был привал.

– Это не должно оставаться там; я вернусь и принесу всё сюда, – сказал Кохена, и, бросив свою поклажу, развернулся и убежал. Мы сели в ожидании и не проронили ни слова, пока он не вернулся с поклажей и сказал, что врагов не видел, а их говорящие костры больше не горят.

– Мне кажется, что все племя апачей собралось здесь, чтобы поставить свой лагерь и охотиться, – сказал Белый Орёл немного погодя.

– Да. Они кругом. О, муж мой! Давай сейчас, прямо сейчас, вернёмся и укроемся в безопасном убежище в пещере!– предложила Красный Подсолнух.

– Я тоже так думаю! Продолжать путь в окружении опасных врагов, притом что мы старики – это безумие! – воскликнула Кукуруза.

– Я не один все решаю, – возразил Белый Орёл. – Я обещал Доброй Утке, что пойду за ним на всем пути к священному месту, которое он ищет, так что он должен сказать, что нам дальше делать.

– А я говорю – идти дальше. Да, сейчас мы не сможем посетить обитель Бога Дождя, которая так близко от нас, но не всё ещё пропало, она всегда будет здесь, и мы сможем принести здесь наши жертвы, когда будем возвращаться, – твердо сказал Добрая Утка.

– Но подумай! Мы уже дважды с трудом скрылись от врагов! – крикнула Кукуруза.

– Верно. И то, что мы смогли спастись, говорит о том, что боги на нашей стороне. Мы идём дальше!

– Верно! – воскликнул Кохена.

– Верно! – эхом откликнулся я.

– Так что всё решено. Мы идём дальше. Но я спрашиваю тебя, жреца Змеи, о маленьких реках, берущих начало на священной горе и текущих на юг – по какой из них мы должны идти? – сказал Белый Орел.

– Ни по какой, – важно ответил старик. – Ты должен не хуже меня знать рассказ тех, что пришли с севера – наших предков из клана Дома Воды, о их богатой стране Красной Земли. Они шли вверх по реке, на которой жили, время от времени строя свои дома, которые покидали, когда враги снова нападали на них. И так двигаясь вверх по реке на восток и север, пока недалеко от её истока не ушли от неё, и, задержавшись, чтобы посетить гору, одну из обителей Бога Дождя, продолжили сой путь и снова построили жилища, и так шли дальше и дальше, по долине, через которую мы прошли, где мы видели каменного Пернатого Змея, которого они вырезали и поместили там. Получается, что мы должны идти по реке, текущей в страну Красной Земли, если хотим найти вход в Подземный Мир.

Я уверен, что смогу привести вас туда. Я не забыл эту страну с тех пор, как видел её с вершины этой горы, когда проходил здесь с моим дедом и его друзьями. Так что продолжим свой путь. Давайте уйдем как можно дальше от этих врагов, разговаривающих с помощью костров, до того как настанет день, – сказал Белый Орел.

Мы взвалили на плечи свою ношу и последовали за ним. Он повёл нас вниз, вдоль края глубокого каньона, и, когда мы отошли уже довольно далеко от горы, он закончился, и мы пошли вдоль реки, вытекавшей из него, которая текла на юг по долине, покрытой пологими возвышенностями и почти безлесной.

Когда настало утро, мы оказались в местности, где высокие, покрытые лесом хребты разделялись широкими участками прерии, поросшей густой травой, на которой тут и там паслись небольшие стада антилоп. Женщины наполнили фляги водой, и мы нашли укрытие на вершине хребта, откуда можно было увидеть южную часть священной горы, до которой было примерно пятнадцать миль. Она так высоко поднималась, заканчивая огромной стеной, что я с трудом мог поверить в то, что это та самая гора, с которой нам пришлось уйти; но потом я увидел, что этой ночью мы спустились по склону, который был в три раза круче обратного склона хребта. Тот был таким длинным и пологим, что подняться на него было пустяком.

Мы достали холодную жареную оленину и стали есть, когда я заметил выше на склоне деревья, которые странно выглядели, хотя мне были хорошо знакомы: дубы, черный орех и еще несколько видов деревьев, по которым я лазил и под которыми играл в далекой Индиане. Разумеется, я сразу вспомнил о тех днях: вспомнил маму, отца, товарищей по играм, учителей, и мне стало грустно.

Добрая Утка, его женщина и я дежурили с утра. Мы сели в конце склона, где деревья были не такими густыми, и откуда открывался хороший вид на юг, восток и, к северу, на долину, которую мы пересекли этой ночью. Мои компаньоны видели не очень хорошо, поэтому они все время заставляли меня описывать то, что я видел вдали – какие животные там пасутся и куда идут их стада.

– В речной долине, в верхней части прерии, пасутся антилопы, некоторые из них лежат, – сказал я.

– Хорошо! – сказал старик.

– Два вапити появились в прерии на востоке. Они не бегут, они идут к реке на водопой.

– Ха! Для нас все это хорошо.

– Семь очень

– Хорошо бы добыть одного из них для следующей трапезы, – сказала Кукуруза.

– Это живые твари, которых апачи никогда не едят, – сказал мне Дикая Утка. – Почему, спросишь ты? Три вида живых существ их боги запрещают им убивать: индюков, бобров и рыб.

– А какие у них боги?

– Этого мы не знаем. Несомненно, это плохие боги. Будь они хорошими и добрыми, не стали бы их дети бродить по всей стране, убивать, красть, жечь и приносить весь возможный вред мирным людям.

– А что касается нас, – сказал я. – Ты думаешь, что мы найдем там, куда направляемся, вход в Подземный Мир?

– Я очень надеюсь, что да, иначе я бы не отправился в это странствие, – ответил старик.

– А когда мы его найдем, что тогда? Ты хочешь попробовать спуститься по нему и попасть прямо в Подземный Мир?

– О, нет! Это невозможно! Только после смерти мы можем – наши внутренние сущности – попасть туда и обрести там вечную счастливую жизнь!

– Зачем же тогда мы затеяли это опасное путешествие? Что хорошего будет, даже если мы найдем этот вход?

– Я удивлен, что ты это спрашиваешь, после того как сидел с нами в киве, день за днем слушая наши уроки, слушая разговоры о святынях! – с заметной горечью воскликнул старик.

– Но он так еще молод! Ты сам, когда был в его возрасте, очень ли обращал внимание на то, что говорят старики? Ну, скажи честно. Когда тебя посылали в киву, чтобы ты узнавал о священных вещах, неужели ты не думал больше об охоте на кроликов или играх с друзьями? – спросила его Кукуруза, пытаясь защитить меня.

– Да, боюсь что так и было, – согласился старик. – Ладно, Куэхуа, я объясню. Не ради себя, а ради всех нас, я в мои старые годы пустился в это путешествие. Хорошо известно, что чем ближе мы к богам, когда кладем на их алтарь священные стрелы, тем лучше они нас слышат и скорее отвечают на наши просьбы. Таким образом, если мы найдем самое священное из всех мест, вход в Подземный Мир, и там попросим богов всегда давать нам добрые мысли, благополучную жизнь, обильные дожди для наших посевов, то, я думаю, боги возлюбят нас более, чем прежде. Вот! Теперь ты понял?

– Да.

– Тогда осмотрись еще раз и скажи нам, что ты видишь.

– Животные отдыхают, все спокойно.

– Хорошо! Кукуруза, у тебя была тяжелая ночь. Я знаю, что ты очень устала, так что ложись и спи.

– Спите оба. Я буду смотреть и разбужу вас при первых признаках опасности, – сказал я им.

Они с радостью приняли мое предложение и скоро оба спали под большим дубом, листва которого защищала нас от жаркого солнца.

Этот дуб снова повернул мои мысли к мальчикам, мужчинам и женщинам, которых я знал в далеком поселке в Индиане в дни своей ранней юности. Что бы они подумали, что бы сказали, увидев меня сейчас в этом диком месте, в одежде хопиту, говорящим на языке хопиту, рискующим жизнью вместе с пятерыми соплеменниками, помогая им в их странном приключении? Из мальчиков, например, мечтающих о приключениях, кто отважился бы сейчас оказаться на моем месте? Никто, я уверен. Вспомнил я и доброго седовласого священника, чьи проповеди слушал каждое воскресенье. Этих людей, принявших меня к себе, он называл бедными язычниками. А были ли они такими? Была ли истинной его вера, а остальные ложными? Может, и не было Подземного Мира, из которого вышли предки этих людей и куда вернутся их души после смерти? Я склонялся к тому, что это вполне возможно. Долгие сидения в киве братства Змеи сильно повлияли на мое юношеское мировоззрение.

В одном я был уверен: нигде в мире нет людей лучше хопиту. Я жил с ними почти три года, и за все это время не видел ни одной ссоры, ни между стариками, на между молодёжью; никогда не видел, чтобы дети не слушались или чтобы родители поднимали на них руку; никакого воровства в посёлке не было; никогда я не слышал, чтобы они распускали сплетни о ком-нибудь. И жили они неплохо, хотя и приходилось им много трудиться – выращивая посеянное и ухаживая за стадами, они получали всё им необходимое. И они были мудры – жрецы братства Змеи и, несомненно, братства Флейты, хранящие глубокие познания о начале мира и невидимых силах. У них был свой взгляд на меня. Я понимал, что они видят во мне не только будущего вождя Людей Мира, но и предводителя братства Змеи, знающего все их тайны.

Настал полдень. Я разбудил Белого Орла, его жену и Кохену, и они заняли место часовых. Когда они пришли на место, и я сказал им, что никаких признаков апачей не видел, Белый Орёл сказа, что мы наконец-то избавились от этого племени, которое осталось на северном склоне горы; они, видно, не нашли следов, оставленных нами, когда мы спускались с хребта священной горы, иначе бы они с рассветом пошли за нами и, идя по нашим следам, уже появились бы в долине.

Потом Добрая Утка, который проснулся и выслушал его, сказал, что апачи не хуже нас знают, что эта гора – одно из наших святилищ, и знали, что мы идем туда, чтобы принести священные жертвы. Они должны верить в то, что мы постараемся ускользнуть от них и взойти на эту гору; никто из них не подумает, что мы пойдем дальше на юг. Да, возможно, мы от них ушли, но все нам следует быть крайне осторожными: ведь не только апачи, но и другие племена обитают на южных равнинах.

Тогда Белый Орёл сказал нам о пути, которым мы должны пойти на юг. Мы должны идти вдоль реки, которая течёт под нами, до того места, где она поворачивает на восток, затем пройти небольшой водораздел до реки, текущей на юг, и идти вдоль неё – несомненно, эта река течет в страну Красной Земли. Если мы пойдём этим путем и сможем избежать всех опасностей, то увидим в должное время древние жилища клана Воды народа хопиту.

Текущая под нами река, вдоль которой мы должны были идти на юг до её поворота на восток, как я позднее узнал, была восточным притоком Чёрной реки, главного притока реки Гила.

Остаток дня я проспал и проснулся ближе к вечеру полным сил к путешествию к югу. Мы поели оставшееся мясо, дождались ночи, спустились с хребта и пошли вниз по долине,

– Застрели его! – шепнул мне Кохена, и я поднял ружье и прицелился.

– Не стреляй! – сказал Белый Орёл, но слишком поздно. Я выстрелил, олень высоко подпрыгнул и замертво упал у кромки воды.

– Нельзя было стрелять! О чем ты думал! Кто знает, сколько врагов могли услышать твой выстрел!

– Верно! Я об этом не подумал, а ты сказал, когда я уже нажал на спуск…

– Что сделано, то сделано! Не говорим больше об этом! У нас теперь много хорошего мяса. Возьмем всё, что сможем унести, и как можно быстрее нам нужно найти хорошее место, где можно остаться на день, – сказал Добрая Утка.

Мы переправились через реку, воспользовавшись застрявшим у берега принесённым рекой деревом, быстро вырезали лучшие куски мяса из туши, упаковали их, наполнили фляги и, поднявшись на восточный край долины, остановились у врезавшегося в нее заросшего лесом отрога хребта с крутыми стенами, и, очень усталые, сели передохнуть. Мы перекусили остатками оленины и недоеденную выбросили, потому что она уже стала портиться. Кукуруза обещала устроить нам настоящий пир из мяса вапити и кукурузных лепешек, которые приготовят они с Красным Подсолнухом.

– Не сейчас, – решил Красный Орел. – Лучше немного поголодать, но понаблюдать за окрестностями, не появятся ли враги, привлеченные выстрелом Куэхуа: если это так, мы скоро их увидим.

Никто не появился, и около девяти часов, как я определил по солнцу, мы развели костер из сухих дубовых веток, которые, быстро загораясь, почти не давали дыма и оставляли хорошие угли. Женщины раскалили плоские камни и на них поджарили тонкие лепешки их кукурузной муки, пока мы жарили мясо и печень лося, и наконец устроили настоящий пир.

Весь день мы наблюдали за окрестностями и не увидели ничего настораживающего. На юге река текла по широкому плато, обрамленному с обоих сторон невысокими увалами, и мы предвкушали приятное путешествие вниз по её течению. Поев ещё раз на закате, мы спустились на плато, намереваясь срезать излучину реки, и спустились к реке только за водой. Но ещё до полуночи оказалось, что мы попали в сеть крутых каньонов, пересекающих плато во всех направлениях. На краю одного из них, глубину которого не могли определить, мы оставались до рассвета, совершили трудный спуск на его узкое дно, а потом с ещё большими трудами выбрались из него, но через полмили наткнулись на другой, который не смогли пересечь, поэтому нам пришлось сделать большой крюк, чтобы обойти его. Снова свернув к реке за водой, мы обнаружили, что спуститься по крутому обрыву не можем, а путь нам преграждает еще один каньон с крутыми стенами. К счастью, немного воды мы нашли в углублении у скал, и, совершенно измотанные, там и остановились.

От этого места мы шли пять дней, перебираясь через каньоны или обходя их, три или четыре раза мы спускались к реке за водой, с трудом поднимаясь обратно. Наконец, на шестой день, спустившись к реке, мы были приятно удивлены, увидев, что она теперь течёт по неглубокой долине, которая с нашей стороны имеет пологий склон, а с противоположной – крутой. Добрая Утка, указывая на стену за рекой, крикнул нам:

– Смотрите! Тут, в этих утёсах, жилище наших далёких предков!

Действительно, на длинной полке одного из утесов ясно были видны несколько каменных жилищ, чёрные проемы окон и дверей выглядели, как смотрящие на нас глаза.

– Жилища на утёсе! – воскликнул я.

Уивер рассказывал мне о них – домах, построенных высоко на утёсах неизвестным народом, который исчез ещё до того, как индейцы появились на юго-западе. Поэтому я сказал Доброй Утке:

– Эти каменные дома не были построены твоими предками; те строили свои дома и селились на открытых местах. Более древний народ, люди, которые жили тут и умерли задолго до того, как твои предки поднялись из Подземного Мира, построили эти жилища на утёсах.

– Наши предки из Дома Воды строили большие селения в стране Красной Земли, но, когда их оттуда изгнали, они часто строили свои дома на утёсах. Когда мы поедим и отдохнем, я докажу тебе, что это они, и никто другой, построили там эти дома, – ответил он с доброй улыбкой.

– Но мы не сможем туда забраться, – сказал я, глядя на утес. – Я не вижу пути наверх.

– Путь есть, и мы его найдем, – уверенно сказал он.

Мы спустились к реке, напились, поели холодного жареного мяса с кукурузными лепешками, хорошо отдохнули, потом взяли свои вещи и отправились к подножию утеса по длинному травянистому склону, поднимавшемуся от реки. У верхней кромки склона Добрая Утка остановился и показал на небольшое понижение, проходившее вдоль него:

– Они вырыли это, наши предки, чтобы провести воду, которая давала жизнь их посевам, занимавшим этот склон, – сказал он.

Приблизившись к подножию утесов, мы вошли в осиновую рощу, и старик выбрал два длинных ствола и несколько маленьких, чтобы изготовить лестницу. Мы ножами срезали их, очистили от веток, взвалили все на плечи и пошли за ним вдоль старого канала к верней части утеса, и тут, прямо на очень крутом склоне, обнаружили еле заметную тропинку, поднимавшуюся наверх – узкую, ужасно крутую, извивавшуюся зигзагами то вправо, то влево, обходившую все выступающие камни, чтобы снова завернуть за следующий камень. В одном месте она несколько ярдов шла по узкой полке, по которой мы едва смогли пройти со своей поклажей и жердями; в другом месте мы поднимались по вырубленным в скале ступеням, истертым от множества проходившим по ним ног. И, наконец, мы добрались до скальной полки, длиной примерно в двадцать футов и шесть шириной, где тропа заканчивалась. От верха этой полки до пещеры, в которой стояли дома, стена утеса поднималась отвесно на высоту десять-двенадцать футов.

– Бросаем вещи и отдыхаем, – сказал нам Добрая Утка, и мы были просто счастливы, имея возможность лечь. И он задал мне вопрос:

– Куэхуа, что ты скажешь теперь о подъеме к этим древним домам?

– Ты здесь был или слышал об этом месте и тропе наверх, – возразил я.

– Нет, но я был в другом селении на утёсах, построенном нашими предками, у Реки, недалеко от места, где она

– Есть ещё одно такое же селение на утесах дальше вниз по реке?

– Да, несколько, и размерами больше этого. Здесь наши предки сделали последнюю попытку жить рядом с текущей водой. Изгнанные отсюда, они ушли в пустыню.

Скоро мы сделали лестницу, привязав перекладины к двум длинным жердям, употребив для этого все ремни и завязки, которые у нас были, даже шнурки от мокасин, и, когда мы прислонили ее к стене, она оказалась на две ступени выше.

– Ну вот, наш путь закончен! Кто первым пойдёт наверх? – сказал Добрая Утка.

– Ты и пойдёшь. А мы тебя здесь подождём, – ответил Белый Орёл.

– Да. Иди наверх и осмотрись, а мы посидим тут и отдохнем, – подхватила его жена.

– Ха! Я понял! Вы боитесь идти! – сказал старик. – Вы, бывшие столь отважными всю дорогу сюда, вы испугались древних жилищ наших предков! Вы боитесь, что их духи вернутся в место, которое они построили и где они жили, когда были людьми во плоти! Они не причинят вам вреда! Так что этой ночью мы останемся здесь. Быть может, нам даны будут сильные видения, которые помогут нам на нашем пути. Я не думаю о том, чтобы остановиться где-то еще. Вы, женщины, сейчас спуститесь к реке, наполните фляги водой на вечер, а мы вас здесь подождём.

Ответа на это не было. Белый Орёл и Кохена смотрели куда угодно, только не на говорившего, и, казалось, им было за себя стыдно. Женщины послушно взяли фляги и направились к спуску. А потом я сказал, что пойду первым.

– А я за тобой! – воскликнул Кохена; он вскочил, расправил плечи и выглядел очень решительно.

– Да! Идите, вы двое, а мы поднимемся позже, вместе с женщинами, – с видимым облегчением сказал нам Добрая Утка.

Боялся ли он духов? Не знаю, но, заправив ружьё за ремень, я полез по лестнице, и вслед за мной лез Кохена.

Глава VI

Когда мои голова и плечи оказались выше пола пещеры, я остановился и посмотрел на древние полуразвалившиеся дома, находившиеся в ней; некоторые из них, в два этажа, доходили до темно-коричневых скал, образовывавших свод пещеры. Тут и там стены домов обрушились, обнажив перекрытия из бревен, среди которых я увидел несколько кусков керамики. Темные окна и двери, казалось, хмуро смотрели на меня. Узкие проходы уходили вглубь пещеры, где было так темно, что я не мог видеть её конца. Мне казалось, что тут есть люди, которые следят за мной и готовятся на меня напасть. Я понимал, что не должен бояться, но не мог унять своих страхов, сделать ещё шаг и оставить лестницу. Я хотел взять ружьё в руки и взвести курок, но мне было стыдно делать это на глазах тех, что остались внизу и, я знал это, смотрят на меня. Но я не мог заставить себя идти дальше с пустыми руками, поэтому вытянул ружьё из ременной петли и испытал большое облегчение, посмотрев вниз и убедившись, что выражение напряженного ожидания на лицах оставшихся не изменилось. Так что я взвел курок и с сильно бьющимся сердцем сделал последний шаг наверх и сошёл с лестницы. Кохена быстро последовал за мной и встал рядом, с открытым ртом и глазами, большими и круглыми как луна. Долгое время мы стояли рядом, глядя на дома и темные пространства между ними, и наконец Кохена сказал:

– Грустное место; оно навевает тоску!

Я думал почти то же, что он облёк в слова, но не знал этого и ответил:

– Здесь нет ничего, что могло бы причинить нам вред; пойдём посмотрим, что внутри домов.

Тут нас окликнул Добрая Утка, и мы посмотрели вниз.

– Что вы там наверху нашли? – спросил он.

– Ничего! – кратко ответил я.

– Ладно, женщины возвращаются, стойте там, у лестницы, и принимайте то, что вам передадут, – сказал он.

Мы были этому рады; нам нужна была компания. Сначала наверху оказались вещи, потом мужчины, и последними женщины с наполненными водой флягами, и Добрая Утка сказал нам:

– Как поступали наши далёкие предки, чтобы чувствовать себя в безопасности от врагов, так сделаем и мы. Возьмите лестницу и втащите её наверх!

Мы подняли лестницу и положили её на продуваемый ветром гладкий пол пещеры, а потом, держась кучкой, стали осматривать дома, войдя в ближайший, справа от нас, через пролом в стене. В одном из его углов стоял большой коричневый сосуд для воды, по размеру больше тех, что я прежде видел – полных три фута в высоту и столько же в диметре, В другом углу, перед чёрным пятном бывшего очага, стояли два горшка для приготовления пищи, тоже из керамики, прекрасной работы, и больше в том доме ничего не было.

Следующее осмотренное нами помещение было круглым, диаметром примерно в пятнадцать футов. Это была кива, и тут пыль толстым слоем лежала на полу и покрывала стены. Серая пыль веков, веками нетронутая человеком. На такой же пыльной скамье стояли два керамических сосуда, и, подняв один из них, Добрая Утка стер с него пыль и протянул нам. Он был красного цвета с чёрным рисунком, изображавшим ветер и дождевые облака.

Повернувшись ко мне, он сказал:

– Вот то, о чем я тебе говорил. Наши предки из Дома Воды, и никто другой, построили эти дома и жили в них много лет назад.

– Да. Ты прав. Белые, которые говорили мне о людях, живших здесь раньше, ошибались, – ответил я.

– Ха! Белые! Недавно появившиеся в нашей стране, что могут они знать о ее истории? Ничего!

Кохена очистил другую вазу, круглую, с узким горлом, высотой примерно в десять дюймов, и вот те на! Она была черного цвета с глянцевым блеском, и на ней был желтой краской нарисован пернатый змей, который словно охватывал ее, а над ним и под ним были изображены белые дождевые облака.

– Ещё одно изделие наших предков! Прекрасная работа! Я бы хотел, чтобы она принадлежала мне, но я боюсь забирать священный сосуд из священного места! – воскликнул Добрая Утка, а Кохена осторожно поставил вазу обратно на пыльную скамью.

Мы обошли дома один за другим – их было тридцать, но всё, что смогли найти – несколько больших кувшинов и небольших кусков керамики. Это,

Настал вечер, и женщины начали было жарить мясо и печь лепёшки на костре из упавших балок, но Добрая Утка твердо сказал, что этого делать нельзя: в этом месте всё святое, и, если души древних обитателей вернутся сюда, чтобы посмотреть на место, где они были так счастливы, то они сильно расстроятся, найдя часть своих жилищ разрушенной.

– Но некоторые из стен упали сами; балки упали с ними вместе, – возразил я.

– Да, но все материалы остались здесь, и они принадлежат древним, а не нам, – ответил он.

Нам пришлось спустить лестницу и сходить к реке за дровами, и мы принесли их много, чтобы хватило на несколько костров.

Белый Орёл разложил костер перед домами, и женщины нажарили много мяса и лепёшек. Часть принесенных нами дров давала много дыма, и, пока я ел, я обратил снимание, что он поднимается наверх, к кровле пещеры, и выходит наружу, как и много столетий назад! Были ли строители этих домов народом клана Дома Воды, к которому принадлежал Добрая Утка, как он утверждал? И почему они пришли сюда, и с большими трудами построили это поселение, только ради того, чтобы его покинуть? Мне так хотелось обо всем этом узнать!

Мы сидели вокруг огня, разговаривая о разных вещах, пока он не погас, и тогда Добрая Утка взял свое одеяло и один пошел спать в старую киву, святое место, надеясь, что там будет послано ему видение, которое поможет нам.

Когда на рассвете мы проснулись, Добрая Утка не появился, и его жена сказала, что будить его нельзя, потому что он может не получить видения, которое должен увидеть. Так что Белый Орёл, Кохена и я спустили лестницу, сходили к реке, искупались, наполнили фляги и собрали ещё хвороста на дрова. Когда мы вернулись к женщинам, которые готовили завтрак, из кивы медленно вышел Добрая Утка, и вид у него был очень удрученный.

– Было очень плохо, – сказал он. – Уснуть не мог; всю ночь лежал без сна и молился о ниспослании видения, думал о древних, о тех, кто молился в этой киве. Когда уже наступил день, я уснул, и во сне слышал шаги и звуки множества голосов, и они становились всё громче. Они пришли, наши предки, чтобы дать мне видение. Я был счастлив. Я смотрел, желая увидеть их и представляя, как они выглядят, вернувшись туда, где так часто приносили жертвы и молились богам неба и богам Подземного Мира. И тут с кровли упал камень, ударил меня по лицу и разбудил. Я снова и снова старался опять уснуть, но так и не смог. Так прервалось мое видение!

Мы сказали ему, что нам очень жаль, что ему так не повезло.

Кукуруза сказала:

– Сожалеть бесполезно. Ты не получил видения, так тому и быть. Иди поешь, и мы двинемся дальше, пока не стало слишком жарко.

– Мы сегодня никуда не пойдём. Я попробую этой ночью снова получить видение в киве. А теперь я спущусь к реке и искупаюсь, – ответил он, и, не говоря больше ни слова, спустился по лестнице.

– Мужчина должен делать то, что должно. Что до меня, я рада, что мы сможем ещё день отдохнуть; мои старые ноги устали нести меня по этой такой длинной дороге, – сказала его жена.

А Красный Подсолнух добавила, что её ноги тоже устали.

Мясо у нас почти закончилось, поэтому мы с Кохеной решили пойти на охоту. Но сперва мы некоторое время стоял, осматривая долину, окружавшие ее хребты, покрытые во многих местах густыми зарослями дуба и можжевельника. Нигде не было видно дыма или огня лагерного костра, и вообще никаких признаков того, что за последние несколько дней здесь появлялись враги, так что нам показалось, что будет вполне безопасно выйти и воспользоваться моим ружьём.

Мы проходили мимо Доброй Утки, который плескался в реке, он остановил нас и, узнав, куда мы направляемся, велел нам быть осторожнее, потому что за любым кустом может скрываться апачский охотник за скальпами.

– Не бойся за нас; Куэхуа со своим громовым ружьем всех напугает, – самоуверенно сказал Кохена.

Мы прошли милю или чуть больше вниз по долине, держась под прикрытием ивовых зарослей, росших вдоль реки, и, не встретив оленей, свернули в небольшую долину, подходившую с востока, по каменистому дну которой тёк небольшой ручей. Здесь следы оленей были более многочисленными, и скоро мы увидели пять маленьких белохвостых оленей, всех самцов, спускавшихся с хребта, очевидно, чтобы напиться перед тем, как залечь на весь день. Скоро они прошли мимо нас, и я выстрелил в самого крупного из них. Мы подбежали к нему и начали свежевать, и Кохена заметил:

– Очень много шума сделало твое ружье, когда ты выстрелил!

– Не больше чем обычно, – ответил я.

– Кажется, громче, и в этой долине звук пошел вверх и вниз, и от хребта к хребту снова и снова. Я думал, что это никогда не закончится, – сказал он, выпрямился и внимательно осмотрел окрестности.

– Давай, не забывай про свой нож! Чем скорее мы освежуем этого оленя и срежем мясо, тем скорее вернёмся в пещеру, – поторопил его я.

Но он снова и снова бросал работу, вставал и осматривался, все время повторяя:

– Очень оно громкое, это ружьё! Я чувствую, что враги его услышали!

Меня все это очень нервировало. Я наконец ответил:

– Сейчас-то ничего не гремит! Хватит об этом говорить!

И я не прекратил работать ножом, пока всё мясо не было поделено на два равных свертка.

Взвалив их на плечи, защитив спины двумя половинками шкуры, мы пошли вниз по маленькой долине, Кохена был впереди и почти бежал, и, завернув в нашу долину, он остановился и, задыхаясь, произнес, указывая своим луком:

– Они услышали твое громовое ружье. Они здесь, апачи!

Двое их стояли на голом склоне хребта по ту сторону реки, в трехстах или четырехстах ярдах ниже нас, и ясно выделялись на фоне голубого неба.

– Ты прав! Это апачи! В любом случае это враги! Но до них далеко, побежали!– крикнул я, и мы рванули вверх по долине. Пробежав немного, мы остановились, чтобы посмотреть, что делают наши враги: один из них бежал за нами, другой исчез.

Мы бежали со всей скоростью, как только могли, нагруженные мясом, отойдя подальше от реки, и, хотя мы все

– Почему вы бежите с мясом на плечах?

Больше он ничего не сказал, потому что наш преследователь появился в долине ниже нас и, остановившись, уставился на нас. Я поднял ружьё, потом опустил, потому что он был слишком далеко.

– Ха! Враг! Вот почему вы бежали! – воскликнул Белый Орёл, сам ответив на свой вопрос.

– Их было двое, оба стояли на хребте! Один исчез, а этот бежал за нами, – сказал Кохена, переведя дыхание.

– Я вижу! Второй вернулся в лагерь! Апачи скоро появятся здесь, как осиный рой, и окружат нас! Нам будет плохо! Поднимайтесь наверх с мясом, а я соберу еще дров!

Добрая Утка и женщины встретили нас у верха лестницы, и, отдав им нашу поклажу, мы передали им слова Белого Орла.

– Теперь нам нужна вода, много воды! Вы, женщины, принесите все кувшины из домов, и мы наполним их, – крикнул старик.

Каждый взял по два кувшина – только у меня одна рука была занята ружьём, и я взял один – и мы поспешили к реке, встретив Белого Орла с грузом дров.

– Брось! Брось! Бери кувшины и наполняй! В этот трудный час наши предки рады будут помочь нам, позволив жечь балки из их домов! – сказал Добрая Утка. Тот кивнул, но дрова не бросил.

Потом, пока остальные бегали вверх и вниз, наполняя кувшины и опустошая их в большую ёмкость, обнаруженную нами в одном из домов, я оставался внизу и следил за одиноким врагом, который наблюдал за нами. Он отошёл к старому каналу и ходил вдоль него – дюжину шагов вверх, дюжину вниз. Я очень хотел его подстрелить, но расстояние более чем в четыреста ярдов делало это невозможным; я просто зря потратил бы драгоценные патроны. Да, здесь и сейчас впервые у меня не было ни малейших сомнений в том, могу ли использовать свое ружьё против этих бродяг пустыни. Им нужна была моя жизнь, и я должен был сделать всё, чтобы убить их.

Мои товарищи в седьмой раз наполнили сосуды и поднимались по тропе, когда группа всадников появилась в долине, ниже одинокого наблюдателя, бродившего туда-сюда вдоль старого канала. Он махнул им рукой, и они помчались прямо к нему, и, схватив свою флягу, я тоже поторопился в пещеру и встал рядом с остальными, глядя на врагов. Они сгрудились вокруг того, что оставался у канала, потом тот вскочил на лошадь позади одного из своих, и они поскакали по долине – их было семнадцать. Но скакали они недолго; будучи ещё на безопасном расстоянии, они развернулись и поскакали к границе леса. Там они спешились, один из них вышел на несколько шагов вперед, остановился и продемонстрировал нам несколько знаков, жестикулируя руками и ладонями.

– Когда я был рабом у испанца, – сказал Белый Орёл, – я овладел языком жестов, которым пользуются индейские охотники на бизонов; они иногда его посещали. Он говорит нам, что мы умрём, не сможем спастись и уйти. Он снова и снова повторяет эти знаки.

Затем человек вернулся к своим компаньонам, они начали впить и танцевать, показывая на нас, целясь в нас из луков. Этого я уже вынести не мог; я прицелился вше головы одного из них и выстрелил. Пуля подняла пыль в нескольких шагах от них, они сразу развернулись и побежали за лошадьми, отвели их в лес и сами там спрятались. Я хотел продолжать стрельбу, но Белый Орел схватил мое ружье и сказал, что я должен беречь пищу для моего ружья.

Долго никто ничего не говорил, все были заняты своими мыслями. Наконец Кохена произнес:

– Они останутся внизу и постараются взять нас на измор, или же попробуют ночью подняться сюда и напасть на нас.

– Ну, и вот что нам тогда остается: беречь еду, растянуть её как сможем, а ночами по очереди наблюдать за ними, спустившись вниз. Вы, женщины, должны порезать мясо и высушить его, чтобы ни куска не пропало, – сказал Добрая Утка.

– Да. Мы сразу этим займемся. Вы, мужчины, затащите наверх лестницу и приспособьте её под сушилку для мяса, – сказала Кукуруза.

Мы с Кохеной унесли лестницу за ближний дом и там поставили, потом вернулись в дом с разрушенными стенами и проверили большую ёмкость с водой. Она была полна до краев, а рядом было семь сосудов поменьше, тоже все полные. Вода у нас оставалась бы, когда еда уже закончится.

– Какие у нас шансы? Они возьмут нас измором, или им надоест сидеть здесь и ждать, когда у нас закончится еда? – спросил я.

– У нас есть одна надежда – ты и твоё богами созданное ружьё, – хрипло ответил Кохена.

– Ну что же, сейчас все при деле, и мы никому не нужны. Давай хорошенько осмотрим это место; может быть, найдем что-нибудь полезное, -предложил я.

– Да, мы и половины не обследовали; давай, – согласился он.

Первым делом мы обследовали верхние комнаты; они были совершенно пусты, если не считать нескольких кусков керамики. Мы покидали последнюю из них, когда нас привлекло гудение пчелиного роя, и мы, проследив за несколькими пчелами, прошли за ними и, заглянув в темное и узкое пространство между стеной пещеры и стеной дома, увидели, что обе его стены покрыты пчелиными сотами. Некоторые из них от времени стали почти черными, другие были светло-жёлтыми, цвет остальных менялся от жёлтого к черному. На первый взгляд тут было не меньше пятисот фунтов меда, и я подумал, что его может быть вдвое больше там, в темноте.

– Какая находка! Какую прекрасную находку мы сделали! Мы не умрем с голоду! Этой пчелиной сладости нам хватит на все лето! – крикнул Кохена.

– Точно! – согласился я, хотя у меня и были сомнения на этот счёт – не в отношении количества, а в отношении того, что медовая диета сильно нам поможет.

Мы вернулись к остальным и рассказали им о своей находке, что привело их в большое возбуждение. Женщины, которые продолжали резать мясо на тонкие ломтики, чтобы высушить его, быстрее заработали ножами и стали разговаривать более оживленно. Добрая Утка и мы с Кохеной засуетились, побежали по домам, собрали керамическую посуду, очистили её, а Белый Орёл собрал материалы для костра, сложил их на полу у щели между стенами

Разделав мясо и развесив ломти на лестнице, женщины занесли сосуды с медом в тот же дом, где хранилась вода, и одну чашу принесли нам для еды. На мой вкус он был более чем хорош, потому что сладкого я не ел много месяцев. Остальные тоже ели его с удовольствием; за едой мы говорили о пчелах, о том, какое странное место для жизни они выбрали, и о том, как они лето за летом собирали мед, количество которого стало таким огромным, что в это трудно поверить, и что вся эта работа сделана впустую, потому что сами пчелы его не используют. Мы говорили и говорили, чтобы заглушить голос ужаса, поселившегося в наших сердцах, и все это время не спускали глаз с равнины внизу под нами.

Хотя мы больше не видели врагов с тех пор как те ушли в лес, мы знали, что они скрываются под прикрытием листвы, наблюдают за нами и мечтают завладеть нашими скальпами.

Наконец разговоры о пчелах закончились, и Добрая Утка сказал нам:

– Одно хорошо – это военный отряд, а они долго на одном месте не задерживаются. Я думаю, что их терпение закончится скорее, чем наши еда и вода.

– Они могут напасть на нас ночью, – сказала Кукуруза.

– Нет. Мы перетерпим их, они пойдут своим путем, а мы своим, – настаивал Добрая Утка.

– Когда они устанут нас сторожить, то притворятся, что уходят, а сами вернутся и залягут, чтобы дождаться нас, – сказал Белый Орёл.

– Все вы неправы! Смотрите туда! – крикнул вдруг Кохена, указывая вниз на долину.

Мы посмотрели и увидели длинную колонну всадников, вьючных лошадей, коней и собак, которая входила в долину снизу. Потом из леса выехали те семнадцать, что прятались там, и поехали вниз навстречу каравану.

– Они хотят встать там лагерем и следить за нами день и ночь, пока мы не помрём с голоду! – простонала Красный Подсолнух.

Никто ей не ответил; все думали так же.

Они хотят встать там лагерем и следить за нами день и ночь, пока мы не помрём с голоду!

Глава VII

Мужчины, женщины, дети – в долине было примерно четыре сотни апачей. Они поднялись немного выше по долине, потом свернули вниз к линии росших вдоль реки деревьев и стали разгружать своих лошадей и отпускать их пастись. Они развели несколько костров, бродили между ними, разговаривали, собравшись в группы – при этом громкие визгливые голоса детей достигали наших ушей. У верхнего конца растянувшегося лагеря среди росших вдоль реки деревьев был разрыв; мы увидели, как несколько мужчин пересекли его – это была первая смена тех, кто должен был нас караулить. Чуть позже Красный Подсолнух с дрожью в голосе сказала:

– Все время они будут в лесу под нами, и будут жестокими глазами следить за нами! Я их ненавижу!

Она снова задрожала и ушла вглубь пещеры.

– Я не понимаю, как в окружении апачей, навахов и ютов, которые рыщут вокруг, наши древние предки смогли построить эти дома и выжить, – сказал я.

– У них всегда был годовой запас продуктов и много воды в особых сосудах. Так что в этих домах они были в безопасности, – объяснил Добрая Утка.

– Но если враги разбивали лагерь рядом с ними…

– Нет; рано или поздно они уничтожат дичь в окрестностях и должны будут уйти.

– Наши враги легко могли бы разделаться с хопиту, со всеми семью селениями, – сказал я.

– Да? И как же? – спросил Белый Орел.

– Прибыть в большом количестве и уничтожить наши кукурузные посевы в одно лето, а потом в следующее; нам пришлось бы покинуть это поселение, и они, загнав нас в пустыню, покончили бы с нами.

– Да, они бы смогли, но не сделают этого: им не хватить терпения! Они слишком ленивы, чтобы оставлять тех, кто будет за нами следить, и кормить их! -ответил Добрая Утка.

– Но, зная, что мы не можем долго здесь оставаться, они попытаются покончить с нами, эти апачи внизу! – произнес Кохена, и никто ему не ответил.

Настала ночь. Все мы долго сидели, глядя на костры вражеского лагеря и тропу, ведущую к нам по утесу. Потом, когда огни погасли, мы с Доброй Уткой остались на часах, остальные легли спать. В полночь нас сменили Белый Орёл и Кохена, которые должны были оставаться на посту до рассвета. Они сказали, что заметили, как вскоре после рассвета семеро врагов проползли через прогалину среди деревьев и чуть позже ещё двое пересекли её, поднимаясь вверх. Эти двое, вне всякого сомнения, были под нами, в пределах выстрела из моего ружья, но мы, как ни вглядывались в густые заросли кустов и деревьев, не могли их разглядеть.

На завтрак мы ели только мёд; он пошел уже не так хорошо, и мы не могли съесть его столько, как накануне. Потянулся день, и перед полуднем я начал осознавать, какие ужасные дни нам предстоят – прятаться в пещере, словно крысы в норах, ожидая голодной смерти, если только мы быстро не найдем другого способа с этим покончить. Никакого выхода я не видел, хотя сотни раз за день разглядывал кровлю пещеры, до которой было не больше тридцати футов от плоской вершины утеса. Местами на ней были трещины; одна большая трещина была в пределах досягаемости со второго этажа дома в задней части пещеры, трещина эта проходила в рыхлой растрескавшейся породе, которую можно было бы обрушить с помощью ломика. Если бы только он у меня был! Мне оставалось только посмеяться над своими несбыточными желаниями.

В полдень мы увидели, как мужчины ходят туда-сюда

В середине дня мы снова попробовали поесть меда, но, как бы голодны мы не были, съесть смогли лишь по чуть-чуть, поэтому Добрая Утка попросил женщин дать нам на ужин жареного мяса и кукурузных лепёшек. Я заметил, что большую часть времени женщины проводят друг с другом, болтая о разных вещах. Когда пришло время, Белый Орёл развел для них огонь, и они начали греть камни для лепешек. Прошло довольно много времени, прежде чем они позвали нас ужинать. Мы вернулись к костру и сели, и Кукуруза протянула каждому свернутую лепешку и небольшой кусок мяса. Мы принялись за еду, и тут Белый Орёл спросил Красный Подсолнух:

– Женщина, почему ты не ешь? Где твой хлеб и твоё мясо?

Она не ответила, но посмотрела на Кукурузу, у которой, как мы заметили, еды тоже не было.

–Ха! Что это значит? Вы двое, почему вы не едите? – спросил их Добрая Утка. Ему несколько раз пришлось повторить вопрос, прежде чем Кукуруза ответила:

– Еды так мало! Она должна достаться вам, мужчинам! Ведь мы всего лишь женщины, никто по сравнению с вами, и не имеет значения, когда мы умрем!

– Да! Вы, мужчины, должны съесть те малые запасы пищи, которые у нас остались; это поможет вам дожить до того, как вы сможете найти выход из этого ужасного места, – быстро добавила другая.

Я потом понял, что об этом они днем и говорили. И ещё я понял, что мои глаза наполняются слезами. Их преданность своим мужьям поразила меня.

Положив рядом свой хлеб и мясо, Добрая Утка сказал своей жене голосом, дрожащим от волнения:

– Много лет и зим мы всё делили поровну, всё, что имели, и продолжим делать так до самого конца. Кукуруза, я не съем больше ни куска, пока ты не приготовишь и не съешь столько же мяса и хлеба, сколько дала мне.

– То же говорю и я тебе, – сказал своей жене Белый Орёл хриплым тихим голосом, и тоже положил рядом свою порцию.

– Но мы хотим, чтобы вы всё съели! Не смотрите на нас! – возразила она.

– Если вы хотите, чтобы мы ели, вы тоже должны есть, – ответил он.

Демонстрируя каждым движением свое нежелание, они приготовили хлеб и мясо для себя; и, пока они не начали есть, двое мужчин не покончили со своими порциями.

Ночь прошла спокойно. Следующий день подходил к концу, и тем вечером женщины приготовили лепешки из половины оставшейся у них муки, и мы съели её с медом, который смогли против желания затолкать в свои животы. Мяса оставалось не более чем на шесть дней. Мы уже ясно видели приближающийся конец.

Следующий день был облачным, обещающим дождь. В полдень дети из лагеря несколько раз выходили на открытое место и, указывая на нас, плясали и что-то громко вопили – несомненно, обзывая нас плохими словами и говоря нам, что скоро мы умрём. Ближе к вечеру мы заметили, что больше мужчин, чем обычно, пересекли открытое место, и Белый Орёл сказал, что уверен в том, что они готовятся этой ночью напасть на нас, потому что ночь должна быть облачной и темной. Мы поужинали обычной порцией мяса и несколькими глотками меда и приготовились защищаться, как сможем.

Было только одно место, где можно было поставить лестницу, чтобы добраться до нас, и было оно на маленькой скальной полке в конце крутой извилистой тропы. Как только достаточно стемнело, мы принесли и уложили на самом краю утеса, над полкой, несколько больших камней из обвалившихся стен домов, а потом уселись в ряд за ними – женщины по краям, а я с ружьём наготове в середине. Ни одной звезды не было видно, а луна не должна была взойти раньше полуночи. Начался дождь, и стало так темно, что мы не могли видеть даже скальную полку под нами. Здесь у врагов было преимущество: глядя вверх, на фоне белой стены утеса они могли разглядеть нас, если мы покажемся над его краем.

Когда все мы уселись, Добрая Утка сказал:

– Не один наш предок сидел тут с камнем наготове, чтобы столкнуть его на врага.

– Да, и все же их вынудили покинуть эти дома, построенные с таким трудом. Как, должно быть, было им грустно оставлять за спиной эти жилища и поля, где всегда была вода! – добавил Белый Орел.

– Если вы хотите поговорить, о мудрецы, говорите не о том, что навевает тоску, а о том, что вселяет храбрость в наши сердца, – сказал им Кохена.

– Мы замолчим и будем смотреть и слушать, чтобы не пропустить появления врага; этой ночью они хотят напасть! Я это точно знаю! – сказал Белый Орёл.

Выступающая часть кровли пещеры защищала нас от дождя, который начал накрапывать этой безветренной ночью. Следить за приближением врагов было невозможно – можно было только слушать. Я и сам был уверен в том, что они нападут на нас. Я хотел, чтобы они пришли наконец и покончили с этим ужасом.

Наконец мы услышали, как где-то внизу, на крутой тропе, скатываются камешки. Добрая Утка шепнул мне: «Идут!», а с другой стороны Белый Орёл толкнул меня локтем, я ответил. Я слушал, открыв рот, и долгое время не слышал ничего, кроме звуков падающих капель и тихого журчания далекой реки. Потом, спустя годы, как мне показалось, мы услышали очень глухой звук шагов прямо под нами, и старик снова меня толкнул, и я его. Но после этого звука внизу снова настала полная тишина. Мне очень хотелось высунуться и выстрелить вниз, в полку; вспышка выстрела могла бы показать, что там происходит.

Потом что-то почти бесшумно показалось над краем утеса прямо перед нами, и, протянув руку, мы с Белым Орлом нащупали перекладину лестницы, а потом ступеньку. Я поднял ружье, направив ствол на ступеньку. Белый Орел, почувствовав мои движения и поняв мои намерения, одобрительно ткнул меня локтем. Снова потянулись минуты напряженного ожидания – мое сердце билось так яростно, что едва не разрывало мне грудь. Наконец что-то осторожно надавило на ступеньку напротив дула моего ружья, и я спустил курок. Вспышка выстрела вырвала из

Высунувшись за край утеса, насколько мог без риска свалиться вниз, я стал стрелять вниз, вдоль лестницы, стоявшей передо мной. Вспышка первого выстрела осветила обе лестницы, усеянные апачами, и плотную их толпу, заполнившую скальную полку, и ещё множество скопившихся в линию на тропе. Они еще не опомнились от ужасного сюрприза, преподнесенного им, и застыли, как парализованные, но когда я выстрелил в третий раз, а мои товарищи стали кидать в них тяжелые камни, опомнились и с дикими криками бросились, толкая друг друга, вниз по узкой тропе – единственному для них пути отступления.

Я стал стрелять вниз, вдоль лестницы, стоявшей передо мной

Добрая Утка и Белый Орёл затянули необычную военную песню, бросая во врагов свои смертельные послания. Кохена кричал: «Апачские собаки! Ловите это! И это! И это!» А женщины – эти кроткие пожилые создания превратились в разъяренных фурий. И я тоже словно сошёл с ума, и на мгновение почувствовал себя счастливым, расплачиваясь с врагами за все те горькие дни, которые мне пришлось по их вине пережить, и за те, которые пережить придётся. Я стрелял и стрелял вниз, в мокрые блестящие тела, которые освещали вспышки выстрелов, в искаженные от страха лица, которые смотрели на меня, пока их хозяева толкали друг друга и бежали вниз по узкой крутой тропинке. Наконец курок сухо щелкнул, и я понял, что магазин моего ружья опустел. Я нащупал сумку, достал новые патроны и дрожащими пальцами сунул в приёмник три или четыре штуки, закрыл затвор и снова выстрелил, и, наконец, вспышка этого выстрела осветила только мертвых и умирающих на скальной полке и у начала тропы.

– Хватит! Куэхуа, береги еду своего ружья! – выкрикнул Добрая Утка.

– Ещё раз, чтобы увидеть, скольких мы убили! – крикнул Кохена.

– Нет! Узнаем, когда настанет день. Достаточно знать, что мы многих убили, – ответил я.

– Лестницы! Их нужно забрать, – сказала Красный Подсолнух.

Мы подбежали к ним и затащили наверх.

– А теперь нужно развести небольшой костер, – взмолилась Кукуруза. – Я так замёрзла!

Белый Орёл наощупь пробрался к тому месту, где были сложены дрова, и скоро костёр загорелся. Мы все собрались вокруг него и начали рассказывать, кто что делал и чувствовал, пока мы отбивали нападение врагов. Мы были уверены в том, что на полке осталось не меньше дюжины мёртвых или умирающих, и еще несколько человек с неё упали. Ни одной стрелы по нам не было выпущено, и мы были уверены в том, что выстрелы из моего ружья и град камней привели их в такой ужас, что они все бросились бежать по тропинке в поисках спасения. Добрая Утка сказал, что нет сомнения в том, что мое богами созданное ружьё стало для них сюрпризом и внушило им ужас. Они больше никогда не осмелятся подняться к пещере.

– Нет, пока мы живы. Они будут ждать, пока не будут уверены в том, что мы умерли от голода, а до этого недалеко, – сказал Белый Орёл.

Это замечание, совершенно верное, завершило наши разговоры. Мы улеглись вокруг гаснущего костра и попытались уснуть, прогнав неприятные мысли.

Ночь я провел в полудреме, то и дело просыпаясь. Когда настал рассвет, я увидел, что остальные тоже проснулись и не отдохнули. Мы встали, пробрались к краю утеса, осторожно высунулись и посмотрели вниз. Мы уставились друг на друга и снова посмотрели вниз: ни одного апача мы не увидели! Мертвые и раненые были убраны с полки и от начала тропы, и всё это происходило в ста футах от нас! Если бы кто-то из раненых застонал так, как я зеваю, мы бы его услышали. Какое терпение они нам показали, страдая от ран тут, на этой полке! И да, как храбры были те, кто поднялся на эту полку, полную убитых, после того, как в них стреляли из ружья, которое стреляло быстрее, чем они считают!

– Они все пропали, все, и мы никогда не узнаем, скольких мы убили! – простонал разочарованно Добрая Утка.

Потом с нижней части долины до нас донесся плач женщин, которые оплакивали своих мертвых, и Белый Орёл сказал:

– Вы слышите много голосов; это значит много мертвых!

Мы долго просидели на краю утеса, слушая, и на душе у нас была печаль. Ночные облака разошлись, выглянуло солнце, и мы задумались – сколько ещё рассветов мы увидим?

Десять человек прошли вверх через открытое место, немного спустя восемь прошли вниз.

– Они продолжают за нами следить, – сказала Кукуруза.

– Да, и после того, что мы сделали им прошлой ночью, они не перестанут следить за нами, пока нам не придет конец – от их рук или от голода, – сказала Красный Подсолнух.

– Я никогда, никогда не сдамся, – воскликнул старый Добрая Утка. – Вы, женщины, готовьте мясо на всех, несите ещё меда и хорошей воды. Мы будем есть, пить и радоваться тому, что сделали с этими собаками апачами прошлой ночью! А потом я немного посплю, я пойду в киву и попрошу богов показать нам безопасный выход отсюда! Я чувствую, что они это сделают!

Никто ничего на это не сказал. Белый Орёл вернулся к женщинам и развел для них костер, и скоро они позвали нас и предложили всем несколько кусков мяса и мёд, на который мы уже смотреть не могли. Еда, хоть и была довольно скудной, все же приободрила нас; а может быть причиной был рассказ Доброй Утки о людях, которые, будучи в положении намного хуже нашего, спаслись благодаря помощи богов.

Трапезе закончилась, мы с Кохеной заняли свой пост, остальные легли поспать и отдохнуть. Мы осмотрели лестницы, сделанные врагами; перекладины были сделаны из прямых и легких стволов осины, а ступеньки из сухого дуба, связаны они были сыромятными ремнями так прочно, что сдвинуть их было нельзя. Тем временем солнце высушило скальную полку под нами; на ее серой поверхности выделялись темные пятна и несколько белых кружков в тех местах, где в нее ударились мои пули.

Мы сели и стали наблюдать. Внизу мужчины гнали лошадей

– Ха! Они очень хотят, чтобы мы поверили в то, что они уходят! Если бы они не устроили такое представление, я бы решил, что твое богами сделанное ружьё так их напугало, что они решили убраться подальше от нас, – сказал Кохена.

– Они очень его боятся! Я словно вижу их лица, когда они смотрели на меня и толкали друг друга, пока бежали вниз по тропе, – ответил я.

– Точно! Глаза у них были большие! Так что они могут устроить представление, чтобы сделать вид, что уходят от нас. Я уверен, что сейчас их множество в лесу под нами, и их злобные глаза уставились на нас, сидящих здесь на краю утеса! – воскликнул он.

Что до меня, я не знал, что об этом думать.

Скоро враги сняли лагерь, и их караван, словно длинная черная змея, потянулся верх по долине, неожиданно развернулся у лесной прогалины и, перебравшись через реку, направился на запад через заросли дуба и можжевельника, где мы еще могли их заметить на открытых местах, и мы видели, как он перевалил через голую скалистую вершину. Наши старики подошли на наш зов и вместе с нами наблюдали за их уходом, ничего не отвечая на слова Кохены, который говорил им, что уверен в том, что их уход – только средство заставить нас покинуть пещеру, и что, вне всякого сомнения, множество воинов залегли в лесу и поджидают нашего появления у начала тропинки. И тогда я спросил их, что они об этом думают.

– Кохена прав: множество их внизу наблюдают за нами! – ответил Добрая Утка.

– Да, и наблюдателей меняют по ночам. А лагерь они поставят у ближайшего источника воды по ту сторону хребта, – сказал Белый Орёл.

– Ну, теперь я пойду в киву молиться; мы увидим, сильнее ли их боги, чем наши, – объявил Добрая Утка и покинул нас.

– Нет нужды следить за ними днём, – сказал Белый Орёл. – Пойдем отдохнуть и выспаться, чтобы быть бодрыми ночью.

На это мы с радостью согласились.

Теперь мы вели наблюдение от заката до рассвета, отсыпаясь в течение дня, а Добрая Утка почти все время проводил в киве, обнадеживая нас тем, что на его молитвы обязательно будет дан ответ. Так прошло два дня и три ночи, и за все это время мы не видели ни малейшего признака того, что наши враги по-прежнему за нами наблюдают. Но утром третьего дня, съев по нескольку кусков мяса и немного мёда, от которого нас уже тошнило, мы собрались все вместе, кроме Доброй Утки, пребывавшего в сильно подавленном состоянии. Мяса на следующий день не оставалось, и мы знали, что на одном мёде долго не продержимся; запасы воды тоже подходили к концу.

– Еще два дня, и мы так ослабеем, что не сможем спуститься отсюда, даже если путь будет свободен, – сказал Белый Орел. – Я предлагаю спуститься сейчас, пока у нас еще достаточно сил, и у подножия утеса погибнуть, сражаясь. Это будет лучше, чем медленная смерть от голода.

– О, нет! Нет! для нас с Кукурузой намного лучше будет умереть здесь! Подумайте, что эти апачи сделают с нами прежде, чем убить – ведь мы женщины! – воскликнула Красный Подсолнух.

– Верно! Верно! Об этом я не подумал. Мы умрём здесь! Что же, чем быстрее придет наш конец, тем лучше, – ответил он.

– Говори о смерти, если тебе хочется, но я не верю, что мы умрем здесь. Я всё же верю, что боги так или иначе спасут нас. Я иду в киву, прямо сейчас, и буду снова молиться им, – сказал Добрая Утка, поднялся и покинул нас.

Кохена тоже ушел и пошел на край утеса, немного позже он вернулся и пробубнил, словно говоря о чем-то надоевшем:

– Я был прав, враги внизу под нами, я видел, как один из них полз в кустах.

– Я никогда не сомневался, что они здесь, – ответил ему Белый Орёл.

Мы с женщинами промолчали.

Я лёг и попытался уснуть, потом встал и стал бродить среди угрюмых древних жилищ. Я прошел вверх и вниз по всей длине пещеры, и все время меня терзала одна мысль – как плохо умирать таким молодым. А потом, обогнув киву, из которой доносился монотонный голос Доброй Утки, продолжавшего молиться, я углубился в дальний конец пещеры, и там увидел нечто, что словно подбросило меня, приведя в полное недоумение, и одновременно дало надежду на спасение из этого ужасного места, и я громко крикнул:

– Сюда! Сюда, быстрее, все сюда!

Глава VIII

Все пришли, даже Добрая Утка оторвался от своей молитвы и недовольно спросил:

– Что такое? Какая-то опасность?

– Не опасность! Надежда! Может быть, путь к спасению! Я видел древесную крысу, которая выбежала из этой кучи и снова спряталась в ней, – почти кричал я, указывая на кучу у стены пещеры.

– Ну и что с того? – спросил Кохена.

– Всё! Здесь не было крыс, когда мы здесь появились! Краса не может попасть сюда, забравшись по утесу…

– Я понял! Давайте посмотрим, что там такое, за этой кучей! – прервал меня Белый Орёл.

Мы стали её разгребать – вековая пыль, осколки керамики, раздробленные кости животных, изношенные сандалии из волокон юкки, откопали несколько больших камней разной формы и оттащили их вглубь пещеры. Облако пыли стояло над нами; мы кашляли, чихали, задыхались, но чем меньше становилась куча, тем быстрее мы работали. Наконец от кучи осталось только пять или шесть больших камней, и мы с Кохеной, убрав верхний из них, обнаружили за ним чёрное отверстие в стене пещеры! Мы откатили камень и застыли, глядя на отверстие, остальные столпились вокруг нас, тоже уставившись на него.

– Это отверстие не может вести на вершину горы! – воскликнула Кукуруза.

– Почему же? Почему нет! – спросил ее муж. – Наши предки были очень мудрыми, они всё учитывали! Они могли сделать тут, через это отверстие, путь для спасения…

– Да! И мы его нашли! Давайте исследуем это отверстие! – крикнул Белый Орел.

Оставшиеся камни были так велики, что мы едва смогли откатить их. Мы сделали это, и обнаружилось отверстие в стене, два фута шириной вначале и расширявшееся дальше до трех футов; стены, насколько

И наконец, много времени спустя, мы услышали, как он возвращается. Он выполз и встал, его глаза сияли и улыбались, и, хлопнув в ладоши, он произнес:

– Я говорил вам, что боги ответят на мои молитвы! Они послали эту крысу, чтобы указать Куэхуа путь к этому отверстию! Оно поднимается к верхней части утеса, и выход из него закрыт корнями деревьев и дёрном. Крыса прорыла через дёрн небольшую нору, и, посмотрев через нее, я увидел синее небо. Нам нужно только убрать корни, и мы будем свободны!

Все мы смотрели на него, пока он говорил, не веря тому, что слышим, потому что эта новость была слишком хороша, чтобы оказаться правдой. И еще до того, как он закончил, две женщины обнялись и стали плакать и смеяться – обычный для женщин способ выразить чувство облегчения.

Не слушая больше, я влез в отверстие и пополз по нему, нащупывая дорогу. Это была, как я полагал – и это так и оказалось – расширяющаяся трещина, которую я заметил сперва в потолке пещеры. И ещё я заметил, что пол её был вымощен – вначале большими камнями, а потом мелкими. Я прополз вверх под углом примерно в тридцать градусов, и скоро увидел свет, добрался до корней и земли и увидел проделанное крысой отверстие, как и описывал Добрая Утка. Я достал нож и стал резать зеленые корни и обламывать мертвые. Я услышал, как кто-то ползет за мной, и, коснувшись меня, Белый Орёл сказал:

– Будь осторожен; расширяй нору, но не вылезай сразу: ты знаешь, враги рядом.

– Как скажешь, – ответил я и продолжил работу.

Я долго резал большой твердый корень, но, когда я покончил с ним и несколькими оставшимися мелкими и убрал дёрн, который они поддерживали, оказалось, что я нахожусь в дубовой роще, такой густой, что нельзя было увидеть что-либо вокруг в любом направлении. Помимо этого я понял, что вход был расширен древними обитателями пещеры. Первоначально он был шириной в фут; они раздолбили мягкую скалу своими орудиями из твёрдого камня, сделав её шириной примерно в два с половиной фута, и примерно такой же длины. Я был уверен, что они же и замаскировали выход, заложив его деревьями и накрыв деревья толстым слоем дерна. Но Белый Орёл, которому не терпелось занять моё место, прервал мои наблюдения. Я сполз назад, а он пролез надо мной и выглянул. Потом он сполз ко мне и произнес:

– Прекрасны, прекрасны пути богов! В ответ на молитвы их старых друзей они указали нам путь к избавлению от врагов, послав в пещеру крысу, которую ты увидел, а потом позвал нас помочь тебе проследовать её путем!

Я ничего не ответил. Я чувствовал, что эту тему следует позднее серьезно обдумать.

Мы проползли обратно в пещеру и сказали остальным, что путь к спасению открыт. Первым пролез туда Кохена, который осмотрел выход, за ним прошли женщины. Вернувшись, они пошептались, и Кукуруза объявила, что нас ожидает приятный сюрприз. Нет, сейчас они нам ничего не скажут, мы должны проследовать за ними. Они провели нас в темную комнату одного из домов в задней части пещеры, и там, в углу, на расчищенном месте лежало примерно десять фунтов вяленого мяса, а рядом стояла старинная чаша для воды, до краев наполненная кукурузной мукой!

– Вот! Смотрите, сколько еды! Можно устроить пир! – сказала нам Красный Подсолнух.

Это был настоящий сюрприз! Мы стояли, смотрели на еду и исходили слюной. Наконец Добрая Утка спросил:

– Женщины, почему вы прятали это от нас?

– Не спрашивай. Вот еда; нужно хорошо поесть, всёе это можно съесть, а больше вам знать ничего не надо, – ответила Кукуруза.

– Ты, Красный Подсолнух! Вы двое действительно хотели убить себя, чтобы мы смогли протянуть еще несколько дней? – дрожащим голосом спросил Белый Орел.

– Да, – просто ответила она.

И тогда оба старика раскрыли объятия и обе женщины упали в них. Это было больше, чем могли выдержать мы с Кохеной; мы выбежали из комнаты и пошли к утёсу, вытирая глаза.

Вернувшись немного времени спустя, мы увидели, что Белый Орёл развёл для женщин костёр, и скоро они позвали нас поесть. Они положили перед нами все поджаренное вяленое мясо и тонкие лепешки, и сами хорошо поели. Мы разговаривали, смеялись, и решили, что покинем пещеру, как только окончательно стемнеет.

Кукуруза спросила:

– Вы, мужчины, теперь, когда мы действительно можем покинуть это ужасное место, пойдете прямо домой, не так ли?

– Нет. Мы пойдем на юг, – ответил Добрая Утка.

– Как? После того, как мы дважды спаслись от врагов, а потом едва не умерли здесь от голода, вы все еще хотите продолжать?

– Да! Наше спасение доказывает нам, что боги с нами и в трудную минуту снова помогут нам.

– Ты вождь, Белый Орёл, и он тебя послушает; заставь его пойти домой, – умоляла старая женщина.

– Да! Да! Сделай это, муж мой! О, мы так боимся этой южной страны! Веди нас назад, к нашему безопасному дому на утесах! – заплакала Красный Подсолнух.

– Но я же обещал, что пройду с ним этот священный путь; только он один знает, куда нам идти, – ответил Белый Орёл.

– И путь этот продолжается, и мы идём на юг, пока не найдем вход в Подземный Мир, или не убедимся в том, что не можем его найти, – сказал Добрая Утка, и на этом споры закончились.

Мы с Кохеной вышли на край утеса и сели. Мы смотрели на местность вдали и вблизи – лес и кустарник, но не могли видеть ни малейшего признака того, что апачи находятся внизу, наблюдая за нами, размышляя о том, сколько дней еще пройдет, прежде чем они безопасно смогут подняться в пещеру, чтобы пленить или убить нас. Мы считали, что, после того, как мы перестанем появляться и следить за ними, они выждут день, может два, а потом сделают лестницу и поднимутся.

– Да! – сказал я. – Поднимутся они ночью, залезут сюда, пройдут наощупь, прислушаются, и, не слыша о нас, дождутся утра. Как бы хотел я увидеть их лица, когда они найдут проход и поймут, что мы скрылись!

– И это после того, что мы

После полудня мы еще раз поели, потом увязали свои вещи и с нетерпением стали ждать ночи; то и дело кто-то из нас выходил к краю утеса и сидел там некоторое время, как это делалось в предыдущие дни. Приглядевшись один раз повнимательнее, Кохена рассмотрел в лесу под нами ползущего человека – это значило, что за нами продолжают следить.

Наконец настала ночь, и мы один за другим прошли к проходу и проползли через него, оказавшись в дубовой роще. Потом, ведомые Белым Орлом, мы тихо прошли через неё и вышли на открытое место. Мы направились на восток по широкому плато, перешли хребет и повернули на юг, идя так быстро, как можно было темной ночью. Когда настало утро, я решил, что мы находимся в двадцати милях от пещеры, которая чуть не стала концом нашего путешествия. Меня трясло, когда я о ней вспоминал, и всю ночь меня не отпускали мысли о нашем чудесном спасении. Ведь если бы я не решил пройти вглубь пещеры, я бы не увидел крысу, и мы были бы обречены на верную смерть от голода. Может, прав был Добрая Утка, что это боги услышали его молитвы и послали мне эту крысу, и так указали нам путь к спасению? Я склонялся к тому, что он прав и его молитвы спасли нас.

Не проклинайте меня, когда будете это читать, за подобные мысли. Я был мальчиком, который три года прожил с хопиту, проникаясь их образом жизни, впитывая их верования. Я видел прекрасные церемонии, совершаемые жрецами общества Змей – так называемый Змеиный Танец о ниспослании дождя, и еще более красивые церемонии братства Флейты, и вот те на! Начинался дождь. Я ежедневно слышал, как люди говорили о глубоких знаниях о богах, которыми обладают члены этих сообществ, и о Подземном Мире, и Тевакуаптева говорил мне, что я в должное время тоже стану жрецом общества Змей. Когда мы лежали рядом со своими свёртками, я сказал Доброй Утке:

– Я хочу тебя о чем-то спросить.

– Да! Ну, говори!

– Когда я умру, как ты думаешь, позволят ли боги мне, человеку с белой кожей, войти в Подземный Мир?

– Мы приняли тебя к себе, сделали одним из нас, не так ли? – спросил он.

– Да.

– Так вот, боги еще более добры и благородны, чем мы, живущие на земле, и стараются поступать так же, как и мы. Нет сомнений, что они с радостью приветствуют тебя там.

– Я рад это знать, – ответил я.

Мы остановились на краю дубовой рощи. Осмотревшись, мы ничего не увидели, кроме тех же хребтов, узких, заросших дубом, низин, и, далеко на севере, священной горы, которая высоко возносилась над остальными вершинами хребта, поросшими темным лесом. Река была от нас к западу, это мы точно знали. Но не знали, насколько она далеко. Но, близко она была или далеко – всё равно мы до ночи не могли к ней пойти, чтобы утолить жажду. Так что весь день мы оставались на хребте – отдыхали, спали, иногда откусывая по кусочку от трех или четырех оставшихся у нас ломтиков вяленого мяса. После полудня стадо белохвостых оленей приблизилось к нам, и один из них подошел так близко, что, прямо с того места, где мы сидели, Белый Орёл подстрелил его из лука. Мы аккуратно разделали его, забрав всё мясо, и у нас снова было много еды.

Настала ночь, и мы, мучимые жаждой, пошли на запад к реке и напились, а потом отошли от неё снова на восток, примерно на милю, и направились к югу, на ходу жуя последнее вяленое мясо. Перед самым рассветом мы пересекли ручей, текущий на запад, который, как я потом узнал, был началом реки Сан-Франциско. Хотя это и было рискованно, мы остановились на её дальнем берегу, развели костер из плавника и поджарили много оленины, съели сколько могли и уложили остальное в свои укладки. Потом мы прошли дальше и встали лагерем на день. Продолжив путь на закате, скоро мы оказались среди глубоких каньонов с отвесными стенами, и, с трудом перебравшись через два из них, решили встать лагерем в третьем, где, к счастью, была маленькая речка.

Мы снова вышли на рассвете, и три следующих дня шли по самой жуткой, самой корявой, покрытой каньонами местности, которую я когда-либо видел. Олени обоих видов водились тут во множестве, и мы каждый день видели медведей, иногда даже крупных гризли, многочисленных волков и горных львов. Дичь была столь многочисленной, что мы решили, что апачи на неё не охотятся; они не смогли бы пройти здесь со своими лошадьми.

На четвёртый день этого ужаса, в полдень, мы с высокого утёса посмотрели на юг – там была большая красивая долина, где наша река впадала в другую, текущую на восток, такую большую, что Добрая Утка объявил, что это может быть только река Красной Земли наших далеких предков, где они жили многие годы после того, как поднялись из Подземного Мира. Это была, несомненно, река Гила, о ней я слышал от Уивера, который много раз ее упоминал.

Мы некоторое время посидели на утесе, рассматривая долину в поисках врагов, но ничего подозрительного не заметили, и многочисленные пасущиеся и отдыхающие на ней стада антилоп ясно показывали, что все спокойно.

– Надо воспользоваться возможностью и дойти до слияния рек, потому что я не могу сидеть спокойно, пока не увижу это место, – сказал Добрая Утка. – По дошедшим до нас рассказам наших далеких предков из Дома Воды, они построили свое последнее поселение на реке Красной Земли, недалеко от устья реки, по которой они потом поднялись и рядом с которой строились, и исток этой реки находится недалеко от священной горы, а течет она на юг – это и есть река, вдоль которой мы шли. Пойдем! Посмотрим, сможем ли мы найти там развалины селения.

Пройдя примерно милю, мы оказались у слияния двух рек; та, что текла с востока, несла воду с красноватым оттенком, и была шире той, вдоль которой мы спускались. Никаких руин рядом с местом их слияния не было, но немного дальше мы нашли на плоском каменистом участок, врезающемся в долину, обрушившиеся каменные стены и кучи земли, оставшиеся от поселения, в котором было не меньше шестидесяти домов в один или два этажа.

– Это должно быть оно – последнее поселение, которое наши отцы построили на

Он обходил руины от одной развалины к другой, прошёл вдоль линии рухнувших стен, подобрал несколько кусков керамики и изучил их.

– Если ты найдёшь изображения дождевых облаков, то это так, – сказал ему Белый Орёл и поднял большой осколок от сосуда красного цвета, на котором было аккуратно нарисовано блестящей черной краской изображение, напоминающее след ступни.

Старик взял его и внимательно изучил.

– Да, это одна из давно живших матерей нашего народа сделала этот сосуд и расписала его священными знаками дождя. Да, именно здесь наши предки в последний раз остановились рядом с рекой Красной Земли.

Белый Орёл взял осколок и передал его Красному Подсолнуху.

– Посмотри! – сказал он ей. – Посмотри, какая поверхность у глины – совершенно ровная. Посмотри, какими яркими и блестящими остались краски, даже после того, как этот кусок сотни лет пролежал под дождями и на солнце. Посмотри, как совершенно нарисовано изображение дождевых облаков. Ваши праматери были лучшими гончарами и художниками, чем вы, живущие сегодня.

– Тебе не было нужды это говорить, – ответила она. – Мы прекрасно это знаем, мы стараемся как можем, но, как бы мы не старались, мы не можем сделать это так, как делали это женщины прошедших времен.

На ее глазах появились слезы.

– Мы так стараемся, чтобы наша работа была не хуже, чем их, но у нас ничего не выходит, ничего! – прошептала она, повернулась и ушла от нас.

– Ну что же, эта находка меня очень обрадовала, – произнёс Добрая Утка. – Несомненно, это доказывает, что мы действительно возвращаемся тем путем, каким шли наши предки на север. Я уверен, что где-то ниже по реке мы найдём место, где они жили, когда поднялись из Подземного Мира. И ещё я очень надеюсь на то, что мы найдем проход в это священное место.

– Может, всё и будет так, как ты говоришь. А сейчас, раз уж врагов поблизости не видно, я предлагаю, чтобы Куэхуа убил для нас антилопу, – сказал Белый Орёл, указывая на небольшое стадо в долине пониже нас.

– Хорошо. Я тоже голоден и от мяса не откажусь, – ответил я.

Я спустился к реке, вдоль неё под прикрытием ив подошёл поближе к животным и застрелил самца, который показался мне самым жирным. Мы хорошо поели, нажарили мяса про запас, потом легли отдохнуть и спали до ночи, когда и спустились к реке.

С этого времени мы несколько ночей спускались по широкой плоской долине, с обеих сторон ограниченной низким горами, поросшими кустарником. По мере нашего продвижения днём становилось невыносимо жарко. В ивах мы больше укрываться не могли, и на день находили убежище среди деревьев, которые, как сказал Белый Орел, мексиканцы называют «мескито». Под ними можно было отдохнуть, если дул ветерок.

Впереди мы видели, что горы подходят к реке, и поняли, что дальше идти будет труднее. В начале одной из ночей мы наткнулись на каньон, который сильно сужался и делался глубже, и ещё до полуночи наткнулись на каменистую осыпь, спуститься по которой не смогли. Нам пришлось далеко возвращаться, пока мы не нашли место, где могли обогнуть этот каньон, пройдя по склону гор. Там нас застал день, и мы остановились, но ненадолго: нам очень нужна была вода и мы пошли её искать. Нам снова пришлось обходить каньоны с крутыми стенами, глубокие и сухие. Наверху, в долине, было очень жарко, но здесь, среди камней, жара была просто невыносимой: воздух дрожал, мы задыхались, обливались потом, наши глотки пересохли. Пять раз мы обходили боковые каньоны и возвращались к тому, где текла река, только для того, чтобы понять, что спуститься там мы не сможем. Солнце было уже низко, когда мы обошли шестой каньон и вернулись к главному, и там Кукуруза, измученная жарой и жаждой, упала, потеряв сознание. Когда она «вернулась к жизни», как описал её состояние Добрая Утка, то была очень слаба и не могла идти, так что нам с Кохеной по очереди пришлось её нести. Скользя и спотыкаясь на камнях, мы наконец пришли к речному каньону, и шедший впереди Белый Орёл обернулся и крикнул нам:

– Мы спасены! Я вижу путь к воде!

А Добрая Утка, который шёл сзади, пробормотал:

– Тутдолженбыть путь вниз! Я точно знаю! Я знал, что боги не позволят нам пропасть здесь, на склонах этих гор!

На краю каньона была узкая щель, спускавшаяся футов на пятнадцать к узкой полке, а от нее шел спуск по осыпи к следующей полке. Мы с Кохеной поискали вокруг и нашли длинный ровный сухой ствол дуба, который спустили одним концом на полку и по очереди спустились по нему – вид близкой воды придал Кукурузе сил, и она спустилась без посторонней помощи. Спотыкаясь и иногда скользя, мы проделали остальной путь к реке и напились. Вначале понемногу. Кукурузу, бывшую едва ли не в горячке, пришлось удерживать силой, чтобы не дать ей выпить столько, сколько она хотела, потому что это могло бы ее убить. Когда же в каньон стала спускаться ночная тьма, мы развели небольшой костер, хорошо поужинали жареным мясом и снова пришли в себя. Здесь мы оставались до утра, а потом снова пошли вниз по каньону.

Прошли мы совсем немного, когда обнаружили несколько домов в длинной, глубокой пещере в утесах справа от нас, и безо всякого труда поднялись туда по древней тропе. Здесь тоже стало понятно, что древние строители этих жилищ долго жили здесь, и строительство это было результатом долгого тяжкого труда. В домах ничего не осталось из предметов быта, сохранились только большие сосуды для воды и несколько небольших чаш и блюд. Некоторые из них, к большой радости Доброй Утки, были расписаны символами дождевых облаков, а другие – знаками клана Дома Воды. В переднем ряду, посередине, была круглая кива, и старик объявил, что эту ночь он проведет в ней, и будет молиться богам о ниспослании ему вещих снов и о том, чтобы наш путь к входу в Подземный Мир благополучно завершился. Мы пока вернулись к реке и там встали лагерем. Позднее, когда Добрая Утка вернулся наверх и вошел в киву, чтобы оставаться там до утра, мы с Кохеной тоже туда поднялись, чтобы исследовать пещеру и находившиеся в ней дома. Мы сделали одну интересную находку.

У дальней стены комнаты с земляным полом в доме у южного края, было отверстие высотой четыре фута и шириной три, заложенное отесанными камнями, скрепленными глиной. Я предложил убрать камни и посмотреть, что

Но Кохена был очень против:

– Не нам открывать тайны наших древних предков!

– Вреда от этого не будет, а там может оказаться что-то для нас ценное. Давай узнаем, что там спрятано, – настаивал я.

– Это может быть только местом, где хранили зерно. Ты зря потеряешь время, открывая его.

– Зернохранилища в других домах не заложены. Это нечто более важное, и я хочу знать, что там внутри, – ответил я.

– Тогда ты сам ломай эти камни. Я же не осмеливаюсь к ним прикоснуться. О брат! Прошу тебя, не разрушай того, что сделано древними нашими предками!

– Я должен узнать, что скрыто за этой древней стеной, – сказал я.

– Я хотел бы, чтобы это место осталось закрытым, но у тебя свои мысли. Ладно, больше я ничего не скажу, – смирившись, ответил он.

Я спустился к подножию утеса, нашёл там крепкий дубовый сук, срезал его и обтесал, а потом стал долбить им каменную кладку. Глина, скреплявшая камни, стала почти такой же твердой, как сами камни, и мне пришлось хорошо постараться, пока я не выбил первый камень. Дальше было легче: один за другим я убрал оставшиеся и вошел в комнату, которая была примерно десять футов длиной и восемь шириной, с каменными стенами; её потолок, поддерживаемый большими круглыми дубовыми балками, был полом верхнего этажа. Пол представлял собой настил из жердей, лежащих на балках, на них был уложен слой тростника, покрытого сплетенными из травы циновками, и сверху был слой глины – укладывали её мягкой, потом уплотняли и разглаживали.

Внутри комнаты было довольно темно, и я сперва подумал, что она совершенно пустая; только когда мои глаза привыкли к темноте, я рассмотрел длинный предмет, похожий на завернутого человека, на полу у западной стены. Я подошел и коснулся его, и вот те на! Верхний слой из кожи и внутренние из ткани рассыпались в пыль и обнажили скелет, судя по всему мужчины, потому что похоже было, что рядом с ним лежал лук и несколько стрел с каменными наконечниками. Я позвал Кохену, чтобы он подошел и посмотрел на мои находки.

– Что там? – недоверчиво спросил он.

– Подойди и сам увидишь.

Осторожно ступая, он вошел и увидел скелет.

– Кости того, кто жил здесь! – воскликнул он. – И ты осмелился открыть священную комнату мёртвого. Бежим отсюда скорее!

И несколькими прыжками он выскочил из комнаты и побежал к краю пещеры.

Я кончиками пальцев ощупал пол вокруг превратившихся в пыль одежд обитателя утесов и у его правого запястья нашел вырезанное из раковины изображение черепахи с проделанными в нем маленькими отверстиями. Несомненно, это изделие было частью браслета, и для меня эта находка была очень интересной, потому что черепаха, живущая в воде, была одним из священных животных клана Дома Воды хопиту; они молились ей, прося употребить все силы на то, чтобы принести дождь их кукурузным полям. Я положил находку в мешок.

А потом я заметил, что у стены с каждой стороны от головы скелета стоят четыре наполненных пылью чаши, из каких обычно едят. Одну за другой я их очистил и обнаружил, что две украшены символами дождевых облаков и ветра, что совершенно очевидно говорило о том, что жители этого места были предками клана Дома Воды хопиту. И ведь как давно они жили! Хотя ставшая склепом комната была очень тщательно замурована, плотными были и стены, и пол, и потолок, но все внутри нее было покрыто толстым слое серой пыли, накопившимся за многие века, прошедшие с тех пор.

Оглядевшись и бросив последний взгляд на древний скелет, я вышел из пещеры; Кохена ждал меня у конца тропы. Я слышал голос Доброй Утки, который молился в киве.

– Этот старик, и все остальные тоже, не должны знать, что ты сделал. Ох, не следовало, не следовало тебе вламываться в это священное место упокоения! – сказал мне Кохена.

– Ты ни в чем не виноват. Вся ответственность на мне, – ответил я, и мы стали спускаться по тропе к Белому Орлу и женщинам, отдыхающим у реки.

Вернувшись к нам на рассвете, Добрая Утка сказал, что, хотя он не получил видения, относящегося к тому, что нас так волновало – входу в Подземный Мир – он видел, и видел ясно, наш дом на утесах Орайби среди пустыни, и это значит, он совершенно уверен, что мы, независимо от того, найдём или нет вход в Подземный Мир, обязательно избежим всех опасностей нашего долгого пути и в должное время вернемся домой.

По пути вниз по реке каньон постепенно расширялся, утесы вдоль его стен сменялись крутыми склонами, и на третий день после того, как мы ушли от пещерного города, мы уже шли по широкой речной долине. Справа от нас, на расстоянии десять-двенадцать миль, были низкие пустынные горы; на юге, отделенные от нас казавшейся бесконечной пустыней, были горы – до них было миль сто пятьдесят, можно было разглядеть острые вершины самых высоких пиков. Как я позднее узнал, горы справа от нас, на севере, были горами Суеверий, а на юге – безымянные вершины вдоль границы со Старой Мексикой.

Я совсем упустил из виду – хотел рассказать о том, какое счастье испытал Добрая Утка, когда, за несколько дней до этого мы оказались у северной границы зарослей огромных кактусов. Когда мы прошли их огромных зеленых стволов с ветвями, похожими на подсвечники, покрывавшими дно каньона и склоны пустынных гор, Добрая Утка воскликнул:

– Это они! Кактусы-деревья Красной Земли наших предков! Теперь мы точно на верном пути! Еще несколько дней пути, и мы будем там, в том месте, где они жили так долго и счастливо, пока апачи не стали устраивать на них набеги. Друзья мои, ускорим шаги, и будем идти, пока будет достаточно светло для того, чтобы мы могли видеть куда идем!

А теперь, в полдень этого дня, мы пришли к стоящим и упавшим стенам толщиной в два или три фута, бывших ранее домами высотой в два или три этажа, и Добрая Утка объявил, что мы, наконец, находимся в стране Красной Земли наших предков из клана Дома Воды, и не можем быть очень далеко от входа в Подземный Мир. И действительно, почва в долине имела заметный красноватый оттенок. Я осмотрел стены и обнаружил, что они были сделаны из вязкой глины, устойчивой к погодным воздействиям, смешанной с гравием и уложенной слой за слоем – так же, как сейчас укладывают бетон. То, что эти дома были домами предков людей

Тщательно изучив местность, мы направились вниз по долине, но не прошли и двухсот ярдов от развалин, как из большой рощи ив и хлопковых деревьев, росших по берегу реки в ста ярдах справа от нас, выскочила с дикими воплями группа полуобнаженных, с всклокоченными волосами индейцев, и помчалась к нам с явным намерением напасть. Женщины закричали, умоляя меня спасти их, старики и Кохена вытащили луки. натянули их и достали стрелы. Я выстрелил в одного из врагов, и тот уронил свой лук, взмахнул руками и рухнул в куст, которыми поросла вся долина. Я трижды выстрелил в другого, едва успевая взводить затвор, но промахнулся. Тем не менее при третьем выстреле все враги, сколько их было, развернулись и побежали в кусты и скрылись с наших глаз; только один их них – несомненно, их предводитель – кричал что-то резким гортанным голосом.

– Апачи! Как змеи, попрятались в кустах, а теперь будут выползать оттуда, чтобы жалить нас своими стрелами! – крикнул Белый Орел.

– Вернёмся в развалины! Только там мы сможем обороняться! Бегом, женщины, бегом! – крикнул Добрая Утка, не видя, что они уже бегут туда быстро, как могут.

Мы побежали за ними. Кохена и я несколько раз останавливались и оглядывались. При третьей остановке мы увидели, что пятеро или шестеро врагов выскочили из кустов и бегут за нами. Я выстрелил дважды, оба раза промахнулся, но при втором выстреле они снова спрятались в кустах. Мы скоро добрались до развалин и нашли убежище в небольшом доме, потрескавшиеся стены которого были высотой от пяти-шести до восьми футов. Внутри валялись большие обломки стен; ими мы забаррикадировали двери и в нескольких местах навалили кучи, на которые могли залезать, чтобы можно было поднять голову над стеной и осмотреться. Пока мы все это делали, Кукуруза, поднявшись на стену, следила за обстановкой и говорила нам, что врагов не видно. Когда мы закончили работу, то, стоя на сделанных нами насыпях, начали долгое и, скорее всего, бестолковое наблюдение. Бестолковое потому, что у врагов хватило бы ума просто сидеть и ждать, когда мы сойдем с ума от жажды, и тогда они просто придут и будут мучать нас, пока смерть не положит конец нашим мучениям.

– Да, из этой ловушки мы не уйдем. Здесь наш путь закончится, – сказал я себе.

И мне стало очень грустно.

Глава IX

Оставшуюся часть дня мы не видели апачей, которые спрятались в кустарнике, окружавшем руины. Определить их число мы не могли, но обычно их отряды насчитывали около пятидесяти мужчин и шесть-восемь женщин. Когда стемнело, мы заметили отблески огня на листьях хлопковых деревьев в соседней роще, и поняли, что женщины развели костер, чтобы приготовить еду для мужчин, которые небольшими группами по очереди пойдут туда, чтобы поесть. Наши женщины достали вяленое мясо, но мы съели лишь по несколько кусочков, потому что знали, что это усилит жажду, которую мы уже начали ощущать. Стоя на насыпанных нами кучах обломков стен, каждый у одной из стен, чтобы видеть окружающую местность и друг друга, мы посовещались, что нам делать этой ночью. Две женщины должны были поочередно наблюдать за южной стеной, в которой была заваленная нами дверь. Кохена должен был сторожить северную стену, Добрая Утка западную, я восточную. Белый Орёл ложился спать, а потом сменял Добрую Утку. Мы с Кохеной должны были дежурить до утра, или же до того, как враги, набравшись храбрости, решат на нас напасть. Мы очень сомневались в том, что это произойдёт, потому что они всегда испытывали страх пред моим многозарядным ружьём, и прекрасно знали, что при свете полной луны и на таком небольшом расстоянии я наверняка убью многих из них, прежде чем они добегут от кустов до нашего убежища.

Мы оказались правы в своих предположениях – ночью они не напали. Когда рассвело, я подошел и Кохене и мы стояли вместе с ним, глядя на кустарник и рощу хлопковых деревьев к северо-западу от развалин. Мы снова увидели в роще свет от костра, а когда стало совсем светло, то и дым: стало понятно, что враги держат нас в осаде. Вскоре после рассвета в полутора сотнях ярдов от нас из кустов выскочил высокий здоровенный апач, и, потрясая луком, что-то крикнул в наш адрес и снова шмыгнул в кусты прежде, чем я смог прицелиться.

– Я думаю, что он сделает это ещё раз, – сказал я Кохене, держа ружьё наготове.

Я больше ничего не сказал, когда он вскочил, танцуя, потрясая своим луком и что-то нам крича – наверняка описывал страшные мучения, которым, раньше или позже, нас подвергнут перед смертью. Я прицелился в него в тот момент, когда он вскочил из кустов. Последние пять моих выстрелов были мимо, так что мне обязательно нужно было попасть. Я прицелился в украшение у него на груди, и, когда он приземлился после особенно высокого прыжка, я спустил курок и сразу после выстрела услышал, как пуля попала в него; он испустил дикий крик боли, выронил лук со стрелами, схватился за рану и зашатался. Когда он медленно оседал в кусты, женщина, находившаяся рядом, выскочила из своего убежища, упала рядом с ним и стала плакать и причитать об убитом.

– Почему ты ее не убьёшь? – спросил Кохена.

– Мы не убиваем женщин наших врагов, – ответил я.

– Но ведь это не люди; их сердца сделаны из камня; они уводят в пустыню своих стариков и больных, оставляя их там умирать от голода и жажды. Их всех, и мужчин и женщин, нужно убивать при каждой возможности!

– Чистая правда, Куэхуа! Держи в своем сердце слова нашего друга и далее не жалей никого из этого племени, как того, кого ты сейчас убил, – сказал Добрая Утка.

– Я не могу убивать их женщин, как не могу убить тебя, – ответил я.

И тогда Белый Орёл с тяжелым вздохом сказал:

– Ты должен иметь меньше жалости к этим ужасным врагам, Куэхуа, или ты никогда не сможешь стать вождем Орайби!

Не прошло и часа после восхода солнца, как жара в нашем убежище стала невыносимой, и стало ясно, что же будет в полдень, и мы поняли, что ещё до вечера мы будем сильно страдать от жажды. Я хорошо знал,

Мы по очереди беспокойно спали, и теперь, на закате, снова стали пристально следить за окрестностями. После долгих размышлений о безнадежности нашего положения я подошел к Белому Орлу и сказал ему:

– Одно я знаю совершенно точно: если мы сами не покончим с собой до наступления следующей ночи, враги схватят нас и с помощью огня и других страшных пыток предадут нас мучительной смерти.

– Ты говоришь то же, о чем и я думал с тех пор, как враги загнали нас сюда, – ответил он.

– И что ты решил?

– Когда придёт конец – может, уже завтра, – и когда мы увидим, что для нас нет возможности спастись, до того как мы от жажды потеряем рассудок, убей нас, Куэхуа, а потом себя, – печально ответил он.

Добрая Утка подошел к нам и слышал наш разговор.

– Мы не будем убиты врагами и не погибнем от пуль Куэхуа, – вмешался он.

– Это только твои слова! – воскликнул Белый Орёл. – И что тогда нам предстоит?

– Прямо сейчас я этого не знаю. Но вот что знаю точно: в моем видении, там, в построенной на утёсе киве наших предков, я видел Орайби, видел наших людей, которые занимаются своими каждодневными делами. А ведь боги не лгут. В этом видении они сказали мне, что мы в должное время вернемся в Орайби. Как мы уйдём отсюда, я сказать не могу, но мы спасемся и будем целыми и невредимыми – это я могу вам обещать.

– Если бы я верил в твои видения, как и ты в них веришь! – воскликнул Белый Орёл.

– Пока мы стоим тут и беседуем, враги могут подбираться к нам, чтобы напасть. Давайте вернёмся на свои места, – сказал я, и мы разошлись.

– Бедный старый Добрая Утка, он до самого конца будет верить в своих богов и свои видения, – сказал я себе и стал наблюдать за кустами, пахучие серебристые листья которых серебрились в лунном свете. На отдалении я мог видеть свет вражеского костра в роще хлопковых деревьев и летящие из него искры. От реки до меня доносилось громкое кваканье аризонских лягушек. Горло мое горело от жажды еще сильнее, когда я представлял их, плавающих в холодной воде. Жена мужчины, которого я убил в последний раз, снова начала плакать над ним, и меня это немного утешало – я испытывал удовлетворение от мысли о том, что убил двух негодяев из тех, которые на нас охотились.

Ночь прошла спокойно, враги не появлялись; они выжидали момента, когда солнце покончит с нами без риска для их чёрных от солнца шкур. Настало утро, и солнце первыми же лучами нагрело западную стену нашего убежища. Мы с Кохеной велели остальным укрыться в тени восточной стены, а сами по очереди продолжали наблюдать. Прошло утро; настал полдень с ужасной жарой, м наши старики съежились, как срезанные цветы, лишенные воды. Часов около двух сначала Кукуруза, а потом Красный Подсолнух стали что-то бормотать и то смеяться, то плакать, их мужья печально смотрели на них. Немного позже Белый Орёл утратил контроль над собой и стал бродить, ища выход, бормоча что-то бессмысленное. Добрая Утка подвёл его к небольшому участку тени у основания западной стены и велел лечь там, вытянувшись во весь рост, как это делали женщины. Потом он сказал нам с Кохеной:

– Я не потеряю разума, как он. Я сохраню рассудок, мой ум ясен, глаза мои широко открыты и видят, как к нам идёт помощь.

Он отвернулся, чтобы увидеть успокоившуюся Кукурузу, а я сказал Кохене:

– Он тоже сошёл с ума и скоро станет таким же, как остальные. Мне жаль его.

– Тебя мне жаль больше всех. Недалек миг, когда тебе придётся сделать то, что сможешь только ты, – ответил он, и я вдруг задрожал, словно от холода, несмотря на ужасную жару долины южной Аризоны.

– Кохена, даже мысль о том, что я должен убить всех вас, вас, моих дорогих любимых друзей – это больше, чем я могу вынести. Я никогда не смогу этого сделать! – простонал я.

– Но должен будешь сделать это, и это будет совсем не так трудно, как ты думаешь, – ответил он. – Наши старики уже почти лишились разума, они не заметят, как ты наводишь на них свое богами сделанное ружьё. А меня тебе убивать не придется: я сам покончу с собой своим ножом…

– Тогда перепрыгни через стену и сделай это там, чтобы я этого не видел, – перебил его я.

– Ладно, как скажешь, – спокойно сказал он.

– Я слышал вас, слышал всё, что вы говорите, – сказал Добрая Утка, с тревогой глядя на нас, голос его был таким хриплым, что мы едва могли разобрать слова. – Они лишились разума, но не я. И я говорю тебе, Куэхуа, что тебе не придётся нас убивать. Мы избавимся от врагов – в этом я уверен так же, как и в том, что сижу здесь рядом с этими несчастными больными, и мы, сохранив силу сердец, продолжим наш путь к священному месту, которое находится в стране Красной Земли наших предков.

С этими словами он повернулся к Кукурузе, которая пыталась встать, и заставил её снова лечь на узкую полоску тени от стены.

– Как ни крути, он спятил от своих видений, – сказал я себе. – Что? Спастись отсюда? Это невозможно! Мы все здесь умрём!

День клонился к вечеру, и боль в моем горле от жажды стала невыносимой. Я пересёк убежище и встал рядом в Кохеной на кучу обломков у западной стены. Я поймал себя на том, что думаю о невозможных вещах, совершенно абсурдных – например, я увидел своего школьного учителя, у которого учился в далеком детстве, который пришел ко мне и принес запотевший стакан с водой. Потом мой разум прояснился, и я сказал себе:

– Те ужасные вещи, которые ты должен сделать, ты должен сделать до того, как сам от жажды сойдешь с ума.

И снова меня затрясло, как от холода, несмотря на ужасную жару среди древних руин.

А потом я увидел, как наши враги выбегают из рощи хлопковых деревьев и

– Куэхуа! Кохена! Смотрите на них! Они бегут! Боги спасли нас! Я знал, я знал, что они спасут нас!

И Кохена пустился в пляс, приседая и подпрыгивая, повторяя:

– Они уходят! Но почему? Почему?

И потом я понял, что не схожу с ума, и вместе с Кохеной понял, что так напугало тех, кто нас осаждал.

Из рощи выскочила широкая линия всадников-индейцев, числом в сотню или более, и, развернувшись и пришпоривая лошадей, погнались за убегавшими апачами. Совсем рядом с нами из кустов выскочил один из тех, кто следил за нами, и побежал к своим, огибая крупные кусты и перепрыгивая через маленькие, и бежал он так быстро, что я никогда раньше не видел человека, бегущего быстрее. Я выстрелил в него раз, другой, третий, и на третьем выстреле он упал, а всадники махнули нам оружием и что-то крикнули. Они быстро нагнали апачей и стали стрелять в них – ружья, кажется, были у всех. Мы видели, что первыми упали женщины, которые бежали медленнее, потом мужчины, и сейчас я не чувствовал ни малейшей жалости к женщинам, которые падали на землю одна за другой. Некоторые апачи останавливались и пускали стрелы в своих преследователей, и я увидел, как один из всадников упал с коня, а другой дернулся и выронил ружьё. Но тут же эти последние апачи были убиты, а наши спасители, развернув лошадей, направились к нам, и мы с Кохеной перескочили стену, чтобы встретить их; Добрая Утка ковылял за нами.

Эти индейцы были, как я сразу заметил, мощного телосложения, они носили длинные волосы, которые ничем не подвязывались. Их леггинсы и короткие рубашки были из белого хлопка, мокасины странно выглядели, ружья, заряжавшиеся с дула, были разных моделей и калибров. Приветливо улыбаясь, они окружили нас и один из них, судя по всему их предводитель, приветствовал нас на странном языке, в котором, тем не менее, слышалось что-то знакомое. Я ответил по-английски, что мы его не понимаем, и он приветствовал нас на испанском. Я снова мотнул головой.

Настала пауза – они смотрели на нас, мы на них. Я подумал о наших страдальцах, указал на руины и попросил их пойти туда с нами. Они подъехали вплотную к стенам, заглянули внутрь, спрыгнули на землю – некоторые спрыгнули прямо внутрь – и стали освобождать дверь от сделанного нами завала. Двое взяли наши пустые фляги и быстро поскакали к реке, а их вождь, человек в годах, одного за другим осмотрел наших страдальцев, заглянув каждому в рот с потрескавшимися губами, прикоснувшись к горячим щекам, а те просто смотрели на него, что-то бормоча. Последним он подошел к Белому Орлу, и я, опустившись рядом с ним на колени, сказал старику:

– Это один из тех, кто спас нас. Его люди несут нам воду. Он говорит на испанском; поговори с ним.

– Si! Bueno! Awa! Awa!

Это, как я потом узнал, значило: «Да! Хорошо! Воды! Воды!» Старик был не так далеко, как я думал. Услышав его ответ, другой улыбнулся, поддержал его за спину и разразился длинной речью на испанском. Но все, что мог или хотел сказать в ответ Белый Орёл, было: «Awa! Awa! Awa!»

Воду скоро принесли, и вождь взял у одного из своих людей маленькую керамическую чашку, наполнил её и по очереди поднёс к губам каждого из наших стариков, и две чашки дал нам с Кохеной. Потом он намочил лица стариков, дал каждому ещё по одной чашке, и это произвело на них удивительное действие. Их потухшие глаза зажглись новым огнем, к ним вернулись чувства, они стали просить ещё и ещё воды, и их напоили, небольшими порциями через небольшие интервалы. Вождь чужаков и Белый Орёл начали беседу на испанском, и мы очень ждали, что последний скажет нам, о чем они говорили, и, наконец, Добрая Утка задал ему этот вопрос.

– Да, сейчас. Наш друг говорит, что мы должны отправиться в рощу на берегу реки и остановиться там на ночь, – сказал Белый Орел.

Так что мы туда и отправились – наши женщины ехали верхом на лошадях, которые вели наши незнакомые друзья, и оказались в прекрасной тени раскидистых хлопковых деревьев, и остановились на том самом месте, откуда так поспешно бежали апачи, где был их последний лагерь по эту сторону их мира. Вокруг огороженного камнями очага валялись соломенные корзины, оплетенные ремнями фляги для воды, изношенные мокасины, похожие на турецкие шлепанцы, повязки из кожи оленей и антилоп, а на ветках вокруг висело много кусков антилопьего мяса.

Подъехало много всадников, некоторые из них держали колчаны апачей, набитые стрелами, которые со всем содержимым бросили в костер, и вождь сказал нам (Белый Орёл переводил сказанное им с испанского на язык хопиту), что они отравлены смертельным ядом, и с печалью добавил, что трое из его людей, легко раненых апачами, умирают от его действия и умрут на закате. Сейчас о них заботятся в верхнем конце рощи.

Они мучили своих пленных огнём и железом, привязывали их к столбам, обрекая на смерть от жажды, пользовались отравленными стрелами, и я был рад, что лишил жизни нескольких из них. Они жгли и резали мужчин, женщин и детей моей крови и веками преследовали добрых хопиту, чьим приемным сыном я теперь был. Да, я был более чем рад тому, что сделал с ними.

Я знал, что Белый Орёл говорит с вождём обо мне, потому что он неоднократно упоминал мое имя, Куэхуа, и видел, что, когда вождь переводит испанскую речь на свой язык, все его люди смотрят на меня. И потом Белый Орёл попросил меня:

– Наш добрый друг, он просит тебя выстрелить из своего богами созданного ружья.

– У меня мало патронов, но три раза я выстрелю, – ответил я, и сделал это так быстро, как мог взводить затвор и спускать курок, выбрав целью пучок листвы на дереве. Листья и ветки посыпались градом, и с восхищенными криками чужаки собрались вокруг меня, чтобы рассмотреть мое оружие. Оно переходило по кругу от одного к другому, и все брали его так аккуратно, как мы берем хрупкую хрустальную вазу.

Возвращая его, вождь сказал:

– Мы, некоторые из нас, считаем себя вождями, которые сильны, чтобы сражаться с апачами и навахо,

– Я хопиту, и мое место с ними, пока я жив, – ответил я. И, когда Белый Орёл перевёл эти слова, тот кивнул и сказал:

–Si! Si! Bueno!

Эти двое снова долго говорили на испанском, тем временем Добрая Утка суетился от нетерпения рядом с женщинами, и, наконец, потребовал, чтобы ему сказали, о чем говорят.

– Какой нетерпеливый! Что еще я могу делать, как не стараться узнать у вождя то, что мы хотим знать! – ответил наконец Белый Орёл. – И я узнал довольно много. Этот народ называет себя пима. Это многочисленный народ, и часть их живет недалеко отсюда, в месте, которое они называют Большой Дом, куда мы завтра отправляемся, и мы сможем оставаться в доме вождя столько, сколько захотим…

– Да! Да! Да! – перебил его Добрая Утка. – Но что о месте, которое мы ищем, о входе в Подземный Мир…

– Я и хотел об этом сказать, когда ты меня перебил. Он сказал, что сказать об этом не может; только жрецы его племени могут говорить с тобой о священных местах.

– Мы должны скорее отправиться туда! Я не могу дождаться завтрашнего дня, чтобы поговорить с ними! – воскликнул старик.

Перед самым закатом остальные воины отряда пришли с верхнего конца рощи и сказали, что двое раненых умерли. От яда стрел апачей их тела стали зелёными, и они перед смертью сильно страдали.

Нас накормили новой для нас едой, которую вождь назвал испанским словомpinole–оно было сделано из зерен пшеницы, поджаренных и помолотых, и это было очень вкусно. Пока мы ели, вождь рассказал нам, как случилось, что он со своим отрядом оказался здесь и смог нас спасти. Постоянно страдая от набегов военных отрядов апачей и навахо, его люди рассылали разведчиков, которые уходили далеко и следили за приближением врагов; один из них, поднявшись вверх по долине, обнаружил отряд, который нас осаждал – они подошли так близко, что даже видели нас, стоявших у стен развалин, и поторопились домой, чтобы позвать нам на помощь военного вождя с сильным отрядом. И, когда Белый Орёл это перевёл, Добрая Утка сказал нам:

– Все вы думали, что я сошел с ума, там, среди развалин, когда я убеждал вас в том, что помощь придёт, и что мы спасемся из этого ужасного места, где так страдали от жары и жажды. Я никогда в этом не сомневался. Я знал, что боги не позволят, чтобы мы умерли там. Они ответили на мои молитвы, приведя на нашу тропу этот отряд разведчиков!

Кохена искоса глянул на меня и опустил голову, уставившись на землю. А я – я почти поверил в то, что старик был прав, и что его молитвы богам спасли нас. Я быстро становился настоящим хопиту со всем, что подразумевает это слово.

На следующий день рано утром, готовясь снимать лагерь, вождь сказал нам, хопиту, что мы отправимся в его поселок, и мы обрадовались, что проделаем этот путь в седле, потому что пережитое в развалинах сильно ослабило нас. Мы спускались вниз по долине, широкой и плоской, покрытой большими рощами хлопковых деревьев, росшими вдоль реки, и гигантскими кактусами – сотнями видов кактусов, которые росли на этой сухой красной земле.

Вскоре после полудня мы миновали стены полудюжины строений, стоявших здесь не один век, потом прошли начало большого канала, вытекавшего из реки и спускавшегося к южному краю долины, где на орошаемых полях росли пшеница, кукуруза, бобы, перец чили, дыни, табак и другие растения, которых мы раньше не видели.

Добрая Утка, уставившись с открытым ртом на эти прекрасные поля, воскликнул, обращаясь к нам:

– Здесь, в давние времена, жили наши предки из Дома Воды! Это были их поля! Это они выкопали эту реку, чтобы напоить свои посевы! Они были богаты, наши предки!

– Если пима могут жить здесь, защищаясь от нападений апачей и навахо, почему же давно жившие люди из Дома Воды не могли сделать того же? – спросил я Кохену.

В ответ я получил только взмах рукой.

Скоро мы оказались на хорошо натоптанной фургонной дороге, входящей в долину с юго-востока и проходящей через разгороженные кактусами поля, и, когда я это увидел, моё сердце забилось быстрее. Здесь проходили люди моего народа. Я мог бы встретить кого-то из них, поговорить с ними, может быть, узнать о том, появлялись ли в Юме мой отец с Уивером, и известно ли что-либо об их судьбе. Я решил, что должен оставаться радом с дорогой, пока не встречу на ней путешественников с востока.

Скоро мы пришли в поселок пима, состоявшего из множества глинобитных домов; многие дома были сложены из прямых стволов кактусов и обмазаны глиной. Люди выбежали нам навстречу, приветствуя нас, многие радовались тому, что отряд апачей уничтожен, некоторые оплакивали убитых. Вождь предложил нам спешиться и пригласил в свой большой глинобитный дом, где его жена, высокая полная женщина, приветствовала нас широкой улыбкой и скоро поставила перед нами большую глиняную чашу с кукурузой и тушёным мясом, тарелки с пинолем и нарезанной дыней и чашки с кофе. Мы с аппетитом поели и едва закончили трапезу, как прибежал мальчик и сказал что-то вождю, тот обернулся к Белому Орлу.

– Он говорит, – перевел тот, – что с севера идет много белых солдат, на дороге длинный караван фургонов и лошадей.

– Хорошо! Хорошо! Я поговорю с ними! Я спрошу, знают ли они что-нибудь о моем отце! – крикнул я, вскочил и направился к двери.

Белый Орел перевел вождю мои слова, и тот попытался меня остановить, сказав:

– Реши, что тебе нужно, раньше, чем выйдешь из этого дома. Если хочешь вернуться к белым, выходи и встреть солдат. Если хочешь остаться с индейским народом, принявшим тебя, не допускай, чтобы солдаты увидели твое лицо.

– Я буду жить с народом, который стал моим. Солдаты не могут увести меня отсюда, – ответил я.

– Могут и уведут, если увидят тебя. У нас жил один белый мальчик; отец, его единственный родственник, умер здесь. Ну, и, хотя он не давался, царапался и дрался с ними, а мы предлагали им деньги и много лошадей, они его забрали.

– Тогда спрячьте меня! Скорее! Спрячьте, пока не будет поздно! – крикнул я.

И в этот момент я увидел офицера, который спешивался рядом с домом. Дикими глазами, с сердцем, которое готово было вырваться из моей груди, я осматривал комнату: спрятаться в ней

Глава Х

Кукуруза и Красный Подсолнух сидели на твёрдом ровном глинобитном полу, прислонившись спинами к восточной стене комнаты. Я схватил своё одеяло, набросил его на голову и плечи, пролез за ними и крикнул:

– Быстрее! Накройте меня своими одеялами!

Они это сделали, и через некоторое время я услышал рап, рап, рап у открытой двери; низкий мужской голос что-то говорил по-испански. Вождь ответил, и, тяжело ступая, звеня саблей и шпорами, офицеры вошли внутрь и один из них, с низким голосом продолжил, беседу с вождем.

Потом он сказал остальным:

– Всё в порядке. Он говорит, что продаст нам кукурузу и дыни, и попросит соседей принести пиноля, сколько у них есть. Идите, лейтенант, и дайте команду остальным расположиться перед этим домом, вдоль ограды.

Звеня шпорами, офицер вышел. Командир продолжил беседу с вождём, а затем воскликнул по-английски:

– Клянусь святым Георгом, капитан, он сказал, что вчера, выше по реке, он и его воины атаковали отряд апачей, застав их врасплох; тех было шестьдесят два человека, из них семь женщин, и всех их убили, потеряв всего трёх воинов – одного в сражении и двое умерли от ран, нанесенных отравленными стрелами.

– Ни единому слову не верь! Они все лжецы, эти индейцы! – ответил другой, с высоким скрипучим голосом, и я сразу возненавидел этого человека; у меня было такое желание вскочить и сказать ему: «Ты сам лжец! Я там был и сам убил нескольких врагов!», что меня трясло. Но ответ командира меня успокоил. Он сказал:

– Я рад, Мак, что не разделяю твоих сомнений! Я верю вождю. Они храбрые воины, эти пимы. То, что они долго живут здесь, у реки Гила, и отбивают набеги орд апачей и навахо, вполне это доказывает. Ладно, пошли; тут рядом.

Они вышли, и я, едва не задохнувшись под своим одеялом, наконец сбросил его и вылез из-за спин женщин. Я обливался потом.

– Будь внимателен! Они снова могут войти! – сказала мне Кукуруза.

– Я сделаю так, что прятаться ему не придется, – сказал ей Добрая Утка и заставил меня сесть перед ним. Из своего мешочка с амулетами он достал небольшую коробочку с красками, и раскрасил мое лицо, уши, шею, кисти рук, запястья и верхнюю часть груди самой священной из них – красной охрой из Цветной Пустыни; потом через лицо, от уха до уха, он нарисовал волнистую черную полосу. Мои волосы от природы были угольно-черного цвета и такие длинные, что падали мне на плечи, как у индейца. Улыбнувшись, вождь протянул мне маленькое зеркальце. Я посмотрел на свое отражение, встал и спокойно вышел наружу, глядя, как солдаты разбивают лагерь, прошелся вокруг и послушал их разговоры. Мне всё же было приятно услышать английскую речь.

– Но хочу ли я и дальше её слышать? Хочу ли я вернуться к цивилизации? – задал я себе вопрос. И мой ответ был:

– Никогда! Никогда! Сейчас и пока я живу, я хопиту!

Пимы понесли в лагерь овощи и пиноль, которые уполномоченный на то сержант взвешивал и оплачивал серебром. Настал вечер, и весь отряд в четыреста человек устроил парад; мы, хопиту, собравшись вместе, с интересом наблюдали за их маневрами; Кукуруза и Красный Подсолнух лишний раз убедились в том, что белые – большая сила. Перед строем была провезена большая пушка, по команде она выстрелила, и от этого грохота наши женщины едва не умерли от страха – Кукуруза рухнула на землю, другая побежала. Добрая Утка и Белый Орёл, стоя по обеим сторонам от меня, схватили меня за руки и дрожали.

– Эти белые, как их много! Они боги! Они делают гром! – шептал Добрая Утка.

– Я видел вспышку молнии! Они это сделали! – воскликнул Белый Орёл.

– Хо! Это просто большое ружьё на колесах. Они заряжают его порохом и ядром, как обычное ружье, и стреляют по врагам, – объяснил я.

– Почему же они не убьют всех апачей, ведь они им такие же враги, как и нам? – спросил Добрая Утка.

– Апачи всегда уходят в горы; тяжелое орудие, как это, по горным тропам провести невозможно, – объяснил я.

– Верно. Верно. У всех вещей, что сделаны человеком, есть недостатки, и у тех, что сделаны белыми, тоже. Только боги всё делают верно, и всё, что сотворено ими, совершенно, – сказал Белый Орёл.

Парад закончился. Мы вернулись в дом вождя, поужинали, а потом легли спать, что было нам очень нужно.

Настало утро. Солдаты сняли лагерь и ушли – я не знал куда, да и знать не хотел – и я наконец смыл с лица краску Доброй Утки. Наш добрый вождь позвал четырех стариков из своего племени, священников, жрецов религии пима, чтобы они могли поговорить с Доброй Уткой о его путешествии к входу в Подземный Мир, и они сказали (вождь и Белый Орёл переводили), что мы должны пройти в Большой Дом и там продолжить разговор.

Они повели нас на юг, через долину, поросшую мескитом и кактусами, за старый канал, через овраг, и через несколько сотен ярдов поднялись на вершину земляной насыпи высотой примерно в двадцать футов – прекрасный образец инженерных знаний и неустанного труда доисторических обитателей долины. Мы поднялись по её склону, и вот те на! В миле к югу от нас, среди пустыни возвышалось огромное строение без крыши, окруженное развалинами домов поменьше, и все это было окружено руинами того, что было раньше большой оборонительной стеной. Перед ней мы нашли большую кучу отбросов, и там среди многочисленных осколков керамики было много с нарисованными на них символами дождевых облаков; с очень довольным видом Добрая Утка провозгласил:

– Здесь жили наши предки из Дома Воды! Где-то тут рядом находится вход в Подземный Мир!

Мы остановились перед большим строением. Его стены, сложенные из глины, гравия или, скорее, местного вида цемента, были толщиной в четыре фута, возводились слой за слоем, каждый слой укладывался в опалубку из кактусовых стволов и оставался там, пока не застывал. Испытывая чувство благоговения, мы вошли в здание и обнаружили, что его внутренние стены цвета красного дерева были гладкими, как стекло, и тщательно отполированными, за исключением тех мест, где на нее попадали струи дождя. Здание имело три этажа – а раньше их могло быть и четыре. Крыша обвалилась, её куски лежали на нижних этажах. Тогда я ещё не знал и узнал лишь позднее, что это здание было уже руинами в пустыне, созданными неизвестным исчезнувшим народом, когда в 1540 году Коронадо проходил тут, идя

Через отверстие в полу второго этажа восточной комнаты Добрая Утка увидел что-то, что его очень заинтересовало. Мы помогли ему подняться туда, последовали за ним и увидели, что он внимательно разглядывает круглое отверстие в центре восточной стены и две вертикальные полосы, нанесенных красной краской, на противоположной западной.

– Посмотрите на это круглое отверстие и эти красные полосы. Тевакуаптева! Тевакуаптева! Здесь, прямо здесь, в этой комнате этого большого дома, наши давно жившие отцы отмечали священный путь Солнца, как мы отмечаем места, где оно заходит за северными горами.

И мы поняли, что он совершенно прав: когда солнце было в крайнем южном положении, его лучи, проходя через отверстие, касались края одной из полос, а когда в крайнем северном – другой.

Позвольте мне тут пояснить: слова хопиту, которыми они описывают годовое движение солнца на юг и север, я точно перевести не могу, поэтому оставляю их так, как они говорят. Насколько я могу истолковать, Тевакуаптева означает «Движение Солнца», конец его пути на юг и на север, и по меньшей мере одну среднюю позицию, когда нужно сеять кукурузу, которое в земле хопиту определяется одним из холмов. Надо еще и помнить, что Тевакуаптева – это также имя одного из жрецов общества Змеи, который меня усыновил.

Так вот, потом мы сидели на остатки пола в комнате этого древнего здания, и Добрая Утка рассказывал четырем мудрым жрецам пима о том, что побудило нас совершить это длинное и опасное путешествие в страну Красной Земли, страну, где растут кактусы, похожие на деревья, а потом спросил, могут ли те проводить нас ко входу в Подземный Мир, который должен быть где-то здесь, в доме, построенном нашими предками из Дома Воды.

Когда все это было переведено на испанский, а потом на язык пима, эти четверо некоторое время поговорили между собой, а потом старший из них ответил:

– Не здесь, друг мой, а на юге, далеко, далеко на юге, где-то там находится священной Подземный Мир, откуда вышли наши отцы и куда мы, каждый в свое время, уйдем.

– Ты так сказал! Мы должны пойти на юг, искать его и найти его! – сказал Добрая Утка.

– Нет, ты не сможешь этого сделать. Первое – место, где вышли на поверхность наши отцы, дальше на юге, чем могут донести тебя твои старые ноги, второе – путь туда лежит через широкую и совершенно безводную пустыню. Наши праотцы знали путь от одного к другому трём или четырём источникам воды в пустыне и наполненным водой углублениям под камнями, но сейчас никто из нас их не знает. Никто из нас, даже самый сильный и храбрый, не отважится пуститься в это длинное путешествие.

– Но я пошёл, чтобы найти это священное место, и я его найду! У меня было хорошее видение. Я видел наше селение на утесах, Орайби, и это доказывает, что мы вернемся туда невредимыми. Боги все время на нашей стороне: они раз за разом спасали нас от ужасных врагов, апачей.

– Но ты не видел в своем видении того, что ищешь, входа в Подземный мир, я в этом уверен – твердо сказал другой.

– Нет, не видел, – согласился Добрая Утка.

– И не увидишь. Подумай об этом, друг мой: если бы нам был известен вход в это священное место, разве бы мы не отправились все туда, бросив наши дома и посевы, и не стали бы умолять богов, чтобы они позволили нам войти туда и остаться на этой прекрасной земле? Конечно, мы бы так сделали.

– Но я не для того её ищу; я всего лишь хочу положить свои священные палочки у её края, и попросить богов и дальше помогать хопиту – дать обильные дожди для наших посевов, охранить нас от врагов и дать всем нам – мужчинам, женщинам и детям – долгую жизнь и счастье.

– Друг мой, твои намерения хороши. И нет сомнений в том, что боги знают о них с того момента, как ты пустился в долгий и опасный путь в эту южную страну. Будь уверен, они благоволят к тебе; это доказывается тем, что в посланных тебе видениях они показали тебе твой далекий дом – это значит, что ты и те, кто идет с тобой, вернётесь туда. И нет опять же сомнений в том, что опасности, которым подвергались ты и твои друзья, голод, жажда и усталость, которые вы пережили, не останутся без награды. Обильными дождями для ваших полей, здоровой и счастливой жизнью, силой, которая позволит вам отразить нападения врагов, боги отплатят вам и вашему народу за твоё доброе намерение положить священные палочки у порога их священного жилища.

Бедный старый Добрая Утка! Он слушал это, опустив голову, бессильно уронив руки; слезы текли по его морщинистым щекам, и он ответил, так тихо, что мы едва смогли расслышать:

– Всё так, как ты сказал, о мудрец! Всё это истина, это очевидно! Но как же мне тяжко, как тяжко прерывать это путешествие к священному месту. Я так хотел, так хотел найти его, и принести жертву из священных стрел!

Белый Орёл положил ладонь на плечо старика, сжал его и сказал:

– Не позволяй сердцу ослабеть, брат мой, жрец общества Змеи! Всё так, как говорит наш друг пима: хотя в этой жизни ты не сможешь увидеть вход в Подземный Мир, всё же твоё стремление найти его и положить у его входа священные стрелы приятно богам. Без сомнения, ты можешь вознести свои молитвы прямо здесь, в месте, которое когда-то было домом наших предков, и они ответят так же, как если бы ты сделал это в священном месте, которое искал.

Добрая Утка долго не отвечал, но мы терпеливо ждали, что он скажет. Наконец он произнес:

– Я чувствую, что сегодня не могу больше говорить. Давайте вернемся в дом нашего доброго друга вождя.

Все ушли, а мы с Кохеной, хотя день был очень жарким, обошли руины маленьких домов вокруг большого дома, а потом прошли вокруг оборонительной стены. Мы также обратили внимание на почти засыпанный и заросший мескитом оросительный канал, который раньше орошал ныне бесплодные земли к северу и югу от этого места. Небольшие курганы вдоль него и многочисленные отводные канавы были доказательством того, что здесь жили работящие земледельцы, чьим трудом пользовались жрецы и их приближённые, жившие в большом доме и окружавших его домах поменьше. И меня одолевало жгучее желание узнать, кем были эти люди, откуда они пришли, как

К нашему удивлению, мы нашли в соседней мескитовой роще древнее святилище – поросшую кустами груду обкатанных водой камней, не сильно отличавшуюся от таких же мест рядом с Орайби, за исключением того, что возложенные туда жертвенные палочки истлели столетия назад, смешавшись с пылью пустыни. Мы вернулись ы дом вождя, чтобы рассказать Доброй Утке о нашей находке. В доме не было ни его, ни других наших стариков, но мы нашли их, удобно устроившихся в тени хлопковых деревьев и с первого же взгляда убедились в том, что утренняя подавленность оставила Добрую Утку.

Он сердечно приветствовал нас и сказал мне:

– Ну что же, Куэхуа, эти мудрые жрецы пима правы, и мне стыдно за себя, за свой слабый разум. Я должен был знать, что боги никогда не позволяли и не позволят нам, людям во плоти, найти вход в прекрасный Подземный Мир. Но я знаю, что они не сердятся на нас за эту попытку: сначала они сделали тебя одним из нас, чтобы ты смог спасти нас своим богами сделанным ружьём, а потом, когда мы оказались во вражеской ловушке, привели этих отважный пима, не только для того, чтобы нас освободить, но и для того, чтобы показать нам, что мы совершили большую ошибку, что боги не позволят нам, пока мы во плоти, найти священный путь вниз, в Подземный Мир.

– Всё же мы пережили большое приключение, увидели замечательные плоды труда наших далеких предков из клана Дома Воды. Только вид этого Большого Дома, который стоит в пустыне, более чем вознаградил нас за все трудности, которые мы пережили, и опасности, которым подвергались на длинном пути, – ответил я.

– А как ты думаешь, что мы нашли тут, к югу от Большого Дома? – спросил Кохена. – Святилище! Ты можешь положить на него свои стрелы.

– Как ты сказал! Немедленно пойдем туда! Покажите дорогу! – крикнул старик и вместе с Белым Орлом поторопился в дом вождя за свёртком со священными стрелами.

Мы с Кохеной вместе с ним к святилищу и сели рядом, пока он поводил церемонию жертвоприношения, вне всякого сомнения искренне веря в то, что духи, души этих стрел, оперенные орлиными перьями, донесут до богов его искренние молитвы. Когда он закончил, мы все вернулись обратно к реке, и по пути поднялись на большую кучу мусора перед развалинами четырехкомнатного двухэтажного дома к востоку от Большого Дома, и присели там отдохнуть.

Напевая любимую песню братства Змеи, Добрая Утка поднял осколок керамики и стал рыть им кучу, выбрасывая из нее угольки, золу, битые блюда и всякого рода мусор – все, что сотни лет спустя осталось от женщин, живших в большом доме! Внезапно с криком восхищения он сунул руку в выкопанную им ямку и протянул нам прекрасный образец древнего искусства – прекрасной работы изображение лягушки, вырезанное из раковины, ее голова и спина были украшены узорами из бирюзы, приклеенными смолой, которая стала такой же твердой, как сама раковина. Мы едва верили своим глазам. Долго мы смотрели на нее, на в силах оторвать глаз, и даже я, хоть и был новичком в верованиях хопиту, понимал важность этой находки: как я уже говорил, лягушка – обитатель воды, и, если помолиться ей, могла доставить богам просьбы людей о дождях для их растущих посевов. И, разумеется, тот, кто обладал таким замечательным изображением лягушки, пользовался большим уважением: ведь его слова были бы услышаны, и дожди пришли бы в ответ на них.

– Какая находка! Какого сильного помощника ты нашёл! – произнес наконец Белый Орёл.

Но Добрая Утка ничего на это не ответил, вместо этого он долго безмолвно молился, несомненно благодаря богов за те добрые дела, которые они в будущем сделают для его народа. Закончив, он сказал нам:

– Это они велели мне копать здесь, они, сильные! Потерянную очень, очень давно, они всё это время хранили её здесь, чтобы я нашёл её, берёг, носил на груди, молясь о летних дождях и зимнем снеге. Пойдемте, вернемся в дом нашего друга.

– Судя по тому, что я здесь увидел, тут, в старом доме, было много неприятностей, когда, по небрежности одной из женщин, потерялась эта лягушка! – сказал Кохена.

– Да. Много неприятностей! Подозрения! Обвинения в воровстве! Бессонные ночи у потерявшего! У его дрожащей от страха женщины! Да, в этом доме неприятности поселились надолго! – сказал Белый Орёл.

Пима очень заинтересовались нашей находкой и сказали нам, что, хотя они и находили изредка в древних развалинах вырезанные на раковинах изображения лягушек, им не встречалось ничего подобного по совершенству этому изображению, украшенному бирюзой. Вождь сказал, что они тоже молятся лягушке, прося её уговорить богов зимой насыпать в горах больше снега, чтобы стало больше воды в реках и каналах, орошающих их поля.

Во время разговора о горах выяснилось одно обстоятельство – в давние времена шаманы и воины народа пима поднялись на большую покрытую снегом гору немного к западу от истока западного притока Гилы, и еще одну, дальше к северу, в нескольких днях пути от истока реки, которую испанцы назвали Тонто. Название, которое дали этой реке пима, вождь перевести не смог. А когда он стал описывать форму этих гор, Добрая Утка воскликнул, что одна из них расположена у истока нашей реки (Малой Колорадо), а вторая находится к юго-западу от нашего поселения Орайби, и что обе они – дома Бога Дождя и посещаются хопиту; там они приносят священные стрелы в жертву Могучему.

Один из старых мудрых пима сказал:

– Я хотел бы посмотреть, как выглядит то, что зимой покрывает высокие горные вершины, потрогать это, увидеть, что это такое.

– Я бы тоже хотел, хоть раз, прежде чем смерть придет за мной, – сказал другой.

– Так будет. Я пойду туда с вами, и с нашими друзьями с севера, и буду защищать вас всех от нападения врагов – сказал им вождь.

Когда весть о предстоящем путешествии распространилась по всем поселкам пима вдоль реки, к экспедиции решили присоединиться больше ста человек. Не на ту священную гору, куда мы не смогли попасть из-за апачей, а на другую, Снежную Гору, Сьерру, которую испанцы назвали Сан-Франциско.

Мы вышли через четыре дня, и двигались не вдоль реки Гилы, как мы сюда пришли, а на северо-восток через пустыню, мимо обрывистых утесов цепи Гор Бога, как называли их пима, или гор Суеверий, как называются они на карте Аризоны. Мы шли путем, которым, как сказал нам вождь пима, они неоднократно

Путешествуя так, переночевав одну ночь у источника в пустыне, на второй день мы подошли к каньону с текущей на юг рекой, которую наши друзья назвали Большая река. По неоднократным упоминаниям Уивера это была Солёная река. На следующий день мы встали лагерем там, где река поворачивала с востока на юг и принимала в себя меньшую реку, текущую с севера, которую испанцы называли рекой Тонто, а пима – рекой Апачей. У их слияния были руины старого пуэбло, или поселка, состоявшего из более чем восьмидесяти домов с земляным полом; высота образовавшейся груды развалин говорила о том, что многие дома высотой были в два-три этажа. Некоторые обломки керамики, разбросанные вокруг, имели рисунки в виде дождевых облаков.

Добрая Утка, осмотрев их, был озадачен:

– Несомненно, здесь жили наши предки из дома Воды, но история об их путешествии на север от этой реки, от реки Красной Земли, не дошла до нас! – воскликнул он.

– Да, и что было с теми, кто прошел дальше, каков был конец их пути? – вопросил Белый Орёл.

– Одни лишь боги знают ответ, – сказал старый пима.

В каньоне, который начинался почти от места слияния двух рек, там, где сейчас стоит плотина Рузвельта, был большой горячий серный источник, в котором пима стали купаться, как только мы разбили лагерь. Они сказали нам, что он обладает исцеляющей силой, лечит хвори, и что они и их отцы много раз ходили сюда из своих жилищ на реке Гила. Позже, вечером, хопиту тоже сходили туда и вернулись хорошо освеженными.

От этого места на север, вдоль прекрасной долины Тонто,, мы медленно двигались три дня, потому что не могли сопротивляться желанию отклониться от маршрута, чтобы исследовать развалины сотен пуэбло, разбросанных по долине и обоим ее склонам. Было время, когда хорошо орошаемая долина поддерживала жизни многих тысяч людей. И каков же был их конец?

Разбросанные вокруг всех руин бесчисленные осколки керамики, многие были красиво расписаны орнаментами красного, желтого, черного и белого цветов, и всегда мы находили символы дождевых облаков. Самой большой нашей находкой были развалины большого поселения примерно в десяти милях выше устья Тонто. Нас привлекла окружавшая его большая оборонительная стена, построенная их отёсанных каменных блоков, уложенных так ровно, как это делают современные каменщики. Вот так! На юго-восточном углу этого бывшего поселения, состоявшего из двух- и трехэтажных домов, мы нашли святилище, состоявшее из шести каменных плит, образовавших воронку.

Добрая Утка уставился на него, потом спрыгнул с лошади и поспешил к нему, крича нам:

– Посчитайте их, камни в этом святилище! Их шесть, по количеству сторон света! О друзья мои! Никто иной, как наши предки из Дома Воды, построили эти дома, которые теперь обрушились, и никто другой, как они, построили это святилище!

Он был прав. Для хопи стороны света были север, юг, запад, восток, низ и верх; и в киве братства Змеи неоднократно говорилось, что клан Дома Воды принес с юга верования и церемонии, которые до сих пор используются. До этого жители поселения не знали о пятом и шестом направлениях – верхе, где обитали сильные боги неба, и прекрасном Подземном Мире. Позвольте, между прочим, заметить, что другая часть племени шошонов, и, насколько мне известно, все другие племена, используют четыре направления, как по компасу.

Мы все остановились в полдень рядом с руинами, и Добрая Утка, Белый Орел, я и Кохена, сидя у края святилища, вознесли молитвы богам, и вместе с ними возложили священные стрелы, остававшиеся у нас, чтобы они унесли наши слова прямо к всемогущим, живущим высоко в синем небе и тем, кто живет в Подземном Мире.

Да, я становился новообращенным в веру Мирного Народа, и не стоит вам, читающим эту книгу, презирать эту веру или смеяться над ней. Подумайте сами, если бы вы оказались на моём месте, какое действие оказало бы на ваше, совсем еще детское восприятие христианства, тесное общение в течение трех лет со жрецами братства Змеи.

Весь долгий путь вверх по Тонто и её восточным ответвлениям мы не видели апачей, хотя, вне всякого сомнения, некоторые из них видели нас, но, видя нашу силу, они уходили в свои горные убежища. Судя по найденным нами остаткам убитых ими оленей, они бродили небольшими группами. Если бы они жили вместе, как охотники на бизонов, живущие в прериях, то, безусловно, уничтожили бы хопиту, пима, зуньи и другие народы пуэбло, населяющие юго-запад.

Наконец мы поднялись на крутой хребет Моголлон – как я заметил, южнее того места, где сейчас стоит город Флагстафф – и увидели прямо перед собой пронзавшую небо, покрытую снегом вершину Снежной горы. Пима были так поражены её невероятной высотой, её угрюмыми крутыми склонами, что долгое время стояли, потеряв дар речи. Один из мудрых стариков сказал наконец:

Наконец мы поднялись на крутой хребет Моголлон

– Ближе чем сейчас я никогда к ней не подходил! Кто я такой, чтобы подняться к этому дому богов? Я уверен, что они не хотят, чтобы я был там, и я не осмеливаюсь делать это, если они меня не попросят.

И. как по-испански объяснил вождь Белому Орлу, многие другие сказали, что вершина этой великой горы – не место для простых пима, и, несомненно, их присутствие нежелательно на месте, принадлежащем могучему Богу Дождя. Юноши, напротив, хотели подняться к границе снега, потрогать его, попробовать на вкус и, если получится, принести его старикам.

Мы продолжили путь и на закате встали лагерем у южного подножия большой горы. Настало утро, и вместе с солнцем вокруг пика заклубились черные тучи, затемняя порозовевшую от первых лучей вершину, а потом из них обрушились на вершину извилистые молнии, сопровождавшиеся сильным громом. Этого было достаточно даже для самых отважных пима, и все в один голос сказали, что это Бог Дождя приказывает им развернуться и идти домой. И там мы отделились от них и пошли дальше вдоль восточного подножия горы, а потом направились к дому через пустыню.

Следующим вечером, когда уже стемнело, мы были у подножия утесов Орайби, и, стреножив лошадей, поднялись к жилищам. Когда я подошел к дому Тевыкуаптевы, мне показалось, что я услышал смех того, кого долгое время считал мёртвым.

– Я схожу с ума. Солнце напекло мне голову, – подумал я.

И снова я услышал

– Это я должен спросить, где вы были! Я долго считал вам мёртвыми! А вы живы, и в полном порядке, и не давали о себе знать! Как можно было так себя вести по отношению ко мне! – кричал я.

– Ты не будешь обвинять нас, когда мы всё расскажем…– начал Уивер.

– Так и было, – перебил его отец. – Мы нашли его, мальчик мой! Нашли золото, много, в горах выше реки Хассаямпа, и нам пришлось там оставаться! Мы намыли там золота на пятьдесят тысяч долларов, а потом продали права за сто тысяч долларов! Мы богаты! Ты богат! Мы приехали за тобой, и завтра мы отправимся в Сан-Франциско. Мальчик, тебе нужно учиться!

И он снова обнял меня.

– Отпусти его; теперь моя очередь, – прорычал Уивер, потащил меня к очагу и усадил перед собой. – Ты и предположить не можешь, парень, как мы его обнаружили. Это было чудо, – сказал он. – Оставив тебя здесь, мы пошли в Юму, и там за зиму смогли неплохо заработать, а потом направились сюда и в Сан-Хуан, двигаясь вдоль Хассайямпы. По ее берегам мы нашли много пловцов, которые принесло откуда-то с гор, которые выглядели очень перспективно. Но ничего мы не нашли. Один из наших вьючных мулов поскользнулся на звериной тропе, по которой мы шли, и свалился вниз, пролетев пару сотен футов, ударился о склон и проскользил по нему, содрав тонкий слой земли и кустов, обнажив самую прекрасную золотую жилу из всех, какие я раньше видел. Твой отец остался внизу: мы застолбили четыре участка вдоль жилы, а потом я отправился во Фриско и нашёл нескольких больших людей, которые, я знал, дадут нам денег на развитие. Так что теперь у них есть жила, а у нас – сто пятьдесят тысяч долларов, и треть из них твоя! Вот так! Повезло, не так ли?

Вошедший Тевакуаптева прервал его.

– Ты здесь, и всё в порядке? Добрая Утка сказал мне, внизу в киве Змеи, и я прибежал! – воскликнул он и прижал меня к груди. Потом он повернулся к моему отцу и крикнул:

– Ты бросил его! Я сделал его своим сыном! Ты не можешь забрать его у меня!

– Что он сказал? – спросил меня отец, и, когда я перевел, ответил старику: – Будь ты на моём месте, если бы он был твоим настоящим сыном, отдал бы ты его другому?

– Но он не хочет идти с тобой! Спроси его!

Я не хотел переводить это и молчал. Но отец настаивал, и я передал его слова, и крикнул, что слова старика правдивы, и что я хочу остаться с ним и стать жрецом братства Змеи и вождем Орайби, которым, как он мне обещал, я стану.

Начался длинный спор, я лил слезы, и Тевакуаптева тоже.

Настало следующее утро. Уивер привел лошадей к дому, оседлал их и нагрузил провизию и вещи на вьючных животных. Весь поселок собрался посмотреть на наш отъезд, и все были очень печальны.

– Ты обещал! Не забудь! Ты должен вернуться ко мне, как только будешь свободен, – сказал мне Тевакуаптева прерывающимся голосом, и слезы текли по его морщинистым щекам.

– А я даю тебе это, Носи его все время, и всё время повторяй молитвы хопиту, – сказал дрожащим голосом Добрая Утка, и надел мне на шею свое ожерелье, к которому было прикреплено украшенное бирюзой изображение лягушки.

В языке хопиту нет слов для прощания. В полной тишине Мирный Народ смотрел, как мы разворачиваемся и спускаемся по крутой тропе в пустыню. И я сказал себе, что пройдет немного времени до того, как я вернусь к ним.

Но этого так и не произошло. Я пошел в школу, потом в колледж. Потом мне пришлось, выручая отца и Уивера, заняться их делами. Я оказался «прикованным к тачке», как часто повторял старый монах Кима, описывая судьбу человека, и так никогда и не стал свободным.

И как же сейчас, когда я наконец свободен, я хотел бы снова быть молодым! Я бы присоединился к маленькой группе учёных, которые ради своего интереса, на получая платы за свой труд, раскапывают руины в Аризоне и Нью-Мексико, пытаясь узнать, кем были эти древние земледельцы, которые некогда во множестве населяли их долины – и исчезли, как и когда!

Вам, молодым, я поручаю эту важную задачу.

КОНЕЦ

Примечания

1

Джим Бриджер (1804-1881) – известный американский первопроходец. Торговый пост, о котором идет речь, был основан им в 1843 году.(перев)

2

То, что мы называем Гранд-каньоном, хопиту называют Солёным каньоном, это название он получил потому, что хопи добывают в нем соль, которая встречается где-то в его недрах.