Рассвет русского царства. Книга 13

Глава 1

Рассвет русского царства. Книга 13

— Ну ты мразь, — прошипел я.

Подскочил и со всей дури врезал ему в подбородок… снизу, с проносом. И он опрокинулся к стене и сполз по ней на пол… Я сдёрнул подушку. Старуха с хрипом задышала, выгибаясь на постели дугой.

В дверном проёме стояла Мария Борисовна… и за её плечом двое курмышских. Успели увидеть всё.

— ВЫ! — рявкнул я воинам. — Ничего не видели! Поняли?

— Да, господин, — ответили они в один голос и закрыли дверь. Разумеется, с той стороны.

Мария Борисовна осталась внутри.

Я повернулся к митрополиту и навис над ним.

— Что, владыко… пришлось подчищать за собой?

Он сидел у стены, трогал челюсть… из разбитой губы тянулась красная нитка в бороду.

— Дмитрий… это не то, что ты…

— Он! — захрипела с постели старуха. — Он душить пришёл!

— Молчи, ведьма! — Кирилла сорвало. — Всё она, Дмитрий! Её люди стреляли! Я твоей жене худого не желал…

— Я⁈ — старуха закашлялась и сквозь кашель засмеялась.

— Да, ты! — и плюясь слюной, воскликнул. — Или может не ты велела разъезды слать на нижегородскую дорогу… детей малых резать⁈ Я крови не хотел! Я говорил, что надо работать словом, на Думе, без ножа! Жену его… — голос у него сорвался, — жену его я не велел трогать! Слышишь, боярин⁈ НЕ ВЕЛЕЛ!

— Не велел он, — старуха отдышалась и скривила разбитый рот. — Глазки прикрыл… и не велел. Вся ваша порода поповская такая. Руки в рукава… а грех пополам.

Они орали друг на друга, перебивая и захлёбываясь… а я стоял между ними и слушал. Каждое слово из этой грызни ложилось у меня в голове на своё место.

А потом старуха вскинулась.

Рука её метнулась к изголовью… и в руке оказался медный подсвечник. Замах у неё вышел неожиданно резвый для человека, которого пять минут назад душили… Кирилл шарахнулся.

Ударить она не успела. Мария Борисовна перехватила её запястье… и каким-то образом вывернула руку, что подсвечник упал на ковёр.

И тогда старуха повернула голову. Медленно… Она посмотрела на невестку в упор, снизу вверх, и произнесла раздельно, смакуя.

— По-тас-ку-ха.

— Замолчи, — тихо сказала Мария Борисовна.

— Потаскуха и есть, — старуха даже не повысила голоса. — Думаешь, не знаю? Всё-о-о я знаю, голубушка. С Глебкой Ряполовским блудила… с убийцей мужа своего по постелям миловалась, пока Иван мой княжеством правил! Через твой блуд новгородцы до него и добрались… через твою течку сына моего болтом в шею! А последыш твой… Тимофейка… — она вытянула шею, как гадюка. — Не Иванова кровь! Ряполовское семя!

У Марии Борисовны отхлынула кровь от лица.

— Откуда ты узнала? — спросил я.

Старуха перевела глаза с невестки на меня. Потом… медленно, с наслаждением… на Кирилла.

И я понял.

Филипп… Старик всё-таки не унёс это с собой.

— Говори, — сказал я Кириллу.

Он молчал, зажимая губу рукавом. Я подтащил табурет и сел напротив… глаза в глаза.

— Владыко. Несколько минут назад ты давил подушкой старую женщину… Изображать святость тебе больше не с руки. Рассказывай!

И он заговорил. Как на исповеди… только исповедовался он теперь мне, и отпускать ему грехи я не собирался.

Филипп рассказал ему всё на смертном одре. Про Глеба и Великую княгиню. Про то, чья кровь в Тимофее… Про духовную грамоту… кто писал, и чья подпись легла под ложь.

— Ты так долго молчал! Почему сейчас? — спросил я.

— Ты пушки нехристям продаёшь, — говорил Кирилл. — Ты речи ведёшь про земли церковные… думаешь, я не слышал? Стены тоже имеют уши. И я никогда бы не дал тебе дозволения обокрасть церковь… обокрасть Бога!

— Кажется, я в тебе ошибся, — сказал я. — Думал, мы за одно. Думал, ты поможешь мне сделать Русь великим государством. Но вместо этого ты погнался за личными благами. И не смотри на меня так… — немного подумав, я махнул рукой. Говорить о вере у меня не было никакого желания.

Кирилл опустил голову.

— Про жену твою я не знал, — раскаиваясь сказал он. — Клянусь Спасителем… Я узнал, когда всё уже случилось. Это она… сама.

Старуха на постели хмыкнула. Не возразила…

— Кто ещё знает? — спросил я. — Про Тимофея. Про грамоту.

— Никто, — быстро ответил он. Слишком быстро… — Никто, Дмитрий. Богом живым клянусь. Паисий слышал исповедь твоего сотника… но там имён не было, ты знаешь сам. А про это… — он не смог выговорить, о чём «про это», — ни одна живая душа. Я не безумец, чтобы такое знание раздавать.

— Как она узнала? — я кивнул на старуху.

— Я рассказал, — признался он.

Я повернулся к старухе.

— Кто стрелял на моём подворье?

Она отвернулась, давая понять, что не собирается отвечать.

— Кто подменил тело? Кто жёг дом Захарьиных?

— Она не скажет, — произнесла Мария Борисовна.

Я посмотрел на Марию Борисвону. Она на меня…

И мы поняли друг друга без единого слова. Эти двое не должны выйти из этой комнаты. То есть выйти-то они выйдут… но недалеко. И ненадолго. Если до этого разговора я прикидывал для старухи монастырь да келью построже… то теперь это стало невозможно.

Кирилл всё понял по нашим глазам.

Он не стал просить. Не стал торговаться… он тяжело поднялся с пола. Но не на ноги, а на колени. Развернулся к образу Спаса в углу, перекрестился широко, истово… и начал молиться.

— Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей… и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое…

К середине псалма его голос дрогнул… На словах «сердце чисто созижди во мне, Боже» он осёкся и замолчал. Долго стоял, упершись лбом в сложенные руки… потом начал сначала. О теле он не просил вовсе… Он просил о душе…

Если честно, мне было его жаль.

В другом раскладе мы могли бы работать вместе много лет… и наработать на век вперёд. Но он стоял у смерти Алёны. Пусть боком, пусть «не велел»… стоял. Он принёс старухе тайну о Тимофее и веры ему больше не

Я поднял с ковра медный подсвечник и поставил на место, к изголовью, вышел в коридор и приказал моим бойцам развести митрополита и Великую княгиню по разным комнатам. И стеречь обоих пока не пришлю им замену.

* * *

Следующие два дня были крайне насыщенными.

Обыски начались в то же утро. Покои Дмитрова и Меньшого перетряхнули до последней половицы… нашли серебро, нашли переписку с воеводами, что вернулись с похода на Казань. И они настоятельно просили прибыть в Москву на Боярскую Думу. Для чего, и так очевидно… Кирилл раскрыл их планы касательно Думы.

Но главное нашлось у старухи.

За печью в её крыле был тайник… и в тайнике лежала стопка грамоток, писанных её рукой. Она записывала. Всё… Имена и прозвища. Суммы… кому и за что плачено. Двое из кремлёвской стражи, что закрыли глаза, когда под видом купеческого обоза в кремль въехал её литвин… Остап Генрихович… Там же было имя человека, что сидел ушами в лазе за стеной Машиного кабинета и таскал старухе каждое наше слово. Черноволосого стрелка, убившего Алёну, звали Феофан и был он из боярского рода Матвеевых.

Все эти записи она, судя по всему, готовила для сыновей. Так сказать, на тот случай, если она погибнет, чтобы дело её подхватили они.

Там же я нашёл сведения про Тимофея…

Этот лист я сжёг сам, при Марии Борисовне, в её печи. Ни слова не сказала.

Второй лист, с такими же сведениями, нашёлся в кабинете митрополита, среди заметок, писанных быстрым почерком… Сжёг и его.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что если бы не Мария Борисовна, то всего этого не было. Получалось, я подчищал за ней… снова.

Тех, кто значился в документах Марии Ярославны и митрополита… брали всех разом, на рассвете… Богдан и Глав поделили список пополам. Кого-то сдёрнули тёпленьким с полатей, и он даже не понял спросонья, куда его волокут. Двое стражников-воротников пытались уйти огородами через тын… одного сняли болтом по ногам, второй посмотрел на это и просто поднял руки.

Захарьиных выпустили.

Лука Захарьич выходил из поруба щурясь, ведя рукой по стене… Я стоял во дворе и смотрел, как его сыновья подхватывают старика под локти. Он нашёл меня глазами и ничего не сказал… только наклонил голову. Я наклонил в ответ. Мария Борисовна велела вернуть роду всё до полушки и добавить из казны за бесчестье… Этого было несомненно мало. Но пока это было всё, что мы могли сделать.

Старуха до казни не дожила.

На второе утро её нашли в постели, остывшей… Еду по приказу Марии Борисовны отравили. Умерла во сне, не мучаясь… по крайней мере так мне сказали. Я же не переспрашивал.

Также в Москве в тот же день объявили о митрополите.

Владыка Кирилл, сказали Москве, погиб в ту страшную ночь… защищая княжон Елену и Настю от заговорщиков. Принял смерть, как пастырь, грудью за чад своих… Звонили по всем церквям. Хоронили его с почестями, при огромном стечении народа.

Я стоял на отпевании и слушал, как город оплакивает своего заступника. Хотелось сплюнуть… Государству порой нужнее красивая ложь, чем страшная правда…

А ещё через два дня был помост.

Читать приговор полагалось дьяку… я вышел сам. Такие слова нельзя передоверять чужому горлу.

Площадь заполнена людьми. Я развернул грамоту… и подождал, пока уляжется гул.

— Люди московские! — голос покатился над площадью. — Слушайте… и передайте тем, кто не слышит!

Гул стих.

— Три ночи назад в Кремле лилась кровь. Вы слышали грохот… вы видели огонь. Теперь услышьте правду! Княгиня Мария Ярославна, вдова великого князя Василия Васильевича… умыслила со своими сыновьями, князем Юрием и князем Андреем, смертное дело! Убить Великую княгиню Марию Борисовну… поднять руку на Великого князя Ивана Ивановича… и сесть над Москвой самим!

Площадь ахнула и загудела. Я переждал…

— Их люди той ночью резали стражу в Кремле! Их люди кричали вам про измену… чтобы вашими же руками, люди московские, прикрыть своё злодейство! Господь не попустил… По их же слову подсылали убийц и раньше. На нижегородской дороге… к детям малым. И на моё подворье… — тут голос у меня всё-таки сел, и я не стал этого прятать. — Жену мою, боярыню Алёну Андреевну… убили по их слову.

Над площадью прошёл низкий ропот… Про моё подворье Москва помнила.

— Княгиня Мария Ярославна земного суда не дождалась. Бог прибрал её в затворе… ныне Он её судит. А у Него, — я обвёл площадь глазами, — не отбрешешься. Князья же Юрий и Андрей… вот они! За хулу и клевету на государев род оба лишены последнего слова. Приговор им — смерть! И смерть всем, кто брал их серебро и делал их дело… Такова воля Великого князя Ивана Ивановича. И такова правда!

К слову, о Марии Ярославне… мы ведь до последнего хотели скрыть её имя… Свекровь покойного государя, мать удельных князей… такое пятно ложится на весь род. Но ту ночь видели сотни глаз, и слух уже полз по Москве, обрастая небылицами… Получалось, что шила в мешке не вышло утаить. Пришлось сказать, как есть. Вернее… почти как есть.

Первыми вывели братьев.

Языки им отняли накануне, в порубе… Эти двое знали про Тимофея… а человеку на плахе, за миг до топора, терять уже нечего.

Дмитров шёл сам. Прямой, в простой рубахе на морозе… у плахи он нашёл меня взглядом. Не мычал, не дёргался… просто смотрел, пока его ставили на колени. Что было в этом взгляде, я разбирать не стал. Поздно было разбирать…

Меньшой не шёл. Его волокли двое, он мычал, выворачивался, скрёб валенками по настилу…

Топор ударил дважды.

Толпа не радовалась… вот что я отметил. Ни свиста, ни улюлюканья. Москва смотрела молча, истово крестясь… казнили-то Рюриковичей, кровь Калиты. Такое на этой площади случалось нечасто… и каждый в толпе понимал, что время пошло другое.

Потом настала очередь остальных. Тех, кто ломился на моё подворье с копьями. Тех, кто резал рынд у дверей детской… Тех, кто отворял ворота за старухино серебро. Тех, кто таскал её письма и слушал за стенами… Их выводили по четверо. К середине работы площадь замолчала совсем… к концу над ней стоял только стук топора да скрип снега под ногами ката. Пощады не получил ни один. И почти никто, надо отдать им должное, о ней не просил…

Я простоял на помосте до конца. В каком-то смысле именно

* * *

С площади я не поехал в Кремль.

Барс сам повернул к Симоновой обители… хотя кого я обманываю. Это я его повернул…

Краем глаза я видел, как шагах в тридцати позади меня едут Ратмир с Богданом. Потом их нагнал третий всадник… тесть. Никто из них меня не окликнул. Ехали в тишине.

У стены обители мы спешились. Андрей Фёдорович пошёл первым, показывая дорогу… я же шёл за его широкой спиной и смотрел себе под ноги. У невысокого холмика возле самой стены он остановился.

— А тут… — голос его сел. Он прокашлялся, справился. — А тут лежит моя доченька. Алёнушка…

Больше он ничего выговорить не смог. Стоял, сдерживая слёзы… и у него это получалось плохо.

Я подошёл. Крест был добротный, дубовый… Место и правда хорошее…

Ноги подломились сами, и я опустился на колени.

— Я пришёл, — тихо сказал я. — Извини, что так долго… Я отомстил.

Слова закончились. Я стоял на коленях и смотрел на крест… и слёзы уже катились по лицу.

Вдруг, где-то за стеной обители один раз ударил колокол.

— Любимая… — я сглотнул. — Я думал, после этого мне станет легче. Мне ни хрена не легче… Я скучаю. И мне плохо без тебя.

После этого я больше не сдерживался.

Я плакал в голос, не пряча лица…

Тесть стоял рядом, положив руку мне на плечо, и плакал тоже…

В этот момент пошёл снег… густыми хлопьями. Словно Алёна дала понять, что услышала нас.

Глава 2

С казни прошёл месяц… и Москва зажила дальше.

Когда всё закончилось. Некоторое время я чувствовал себя не в своей тарелке. Благо дел навалилось столько, что горевать стало попросту некогда… и, подозреваю, именно это меня и держало на плаву.

Из Кремля я съехал, как только улеглась суета. Подворье к тому времени отстроили… казна расстаралась, как и обещала Мария Борисовна. Крыльцо перестелили заново… по старым доскам я ходить не мог… и объяснять никому ничего не собирался.

Дальше начались дела.

Первым делом я взялся за закрытие вопроса кремлевской стражи. Из Курмыша пришли триста воинов, во главе с Воиславом. Год, а может и дольше, им придётся нести службу здесь, пока не наберём других…

Старый порядок я поломал без сожалений. После двух подряд измен со стороны рынд, говорить тут было не о чем… Боярам это, разумеется, не понравилось. Сыновья, племянники… почётная служба, ступенька к чинам. И вдруг всё…

Но мне было плевать.

Сотником кремлёвской стражи встал Ратмир. Мария Борисовна утвердила его, не дослушав… ведь она ту ночь помнила не хуже меня. Воислав принял под руку ворота и стены. И вдвоём они за неделю расписали службу так, что мышь без спроса не проскочит. Пропуска, смены, ночные обходы да караульные росписи…

Давно пора. Я ещё в ту ночь обещал себе… блядюшник этот закрыть.

А в воскресенье, после службы, я награждал людей.

Собрал всех у себя на дворе, при дружине… Десятерых курмышских, что стояли у дверей детской, когда по переходам резали стражу. Онисима с его штопаной рукой я поднял в десятники… заслужил. Тех, кто брал Рюриковичей на моём подворье и не дрогнул. Богдана я поставил головой над всей моей московской дружиной. Даже над теми, что обитали в Кремле.

И в конце я вызвал пятерых.

Степана, Фадея, Толика, Глава и, разумеется, Митрия. Всех, кто остался жив из тех, кто в тот день дрался за мой дом. Они не спасли Алёну… её нельзя было спасти. Но они легли между убийцами и детьми… и купили Богдану время.

Я просто не мог их не отблагодарить.

Каждый получил от меня по пятьдесят рублей серебром и чин выше прежнего. Деньги огромные… на них двор можно поставить и хозяйство завести. Я и хотел, чтобы огромные. Пусть вся Москва знает… за моих людей я плачу щедро.

— А за глаз надбавка будет? — вполголоса поинтересовался Глав, принимая кошель.

— Будет, — ответил я. — Дом тебе ставлю с каменным низом… рядом с моим.

Он хмыкнул и поклонился. Кошель исчез в недрах кафтана быстрее, чем я моргнул… Одноглазый чёрт. Так и хотелось назвать его Кутузовым, жаль, что он не поймёт…

* * *

Дома тем временем оттаивало.

Первые недели после переезда дети ходили тихие… особенно Анфиса. Она уже большая… и многое помнила. По ночам приходила ко мне, молча забиралась под бок и сопела в плечо… Я, разумеется, не гнал. Укрывал одеялом и так засыпал.

А потом двор завалило снегом… и детство взяло своё.

Иве пришло в голову строить крепость. Настоящую, с башней и валом… Почти пятнадцать лет девке, а глаза горят, как у Севы когда-то. Она согнала в работники всех. Анфиса таскала снег, Юра, по уши в снегу, лепил у стены что-то своё. Аня просто увлеченно отгребала снег и была всем довольна.

Я вышел на крыльцо посмотреть… и поймал снежок точно в ухо.

Двор замер. Анфиса спрятала руки за спину… но улыбку-то куда денешь.

— Ах так, — сказал я. — Ну всё, держись…

Следующие полчаса воевода московский, глава Боярской думы… брал приступом снежную крепость и был позорно бит. Дети визжали. Ива била снежками без промаха… лучница, чтоб её. Под конец на меня свалились всем скопом, и мы кучей рухнули в сугроб.

Я лежал в снегу, на мне сидело трое хохочущих детей… и мне было хорошо. Впервые за много недель… по-настоящему.

С крыльца на нас смотрела Олена. Она вынесла сбитень… Смотрела на нас и смеялась. А когда я поймал её взгляд… смутилась и отвела глаза.

С Оленой вообще выходило… всё сложно.

После гибели Алёны хозяйство само собой легло на неё. Никто её не просил… просто однажды я заметил, что ужин на столе вовремя, что бельё стирано, что слуги слушаются её с полуслова. Позже узнал, что она занимается закупками и… честно, я упустил этот момент, но началась зима. Дети выросли, а платья новые я им не заказывал. Но они чудесным образом БЫЛИ!

Думаю, всем очевидно, кто расстарался. По сути, дом держался на Олене…

А ещё она была рядом.

Засиживаюсь ночью над схемами пистолетов, и на краю стола появляется миска с пирогами и горячий взвар. Порвал рубаху на тренировке, а к утру зашита…

Как-то

А через пару дней я, разгорячённый после сабель, стянул во дворе рубаху… снегом обтереться. Обернулся, Олена стояла в трёх шагах с ворохом чистого белья. И смотрела… не отворачивалась. Потом опомнилась, развернулась… и ушла в дом, едва не снеся дверной косяк.

Нет… разумеется я всё видел, благо не слепой. И как она смотрит, и как вспыхивает, и как замирает, когда вхожу, и как торчит вечерами у окна, если я задерживаюсь… Она любила меня с самого детства, это давно ни для кого в доме не было тайной.

Я не железный, и женщины у меня давно не было. Но…

— «Рано, — обрывал я себя каждый раз. — Это будет нечестно к памяти об Алёне».

Как и не забывал про поползновения Марии Борисовны… хотя, к её чести, она не предпринимала никаких действий в отношении меня. Что тоже мне казалось странным. Нет, разумеется, я был рад. И дело не в том, что Мария Борисовна была некрасивой. Наоборот, внешность у неё была яркой, и что уж говорить, собеседницей она была отличной. НО ОНА БЫЛА ПРИ ВЛАСТИ! А я не хотел мешать личное с рабочим.

* * *

В середине месяца я собрался на Строгановку.

Про остров я и без поездки знал многое… Глав докладывал исправно, у него там сидели свои глаза. Пока я воевал под Казанью и разгребал кремлёвскую грязь, Строгановка жила своей жизнью… и жизнь эта, доложу я вам, вышла не самой тихой.

В ту осень, когда на моё подворье пришли убийцы… весть на остров прилетела к вечеру того же дня.

Доброслав в те месяцы жил с семьёй в доме, что ставили под меня… свой ему только рубили. И вот он, литейный мастер, человек сугубо мирный… поднял остров по-военному. Настил с моста раскидали за час. Ворота заперли, к частоколу встали посменно… литейщики с молотами, кузнецы с ломами, рыбаки с баграми, охрана с арбалетами. Единственную готовую «рысь», что стояла на пробе, выкатили к воротам и зарядили картечью… наводить Доброслав взялся сам. Три ночи остров не спал.

Никто не пришёл.

А на четвёртое утро Доброслав снял людей со стен… и встал к печи. И работал дальше, как работал всегда. Потом дошёл слух, что Глава освободили, и Доброслав отправился в город, чтобы узнать всё от него.

В итоге, Божьей милостью, опасность обошла Доброслава стороной.

Ехали мы с Богданом по льду… Река встала, плотину сковало, колёса на зиму подняли… Мужики у ворот узнали меня издали. Поклоны, улыбки… Меня тут любили. И было за что… на жалованье я не скупился.

Доброслав вышел встречать в прожжённом фартуке поверх тулупа…

Обнялись, поздоровались, посмеялись. И не тратя время пошли обходить хозяйство.

Он вёл меня от печи к печи. Доменные и тигельные печи работали исправно. Процесс был отлажен, и ученики Доброслава набивали руку. К слову, за всеми уже вёлся контроль со стороны Глава. Чтобы мастеров никто не перекупил или не выкрал дабы выкрасть секреты.

Очень повезло, что соседи не успели воспользоваться неразберихой, что творилась в Москве.

Сделал заказ Доброславу на пятьсот броней из тигельной стали. Работа трудоёмкая, но очень уж нужная. Ведь я хотел из своих курмышских воинов сделать нечто вроде гвардии. Они уже на фоне других дружин заметно отличались, разумеется, в лучшую сторону.

— Перебирайся-ка ты назад на подворье, — сказал я, когда мы вышли на воздух. — Дом отстроен, места много… Семье твоей спокойней будет, да и мне ты нужен под рукой.

Доброслав помялся… и мотнул головой.

— Благодарствую, Дмитрий Григорьевич… только мне уж дом рубят. Вон, в полуверсте, за ельником… к весне взойду. Тут печи, тут работа моя… чего мне в городе делать?

Я подумал… и решил, что темнить с ним смысла нет. С кем угодно, только не с ним.

— А ведь поторопился ты с домом, Доброслав.

— Это как?

— А вот так. Строгановка… она, по чести сказать, княжеская. Казна её строила, казне доля со всякого дохода идёт… Если разобраться, я тут значусь мастером… а хозяин тут — Великий князь, — я кивнул на литейную. — А своё я скоро начну ставить в другом месте. Свои печи, свои мастерские… без казённой доли. И дома там же срубим, для всех наших. Для мастеров, для работников с семьями. Чтобы жить и работать в одном месте… и чтобы всё это было наше. — И чуть тише добавил: — И безопасность нашим я там обеспечу ещё бОльшую.

Доброслав нахмурился.

— Об этом я не подумал… — наконец протянул он. И глянул на меня исподлобья. — А раз так… примешь назад на подворье-то?

Я улыбнулся.

— Приму. Куда ж я без тебя.

* * *

А в конце месяца Москва зазвонила во все колокола… съезжался Освященный собор. Русской церкви выбирали митрополита.

К этому собору я готовился, пожалуй, не меньше, чем к иной битве.

Пустым это место оставлять было нельзя. А отдавать чужому… я уже раз отдал. Кирилла ставил не я… хотя будем честны, тогда у меня и влияния было в разы меньше, но чем это закончилось, не только я, но и всё княжество помнило.

Охотников на белый клобук хватало. Громче прочих звучал новгородский владыка Иона… за ним стояли уцелевшие новгородские рода и немалое серебро. Каково, а? Четыре года не прошло, как Новгород слал убийц к Шуйским… а теперь новгородский владыка метил в пастыри всея Руси. Были конечно же и другие… тише, но зубастее.

Я же поставил на Варлаама.

И весь месяц работал. Расписывать всё не буду… скажу коротко. Хотя вникать мне в эту кухню пришлось очень тяжело.

Епархии живут в долгах… Благодаря тому, что Мария Борисовна компенсировала похищенное серебро, и доле с Казанского похода, я смог закрыть владыкам эти долги. Кому-то ссудил под слово… Условий я не ставил и имён не называл.

С теми, кто был поупрямее, беседовал иначе. У Ощеры в приказе за эти годы скопились занятные бумаги… владычные суды, земельные тяжбы, межевые споры да духовные грамоты, писанные за умирающих. Захарьинская деревенька была не первой и не сотой… Я никому не грозил, упаси Бог. Я приезжал и делился заботами. Вот, дескать, велено мне навести порядок в судах… с чего бы начать, не

Помогла грамота, составленная Марией Борисовной. Конечно же составленная с моей помощью. Суть там сводилась к одному: престолу угоден пастырь, коего он знает не первый год.

Варлаам приехал за две недели до Собора… и доделал остальное сам. Я всегда догадывался, что у него есть своя команда. И хоть он вначале этого знакомства находился почти в самом низу, смог быстро подняться по иерархической лестнице.

Собор нарёк его в три дня.

Я стоял в соборной церкви и смотрел, как на Варлаама возлагают белый клобук… и вспоминал о том, что десять лет назад этот человек приехал в Курмыш проверять меня на колдовство. Тогда, за семь рублей серебром, Ратибор сговорился с ним. А сейчас… что такое для меня семь рублей?

Вечером Варлаам пришёл ко мне сам. Без свиты, в простой рясе… только панагия на груди новая.

Мы сели у печи. Я разлил хлебное вино… он не отказался. Митрополит всея Руси, а пил, как дьякон, с удовольствием.

— Постарел ты, владыко.

— А ты зато вырос, боярин… — он усмехнулся в бороду. — Помню тебя тринадцатилетним. Худой, дерзкий… И врал складно.

— Кто бы говорил про враньё.

Оба понимали о чём речь, но продолжать тему не имело никакого смысла.

Варлаам отпил, помолчал… и поставил чарку.

— Я был у Алёны Андреевны… Свечу поставил, панихиду отслужил сам. Место доброе, у стены…

— Ты ведь предупреждал меня тогда, — тяжело вздохнув сказал я. — Помнишь? Такие в этом мире долго не живут. В тот момент так хотелось тебя прибить… а сейчас.

— Помню, — Варлаам смотрел в огонь. — Я, Дмитрий, многое в жизни повидал. Скажу как на духу, я молился, чтобы ошибиться… не услышал Господь.

Мы помолчали.

— Ладно, — сказал я. — Давай о живом. Ты теперь митрополит… я глава Думы. Нам с тобой либо тянуть эту землю вдвоём…

— Затем и пришёл, — кивнул он. — Местных раскладов я пока не знаю. Но, — он хитро посмотрел на меня, — я тебя знаю. Говори, чего хочешь… наверняка у тебя всё давно просчитано.

Просчитано у меня и правда было.

— Земли, владыко. Церковные земли… Давай начистоту. Кирилл полез в заговор не за веру… он за сёла испугался, за угодья. Но дальше так идти не может. Церковь богатеет землёй с каждой духовной грамотой. Умирает боярин… село монастырю… Умирает купец… пустошь владыке. А судит эти вклады кто? Владычный суд… Церковь сама себе отписывает, и сама себя судит.

Варлаам поморщился.

— Чего хочешь? — повторил он.

— Устроения хочу. Первое, перепись. Все церковные земли переписать — что за кем и по какой грамоте. Что записано, то ваше, казна не тронет. Второе, новые вклады землёй только с государевой грамотой. Серебром, рухлядью, хлебом, скотиной, сколько душе угодно… а землю впредь без государева слова не брать. И третье. В земельных тяжбах, где церковь сторона… за столом сидит государев дьяк. Он не судит… он сидит и пишет. Но сидит.

— Попы взвоют, — подумав сказал Варлаам.

— Взвоют и перестанут. Ты им объяснишь… ты умеешь. А теперь слушай, что казна даст взамен.

И я выложил про школы.

— При соборных храмах. Для начала в пяти городах… Москва, Владимир, Новгород, Нижний да Ярославль. Школы для детей… и брать в них всякого, кого приведут. Хоть купецкого сына, хоть посадского… Учить грамоте, цифири, Закону Божьему и церковному пению. Кто в учении окажется цепким, тех дальше… греческому языку да книжному письму. Учителя из твоих попов и дьяконов, за особую плату… серебро пополам. Половина от казны, половина от епархии.

— И зачем это тебе, Дмитрий? — наклонив голову спросил он. — Только не пой мне про души сирот… не поверю.

— И не собирался. Мне люди нужны, владыко… грамотные люди. Дьяки, что умеют считать. Лекарские ученики, что прочтут написанное… Мастера, что разберут чертёж. Да хоть попы, что не переврут Писание по памяти… Я каждого грамотного нынче со свечкой ищу, а их на Руси горсть. Через десять лет из этих школ выйдут сотни. Кто в приказ, кто ко мне в мастерские, кто в лекари… кто к тебе в клир. Всем хватит.

— Грамотный смерд попу перечить станет, — проворчал Варлаам. Но уже так… для порядка.

— Грамотный смерд десятину сосчитает, — ответил я. — В обе стороны, владыко. И воровать у тебя станет труднее… Тебе ли не радость?

Он хмыкнул. Потом засмеялся, закашлялся… отмахнулся от меня чаркой.

— Ох, Дмитрий… с тобой торговаться… правильно я говорил, что Москва ещё взвоет, что волка в курятник пустила… Ладно. Перепись приму, вклады приму… дьяка твоего за столом стерплю. Но первой школе быть во Владимире… уважь старика.

— Договорились.

Мы ударили по рукам. Уже в дверях, накинув шубу поверх рясы, он обернулся.

— Про Кирилла спрошу. Один раз… и больше не стану. Как он умер… взаправду?

— Прежде чем отвечу на твой вопрос, ответь на мой. Ты со мной? Мы будем друзьями?

Он посмотрел мне в глаза.

— Да, Дмитрий. Я с тобой, Господом нашим и Великим князем. — Он сделал паузу. — И коли ты про дружбу завёл речь, то напомню тебе, что друзья прислушиваются к тяжбам друг друга и ищут выход, чтобы обе стороны довольны остались.

— Согласен, — сказал я. Варлаам ждал ответа. — Ты знаешь, что говорят в народе? — Он кивнул. — Но Господь, как ты правильно предположил, наказал его за то, что он посягнул на власть земную.

Варлаам посмотрел на меня долго и внимательно.

— Спасибо, что ответил честно, — сказал он и вышел.

Почему я сказал правду? Чтобы Варлаам помнил, что незаменимых нет. Возможно жёстко, но иначе с ним было нельзя. Не тот у него пост, чтобы вести с ним заигрывания.

Глава 3

Разобравшись с Собором, я взялся за Думу.

Собирать её решили, как вернётся войско. К слову, полки из-под Казани уже шли домой, вёл их Ярослав. По первому крепкому льду ждали их в Москве. А следом и бояр из вотчин.

Дел на эту Думу накопилось изрядно.

Казанская казна. Тридцать одна тысяча серебром да

Земли казанские. Было решено раздавать поместьями, а не вотчинами. Как под Новгородом делали. Служишь, держишь… перестал род служить на благо страны — вернул.

Ну и Шуйский. Алексей шёл с войском, а в его обозе ехала невеста Айсылу, дочь мурзы Кара-Булата. Про эту свадьбу в боярских теремах шипели уже сейчас, мол «татарку — в род Шуйских».

Оставалась и ещё одна забота… щекотливая. По Москве гулял слушок про нас с Марией Борисовной. Не удалось вовремя перехватить слухача Марии Ярославны. И каким-то образом он ушёл в массы.

Встал вопрос, как гасить слух, в который половина города уже влюбилась? Народу нравилось. Воевода и княгиня — красиво же.

По правде сказать, я пока понятия не имел, что делать. Проще всего было игнорировать слухи.

А под самый конец месяца пришли две вести. Одна другой стоила.

Первую принёс Глав. Из немецких земель, через третьи руки барон фон Вальдбранд сговорён с дочерью герцога Альбрехта. Свадьба по весне.

Я долго сидел над этой грамоткой.

Нильс Васса врастал в чужую землю, как когда-то врастал я. Женитьба и наследство, а дальше удел и своя дружина. Я слишком хорошо понимал, что он делает… потому что сам делал то же самое.

— Узнай мне про его писарей, — сказал я Главу. — Помнишь, я просил? Кто при нём записывает. Что записывают и где хранят.

— Помню, — кивнул Глав. — Дорого выйдет. Далече…

— Дороже выйдет не узнать.

А вторая весть пришла с ганзейским обозом письмо. Руку я узнал раньше, чем сломал печать и заулыбался.

Послание было от Лёвы.

Писал он коряво, вперемешку про верфи, про корабли, против которых наши лодьи корыта. Спрашивал про Авдотью, писал, что извёлся. Да про османский хлеб, что стоит ему поперёк горла. Узнал он от посла, что Алёну убили — соболезновал и спрашивал нужна ли его помощь.

Честно, очень хотелось написать в ответе: да, возвращайся. Но то, что он делал… чему учился, нам в будущем сильно пригодится. Поэтому я, не вдаваясь в подробности, написал, чтобы он постигал науку дальше. А я уже во всём разобрался. И виновные лежат в земле.

Я отложил письмо и подошёл к окну, тяжело вздохнул. Сквозь слюду было ничего не видно.

Хотелось уже остеклить окна, но к созданию стекла я пока что даже не прикасался. Однако уже планировал, что, когда начну стройку поместья близ Москвы, обязательно займусь этим вопросом. Как и многими другими…

* * *

Январь 1471 года.

Войско пришло по первому крепкому льду.

Весть о нем принесли дозорные разъезды, когда я находился в Кремле. И уже на следующий день Москва высыпала встречать. Народ облепил валы и крыши, мальчишки гроздьями висели на заборах, колокола ударили раньше, чем из-за поворота показались первые сотни.

Я ждал у ворот верхом, с Богданом и полусотней. Смотрел, как втягивается в город живая река. Мария Борисовна и Иван задерживались, и я выехал Ярославу на встречу.

Мы съехались посреди улицы, при всём народе… и обнялись, не слезая с сёдел. Толпа взревела.

— Довёл, — радостным тоном сказал он. — Всех довёл, Дмитрий. Девятерых потерял в дороге. Обморожения, да двое под лёд ушли вместе с санями.

— Ты провёл десять тысяч через полстраны, зимой, — ответил я. — А за девятерых отмолимся. Дома поговорим.

Народ вдоль улицы кричал, бабы совали воинам хлеб, а я смотрел на тех, кто стоял молча. Таких было немного, но они были. Те, кому махать стало некому ещё под Казанью. И знал, что после дележа первым пойдёт столбец вдовьих долей. Это не обсуждалось.

За полками тянулся обоз и в середине его, среди пороховых саней, катился крытый возок с чужим узором. Москва пялилась на него во все глаза. Айсылу, дочь мурзы Кара-Булата, наречённая боярина Шуйского. Сам Алексей ехал рядом с возком.

Наконец-то прибыла на санях Великокняжеская семья. Иван подошёл к Ярославу, поблагодарил того за службу и поздравил с возвращением.

И пока я смотрел на проходящие сотни, вспомнил про старое обещание. Памятник Я ведь обещал воинам камень с именами всех павших на Суре. Руки так и не дошли — война, сыск, переезд, Дума.

— «Весной, — зарубил я себе. — Как встанет стройка, обязательно займусь этим вопросом».

Вечером мы сидели в бане. Я, Ярослав и Шуйский.

Говорили о деле. О том, что Яков в Казани сидел крепко. Кара-Булат стал ему опорой, торг открыт, смешанный суд разбирает склоки. Знатные семьи притихли и присматриваются. Весной в Москву должна приехать Софья с маленькой Екатериной — пока просто присмотреться, как обставлена столичная жизнь.

— А про Юру не спросишь? — не удержался я.

Ярослав засопел и уставился в пол.

— Растёт? — выдавил он наконец.

— Растёт. Бегает так, что нянька не догоняет. — Я помолчал. — Ты бы зашёл хоть раз, Ярослав. Не признавай, коли духу нет… просто зайди и глянь. Он не виноват, что ты благородных кровей. К тому же Софья твоя знает чей это ребёнок.

— Да-а? — удивился он.

— Да, — ответил я, продолжил. — Когда у вас по осени гостил, она сама мне об этом сказала.

Некоторое время он молча смотрел в пол. Наконец-то произнёс.

— Зайду…

И по тому, как он это буркнул, я понял — не зайдёт. Пока не зайдёт… Ну что ж, вода камень точит.

— А у меня просьба, — сказал Шуйский, когда дошло до его свадьбы. — Венчаться буду в Москве… — он помолчал. — Встань у меня дружкой, Дмитрий.

— Для меня это будет честью, — сказал я.

Шуйский посмотрел на меня и молча сгрёб в охапку.

— Пусти, чёрт, — просипел я. Он отпустил и я, усмехнувшись, спросил: — Смотрю, вы двое в форму себя привели. Занимались что ли?

— Да, — переглянувшись, одновременно ответили они. Потом слово взял Шуйский.

— Хотим как-нибудь проверить, не забыл ли ты с какой стороны за саблю браться?

— Что… кха-кха… блин? — аж поперхнулся я пивом от такой наглости.

После чего мы заржали в три глотки, как не смеялись, наверное, с самой Казани.

* * *

Расчёт с войском начали на другое же утро. И тут у меня было одно правило — воинам надо платить первым.

Боярин потерпит, у боярина

Дьяки сели в приказе в три стола. Бумаги были готовы заранее. Первым столбцом шли вдовы и сироты. Вторым — увечные. Третьим, воины с разделением на полки, так сказать, по спискам, кто где стоял. Последними стояли обозные. Серебро возили из казны под охраной курмышских. Мария Борисовна выдала его без единого спора.

Три дня шла эта работа, и у приказа всё это время было не протолкнуться. Ратники выходили от дьяков, зажимая кошели за пазухой, и лица у них были такие, что смотреть было приятно. Слух о том, что Великий князь платит сперва вдовам, а после живым разошёлся по Москве сам, без моих стараний. Что сильно подняло авторитет Ивана.

Митрия в те дни я использовал для личных поручений. Парень доказал верность, и я решил приблизить его. Он носился между приказом и подворьем с грамотами, гордый до невозможности. Был бы лимон под рукой, точно бы приказал ему съесть.

* * *

Накануне Думы меня позвали в Кремль.

Сперва я зашёл к Ивану, он сам просил. Великий князь сидел над писчей доской и мучил цифирь новую, мою. Получилось это случайно. Как-то раз он увидел мои записи, где я столбиком проводил расчёты денег, которые мне должна казна за мои пушки.

Увидел, спросил и попросил научить. Конечно же мой способ был удобнее, чем здешний.

Потом подхватили дьяку. К слову, получалось у князя лучше, чем у них.

— Дядя Дима, — он отложил уголёк, — мама сказала, что завтра мне надо быть на Думе…

— И в чём вопрос? — спросил я.

— Если бояре кричать станут. Мне что делать?

— Сидеть и молчать, — немного подумав ответил я. Присел рядом и, смотря глаза в глаза, продолжил. — И смотреть, кто кричит, кто молчит, кто на кого оглядывается, прежде чем рот открыть. Запоминай оглядывающихся. Кричащий боярин не страшен. Страшен тот, на кого оглядываются.

Иван подумал и кивнул. Учителя, поход на Казань сделали своё дело. Иван рос правильным, но каким он станет, говорить было, конечно же, рано.

Я вышел и направился к Великой княгине, где следующие три часа раскладывали завтрашний день. Работали слаженно, как когда-то в Казани. Всё шло хорошо, пока я не дошёл до последнего пункта.

— И ещё, — сказал я. — Слух… про нас с тобой. Про «помолвку». Завтра на Думе я его погашу.

Она отложила перо.

— Зачем?

— Затем, что это неправда.

— А если я не хочу его гасить? — спросила она.

— Маша…

— Молчи, — она поднялась и подошла, встав напротив меня. — Я знаю всё, что ты сейчас скажешь. Про Алёну. Про траур и про то, что такие слухи могут быть палкой о двух концах. Я это наизусть знаю, Дмитрий… Всё-таки меня с десяти лет учили хотеть только того, что полезно престолу. — Она сделала паузу. — Гаси. Я даю на это своё дозволение. Только не жди, что я скажу тебе спасибо.

Я поклонился и вышел.

И до самого подворья ругал себя. За то, что не нашёлся с ответом, и за то, что отвечать, по совести, было нечего.

* * *

Дума собралась через два дня. Съехались из вотчин даже те, кто годами сказывался хворым. Ещё бы… делили Казань.

Иван сидел на возвышении, с серьёзным выражением лица смотрел на бояр. Рядом с ним Мария Борисовна. По правую руку от престола стояло митрополичье место — Варлаамово.

Вопрос с серебром расписали за час. Я нарочно пустил его первым — сытый боярин сговорчивее. Спорили, конечно, но как-то лениво, я б даже сказал больше для порядка.

А потом я встал и сказал про земли.

— Казанские земли, бояре, пойдут в поместья, а не в вотчины. Служишь князю — держишь землю и кормишься с неё. Оставил службу, вернул. Сыну передать можно. Вместе со службой. Так делали под Новгородом. Так будет и под Казанью.

Палата загудела.

Первым поднялся боярин Хромой Степан Михайлович.

— Деды наши за Русь кровь лили и вотчинами жалованы были! — он обвёл палату рукой. — А ныне что ж выходит: боярин у князя вроде наймита? Отслужил и ступай вон с земли⁈ С Новгородом мы промолчали, там люд по-другому жил. Но с Казанью, так поступать бесчестно! НЕ ПО СТАРИНЕ.

— Не по старине!.. — поддержали с лавок. — Отцы вотчинами держались!..

Я ждал этого и ответ у меня был готов давно.

— По старине, говоришь, Степан Михайлович. — Я вышел на середину палаты. — Изволь. Давай по старине. Скажи-ка мне при всех, где стояла твоя дружина, когда Ахмат жёг сурские берега?

В палате стало тихо.

— Не помнишь? А я помню. В вотчине она стояла. Вся, до последнего коня. А под Казанью кто из твоего рода саблю тупил? — Я подождал. Ответа не было. — Тоже никто. Вот тебе и вся старина, боярин. Землю твой дед взял за кровь, а внуки с неё кормятся и никому не должны. Поместье — дело другое. Земля за службу. Есть служба — есть земля. Кто под Казанью стоял, тот её и получит, хоть завтра. А кто по вотчинам отсиживался… — я развёл руками, — тому и делить нечего.

— Ты родами нам не тычь, — сдавленно начал кто-то с дальних лавок.

— Боярин Строганов дело говорит! — Бельский(я ему руку лечил)поднялся во весь рост. Святослав Алексеевич оглядел толпу. — Я под Казанью стоял и землю возьму поместьем. И сыновьям накажу служить князю, как я это делал, чтобы его уважали не за мои дела, а за собственные. К тому же служилая земля дороже стоит, бояре. Её криком не возьмёшь и пропить не выйдет.

По лавкам прошёл смешок. У половины присутствующих в палате были на памяти вотчинники, спустившие дедовы сёла в зернь да в мёд.

А потом встал Варлаам. И палата стихла. К новому митрополиту ещё присматривались.

— Скажу и я, бояре, — тихим голосом начал он, но от этого его меньше слышать не стало. — Церковь земли свои нынче переписи открывает. По доброй воле, для государева порядка. И новых земель без государевой грамоты впредь не принимает — так мы с престолом уговорились. — Он неторопливо обвёл

Вот это был удар. Крыть стало нечем. Если сам митрополит признал княжий порядок над церковной землёй, боярский крик о старине повис в тишине.

Поместья прошли. Против осталось меньше трети голосов. Я, честно говоря, ждал худшего.

Дальше пошло легче. Как-то всплыл вопрос о Хасане, сыне Ахмата. Забавно, что от Муртазы и от Шейх-Ахмеда, через купцов до меня доходили одинаковые просьбы. Каждый из братьев слёзно молил третьего из плена не выпускать… Такая вот в степи семейная любовь. Но нам она была на руку.

Про школы объявили под конец, и палата уже почти не спорила. Устала. Один только старик с задней лавки проворчал, что грамота смерду, что козе седло. На что Варлаам, не вставая, заметил, что козу с седлом хоть продать можно дороже. Палата хохотнула. На том и порешили.

А под самый конец я попросил у Думы слова о деле личном.

— Бояре, ходит по Москве молва… про меня и про Великую княгиню, — сказал я. — Молву эту распустили заговорщики. Те, чьи головы вы видели на помосте. Так вот, чтобы впредь никто не смел трепать имя Великой княгини… скажу при всех, один раз. Я вдовец. Жена моя, боярыня Алёна Андреевна, убита прошлым летом… и по ней я держу траур. До годовщины её смерти о женитьбе моей, чьей бы то ни было волей, речи быть не может. А на помин её души кладу вклад на московскую школу. Чтобы сирот в ней учили грамоте безденежно. Вот и всё, бояре. Кто после этого молву понесёт… понесёт её через меня.

Бояре крестились, кто-то из стариков одобрительно стукнул посохом об пол. Тесть посмотрел на меня через всю палату и медленно наклонил голову.

На возвышение я не смотрел. Но затылком чувствовал взгляд Марии Борисовны…

Вечером был пир. И на пиру меня начали… женить. ДА! Вы не ослышались. Дело было так.

Не успел я допить первую чарку, как ко мне подсела дородная тётка в жемчугах, чья-то вдовая сестра, я даже не запомнил чья. Начала издалека: о погоде, о ценах на новый воск. Видимо она не знала, что это мои мастерские в Курмыше его делают. Уже к третьей фразе выяснилось, что у неё есть племянница… красавица и умница, а приданого пол-Твери. К пятой, что племянница «уже наслышана о боярине и сохнет».

— Траур у меня. Год и…

— Так год-то пролетит и не заметишь, боярин! — она всплеснула руками. — А девка не залежится.

За ней подошла вторая. Эта заходила от рязанской родни. В итоге я насчитал за вечер пятерых. Тверская настырность, к слову, была мне понятна. Михаилу Борисовичу очень хотелось оттянуть меня от сестры.

Вскоре я сбежал к Ярославу с Шуйским и до конца пира просидел между ними, как за частоколом. Шуйский громко ржал, узнав причину моего бегства.

Позже подсел тесть. Мы выпили молча, не чокаясь, о своём. После того, как с убийцами вопрос был закрыт, Ольга вернулась в Нижний. А тесть остался в Москве, ждать сына.

— Ольга письмо прислала, — сказал он. — Зовёт внуков на лето в Нижний, истосковалась. Отпустишь?

— Отпущу, конечно, — кивнул я. — И сам, может, доберусь. Помянем по-семейному.

Тесть накрыл мою руку своей лапищей и ничего не ответил. Мы с ним вообще научились разговаривать без слов. Родство, оплаченное такой ценой, слов уже не требует.

Через неделю мы с Доброславом и Богданом поехали смотреть землю.

Место я искал давно. По расспросам, по купеческим байкам, по старым писцовым книгам, через людей Ощеры. Требований у меня было немного, но все жёсткие. Вода с добрым падением. Лес строевой рядом. Глина под кирпич. Дорога, живая и зимой, и летом. Хотя это не главное. Ведь если у меня будет ходовой товар, купцы эту дорогу быстро прокатают. Но главное, чтобы ни пяди казённой земли. Своё. От межи до межи.

Нашлось. В дне пути от Москвы. Речка с порогом, на пороге когда-то стояла мельница, да сгорела. Берег высокий, за ним сосняк на много вёрст.

Доброслав вылез из саней и пропал на два часа. Ходил по берегу, копал снег до земли, мял мёрзлую глину в кулаке, шевелил губами. Богдан тем временем читал место по-своему. Где ставить частокол, откуда ждать лихих людей, где рубить дозорную вышку. Каждый из нас видел здесь своё и это было правильно.

Землю купили через дьяка, честь по чести. Купчая легла на род Строгановых.

Строгановка была княжеской. А это будет наше. Печи, кузни и лесопилка дай Бог к приезду Лёвы будут готовы, ведь корабельная наука без пилёного леса мертва. И дома. Целая улица домов: для мастеров, для работников, с банями и огородами. Я строил такое в Курмыше, построю и здесь. Только теперь сделаю всё умнее.

Глава 4

А в самом конце месяца Глав принёс новое донесение из немецких земель. И я понял одно — миром с этим человеком мы не разойдёмся. И даже посреди огромного озера будем сражаться на смерть за капельку воды. Только не потому, что нам её будем жалко. Нет. Главное, чтобы она не досталась другому.

Думаю, уже стало понятно о ком я веду речь.

Писари при Вальдбранде нашлись, что недавно закончили работу над книгой. Глав обещал, что скоро мне её доставят. Но уже по некоторым обрывкам фраз из книги было понятно, о чём она: прописывались догматы о чистоте крови, об избранном народе, о праве сильного и о прочей дряни. К слову, первые книги уже разошлись по орденским домам Ливонии. И, писал человек Глава, чтут её там едва ли не наравне с Писанием.

Была и вторая нить. Вскользь, от рижских купцов. Ливонский орден тихо скупал по Европе пушечных мастеров. Платили вдвое против любой цены и везли всех в Ригу.

Я отложил грамотку.

Нильс писал книгу и лил пушки. Я строил школы и лил пушки. Похоже, мы оба хорошо понимали, что одним железом войны не выигрываются, а страны не становятся сильными. Железо берёт города, а книги берут головы. И его книга была страшнее его пушек, потому что я знал, чем она кончается. Хоть и по телевизору, но видел в первой жизни.

Что-то мне подсказывало… это только начало.

В этот момент ко мне вошла Ива.

—

— Да… — отмахнулся я. — Читаю, что в мире творится.

Ива хитро посмотрела на меня.

— На торге сегодня была.

— И? — спросил я.

— Слухов много ходит о тебе. — Я откинулся на спинку стула, ожидая продолжения. Ива, увидев, что завладела моим вниманием, продолжила. — Все гадают кого ты в жёны возьмёшь себе.

— Тьфу, ты блин, — выругался я. — Думал, что-то важное скажешь, а ты…

Ива села напротив.

— Братец, ты ещё долго будешь Олену мучать? А?

— Сестренка, а тебе не кажется, что ты лезешь не в своё дело, а? — И, наклонив голову, перешёл в атаку. — Кажется, кто-то стал достаточно взрослым и кому-то пора замуж!

— Ой, — тут же сообразила куда сместился разговор. — Была не права, раскаиваюсь, больше так не буду.

Мы посмотрели друг на друга, и рассмеялись.

— Ива, — обратился я к сестре, когда немного успокоились. — Давай прямо. — Она кивнула. — Ты умная девушка, должна всё понимать. Мы только стали осваиваться в Москве. И боярство просто не примет мой брак с Оленой. На нас будут смотреть… — не стал я договаривать, но Ива меня и так поняла.

— Шуйский женится на бусурманке. Получается, ему плевать на шёпоты боярства, а тебе нет?

— Айсылу дочь МУРЗЫ! — выделил я слово. — Она благородных кровей и принадлежит древнему роду. Олена ничем таким похвастаться не может. Но даже это не главное, — сказал я, не став продолжать свою мысль.

— А что? — тут же подхватила Ива.

Я посмотрел на сестру размышляя, стоит ей говорить или нет. И немного подумав, решил, что она достаточно взрослая, чтобы я мог начать посвящать её в мои дела.

— Дело в Великой княгине, — ответил я.

— Так слухи не врали? — спросила она.

— Врали. Между мной и Марией Борисовной ничего нет и не было.

— Но? — Ива поняла, что это ещё не всё.

— Но Мария даёт мне понять, что хотела бы изменить это.

Ива серьёзно посмотрела на меня.

— Этого я не знала.

— Знают об этом только отец, Семен и Богдан, — ответил я. — К слову, я не просто так объявил траур на год. Тем самым я дал себе время решить, что делать дальше. Но одно могу сказать точно. Если я женюсь на Олене, то Мария Борисовна будет крайне недовольна. По крайней мере сейчас. Пока я дорог её сердцу.

— Даа-а уж, братец… — произнесла Ива. — Никогда бы не подумала, что в делах сердешных у тебя такой бардак.

— На самом деле ты не права, — возразил я. — Любил… и ещё люблю я только Алёну. Она была потрясающей женщиной, с которой мы понимали друг друга с полуслова. Олена мне как младшая сестра, может, чуточку больше… но о любви там речи нет.

— А с Великой княгиней? — спросила Ива.

— С ней всё сложнее. Нас связывают непростые отношения и дела. С ней очень легко говорить на любые темы, всё-таки образование она получала одно из лучших. К слову, она мне тоже не безразлична. Но есть причины, по которым я остерегаюсь делать этот шаг. И не проси рассказать какие. Это моё и только.

— Ясно, — сказала она, как вдруг сменила тему. — Не хочешь сабелькой помахать?

Идея мне показалась неплохой. Немного отвлечься от дел звучало заманчиво.

— А давай, — сказал я, и добавил: — Встречаемся на заднем дворе.

— Ага, — улыбнулась Ива, и побежала в свою комнату надевать кольчугу.

— «Как же ты быстро растёшь, — подумал я. Перед глазами встала картина, когда Григорий сообщил мне, что Глафира с детьми будут жить у нас. Как сердился на Григория, потому что нам самим тогда кушать было нечего. Потом вспомнил как мастерил для Ивы и Севы кровать. Ловил рыбу, ходил обменивать её у соседей на другие продукты… — Боже, как быстро время летит!»

* * *

Школу открывали после Крещения.

Первой, по уговору, значилась владимирская. Митрополита я уважил, и Варлаам о том уже раструбил по всем епархиям. Но владимирскую открывали грамотой, а московскую я открывал руками.

Под школу отвели просторную избу при соборном подворье. Три печи, тёсаные столы, лавки в четыре ряда… На стену я велел прибить широкую доску, выскобленную и промазанную салом, чтобы уголь не впитывался сильно глубоко и её можно было использовать много раз.

Запись объявили с амвона, и наутро у подворья выстроилась очередь. Правда, очередь эта больше топталась, чем записывалась.

Посадские мялись. Подходили, выспрашивали и… отходили. Страх у них был древний, и обоснованный: запишут дитё в казённую бумагу, а потом поди докажи, что ты не холоп. Я вышел к ним сам и объяснял, что учение вольное, из школы заберёшь, когда захочешь, а грамота писана на то, чтобы учеников кормить, а не закабалять.

— Я правильно понял, кормить будут? — прищурился на меня, судя по шубе, купец. — А кафтан казённый дадут? А ежели мой оболтус к цифири окажется туп?

— Кормить будут, — терпеливо отвечал я. — Кафтана не будет. И оболтуса вернём тебе в целости.

— Ну хоть так, — вздыхал купец и ставил крест против имени сына.

А потом пришёл Богдан и привёл восьмерых. Сирот с торга и с папертей — он собирал их по Москве.

— В новики потом? — спросил я у Богдана. Практика у меня уже такая была. И она показала себя хорошо.

— Да, — ответил он. — Если позволишь, потом в казарму нашу размещу.

Немного подумав, я кивнул.

— Этих, на полный кошт, — сказал я дьяку. — По вкладу боярыни Алёны Андреевны запиши.

Первый урок цифири я давал сам. Было интересно почувствовать себя в роли учителя.

Три десятка голов, от семи лет до тринадцати, смотрели на меня во все глаза. Я вышел к доске, взял уголь и вывел десять знаков от единицы до нуля.

— Вот это, — сказал я, — цифирь. Ей считают деньги, версты, зерно и людей. Кто её выучит, того ни один купец не обвесит и ни один дьяк не обсчитает.

За спиной кашлянули. Соборный поп, приставленный в учителя.

— Боярин, — он понизил голос, — а знаки-то… басурманские. Не выйдет ли соблазна?

— Соблазн, отче, выходит

Я оглянулся и глазам своим не поверил. Там стоял Варлаам. Он приехал без предупреждения. Стоял у входа, стряхивал снег с рукавов. Прошёл к доске, оглядел мои цифры и повернулся к попу.

— Цифирь не ересь. Ересь — это пустая казна и поп, что десятину сосчитать не умеет. — Он перекрестил притихших учеников. — Учитесь, чада. Боярин худому не научит, а за хорошим я пригляжу.

Считать начали с простого. Палочки, гуси, копейки да версты. Быстрее всех схватывал щуплый мальчишка с торга, из богдановских сирот. Я отметил его про себя. Таких надо вести отдельно, из таких вырастают либо первые дьяки, либо первые воры. Всё зависит от того, кто приберёт их к рукам раньше… Разумеется я собирался успеть первым.

К вечеру того дня в списках стояло шестьдесят одно имя.

Я, к слову, и Митрия своего засадил за грамоту. Вечерами, после службы. Он уже умел кое-что, но проверка показала, что его знаний мало. Я собирался в него вкладываться, чтобы получить толкового помощника. И, кто знает, может когда-нибудь я его приму в ближний круг.

Со школой было относительно легко. С Кремлём пришлось повозиться.

Новая стража стояла уже третий месяц, и я написал для неё устав. Писаный устав караульной службы, первый на Руси, насколько я знал. Кто, где, когда стоит, кого пускать, кого не пускать, кому и как докладывать. Простые вещи, которые в будущем смогут спасти кому-то жизнь.

Но не всем нравилось моё нововведение. Напомню, иерархия в это время была жесточайшая. К слову, в Москве происходили боярские междусобойчики, или по-простому пиры, куда меня не звали, потому что я был для них выскочкой. А тут простолюдины на службе у Великой княжны.

В общем, первый конфликт не заставил себя ждать. У ворот встал боярич из бывших рынд, из хорошего старого рода. Пропуска у него не было, а гонор был. Онисим, стоявший десятником, вежливо попросил его подождать пока служки сбегают до Ощеры и спросят сможет ли боярин его принять. В итоге Онисим услышал в ответ всё, что боярич думал. Про смердов в Кремле, про мужичьё, что хватает благородных за узду, и про меня лично, разумеется.

Онисим дураком не был и на провокацию не повёлся. И позже доложил Ратмиру о произошедшем. НО… это был тоже не его уровень.

Поэтому это дело разбирал я сам. Разумеется, при свидетелях с обеих сторон. Боярич стоял передо мной словно напыщенный индюк, папенька за спиной, род за папенькой. Наказать его плетьми я не мог, вой поднялся бы до небес. Спустить не мог тем более, завтра у ворот будет толпа таких же.

— Хорошо, — сказал я. — Ты воин и он воин. Поединок по уговору, до трёх ударов, клинки затуплены. Побьёшь десятника, я перед тобой извинюсь при всём дворе. Побьёт он, извинишься ты, перед ним.

Боярич аж просиял. Ой, зря…

— Онисим, — подошёл я к своему воину, — не сдерживайся. Покажи, чему тебя учили.

— Уж будь уверен, боярин, — усмехнулся он.

Онисим взял боярича на третьем ударе, а вкладывал он в удар всю силу, что уже после второго удара бывший рында взвыл. Ну а на третий он всё-таки пожалел боярича и просто обозначил клинком по плечу.

Извинялся боярич тихо и глядя в снег. Зато слышали все.

Папенька, понятное дело, побежал жаловаться. И на Думе поднялся ропот: смерды-де благородных позорят. Я уже готовил ответ, но Мария Борисовна меня опередила.

— Кремль стерегут те, кто за него кровь давал, — сказала она и ропот увял.

И бояре проглотили. Куда им было деваться.

* * *

С Иваном мы занимались через день, край два дня. Сабля и борьба, при этом я старался разговаривать с мальчиком о мире вокруг. О, том, что говорят на торгу, как живут холопы или служилый люд. Иногда рассказывал, как когда-то жил и трудился чтобы добыть пропитание в Курмыше.

И был он не один, кто присутствовал на этих занятиях. Ива и Ильдар тоже были тут. К слову, двор мне отвели в дальнем углу Кремля, так сказать, подальше от зевак.

Я следил за этой троицей вполглаза, но пока настораживающих ноток я не замечал. Ильдар много времени проводил с сестрой, и я не возражал. Оруснение шло полным ходом.

В тот день Иван отработал связку — шаг, уклон, укол — и вдруг опустил саблю.

— Дядя Дима, а каково это… убивать?

Я не стал делать вид, что не расслышал. Такие вопросы дважды не задают.

— Ты же видел сам смерть. Как сам думаешь?

— Я же не своей рукой это делал.

Немного подумав, я ответил.

— Первый раз… страшно. Мой отец, Григорий, готовил меня, вбивал сабельную науку, оставляя огромные синяки на теле. Но всё равно отнимать жизнь… к этому не подготовишься. — Я сделал паузу. — А потом… потом уже легче.

— Легче, это хорошо?

— Нет, — покачал я головой. — Плох тот правитель, которому убивать легко. Он начинает решать этим всё подряд. Добрый правитель отдает приказ с тяжелым сердцем.

Иван думал долго. Ива у мишеней опустила лук, слушала.

— Отец… — Иван запнулся. — Отцу было легко?

Вот же ж… Умеют дети спрашивать.

— Твоему отцу было трудно, — ответил я. — Потому при нём Русь и поднялась. Всё, хватит разговоров. Ноги стоят, как у беременной коровы. В стойку.

Иван фыркнул и встал в стойку.

А после занятия я видел, как он подошёл к мишеням, и Ива, ни слова не говоря, протянула арбалет. Иван прицелился, выстрелил. Болт лёг с ладонь от середины.

— Криво, — безжалостно сказала Ива. — Локоть ниже.

И Великий князь всея Руси послушно опустил локоть. Я же повернулся к Ильдару.

— Готов? — спросил я.

— Да, — ответил он и, подняв саблю и прикрывая себя щитом, напал.

* * *

А через неделю стройка меня наказала.

Полез сам смотреть, как бьют ряжи под плотину, а лёд у берега возьми и хрустни. Провалился всего-то по колени, но пока дошёл до мастерской, пока отогрелся… В общем, когда вернулся домой, меня уже всего трясло.

Я выпил ивового отвара, велел натопить жарче… и свалился.

Ночь я помню кусками. В обеих жизнях я ни разу так не болел. Помню, как чьи-то прохладные руки меняют полотенце на лбу. Малиновый взвар, от которого я отплёвывался, и ласковый голос

Раз я выплыл из жара и увидел в дверях Нуву с перепуганной Анфисой на руках. Олена что-то тихо сказала им, и дверь закрылась. А под утро мне померещилась Алёна. Стояла у окна и смотрела. Я рванулся к ней и услышал собственный хрип. Чьи-то руки уложили меня обратно, и голос, совсем не Алёнин, прошептал — «лежи, лежи»… Больше я никого не звал.

Под утро жар отпустил, и я открыл глаза.

Олена спала со мной рядом. Обняв меня и прижимаясь всем телом. Коса растрепалась, под глазами тени. Её ладонь лежала на моей груди…

Надо было убрать руку. Разбудить её, отправить спать…

Я лежал и не шевелился. Долго…

Оказывается, я успел отвыкнуть и соскучиться по тому, что меня кто-то обнимает.

Потом Олена вздохнула во сне, и я тихонько высвободился, оделся и вышел в горницу. Аппетит проснулся зверский.

Нува, увидев, что я встал, поставила на стол тарелку с куриным супом, который очень хорошо зашёл. Ещё через час спустилась Олена и, встретившись со мной взглядом, улыбнулась. Честно, я думал, что она вспыхнет и будет отводить от меня взгляд, но этого не произошло.

— Ты как? — спросила она.

— Твоими стараниями, как видишь, уже во много раз легче.

— Ну и слава Богу, — сказала она и, наложив себе еды, села кушать рядом со мной.

Так, тихо и незаметно, началась весна. И в Москве она прошла в разы легче, чем в прошлые годы.

Дороги, сливы, мостовые сильно упростили быт людей. Никакой слякоти на торге, снег старались вывозить за город. И это несомненно принесло свои плоды.

И вместе с весной началась моя стройка.

До тепла надо было выложить бутовые основания под тигельную, под кузни, под будущую лесопилку. Камень возили по зимнику, благо санный путь стоял крепкий. Рядом поставили кирпичный сарай и первую обжиговую печь. Кирпич я решил жечь на месте, из своей глины. Доброслав потихоньку перенастраивал работу на Строгановке на своих учеников. А сам же больше пропадал на новой стройке.

Дел было полно, тем не менее я не забывал, про свои начинания, которыми занимался до похода на Казань. А именно огнестрельное оружие.

И, как я уже упоминал, самое технически сложное было сделать кремневый замок.

Он у меня и Доброслава вышел к концу месяца. Курок, полка, кресало-огниво на пружине — всё по образцу того пистоля, что я когда-то разобрал до винтика. Испытывали, дав десять спусков.

Шесть искр. Четыре осечки…

— Дрянь кремень, — гудел Доброслав, вертя замок в ручищах. — И пружина, кажись, слаба… не бьёт, силы не хватает.

— Согласен, — сказал я. — Перекалить надо. Сделаешь?

Он засопел, но глаз у него горел. Работа была ему по душе.

Несмотря на то, что лук был в разы скорострельнее, я прекрасно помнил, что именно за огнестрельным оружием будущее.

Тем более, что лучника растят годами. Арбалетчика — месяцами. А с ружьём доброго строя пехотинец делается за две-три недели. Для страны, где людей вечно меньше, чем врагов, это меняло всё. Но об этом я помалкивал даже при своих. Сначала замок. Потом ствол под него из тигельной стали, а уж после — сотня стволов и разговоры.

Получится очень дорогое производство. Но с чего-то надо было начинать.

* * *

А в конце мая Глав принёс вести из немецких земель.

Барон фон Вальдбранд взял дочь герцога Альбрехта в жены, и стал при дворе вторым человеком.

Дальше шло хуже. При бароне собиралась своя дружина: сотня, которую люди зовут «железной». Берут туда не всякого. Барон смотрит по роду, росту и крови, и говорит, что куёт «новых людей». Знакомые слова… до тошноты знакомые. Им даровано право первой ночи, и дети, рождённые от этих союзов, с первых дней считались особой породой — их имена заносили в толстые пергаментные книги.

Зачем, в послании не говорилось, но я догадывался, что потом эти дети станут костяком его идеологической империи…

Глава 5

Начавшаяся стройка за зиму съела прорву серебра и просила ещё. Основания под тигельную выстояли, кирпичная печь дымила без продыху. Доброслав мотался между Строгановкой и новым местом, как заведённый. Кремнёвый замок мы с ним довели до семи искр из десяти. Мало, но уже неплохо.

А в конце апреля меня позвали в Кремль.

В кабинете, помимо Марии Борисовны и меня находились Варлаам и Иван. Великий князь сидел рядом с матерью. Было очевидно, что она решила вводить его в курс дел княжества. И его задача была сейчас внимательно слушать и запоминать.

В итоге весь разговор он и молчал, только глаза бегали от меня к матери и обратно.

Но ко всему по порядку.

Вначале я разложил на столе карту. Рисовали по моим указкам всю зиму, с границами наших и ближайших государств, реками, переправами и городами.

— Говори, — уставившись на карту сказала Мария Борисовна.

Как уже стало понятно, я готовился к этому дню и заготовил небольшую речь.

— Благодарю, — поклонился я. — Все у нас нынче смотрят далеко, на Астрахань да Сибирь. Ощера про Литву толкует… как бы Смоленск вернуть. Бояре про степь шепчутся, про сарайское наследство. Только я предлагаю сперва посмотреть на те земли, что находятся у нас под носом.

Я повёл пальцем по карте.

— Вот Ростов, Псков, а вот Тверь. — Про Рязанское княжество я пока молчал. Оно выполняло свою особую роль, а именно служило щитом от Большой орды. Но это не значило, что мой взор на него не распространялся. Просто чуть позже подумать о присоединении. Через брак или ещё как-нибудь…

Варлаам подался вперёд. Мария Борисовна не шевельнулась.

— Начну с Ростова, — продолжил я. — Половина его давно под Москвой ходит, ещё с прежних князей. А вторую половину делит между собой такая прорва ростовских княжат, что дьяки со счёту сбиваются. У иного князя удел сорок дворов да три пруда, — я посмотрел на митрополита, Марию Борисовну с князем, — по сути они нищие. Они грызутся между собой за каждую межу. И они уже сейчас без Москвы шагу ступить не могут. Поэтому я предлагаю эту половину выкупить. Не воевать, выкупить. Серебром, поместьями, чинами. Незачем нам понапрасну кровь русскую лить.

— Допустим, — сказала Мария Борисовна. — Дальше.

— Дальше Псков. Псков испокон веку сам к Москве жмётся, князей себе у

Иван перевёл внимательный взгляд с меня на маму, но когда я продолжил, он снова повернулся ко мне.

— И третье, — я положил ладонь на карту. — Тверь.

Вот тут в кабинете стало тихо.

— Посмотрите на карту, — сказал я. — Просто посмотрите. Новгород наш, Казань наша. А между Москвой и Новгородом, поперёк всех дорог, поперёк всей торговли лежит Тверь. Это буквально клин в нашем княжестве. Мы начали мостить дорогу на Новгород и вот вопрос: почему мы делаем чужому княжеству дорогу, с которой он будет получать прибыль? Каждый обоз, каждый гонец, каждый полк пойдёт через чужую землю.

— Через чужую? — переспросила Мария Борисовна.

— Великая княгиня, я честно искал слово помягче, но не нашёл. Тверь не может оставаться отдельной. Пока она стоит клином между нашими землями, всё, что мы строим, стоит на чужом пороге.

Мария Борисовна медленно поднялась из-за стола.

— Ты понимаешь, что ты мне сейчас предложил?

— Понимаю.

— Нет, — она покачала головой, — не понимаешь. Ты предложил мне отнять стол у родного брата. У Михаила, который на Суре свои полки под твои пушки ставил. Который за меня перед боярами горой стоял, когда меня регентшей утверждали. Который мне брат, Дмитрий. Брат… это слово тебе о чём-нибудь говорит?

— Говорит, — с серьёзным выражением лица, ответил я. — Только я не отнимать предлагаю. Я предлагаю решить, чем Тверь станет через двадцать лет. Потому что сама по себе она не удержится. Не выйдет у неё удержаться. Она либо к нам врастёт, либо Литва её приберёт. Третьего пути у неё нет.

— Михаил в Литву не побежит!

— Михаил, нет, — согласился я. — А сын его? А внук? Ты за них поручишься?

Я знал, о чём говорил. В той истории, которую я когда-то учил по книжкам, Тверь взяли, но взяли тогда, когда Марии Борисовны уже не было в живых. Некому было встать между Москвой и тверским столом.

— Пока я жива, — раздельно произнесла Мария Борисовна, — брата моего никто не тронет. Ни словом, ни грамотой, ни полком. Ты меня услышал, воевода?

— Услышал, — ответил я, покачав головой.

— Вот и хорошо…

— Дозвольте и мне, — Варлаам покосился на меня. — Дмитрий, ты меня давно знаешь, и я в этом вопросе с Тверью не могу согласиться с тобой. — Он посмотрел на карту. — Разумеется, церковь за собирание земли русской стоит и стоять будет… Но собирать землю через раздор в княжеской семье, это не собирание.

— Ты забыл про Рюриковичей, — возразил я. — Их земли мы присоединили к Москве.

— Они пошли против престола! Против крови… — поднял он вверх указательный палец, — и Господь покарал их. Князь Тверской же всегда стоял за сестру и племянника. И народ в княжестве считает его второй опорой престола, — Тут же добавил. — Тебя, Дмитрий, разумеется, первой.

Без поддержки Варлаама убеждать Марию Борисовну не было смысла. Конечно же я не собирался воевать с Тверью. Проще было договориться, но, кажется, я неправильно просчитал ситуацию. Поэтому решил на время отступить.

— Хорошо, — сказал я, — Тверь не трогаем. Но тогда давайте её привязывать. Дорога на Новгород пойдёт через тверские земли. Предложим Михаилу уговор. Дорогу мостим мы, за наш счёт, а пошлину на своём отрезке он не собирает с проезжих купцов, что в Москву идут. С тех, что к нему, пусть берёт, но и нам с этого четверть должна отходить. Также торговый ряд для московских купцов в Твери должен быть без лишних поборов. — Я оглядел собравшихся. — Пусть тверское серебро течёт через наши руки.

Мария Борисовна ненадолго задумалась.

— На это я согласна, — сказала она. — Брату выгода, нам дорога, и никто ни у кого ничего не отнял.

— А Ростов и Псков?

— А Ростов и Псков, — она улыбнулась, — у тебя моё дозволение есть. Ростовские княжата мне самой плешь проели своими тяжбами. Псковские земли тоже считаю, что не должны Ордену достаться.

— С твоего позволения тогда этим летом ростовских князей зовём в Москву на Петров пост. Псковичей следом.

— Посмотрим, — усмехнулась она.

И тут подал голос Иван, всё это время сидевший тихо.

— А когда дядя Михаил умрёт, Тверь чья будет?

В кабинете стало очень тихо.

Мария Борисовна побелела. Варлаам перекрестился.

А я смотрел на двенадцатилетнего пацана и думал, что учителя своё серебро отрабатывают сполна. Вопрос был жестокий и точный.

— Об этом рано говорить, — наконец выговорила Мария Борисовна.

— Рано, — согласился Иван. — Я просто спросил. — И, наклонив голову, посмотрел на меня. — Когда мои дядья умерли, все их земли, невзирая на детей и других близких родичей, были отобраны моим именем и…

— Сын, — перебила Ивана Борисовна, — тему Твери мы не поднимаем.

— Хорошо, мама, — понуро ответил Иван.

Мы с Варлаамом переглянулись. Растёт Великий князь. И я пока не понял, радоваться этому или уже начинать бояться.

* * *

Как я уже говорил, я готовился к разговору насчёт соседей. Не всё удалось просчитать, всё-таки я помнил, что Мария Борисовна с Михаилом частенько не находили общего языка. И пусть предметом споров почти всегда был я, но главное, что отношения между братом и сестрой были не самые лучшие… так я думал. Но, как показала практика, я ошибался.

— «Ну и пусть! Рим тоже не за один день строился. И с Тверью вопрос рано или поздно решится», — подумал я.

Вернёмся к разговору о подготовке. Самым главным моим сторонником стал боярин Ощера. Когда я обратился к нему, узнал, что у него в приказе на Ростов уже целая полка: тяжбы, закладные, межевые споры княжат. Он выкладывал свитки передо мной и чуть ли не облизывался.

— Гляди, Дмитрий Григорьевич.

По Пскову было сложнее. Своих ушей у Глава там до сих пор не было. Новгород сидел, Рига сидела, а Псков как-то выпадал. Исправляли на ходу всё. Глав отправил туда четверых: двоих под купцов, двоих под артельщиков. Заодно я велел собрать всё, что можно по вечевым людям. Кто кому должен, кто с Орденом втихую торгует, кто на Вече кого топит… К лету я хотел знать псковский расклад и быть готовым к встрече с ними.

* * *

Вместе с этим я не забывал про обещание. Списки были готовы ещё на Суре, их оставалось только свести в один и по некоторым уточнить данные.

Делали это по полковым росписям, по вдовьим выплатам, по монастырским поминаниям. Девять тысяч с лишним имён, среди которых были мои, курмышские — пятьдесят один человек.

Артель я собрал из владимирских каменотёсов. Камень взяли мячковский, белый. Он резался послушно, а на морозе стоял веками*.

(От авторов: Ещё при Дмитрии Донском (в 1360-х годах) из мячковского известняка возвели первый белокаменный Московский Кремль. Позже из него же строили другие значимые объекты — например, Успенский собор в Москве (его возводил Аристотель Фиораванти как раз в 1470-х годах). Кстати, ещё с XV века Мячковские карьеры официально имели статус «княжеского каменного дела» — то есть княжество напрямую контролировало добычу, понимая её важность.)

Тесать решили здесь, под Москвой. Главный камень и плиты с именами, полк к полку. А уже готовое повезут водой, как вскроются реки до конца: Окой, Волгой, Сурой, прямо к холму над рекой.

Митрий, услышав, куда пойдёт обоз, явился ко мне сам. Встал у стола и выпалил, что просится ехать. С плитами, до самой Суры.

— Тебе-то зачем? — спросил я. — Сиди учись.

— С Девичьего поля вы меня взяли, а на Суре брат материн лёг. Кузьмой звали. Он в списке есть, я проверял. — Митрий сглотнул. — Хочу сам поглядеть, как его имя на камень ляжет.

Я посмотрел на него. Пацан, которого я когда-то выкупил из холопства за показанный брод, вытянулся, обучился грамоте, ходит с моими поручениями по всей Москве.

— Поедешь, — сказал я. — Старшине будешь помогать со списками. И отцу моему поклонишься от меня. — И я усмехнулся. — На три месяца отпускаю, потом назад воротишься. И имей в виду, пока в Курмыше будешь, отец мой твоей подготовкой займётся, — моя улыбка стала хищной. — Уж поверь, ты ещё назад запросишься, когда он начнёт тебя учить сабельному бою.

Я думал он испугается, а вместо этого он просиял.

— «Кажется, я в нём не ошибся, — подумал я. — Будь он из знатного рода, хотя бы захудалого, можно было бы за него Иву замуж выдать… Хм-м, а на хрен род? Это надо обдумать…»

В итоге обоз с первыми плитами ушёл из Москвы на Николу вешнего (22 мая (по новому стилю)).

* * *

Как я уже говорил, в планах была стройка дороги между Москвой и Великим Новгородом. Выход в Варяжское (Балтийское море) был открыт. И после того, как дорога будет проведена, можно начинать строительство вначале крепости, а потом и города. Как он будет называться в этом времени, я не знал. Но вряд ли он, как в реальной истории, станет Санкт-Петербургом.

Одно знал точно, у моря надо закрепляться крепко. А то, что королевству Швеции, Ливонском ордену и Великому княжеству Литовскому это крайне не понравится, было очевидно. Поэтому нужно было развивать коммуникации и усиливать крепости.

И самый главный, я б даже сказал проблемный, вопрос касался денег. Ощера, увидев мою смету, сперва онемел на несколько секунд, проморгался… потом обрёл дар речи, и лучше бы не обретал.

— Ты рехнулся, боярин! — воскликнул он. — Таких денег дорога не стоит! Испокон веку ездили по зимникам! И деды ездили, и прадеды!

— Деды и лучину жгли, — сказал я, и более спокойным тоном добавил: — Ты лучше представь сколько эта дорога нам принесёт.

Он покачал головой, но в итоге мы сели с ним всё считать. Я разложил ему всё, как на Думе. Новгород теперь наш, и через него пойдёт вся торговля через Варяжское море. Каждый обоз по нынешним дорогам ползёт три недели в сухое лето, а в распутицу торговля замирает. Дорога с гатями, мостами и подсыпкой сократит путь как минимум вдвое. Купец, который довёз товар вдвое быстрее, платит пошлину вдвое чаще. Дорога окупает сама себя, надо только дожить до этого.

— А полки? — добавил я. — Если орден полезет на Псков или, что ещё хуже, в Великий Новгород, то по нынешним дорогам мы будем ползти к нему месяц, а то и два. По новой же две недели, а то и меньше. — Я сделал паузу. — И не забывай, что через год вернутся наши корабельные мастера из Венеции и Османской империи. Надо будет строить порты, везти лес, камень, переселять людей, а следовательно, обеспечить постоянный подвоз фуража. Мы получили выход на Фракийский рынок, так почему не использовать его на полную?

Ощера покряхтел… и сдался.

Хоть в Москве ещё велась перестройка, и шла она полным ходом, но снять несколько десятков артелей мы могли себе позволить. Тем более из Европы постоянно прибывали новые рабочие руки. Там уже знали, что в Московском княжестве есть работа для всех. А главное, платят там исправно.

Начали с двух концов разом. От Москвы на Клин, до тверской межи. От Новгорода на Вышний Волочёк, силами Пронского и тамошних людей. Посередине оставался тверской отрезок, и вот тут сработал наш уговор. Посольство к Михаилу Борисовичу вернулось быстро и с добром — тверской князь пошлину считать умел не хуже Ощеры.

Несмотря на то, что прибывали мастера из Европы, эти же артели вербовали людей по деревням. Это тоже было нам выгодно, потому как люди, хоть и получали самую тяжёлую работу, но вместе с тем они перенимали опыт.

Но и про своих, русский людей я не забывал. И на самое

Отправил туда Матвея с его учениками, чтобы те оказывали квалифицированную помощь, и это хоть немного, но помогало.

В середине лета, я выезжал смотреть первый отрезок. И не всё мне понравилось, после чего я имел тяжелый разговор со старшим на участке. Мне требовалась дорога на века, а не, извиняюсь за грубость речи, наотъеб@сь.

Вроде услышали. Всё-таки я прекрасно помнил, что на Руси всегда существовали две главные проблемы: дураки и дороги. И с тем, и с тем я принялся бороться.

И, надеюсь, года за три дорогу закончат.

* * *

В начале июня с ганзейским обозом пришли вести из Англии.

Война Роз. Я следил за ней, потому что знал какую судьбу в мировой политике она в будущем сыграет. Разумеется, я хотел это изменить. После похода на Казань, с разрешения Марии Борисовны, я продал ещё тридцать рысей Йоркам. А к ним ядра, порох и картечь, да ещё сверху четыре тысячи арбалетов, сабель кольчуг стрел и копий с казанских трофеев.

В общем, от купцов удалось узнать следующее. В начале мая сошлись у городка Тьюксбери. Ланкастеры встали там крепко, укрывшись оврагами кольями, и по всем тамошним правилам сидеть бы им там до второго пришествия. Только правила поменялись. Эдуард выкатил «рыси» и методично разбирал ланкастерский строй ядрами. А когда те не выдержали и пошли вперёд, их встретили картечью и арбалетным залпом в упор.

Ланкастерская знать полегла едва ли не вся. Молодой их принц Эдуард пал в сече, а старый король Генрих, что сидел в Тауэре, через неделю тихо «умер от печали». Ну да… от печали.

Услышав это выражение я невольно усмехнулся. Потому как знаем мы эту печаль — она обычно приходит ночью и с подушкой.

В итоге Йорки, хоть ещё не победили, но кажется война роз вскоре завершится. С одной стороны, плохо. По мне, так лучше бы они продолжали резать друг другу глотки и дальше, но я и так изменил историю на их острове. Вот только к добру или к худу покажет только время.

А пока, что тоже было немало важно, англичане платили. Розенобли шли полновесные, пополняя постоянно опустошающуюся казну. Хотя пока мы были в плюсе и это не могло не радовать.

Но вернёмся к англичанам. С ними я провернул дело, о котором в Москве не знал почти никто.

Овцы.

Ещё зимой я отписал через йоркских купцов заказ — двести голов длинношёрстных овец, из тех, что пасутся на котсуолдских холмах и дают шерсть длиной в ладонь. Платил из своих. Подчеркну — из СВОИХ, не из казённых. Триста двадцать рублей серебром, с провозом.

Я-то помнил, что северные мореходы сотни лет ходили под шерстяными парусами. Плотная валяная шерсть, пропитанная жиром, держит ветер не хуже льна, а солёной воды не боится вовсе. Увы, лён от неё гниёт, а шерсть только крепчает. Лёва в Стамбуле грыз корабельную науку. Корабли будут, а кораблям нужны паруса. И я не собирался покупать их у Ганзы.

Везли овец морем до Невы, оттуда Волховом к Новгороду, и для них уже готовились загоны на моей земле.

Глава 6

Иван за зиму вытянулся, сабля в его руке перестала болтаться, и он стал показывать первые фехтовальные связки. Пока с ошибками, но наконец-то настал момент, когда теория накладывается на практику. И ещё через полгодика-годик что-то будет получаться на одних рефлексах.

Правда, воином Иван вряд ли будет хорошим. Я в его годы всё свободное время посвящал работе с саблей. Он же, дай бог, три-четыре раза в неделю, и всего по паре часов. ЭТОГО БЫЛО МАЛО!

Поэтому за те пару часов я старался вложить в него как можно больше. И при этом следил, чтобы не навредить ему.

Связкой «шаг — уклон — укол» я гонял его до седьмого пота. К его чести, он не ныл и делал всё, что я от него требовал. Ильдар был ему постоянной парой, и было интересно за ними наблюдать.

И я был такой не один. Ива тоже была тут, и я стал замечать задумчивые взгляды на парнях. Ильдар был старше Ивана и на его фоне смотрелся лучше. К чему я это? Хм… к тому, что скоро надо будет убирать Иву от парней. Хотя бы на пару лет. А лучше вообще её выдать замуж, но не за этих, а за кого-нибудь попроще.

Не понимала Ива, что счастье — это не нестись с саблей на врага, а возвращаться домой, к семье, где тебя ждут.

Но судя по её взглядам, в её головке что-то такое стало мелькать… надеюсь.

— Локоть! — в этот момент крикнул я через весь двор. — Ильдар, локоть ниже!.. Иван, ты не дрова колешь!

Великий князь всея Руси засопел, зло зыркнул на меня и опустил локоть. Я же стоял в стороне и давился смехом.

В тот день я поставил Ивана с Ильдаром в учебную сшибку — до трёх касаний, клинки затуплены. Интересно мне было глянуть, чему оба выучились за зиму.

Первое касание Ильдар взял играючи. Обманул корпусом, качнулся вправо, а достал слева, по плечу. Иван разозлился. Вот это и было главное! Я ведь смотрел не на сабли, я смотрел на лица. Год назад он после такого бросил бы клинок и надулся. Теперь стиснул зубы и встал заново.

Второе касание вышло его. Он не полез размениваться. Выждал, принял удар на защиту и ткнул в открывшийся бок.

— Стой, — приказал я, когда оба запыхались на счёте два-два. Специально остановил их на ничьей. — Хватит. Ильдар, ты дерёшься лучше. Иван, ты дерёшься умнее. Знаете, кто из вас победил бы в настоящем бою?

Оба уставились на меня.

— Тот, у кого за спиной стояли бы товарищи, — сказал я. — Запомните это…

Ильдар подумал и поклонился, правда, по-своему, приложив руку к груди. В этот момент Иван покосился на Иву у мишеней, и Ильдар сделал то же самое.

— Ива, со мной домой. У меня есть для тебя дело, — сказал я, разворачиваясь к выходу с тренировочной площадки. Сестра тут же пристроилась рядом со мной.

— Ещё раз увижу, что глазки строишь им, в тот

— Дмитрий, я…

— Я всё сказал, — перебил я Иву и, тяжело вздохнув, добавил: — Эти двое тебе не пара.

Ива остановилась. И мне пришлось сделать то же самое.

— Ладно Иван, но Ильдар-то мог… — только тут она поняла, что сказала, и зажала ладонью рот.

— Мда… — произнёс я. — Добавила ты мне проблем.

— Я не это хотела сказать, — серьёзно посмотрев мне в глаза, сказала Ива.

— Нет, сестра, ты сказала то, что хотела. Просто, — сделал я паузу. — Мне было куда проще, когда ты с дружиной по лесам бегала. — Немного подумав, я добавил. — В Кремль больше ни ногой. Ослушаешься, отправлю в Курмыш.

— Но почему? — вспылила Ива и на её глазах появились слёзы.

— Ну, вот. Воин называется, — проворчал я, — а у самой глаза на мокром месте.

— Дмитрий, я же ничего не сделала и…

— Ива, ты человек… девушка. Причём очень красивая. Ивану 12 лет, а Ильдару 15. Они смотрят на тебя уже не как на друга, а как на женщину. И если ты выберешь одного из них, то второй обозлится. Этого я допустить не могу. Прости.

Ива зло посмотрела на меня. Она знала меня очень хорошо и понимала, что сейчас со мной на эту тему разговаривать бесполезно. Поэтому, ускорив шаг, чуть ли не бегом добралась до конюшни и, пришпорив своего коня, понеслась прочь из Кремля.

— «Кажись, проблема куда больше, чем я думал», — подумал я. Выведя Барса за поводья из конюшни я сел на него и спокойно выехал за ворота. Ивы уже и след простыл. Но я не волновался. Она хоть и повела себя импульсивно, но глупостей она не наделает. Голова была на нужном месте.

Однако, касательно амурных дел пускать всё на самотёк я не собирался. Хоть и выглядело всё невинно, но это только пока.

Я отправился на Девичье поле, где Ратмир и Воислав гоняли мою дружину. Брони из тигельной стали приходили со Строгановки партиями, по два десятка в месяц, и дружина моя на смотрах уже смотрелась так, что бояре кисли лицами. Пятьсот броней, с кольчугами под ними — эти воины могли в прямом бою конкурировать с ливонскими рыцарями.

Вечером, уже дома, я сидел над псковскими грамотками. Олена принесла взвар, поставила у локтя, глянула через плечо на бумаги.

— Опять до полуночи?

— Опять.

Она не ушла. Постояла… потом села напротив, подперев щёку.

— На торге говорят, ты овец из-за моря выписал. Двести штук… Правда, что ли?

— Правда, — ответил я, сам же нахмурился из-за того, что кто-то имеет слишком длинный язык.

— Воевода московский, — она прыснула, — Глава Думы… пастух.

— Смейся-смейся, — сказал я. — Через пять лет вся Москва в моей шерсти ходить будет. — И, не подумав, ляпнул: — А ты первая.

— Это почему я первая? — наклонила она голову.

— Потому что тебе первой прялку дам. Новую, какой ещё не видел никто.

Она посмотрела на меня очень внимательно.

— Доброй ночи. Дмитрий-пастух.

И ушла с улыбкой на лице. А я остался сидеть и поймал себя на том, что тоже улыбаюсь.

— «Весна, что ли, на меня подействовала? Хотя чего удивительного-то? Я уже не был с женщиной больше года…»

* * *

Под конец мая Глав принёс первый псковский расклад.

Если коротко, Вече созрело даже сильнее, чем я думал. Конечно, часть вечевых бояр упиралась. Но на фоне Ливонского ордена Московское княжество выглядело предпочтительнее. Ведь в Европе, включая Орден, за серебро могли оправдывать хоть чёрта. Конечно, я утрирую, но суть улавливается легко. Тем более, что псковские купцы везли из Риги слухи один другого хуже. Орден строил у себя пушечные дворы, нанимал мастеров. И хоть пока Орден воевал с Османами, но рано или поздно война закончится, тогда они обратят внимание на Псков.

Я отложил грамотки и посмотрел в окно, на темнеющий двор.

Пока всё получалось так, как я и планировал. Ростов продаст себя сам, ему деваться некуда. Псков прибежит под руку, ему страшно… И всё это без единого выстрела, без единой вдовы.

* * *

Ростовские князья приехали на Петров пост(длится с 20 мая по 11 июля). И приехали, надо отдать им должное, красиво.

Возки старые, но начищенные. Кони сытые. Вот только свита в кафтанах, перешитых явно из дедовских.

Старший над ними был князь Владимир Андреевич. На вид ему было не меньше пятидесяти лет. Седой, с аккуратной бородой, вокруг него суетились слуги и бояре помельче.

Принимали их в Кремле честь по чести. Иван вышел к ним сам, назвал «братьями» по обычаю. Мария Борисовна усадила за стол выше многих московских, и старики аж порозовели.

К слову, всё это было моей просьбой. Хотя правильнее сказать — моей игрой. Потому как человека, которого собираешься уговаривать, сперва надо накормить, проявить уважение, а уже потом о делах речи вести.

За дело сели на третий день, в приказе у Ощеры. Я, Ощера, два дьяка и шестеро ростовских во главе с Владимиром Андреевичем.

Я не стал ходить вокруг да около. Тем более, что времени прошло предостаточно, и гости успели с дороги передохнуть.

— Князья, все мы знаем, зачем вы здесь, и я не стану ходить кругами, время ваше берегу. Москва хочет выкупить вашу половину Ростова*. С городом, с сёлами, с ловлями и с судами. Цену обсудим. Но сперва я скажу, почему вам стоит продать.

(От авторов: в 1328 году ростовские князья разделили княжество между собой. Город и земли поделили на две «стороны». Первая, Сретенская (Устретенская), досталась Фёдору. Вторая, Борисоглебская — отошла Константину.

Со временем судьба половин разошлась. Сретенская половина фактически перешла под контроль Москвы раньше. А вот Борисоглебская ещё какое-то время оставалась в руках местных князей.

Поэтому в 1471 году Дмитрий Строганов (от лица Великого князя) и ведёт речь, что он хочет выкупить у местных правителей ту самую вторую, Борисоглебскую половину, вместе с городом, сёлами, рыбными ловлями и судебными правами.)

— Сделай милость, — произнёс Владимир Андреевич.

— Извольте. — Я развернул на столе роспись, которую дьяки готовили месяц. — Вот ваша половина Ростова, князья. По записям она поделена меж вами на… — я заглянул в бумагу, — на одиннадцать долей. Вы судитесь между

Старик усмехнулся, тогда я продолжил.

— Давайте подумаем, что тебя и других князей ждёт дальше. Ещё десять лет тяжб. Ещё десять закладных. Внуки ваши будут князьями при трёх дворах и одной драной шубе на всех. Титул-то останется, — я пожал плечами, — но за титулом ничего. И тогда Москва всё равно купит вашу землю. Только уже не у вас, а у купцов.

— А ежели продадим? — подал голос один из младших.

— А ежели продадите, серебром расплатимся. Без промедлений, и все сроки в грамоте, — ткнул я пальцем в пергамент. — Второе, поместья под Москвой вашим сыновьям дарованы будут, но только тем, кто на службу пойдёт. Земля добрая, не чета вашим пустошам. Третье, титул при вас навечно. Как были князьями ростовскими, так и останетесь. И четвёртое, тебе, Владимир Андреевич, место в Думе. Москве нужны люди, знающие север, а лучше тебя его не знает никто.

Дальше был знатный торг. Старик запросил восемь тысяч. На что Ощера так натурально схватился за сердце, что я чуть не поверил.

В итоге сошлись на пяти тысячах серебром в три срока, по грамоте, с митрополичьей печатью поверх княжеской. Плюс поместья, плюс Дума.

Когда дьяки сели набело переписывать купчую, Владимир Андреевич подошёл ко мне к окну.

— Скажи, боярин, только честно. Не продал бы я, что тогда?

— Тогда я приехал бы через год, — честно ответил я. — Купил бы дешевле или же пришёл с ратью. Исход был бы один и тот же. Ростовское княжество присоединилось бы к Москве. — Я сделал паузу. — Владимир Андреевич, я уверен, ты сделал правильный выбор.

Он помолчал.

— То-то и оно, что понимаю. Оттого и тошно. Земли отцов и дедов, что кровь за неё проливали, я продал как какой-то торгаш.

— Ты сохранил свой род и дал ему будущее, — возразил я.

Владимир Андреевич тяжело вздохнул, направился на выход.

Крест целовали в Успенском соборе, при Иване и Марии Борисовне. Варлаам служил сам. Я стоял сбоку и смотрел, как старый князь прикладывается к кресту и по щеке у него стекает слеза.

Сильный побеждает слабого. Так было испокон веков. И в текущих условия у Ростова не было будущего. Хорошо, что старый князь это понял.

В итоге 3 июля 1471 года Ростов отошёл к Московскому княжеству без единой капли крови.

Это была одна из приятнейших побед, одержанных мною за все годы, прожитые в этом мире.

* * *

Псковичей ждали к Ильину дню (Ильин день приходился на 2 августа). Но они приехали раньше.

Посольство вышло представительное. Степенный посадник, трое вечевых бояр, двое купеческих старост да писец. Держались настороженно, всё-таки в войне с Великим Новгородом Псков был на их стороне. И пусть это было неофициально, но это было как секрет Полишинеля: «Но они не знают, что мы знаем, что они знают, что мы знаем!»

Я не стал их томить в посольских палатах. На второй день повёз на пушечный двор.

Показал не всё, но достаточно. Ряды «рысей» под навесами, ядра пирамидами, бочки пороха, выкаченные специально для показухи. Псковичи ходили вдоль пушек молча, и только писец их что-то бормотал себе под нос. Прислушавшись, я понял, что он считает их.

И чтобы облегчить его старания, я сказал сколько их, при этом добавил, что это лишь малая часть.

Надо было видеть его лицо и, разумеется, лица бояр.

Права была Мария Борисовна. В Москве было больше возможностей и благодаря постоянному подвозу ресурсов, задействованию огромного количества людей, печи не прекращали лить металл.

В Кремле было сорок семь орудий, но псковичам показали только двадцать.

А вечером, за столом, я выложил перед посадником рижские грамотки Глава.

— Читай, — сказал я, — и не торопись.

Он долго читал. Про пушечные дворы Ордена. Про мастеров, скупленных по всей Европе вдвое против цены. Про то, что склады в Вендене и Нарве (городах, располагающихся на территории Ливонского ордена) растут каждый месяц. Дочитал, положил листы и поднял на меня глаза.

— Мы про это… слышали. Но чтоб настолько…

— Настолько, — кивнул я. — Теперь давай считать вместе, посадник. Против кого Орден льёт пушки? На Литву он не полезет, Казимир ему не по зубам. Пока они воюют против османов, но потом он направит их на Псков. Или, думаешь, они ограничатся лишь тем, что пройдут через ваши земли, чтобы завоевать Великий Новгород? Не думаю, что рыцари этим ограничатся, и ты это должен понимать.

Он молчал.

— Стены у вас добрые, — продолжил я. — Крепче новгородских. Только против осадного снаряда стены это вопрос времени, и не более… Я это тебе как человек говорю, который новгородскую и казанскую стены ломал.

— К чему ты клонишь, Дмитрий Григорьевич, мы поняли ещё в Пскове, — сказал он. — Затем и ехали… Ты скажи условия. А мы скажем, с чем на Вече возвращаться.

Дальше три дня шла работа. С каждым из посольства я говорил отдельно. Не только с посадником. Он хоть и был главой, но единоличной власти у него не было. С купеческими старостами говорил про торг. Договариваться собирались по-честному. Не обижая ни чужих, ни своих. Поэтому псковскому купцу по всем московским землям назначалась та же пошлина, что и московскому, и дорога новгородская им же первым в прибыток. Эти повеселели сразу. Заикнулись про дорогу от Великого Новгорода до Пскова, но это была наглость с их стороны. Хотя и выгодная нам тоже. Поэтому сказал, что готовы вложиться в это начинание на равных условия с ними.

Купцы переглянулись, сказав, что подумают. Но касательно объединения ответили — да.

Самый занятный разговор вышел с одним из вечевых бояр, к слову, самым упёртым из троих.

Я позвал его к себе на подворье. Одного. За стол усадил, мёду налил. Он пил осторожно, как будто я туда цикуты плеснул.

— Скажи мне, боярин, — начал я, — почём нынче в Пскове Рига ганзейская серебро в долг даёт? Под какой рост?

Он поперхнулся.

— К чему это ты…

— К тому, что ты рижским купцам четыреста рублей должен, — сказал я тем же мирным тоном.

Он молчал.

— Пугать меня вздумал?

— Упаси Бог, — я долил ему мёду. — Я о тебе пекусь. — И добавил: — И о себе. — На что боярин усмехнулся. — Пойдёт Псков под Москву, и долги вечевых людей ганзейским да рижским заимодавцам казна выкупит и переведёт на себя. Под честный рост, вполовину меньше. Ловли твои под московским крылом никакая орденская лодья не тронет, это два. А будешь и дальше за «старину» держаться… пропадёшь. Как пить дать пропадёшь.

Он ушёл от меня в тот вечер мрачный и задумчивый.

В итоге с вечевыми боярами в целом сладилось на том же. Кормления их никто не тронет, а судить станут по общей грамоте.

Итоговый уговор лёг на бумагу так.

Псков целует крест Великому князю Ивану Ивановичу и переходит под руку Москвы. На стол садится московский наместник. Суд — по единой судной грамоте, писанной с псковских же старин, дьяки Ощеры уже корпели над ней. Вече остаётся для дел городских — мостовые, торг, пожарный наряд. Колокол вечевой никто не снимет и не тронет, этот вопрос я согласовал с Марией Борисовной и, с её же разрешения, велел вписать отдельной строкой. Пошлины едины с московскими. А сверх того, Москва ставит на псковские стены десять рысей с порохом и огневым нарядом и, если Орден сунется, псковская беда становится московской войной. Разумеется, как и проблемы Москвы становятся Псковскими.

В итоге 1471 год стал очень знаменательным в истории Московского княжества. Бескровно были присоединены огромные земли с городами селами и, главное, людьми. Что, разумеется, должно было сильно не нравиться нашим соседям.

Но тут очень сильно помогала продолжающаяся война между Османской империей и Венецией. Европа всё сильнее и сильнее втягивалась в войну и не могла отвлекаться на то, что происходит на севере.

Большая орда и Крымское ханство воевали с Великим княжеством Литовским и помогавшими им Ливонскими рыцарями. Албания, Венгрия, Греция, Папский престол, Валахия и Молдавия вели войну с Османской империей.

А в сентябре по всей Москве разнеслись новости о том, как некий барон Гюнтер фон Вальдбранд разгромил армию османов, вторгнувшись в Валахию, при этом освободив из заточения Влада Цепеша.

Глава 7

Влад (третий) Цепеш.

За спиной просыпался лагерь. Пятьдесят три тысячи на чужих языках — баварцы и венгры, ливонцы и мои валахи. Внизу, за рвом, туман сползал с Няжловского болота. А по ту сторону поля разворачивалась армия, которую я знал лучше собственной ладони.

— Видимо, сами Небеса даровали мне второй шанс. И с таким союзником я смогу всё исправить!

* * *

Я (Цепеш) родился в Сигишоаре, в доме валашского воеводы(по одной из версий — 2 ноября 1431 года). Отец состоял в ордене Дракона и с гордостью звался Дракулом. По сути, меня с самой с колыбели звали сыном дракона*.

(От авторов: орден Дракона основал император Сигизмунд в 1408 году для борьбы с османами. По-румынски «дракул» означает и дракона, и чёрта, так что двойной смысл у прозвища был с самого начала.)

Сыном чёрта меня стали звать позже. И для этого мне пришлось постараться.

Мне было одиннадцать, когда отец отдал нас султану Мураду(это отец Мехмеда II Завоевателя). Меня и младшего брата, Раду. Мы стали живым залогом покорности, это была обычная цена престола в наших краях. Плакал ли отец, не помню. Помню пыль на дороге, жару и желание отомстить. И как плакал мой брат Раду, прижимаясь ко мне и видя единственного защитника.

— «Эх, Раду, Раду».

Держали нас сперва в горной крепости Эгригёз, потом перевезли в Эдирне, ко двору. И вот что нужно понимать про османов. К их чести, заложников они не гноят, наоборот, они их учат. Турецкая речь и персидская. Грамота, звёздный счёт, богословие, соколиная охота. А щедрее всего я получил знаний о войне. Шесть лет я смотрел изнутри на машину, которая ломала царства. Как из христианских мальчишек делают янычар, забывающих мать раньше, чем ломается голос. Как сипах кормится с надела и за надел умирает. Как ставится всегда одинаково походный лагерь, по уставу: ставка в середине, пушечный наряд перед ставкой, пороховой обоз при наряде. Как меняется стража в третью ночную стражу и как четверть часа после смены лагерь спит по-настоящему.

Я смотрел и запоминал.

Нас водили смотреть на смотры и стрельбы. Осман любит показывать силу заложникам, чтобы отцы их сидели тихо. Тогда мне казалось это глупый обычай. И я не изменил своего мнения по сей день. Умный заложник на таких смотрах учится, а не пугается. Я видел, как пушкари правят прицел клиньями. Как обоз идёт в середине колонны, а не в хвосте. Как за трусость в бою казнят десятника, а не рядового, и почему после этого десятники не отступают.

Чем-то это напоминало Римскую дисциплину, о которой я слышал от османских учителей.

Невольно я зауважал жителей этой страны. Они учились у лучших и перенимали самое лучшее, оттачивали и внедряли к себе.

Что же до Раду, то он рос красивым и мягким, двор его обласкал, и он прижился, как приживается плющ. Я дерзил. Меня пороли. Я дерзил снова. Наставник жаловался, что валашонок глядит волком. Наблюдательный был человек.

Зимой сорок седьмого пришли вести из дома. Венгры Хуньяди догнали отца на болотах у Бэлтени и зарубили. Старшего брата Мирчу бояре Тырговиште взяли раньше, выжгли ему глаза калёным железом и закопали в землю живым.

Тогда мне было шестнадцать…

Через год султан дал мне сипахов и помог сесть на отцовский стол. Мне удалось усидеть всего два месяца, и меня вышибли. Потом были скитания. Молдова, а после, смешно сказать, двор Хуньяди. Я поклонился человеку, чьи люди убили моего отца, служил ему и ждал. Поклон ничего не стоит, а месть требует холодной головы.

В пятьдесят шестом я вернул престол окончательно. И начал наводить порядок единственным инструментом, в который верю.

Колом.

На пасхальный пир я созвал бояр Тырговиште. Те, что пережили отца, брата и ещё пару воевод сверху.

Они были пережитками прошлого.

За столом я спросил скольких

У старого колодца на горной дороге я велел поставить золотую чашу. Мол, пей, путник, и ставь на место, и чаша простояла шесть лет. Вор в моей земле перевёлся, как переводится волк там, где охотник не ленится. Купцов я не давил, дороги стерёг, судил быстро и одинаково — что боярина, что последнего нищего. Страна вставала с колен.

В пятьдесят девятом я перестал платить дань. Рассказывают, будто я велел прибить османским послам тюрбаны к головам гвоздями за то, что не сняли шапок перед господарем. Врут, но наполовину.

Гвозди были короткие.

А зимой я перешёл замёрзший Дунай и выжег османский берег от Оршовы до моря. Джурджу, Никополь, Силистра. Везде, где стояли их гарнизоны, остались головешки. В письме венгерскому королю я назвал число погибших османцев — двадцать три тысячи восемьсот восемьдесят четыре головы, не считая сгоревших в домах*. Меня потом долго попрекали этим числом. На мой взгляд напрасно.

(От авторов: цифра подлинная — из письма Влада III, Матьяшу Корвину от 11 февраля 1462 года. Влад был аккуратен в отчётности.)

Летом шестьдесят второго Мехмед пришёл разбираться сам. Сто двадцать тысяч.

Я встретил его так, как учили в Эдирне. Землю перед ним я выжег на десятки вёрст. В колодцы легла палая скотина. Скот и людей я угнал в горы. Его разведку мои гайдуки резали по оврагам день за днём, пока армия не ослепла и не пошла на ощупь. Огромное войско ползло через пустую страну и худело на ходу.

А в ночь на семнадцатое июня я взял семь тысяч всадников и вошёл в его лагерь.

Мы шли тихо, и началась резня в спящем лагере. Я искал султанский шатёр. В темноте шатры визирей стоят как султанские, и я ошибся на два шатра. В итоге Мехмед остался жив, о чём я жалею каждое утро девять лет подряд. До рассвета мы резали и жгли, потом ушли по своим следам, оставив за собой реки крови.

А под Тырговиште я поставил ему «лес».

Двадцать тысяч кольев вдоль дороги с насаженными на них телами… пленные османы вперемешку с моими изменниками, чтобы султан видел.

Это была победа, и человек, взявший Константинополь, постоял перед моим «лесом»… и повернул армию.

Войной он меня не взял. Взял иначе. Уходя, он оставил в Валахии Раду… моего брата.

И бояре потекли к нему сами, без единого выстрела, двор за двором. С Раду можно договориться. Со мной можно было только служить, а служба у меня стоила дорого и оплачивалась страхом.

Я тогда усвоил урок, за который не жаль девяти лет. Страх держит страну, пока ты побеждаешь. К осени при мне осталась горстка верных людей и я отправился в дорогу на север, чтобы просить помощи у венгерского короля.

Лучше бы я пошёл на юг, к султану.

* * *

Матьяш Корвин, сын Яноша Хуньяди. Избрали его королём в пятнадцать лет, и мальчик оказался не промах. Он был умён, начитан, изучал римские трактаты, а деньги считал лучше любого ростовщика.

Рим собрал ему золото на крестовый поход. Десятки тысяч дукатов, наследство покойного папы Пия, который до последнего вздоха мечтал поднять Европу на Мехмеда. Матьяш золото взял. Войско собрал, довёл до Брашова… и никуда не пошёл. Дукаты растворились в короне и наёмниках.

Оставалась какая-то мелочь, а именно объяснить Риму, куда делся крестовый поход. Для этого нужен виноватый.

— «Сучий потрах!» — сжал я кулаки.

Как вы поняли, виноватым назначили меня.

Явилось «моё» письмо султану, в котором я, дескать, каюсь и прошусь под руку Мехмеда, как и предлагаю ему помощь против Венгрии. Подделка была топорной. Человек эдирнской школы писал бы такое письмо втрое хитрее. Но качество бумаги никого не заботило.

В ноябре меня взяли без суда по дороге в Буду.

Девять лет, я провёл в тюрьме в Вишеграде.*

(От авторов: в реальной истории он пробыл в заключении до 1475 года, после чего снова начал участвовать в походах на османов.)

Про меня рассказывали, будто я ловлю мышей и сажаю их на щепки, выстраивая крошечные ряды кольев. Это было правдой…

Руки должны помнить ремесло, и каждое утро я чертил углём на полу османский лагерь. Планировал как разбить Мехмеда в прямом столкновении, какие для этого силы понадобятся. Стирал и чертил заново.

Первый год я ждал суда. Второй, обмена. С третьего года я перестал ждать.

Предательство. Оно не снедало меня, а наоборот закалило. И каждый день старался хоть как-то следить за чистотой.

Я девять лет резал османов и заслонял собой, в том числе, Венгрию. И эта Венгрия заперла меня в яму за золото, которое сама украла. Мехмед хотя бы воевал со мной честно, армией против армии. Своих «братьев во Христе» я выучился ненавидеть глубже врагов.

* * *

В начале 1471 года открылась дверь.

И в проходе показался высокий с холодными светлыми глазами. Стоял против света и разглядывал меня.

— Меня зовут барон Гюнтер фон Вальдбранд, слуга баварского герцога Альбрехта. — Он сделал паузу. — Я пришёл вернуть вам вашу войну.

За девять лет заключения ко мне приходили посланцы дважды, и оба раза предлагали покаяться, признать письмо своим в обмен на монастырь помягче. Я оба раза посланцы уходили ни с чем.

— Мехмед снова идёт на Валахию? — спросил я.

— Пойдёт к лету, — ответил он. — И я хочу, чтобы его там ждали вы.

— Тогда откройте дверь пошире, — сказал я, поднимаясь с каменного пола.

Позже я узнал, как меня вызволили из заточения. Оказывается, барон разыскал писаря, того, что девять лет назад изготовил «моё» письмо султану, и теперь этот писарь сытно кормился на баварском дворе. Матьяша начали шантажировать.

Либо Рим слушает писаря вместе с историей про украденные дукаты покойного Пия, либо Вишеград открывается и мне возвращают доброе имя, а Венгрия ставит латников к общему войску. Говорят, король спросил, что барон хочет за молчание. И барон ответил, что молчание не продаётся, продаётся забывчивость.

Гюнтер понимал, что я не прощу предательства. Но всему своё время…

Лекари барона взялись за меня. Свет прибавляли по

К марту я уже держался в седле. К маю рубился с двумя разом, и по лицам лекарей видел их мысль. Они думали, что меня подменили. Эх, видели бы они меня десять лет назад…

* * *

Весной пришли вести, что Мехмед выступил. И мы с бароном сели над картами. К слову, герцога Альбрехта не звали. Барон Гюнтер вообще, как мне показалось, не оглядывался на чины и саны. Но к моими советам он прислушивался.

— Мехмед пойдёт от Дуная на Тырговиште, — сказал я в первый же вечер. — Той же дорогой, что девять лет назад.

— Откуда уверенность? — спросил барон.

— Он не бросает начатого. Тем более, что он выигрывает в войне с Венецией. И чтобы принудить нас к миру…

— Нас? — переспросил меня Гюнтер.

— Папский престол, — поправился я. — Мехмеду нужна громкая победа, чтобы закончить войну. Албания фактически его, и ему надо там закрепиться.

— Я согласен с Вами, дорогой Влад, — ответил Гюнтер. — Покажите, как Вы видите нашу компанию по встрече османского войска?

— Как я уже сказал, дорога нам известна. А значит, поле тоже выбираем мы. — Немного подумав, глядя на карту, я ткнул пальцем. Я назвал Кэлугэрень*, и барон, посмотрев на карту, кивнул.

(От авторов: была такая битва, но намного позже. Битва при Кэлугэрени произошла 23 августа (13 августа по старому стилю) 1595 года. В сражении сошлись войска княжества Валахия под командованием господаря Михая Храброго и османская армия во главе с великим визирем Коджа Синан-пашой.)

Речка Няжлов расползается там болотом на добрую версту. Слева топь, справа дубрава на холмах, посередине гать и клочок твёрдого поля в полверсты шириной. Двадцать тысяч там не развернутся. Сто двадцать, тем более. Превосходство в численности на таком поле использовать не получится.

Дальше я выкладывал пункт за пунктом, а немец слушал не перебивая. Разумеется, я использовал опыт прошлых войн. Поэтому предложил использовать коридор от Дуная и выжечь всё в глубину на сорок вёрст, как и не забыл про колодцы, в которые следовало бросить мёртвую скотину.

А потом я начертил ему лагерь. Тот, что девять лет чертил углём на тюремном полу. Рассказал всё, что знал и придумал.

Барон выслушал и добавил своё. Ров с валом от болота до дубравы. За валом — возовое кольцо на немецкий лад. Пушки на два плоских холма. Чеснок ковали всю весну телегами и засеяли оба пологих подхода ночью, под траву. В дубраве встал засадный полк, а именно мои валахи и баварские латники.

Пушки пришли от венецианцев. Восемь чугунных стволов дальнего боя, «рыси», и бронзовые тюфяки в придачу.

Однажды вечером я заметил, как барон долго стоит у этих стволов. Тогда он гладил чугун ладонью, увидев меня заговорил, и я запомнил ту речь слово в слово.

— Я скупил мастеров от Нюрнберга до Льежа, — сказал он. — Ставил печи, какие они рисовали, жёг уголь, какой они просили. Мой чугун рвёт, а эти стволы держат тройной заряд и не устают. — Он помолчал. — Полулюди не льют такого железа. Схизматики с востока продали души, и сатана сам держит их литейные формы.

Я промолчал. Про сатану мне рассказывают всю жизнь. Ведь я как-никак сын дракона. Но мой опыт мне говорил об обратном, там, где кричат о нечистом, там обычно хорошее ремесло и злая зависть. Но глаза барона я запомнил. О московитах он говорил, как я говорю о Мехмеде. Так ненавидят личное. Откуда у баварского шведа личный счёт к далёким схизматикам, я пока не понял.

* * *

И вот настал тот день. Утро, туман, сто двадцать тысяч османов разворачиваются за рекой Няжловой, и я стою на валу, закончив счёт бунчукам.

Ко мне на вал поднялся герцог Альбрехт со свитой, посмотреть на османов с высокого места. Смотрел он долго. И я его понимал. Когда видишь такую армию впервые, кажется, что на тебя движется сама земля.

Начали по старому обычаю… с поединка чести.

От османов выехал Али-бей из рода Михалоглу. Род я знал, акынджийские беи, старая граница, четыре поколения войны. От нас — комтур Готхард фон Тизенгаузен, ливонец, гора в миланской стали.

Немцы ставили на своего, предчувствуя победу.

Сошлись на копьях. Тизенгаузен ударил, и копьё разлетелось в щепу, но Али-бей свесился с седла, и острие прошло над плечом. Второй съезд не задался обоим. Дальше в ход пошли сабля против меча. Ливонец бил мощными выпадами. Только попадать было не по кому. Осман кружил, уходил, он двигался заметно легче своего тяжёлого противника.

На очередном замахе Али-бей нырнул под руку и всадил клинок в прорезь забрала.

Сто двадцать тысяч глоток радостно взревели, тогда как наши помрачнели. Барон нахмурился.

— Достойный арий погиб, — еле слышно произнёс он, но я это услышал.

Вскоре заговорили пушки.

С османской стороны били большие бомбарды и чугунные «рыси». С нашей стороны отвечали такие же стволы, пришедшие через Венецию. Вот только таких орудий у Мехмеда было больше.

И это могло стать проблемой.

Тем временем Мехмед бросил конницу. Акынджи (лёгкая конница) хлынули на пологие подходы, и чеснок под травой сделал то, что нужно, — кони ломали ноги, валились, задние налетали на передних, а с вала в эту кашу размеренно били лучники и арбалетчики. Полверсты твёрдой земли стали конской бойней за четверть часа.

Сипахов выманивала моя сотня. Покрутилась перед строем, огрызнулась стрелами, побежала, и гордость османской конницы рванула следом. Прямо на вторую, нетронутую полосу чеснока, и прям под картечь с холмов.

К вечеру на подходах лежало тысяч восемь. Румелийская пехота, дошедшая до рва в сумерках, откатилась от тюфячного огня в упор.

Первая ночь была за бароном Гюнтером.

Я просился идти сам, но барон отказал, объяснив мне, что живая легенда нужна войску живой. Спорить я не стал. Он был прав, хотя мне самому хотелось ощутить вкус сражения, вкус крови.

Барон взял четыре сотни. Ядром шла его железная сотня. Люди, отобранные по крови и породе, если верить книжке, которую возят за ним писари. Проводниками были мои валахи, знавшие топь.

Вышли с той стороны, откуда лагерь не ждёт никого. Как раз было время третьей стражи и вот-вот должна была произойти смена караулов.

Я ждал на валу.

Рвануло так, что зарево было видно с дунайских переправ. Сотни бочек пороха

Барон вернулся к утру, потеряв половину людей в топи и у коновязей. Но убыток, который он принёс султану, перекрывал все потери. Фактически, он оставил стодвадцатитысячную армию без пороха.

С рассвета янычары пошли на гать. Молча. Кто не видел молчащей пехоты, тому не объяснишь. Орущий враг подбадривает сам себя, молчащий в этом не нуждается.

Мясорубка стояла до полудня. Вал переходил из рук в руки трижды. Ливонцы легли у рва едва не половиной отряда, умирать эти железные монахи умеют, отдаю должное. Строй прогибался, трещал… и держался.

А потом выяснилось, что прятать полки умею не я один. Нас с Мехмедом учила одна школа.

Анатолийские сипахи, скрытно отведённые ещё ночью, нашли брод за болотом и обрушились на левое крыло, на венгров. Крыло затрещало и поползло. Хоругви пятились, ломая строй соседям, кто-то уже разворачивал коня к обозу. Ещё час такого и поле пришлось бы уступить.

Вот тогда-то и пробил мой час и из дубравы вышли мы.

Засадный полк ударил сипахам во фланг, в самый разгон. Я шёл в первой сшибке. Рубка была злой и пощады не получали даже раненные и сдавшиеся.

К закату сипахов сбросили обратно в болото. К ночи бой рассыпался сам, от чистого измождения: люди засыпали поперёк вала, в доспехах, вповалку с ранеными.

Вторая ночь прошла в заревах. Мехмед готовил ночной штурм… и отменил его. В итоге стороны договорились забрать убитых и оказать помощь немногочисленным раненым с обеих сторон.

Я бы этого не сделал, но Гюнтер, он видел картину иначе.

На рассвете третьего дня султан подсчитал количество убитых и раненых. А по нашим подсчётам их было около тридцати тысяч убитыми, ранеными и разбежавшимися. Цвет сипахской конницы остался на чесночных полях вместе с конями. Янычарские орты поредели на треть. Порох уничтожен. По лагерю пополз кровавый понос — верный спутник палой скотины в колодцах. И сорок выжженных вёрст до Дуная, на которых армию не прокормить и дня.

Мехмед Завоеватель развернул армию. Второй раз в жизни и оба раза от меня.

Я ждал этого девять лет и, дождавшись, не почувствовал почти ничего. За время общения с Гюнтером, который охотно делился со мной своим опытом и видением жизни, я вынес одну истину — слабых съедают. И девять лет назад я оказался слаб, раз дал себя заключить в тюрьму.

Я не желал повторения этого. Но при этом понимал, что моих сил слишком мало. Мало, чтобы занять Венгерский престол!

Оставалось ждать, какие шаги предпримет Гюнтер. Ведь он ясно дал понять, что у него на меня большие планы.

* * *

Вечером барон поднялся на вал. Внизу, в свете костров, стояло то, что осталось от сорока трёх тысяч. Остальные одиннадцать тысяч были убиты или ранены.

— Посмотрите друг на друга! — сказал он. — Бавария и Ливония, Венгрия и Валахия. Месяц назад вы были друг другу чужими. Два дня вы стояли плечом к плечу против стодвадцатитысячной орды неверных. Слабые народы побеждают числом. Избранные — побеждают породой. Здесь собралась лучшая кровь Европы, и здесь же стало видно, чего она стоит. Господь не мечет победы жребием. Он вручает их достойнейшим, тем, в ком кровь чиста и воля тверда. Вы живое доказательство моих слов!

Строй взревел.

Я слушал и смотрел на лица. Люди, двое суток простоявшие по колено в крови, услышали, что они избранные, что мёртвые их легли недаром, а сами они соль земли. После такой мясорубки человек проглотит любую проповедь, лишь бы она объясняла, ради чего всё было.

Я получил хорошее образование, и не был так наивен, как собравшиеся.

— И последнее, — Гюнтер дождался тишины. — Пушки, что два дня били по вашим рядам, пришли из Московии. Схизматики отлили их и продали султану за золото. Каждый второй крест над этим полем поставлен их стараниями. Этой войны могло вовсе не быть… её оплатили с востока. ЗАПОМНИТЕ, КТО ЕЁ ОПЛАТИЛ. ПРИДЁТ ДЕНЬ, И МЫ ПРЕДЪЯВИМ СЧЁТ.

Строй взревел снова.

Глава 8

Через три недели после того, как я получил от Глава вести о битве при Кэлугэрень, в Москву пришло османское посольство.

Во главе посольства был мой старый знакомый — Сулейман-бек.

Официальную часть отстояли в тронной палате. Иван сидел на престоле. Мария Борисовна по правую руку, в тёмном платье с жемчугом. Я со своим местом главы Думы стоял чуть ниже.

Толмач четверть часа читал титулы Мехмеда, конечно, я утрирую, но их было и впрямь много. Повелитель двух морей и двух материков, тень Всевышнего на земле, и дальше по списку ещё на страницу. Я слушал вполуха и думал, что у канцелярии падишаха с самомнением всё в полном порядке. Впрочем, после Константинополя они имели на это право.

Дары были богатые. Шелка, ковры, серебряная посуда и жеребец текинской породы.

— «ХОЧУ!» –моя первая мысль, когда я увидел его на улице. Вот только взглянув на Ивана я понял, что этого коня мне не видать. Покачав головой я подумал, что хотя бы жеребёнка от этого коня должен получить…

Тем временем Иван отвечал заученными словами и в нужных местах делал паузы, чтобы толмач успевал.

Потом Мария Борисовна поднялась, сослалась на державные заботы и удалилась вместе с сыном. Так было уговорено ещё вчера, на вечернем совете. Почёт, титулы и милостивые улыбки — это к престолу. Торг, цифры и грязная работа… это ко мне.

С Сулейман-беком мы перебрались в посольские палаты. Знакомые стены, знакомый шербет из розы с лимоном. За прошлые приезды бек в Москве обжился, держал своего повара и, если верить людям Глава, прикормил половину нашего торга.

— Рад видеть тебя в добром здравии, Дмитрий-бей, — начал он, когда слуги разлили шербет и исчезли. — Дорога была долгой, но мысль о встрече с тобой её сокращала.

— И я рад, что дорога была милостива к тебе, почтенный Сулейман-бек. Как здоровье великого падишаха?

— Хвала Аллаху, повелитель здоров и твёрд духом, — бек огладил бороду. — А как здоровье Великого князя? Как здоровье его мудрейшей матери?

— Господь милостив к ним обоим.

Разминка заняла с четверть часа. Мы обсудили погоду, дороги, цены на кафский шёлк и здоровье общих знакомых до третьего колена. Пропускать этот ритуал на востоке

Потом перешли к делу, и бек выложил заказ.

Я мысленно присвистнул. Тридцать стволов, четыреста бочек пороха, ядра и картечь сколько дадим. Почти два года назад они брали пять орудий и торговались за каждую бочку, а сейчас…

— Большой заказ, почтенный, — сказал я. — Смотрю, рыси пришлись падишаху по душе.

— Повелитель ценит хорошее железо, — дипломатично ответил бек.

Торговались мы долго и со вкусом. бек давил на старую дружбу и на то, что берёт много. Я давил на войну, дорогой уголь и на то, что желающих купить — очередь от Кремля до Оки. Оба знали, что итог определён заранее, но торг доставлял беку удовольствие… да и мне, чего греха таить. Договорились о сумме в шестьсот рублей за ствол, порох — по прежнему уговору. Половина серебром и золотом вперёд, остальное по отгрузке, весной груз пойдёт на юг, до Кафы доведём под своей охраной, дальше забота падишаха.

Восемнадцать тысяч рублей одной грамотой.

— «Ощера, когда увидит роспись, помолодеет лет на десять», — подумав улыбнулся я.

Когда дьяк унёс черновики, я отставил пиалу.

— А теперь, почтенный, расскажи мне про Кэлугэрень. До Москвы вести доходят кружным путём и по дороге обрастают такими небылицами, что хоть сказителей нанимай. Тебе наверняка известно, как всё было на самом деле.

Бек помолчал. Я видел, как он взвешивает слова. Посол, рассказывающий чужому вельможе о неудаче своего повелителя, ходит по тонкому льду, и мы оба это понимали.

— Было тяжело, Дмитрий-бей, врать не стану, — наконец сказал он. — Гяуры выбрали поле сами и выбрали с умом, и воинам падишаха было негде развернуться. Сто двадцать тысяч упёрлись в поле, где встанет от силы двадцать. — Он сделал паузу и с гордостью продолжил. — Начали с поединка, и уважаемый Али-бей вскрыл противника на третьем съезде: нырнул под меч и достал клинком в прорезь забрала.

Рассказывал он с удовольствием, будто сам сидел в том седле. Я кивал. Про акынджи я знал достаточно, чтобы верить: лёгкая конница у османов была лучшей в этой части света.

— А дальше?

— А дальше поле сделало своё дело. Подходы оказались засеяны железным шипом. Под травой, в две полосы. Кони ломали ноги сотнями, задние напирали на передних, и всё это под картечью с холмов… — бек покачал головой. — Ночью случилась измена стражи. Иначе я объяснить не могу. Четыре сотни гяуров прошли через болото, что считалось непроходимым, и подожгли пороховой обоз. Весь, до последней бочки. Зарево видели с дунайских переправ.

— И тем не менее наутро вы пошли на штурм.

— Янычары трижды брали вал, — сказал бек. — Трижды, Дмитрий-бей. И если бы к вечеру из дубравы не ударил засадный полк… — он развёл руками. — На всё воля Аллаха.

— Кто командовал засадным полком? — спросил я, хотя ответ знал.

— Цепеш, — бек произнёс имя так, словно выплюнул косточку. — Казыклы. Тот, что девять лет гнил в венгерской яме. Немецкий барон вытащил его оттуда и поставил под знамёна.

Я слушал и отмечал про себя, что бек приукрашивает острые углы. Го всё сходилось к одному: османское войско потерпело поражение, но не разгром.

— Знаешь, бек, а ведь я с тобой согласен, — сказал я, и он вскинул на меня глаза. — Разбитой называют армию, которая бежит, бросив пушки и обоз. Мехмед увёл девяносто тысяч. Полководец, умеющий вовремя развернуться, опаснее полководца, который умеет только идти вперёд. Так что поражением я бы это не назвал. Неудачный поход, да. Разгром… нет.

Бек наклонил голову, и по глазам было видно, что эти слова уйдут дословно в Стамбул.

А сам я тем временем думал о другом.

По уговору двухлетней давности порох и орудия мы продавали обеим сторонам поровну. Венеции и османам, чтобы никто не получил перевеса. Только вот восемь моих рысей стояли под Кэлугэренью у барона Гюнтера.

Венеция нарушила уговор первой — передала моё оружие третьей стороне. А раз так, я был в своём праве. Османы будут получать больше. Насколько… решу по обстановке, но перекос заложу уже в эту поставку. Венецианцам скажем правду, только не всю, мол печи не поспевают, война на востоке, уголь дорог. Пусть жалуются дожу. А когда дож пришлёт людей с вопросами, я выложу перед ними рижские грамотки и спрошу, как мои стволы оказались у Гюнтера… посмотрим, что они запоют. И обида здесь дело десятое. Чем дольше Европа жжёт сама себя на юге, тем меньше у неё остаётся рук, серебра и пушечных мастеров для севера.

— Скажи, почтенный, — произнёс я, когда пауза дозрела, — а что при дворе падишаха говорят о бароне Гюнтере фон Вальдбранде?

Лицо бека закаменело.

— Недобрые вещи, Дмитрий-бей. Ночной поджог обоза это его рук дело. Люди, что ходили с ним через болото, зовут себя железной сотней, и пленных они не берут. Повелитель… — бек выбирал слово аккуратно, — повелитель был весьма разгневан.

— Понимаю его, — кивнул я и положил обе ладони на стол. — Тогда слушай. У падишаха руки длинные, много длиннее моих. В Баварии, в Венгрии, в орденских землях, везде найдутся люди, которые слышат его голос. Если эти руки дотянутся до барона… нож, яд, падение с лошади, несчастный случай на охоте… мне без разницы! — серьёзно посмотрел я на бека. — В общем, я подарю падишаху десять рысей. Бесплатно. С ядрами и огневым припасом. Разумеется, по исполнению.

На лице Сулейман-бека появилось удивление.

— Десять орудий… это шесть тысяч рублей серебром, Дмитрий-бей. Чем один гяур сумел настолько разозлить тебя?

Вместо ответа я поднялся, открыл ларец у стены и достал книгу. Толстый список в простом кожаном переплёте. Люди Глава сняли его с орденского оригинала в Риге, заплатив переписчику за три ночи работы больше, чем тот видел за год.

— Почитай, что пишет этот барон, — сказал я, кладя книгу перед беком, — и какие мысли он продвигает в Европе. Про чистую кровь и кровь грязную. Про народы-господа и народы-скот, которым дозволено жить, пока они полезны господам. Про право сильного, что выше любого закона. И про то, что слабых должно вырезать, как сорную

Я вернулся на место и добавил уже спокойнее:

— Это страшный человек. И его надо заткнуть, пока его книгу переписывают десятки, а не тысячи. У меня до него руки коротки. — Я усмехнулся. — Пока коротки, но я надеюсь у падишаха длиннее.

Я знал, о чём говорил, хоть и не мог рассказать беку всего. В моём прошлом мире такую книгу уже писали. Я помнил, чем закончилось её чтение… и сколько миллионов легло в землю, прежде чем её дочитали.

Бек взвесил книгу на ладони. Открыл, пробежал глазами страницу-другую, написанную по-немецки. Чем немало меня удивил. Я знал немного английский и латынь. А бек говорил по-русски и, как оказалось, знает немецкий.

— Я изучу это на досуге, Дмитрий-бей, — произнёс он. — И передам твои слова тем, кому положено их услышать.

Больше к барону мы не возвращались. Напоследок я спросил о своих людях на стамбульских верфях.

— Ими довольны, — ответил бек, и голос его потеплел. — Старательны, в драки не лезут, к делу цепки. Лучших уже допустили к закладке галер. А про вашего Льва мастера говорят, что у него глаз корабела.

— Ещё бы, — хмыкнул я. — Этот глаз белке в глаз бил с седла на полном скаку.

— Тогда я спокоен за галеры падишаха, — улыбнулся бек.

Мы оба сделали вид, что не подумали об одном и том же. Учились мои люди у осман. А строить, дай Бог, будут против них.

Расстались мы довольные друг другом. Провожая посла до крыльца, я поймал себя на мысли, что из всех дипломатов, виденных мною за две жизни, этот нравился мне больше прочих. Что, разумеется, ничуть не помешает ему однажды стать моим врагом.

Но это будет потом.

* * *

Домой я вернулся затемно и первым делом велел найти Глава.

Пока его искали, я мерил шагами кабинет и гонял по кругу мысль, которая не давала мне покоя с сентября.

Васса прибрал к рукам Цепеша. По сути, живую легенду. Полководца, у которого огромный опыт войны с османами. И наверняка Цепеш будет верен Нильсу за то, что тот вытащил его из венгерской ямы, откормил и дал возможность отомстить.

Получалось, что Васса собирал людей. Штучных, редких, которых не купишь на торгу и не выкуешь в кузне.

А у меня тоже был список штучных людей. И первым в нём стояло имя, которое знало большинство людей на планете в моей прошлой жизни.

Глав вошёл без стука.

— Звал, Дмитрий?

— Звал. Садись.

Он сел, сложил руки на столе и приготовился слушать.

— Скоро поедешь в Европу.

Бровь над уцелевшим глазом чуть приподнялась.

— Когда?

— Как соберёшься. Тянуть не надо, но и пороть горячку тоже. Сначала пойдёшь до Великого Новгорода. Там сядешь с купцами, ганзейские караваны ходят исправно, и отправишься во Флоренцию.

— Зачем?

— Ты должен будешь пригласить ко мне на службу одного человека. Зовут его Леонардо. Леонардо да Винчи. Живёт во Флоренции, ходит в подмастерьях у мастера по имени Верроккьо… во всяком случае, должен ходить, если я ничего не путаю. Предлагай ему любые деньги и любые возможности. Мастерскую, людей, серебро, охранные грамоты. В общем всё, что попросит.

— Кто это такой?

— Учёный, художник, умнейший человек.

Глав помолчал. Потом поднял на меня единственный глаз и посмотрел очень серьёзно.

— Ты хочешь сказать, что он умнее тебя?

Я мысленно чертыхнулся. Похвала была приятна, врать не стану. Только вот, если разобраться, относилась она не ко мне. Я-то пользуюсь чужими знаниями. А этот девятнадцатилетний парень из Флоренции свои учебники пишет сам. Без подсказок из будущего.

— Да, — ответил я, — он умнее меня.

Глав медленно кивнул.

— Пойдёшь купцом, — продолжил я. — Меха, воск, что-нибудь ещё для отвода глаз. Серебра много не бери, возьмёшь сопроводительные письма… я всё подготовлю. Присмотрись к нему, прежде чем подходить. С кем водится, чем дышит, в чём нуждается. И запомни главное. — Я сделал паузу, и серьёзно посмотрел на Глава. — Позже я дам тебе несколько пергаментов. Покажешь их ему. Но только покажешь, из рук не выпускай. К посторонним они попасть не должны ни при каком раскладе. Если запахнет жареным — сожжёшь. Понял?

— Понял, — сказал Глав и поднялся. — Что-то ещё?

— Да. Если рядом с ним закрутятся немцы, особенно люди барона Вальдбранда, не геройствуй. Уходи и шли весть.

Глав кивнул и вышел.

Путь ему предстоял неблизкий. Новгород, оттуда морем до Любека, дальше на юг через немецкие земли и Альпы. Полгода в одну сторону, если повезёт с морем и перевалами. Ответ я увижу не раньше, чем через год. Крайне долго, но быстрее в 15 веке не получится.

Когда дверь закрылась, я запер кабинет изнутри, придвинул свечи и достал чистые пергаменты.

Первым я нарисовал сердце. Разрез: четыре камеры, дуга аорты, лёгочные сосуды, клапаны. Провел стрелки, рядом с которыми дописал, что где находится и куда бежит кровь. Пусть флорентиец поломает голову, откуда у московского боярина знания, до которых его Европе ползти ещё полтора века.

Вторым пошёл скелет. Этот вышел хуже. С пропорциями я намучился, но тому, кто понимает, рисунок говорил главное, есть человек, знающий, как мы устроены изнутри.

Третьим я начертил купол для хождения под водой. Колокол, запертый в нём воздух, груза по краю, человечек внутри. Начертил и засомневался. Сколько ему сейчас, девятнадцать? Вряд ли парень в такие годы уже думал о погружениях. Ладно, оставим. Тем сильнее зацепит. Я вообще рассчитывал на его любопытство больше, чем на серебро. Таких людей деньгами не берут. Их берут задачей, которую до них никто не решал.

А четвёртым, уже улыбаясь, я набросал параплан. Крыло, стропы, подвеска, человечек в ней. Схема была грубой, но суть читалась без слов, это летает. И если что-то способно выдернуть гения из тёплой Флоренции в московские снега, то вот эта штука.

(От авторов: Леонардо да Винчи в 1471 году было девятнадцать лет, и он действительно работал подмастерьем в мастерской Андреа дель Верроккьо во Флоренции.)

Я сложил листы, убрал их в стол и запер на ключ.

Приманка была готова, теперь оставалось надеяться на Глава. На то, что он сможет найти подход к Леонардо.

Вечером вернулся Доброслав с чертежами под мышкой. С порога, даже не сев, доложил, что через две недели пять домов будут готовы к заселению. С печами, с полами. Хоть завтра вешай иконы и заводи семьи.

— Хорошая новость, — сказал я и налил ему взвара. — Ты давно на Строгановке появлялся?

Он задумался, шевеля губами. Считал.

— Так это… три. А нет, четыре дня назад. А что?

— Завтра съезди, всё посмотри внимательно и реши, кого вместо себя поставишь. Потом мне скажешь.

Доброслав отставил кружку. Помолчал.

— Так получается… со Строгановкой всё? Больше она не наша?

— Доброслав, — улыбнулся я, — она изначально не была нашей. Она принадлежала и принадлежит Великому князю. Мы с тобой, по сути, как те строительные артели. Нас наняли наладить работу на мастерских, правда, при этом даровали долю за труды. Доля добрая, спору нет. Но земля не наша и печи не наши.

— Это-то я понимаю, Дмитрий, — медленно проговорил он. — А не получится так, что этой доли нас возьмут и лишат?

Вопрос был правильный. Я и сам задавал его себе.

— Не должны, — подумав, ответил я. — Пушки льются, люди работают, казна свою большую долю получает исправно. Проблем быть не должно. Но даже если что-то изменится, мы с тобой обязаны сделать так, чтобы потеря нашей доли прошла для нас незаметно.

Доброслав кивнул. Понял он больше, чем было сказано.

— По новому месту тогда так, — перешёл он к главному. — Печи я уже поставил, обжёг. Водяные колёса и приток воздуха тоже готовы. Тигельных печей пять штук, и две домны. Одно плохо… дороги хорошей нет.

— Дорога будет, — тут же сказал я. — В следующем году подкопим средств и начнём строить.

— Будет здорово, — вздохнул он и добавил. — Жаль, что в этом не получилось.

— Слишком много средств ушло на каменные стены, — ответил я. — И один Бог знает, сколько ещё понадобится. Но ты сам понимаешь, стены берегут от врагов лучше, чем ровная дорога.

Доброслав понимающе кивнул и полез разворачивать чертежи. А я слушал его вполуха и думал о месте, которое мы выбирали прошлой зимой без малого месяц.

День пути от Москвы на восход, в стороне от наезженной владимирской дороги. Речка там быстрая, с каменистым уступом, вода падала с него почти на сажень и падала круглый год. Питание родниковое, зимой не пересыхает и до дна не промерзает. На такой уступ верхнебойные колёса просятся сами.

Дальше по берегу я отвёл место под лесопилку. Брёвна с верховьев можно сплавлять прямо к пилам, а доска в Москве нынче уходит влёт. Город-то строится. Ниже по течению речка уходила к Клязьме, а Клязьма — это водный путь. Летом баржи с рудой и углём, зимой санный ход по льду. По берегам стоял сосновый бор, строевой лес прямо на месте. По оврагам лежала глина, из которой выходил кирпич.

Опыт стройки у меня уже был налажен. Сначала Курмыш — там я учился на собственных шишках и не раз приходилось переделывать, перестраивать. Потом Строгановка — там я учился с размахом и, что особенно приятно, на казённые деньги. Теперь всё самое лучшее я перенял для себя.

Жильё ставили каменным низом и деревянным. От кухонных печей по стенам шли трубы с горячей водой. То же отопление, что я делал в Кремле для Марии Борисовны, только проще и дешевле. Нужники тёплые, в доме, с отводом в обожжённые гончарные трубы. Трубы собирались в общий сток, сток уходил в выгреб за жильём, а из выгребов вода сочилась в пруды-отстойники через песок. Канализацию клали европейские архитекторы со своими артелями, из тех, что перестраивали Москву. Брали они дорого, зато после них ничего не текло и не воняло. Вокруг подворий мостили дорогу: снизу песчаная подушка с щебнем, сверху тёсаный камень. Вечной русской грязи по колено там не будет.

А вот к печам — к домнам и тигельным, что стояли в версте от жилья, –европейцев не подпускали. Даже посмотреть. Там работали свои, курмышские каменщики под приглядом Доброслава, а на подходах стояли караулы. Секрет тигельной стали кормил нас слишком сытно, чтобы рисковать им ради скорости стройки.

С той стороны, куда могла развернуться роза ветров, мы высаживали деревья. Ели с комом земли, каждая в два человеческих роста, полосой в четыре ряда. Я помнил из прошлой жизни, что такое жить под заводской трубой. Помнил города, где снег к февралю становился серым.

Дым от домен должен уходить поверху и в сторону. Вода из цехов — отстаиваться в прудах и стекать в реку уже чистой, потому что из этой реки мы сами же и пьём. Объяснять это здесь было некому. Слова «экология» ещё не существовало, и ближайшие лет четыреста оно никому не понадобится.

Своя земля, купленная на род Строгановых. Свои печи, поставленные на свои деньги. Свои люди и никакой доли казне, налоги не считаются. Если Строгановку однажды отберут, а этого я исключать не могу, то мой род не пропадёт.

Поговорив с Доброславом ещё с полчаса, я позвал его в баню. Была суббота, грех не попариться. Он отказался, торопился домой, к Настасье. Уговаривать я не стал. Семья — дело святое…

В баню я отправился один.

Париться одному скучно… зато думается хорошо. Я лежал на полке, поддавал на каменку и перебирал в голове дела.

В предбаннике хлопнула дверь.

— Кто там? — крикнул я.

Тишина.

Инстинкты у меня за две жизни отросли параноидальные, и я привык им доверять. Взяв ковш с кипятком, я толкнул дверь плечом и шагнул в предбанник, готовый в любое мгновение плеснуть воду.

На лавке у оконца сидела Олена.

— Олена, какого чёрта ты здесь делаешь? — я опустил ковш и пошёл к лавке за полотенцем.

И только на полпути сообразил, что вышел в чём мать родила. Олена смотрела на меня во все глаза и взгляда не отводила. Щёки у неё горели так, что каменку можно было не топить.

— Я пришла поговорить, — ответила она, когда я наконец обмотался полотенцем.

— И лучше времени ты, конечно, не выбрала, — проворчал я и покачал головой. — Был бы жив твой отец, он бы тебя выпорол. И я бы слова против не сказал. Ты хотя бы понимаешь, что тебя могли видеть? Что завтра скажут слуги?

— Мне плевать, —

Глава 9

— Олена, — я отступил на шаг и серьёзно посмотрев на неё сказал. — Сейчас ты развернёшься, выйдешь за дверь, и мы оба сделаем вид, что этого разговора не было.

Я быстро сообразил, что мой шаг у неё был просчитан заранее.

Олена потянула поясок, и халат соскользнул к её ногам. Под ним не было ничего.

В предбаннике горела одна лучина и переливы света играли на её теле.

Я тяжело вздохнул…

Я ведь помнил её девчонкой с прядями, обгоревшими у отцовского горна. А сейчас передо мной стояла женщина. Высокая грудь с тёмными от прилившей крови сосками. Плечи у дочери кузнеца были крепкие, всё-таки породу никуда не денешь. Но ниже угадывалась талия, которую я мог бы обхватить ладонями, и от неё расходились округлые бёдра. На внутренней стороне левого бедра виднелась тонкая ниточка шрама, оставленного татарской стрелой. Сразу вспомнилось, как по моему приказу Егора, тогда ещё ученика Артема, посадили в поруб. Как потом нёсся с дружиной по тракту в сторону границы с Большой ордой, чтобы догнать купеческий обоз, в котором находилась похищенная Олена и ещё какая-то девчонка, чьё имя я сейчас не вспомню. Ранение…

Тогда я спасал ей жизнь и меньше всего на свете думал, что однажды буду разглядывать этот шов вот при таких обстоятельствах.

Наши глаза встретились. Ей было страшно. Это читалось по частому дыханию, по пальцам, которые она не знала куда деть. И стеснялась она так, что румянец со щёк уполз на шею и ниже, на грудь. Несмотря на это она сделала ко мне шаг.

Её руки потянулись к моему полотенцу, и оно упало на пол.

— Я сделала свой выбор, — глядя мне в глаза, сказала Олена. — И я ничего не прошу у тебя взамен.

Смотреть мне в глаза у неё получалось через силу. Взгляд то и дело срывался вниз… что вызвало мою невольную улыбку. Она торопливо вскидывала подбородок обратно, но ненадолго. Она хотела прижаться ко мне, но не знала, как ко мне подойти, кое-что мешало ей.

И… я сдался.

Можно долго рассказывать себе про траур, про честь, про то, что я ей вместо старшего брата. Можно вспоминать Варлаама с его предостережениями. Я всё это прекрасно помнил, пока притягивал её к себе, после чего поцеловал.

Целоваться она не умела совсем. Тыкалась губами наугад, прикусила мне губу, тут же испуганно замерла. Зато неопытность она возмещала напором. Она вцепилась мне в плечи и целовала так, будто я сейчас передумаю и уйду.

Никуда я уже не собирался.

Олена потянула меня к лавке, и я пошёл. Но дальше командовать перестал позволять. У неё это было впервые, я знал это, а первый раз запоминается на всю жизнь. И я собирался сделать всё, как надо.

Уложил её на широкую лавку, на брошенный халат. Начал с губ, с шеи. Ласкал грудь, чувствуя, как под ладонью колотится её сердце, и медленно спускался ниже. По животу, по бедру, мимо белой ниточки шрама.

Она схватила меня за голову.

— Что ты… что ты делаешь?

Я не ответил и опустился ниже.

Секунду она ещё пыталась свести колени, а потом по бане поплыл протяжный, совершенно не девичий стон. Пальцы в моих волосах сжались до боли. Хватило её на пару минут. Потом она выгнулась, содрогнулась всем телом и затряслась, зажимая себе рот запястьем.

Я лёг рядом и стал неторопливо гладить её. Живот, бёдра, грудь, круглую крепкую попу. Позволял ей вернуться в этот мир и насладиться моментом. Она лежала с закрытыми глазами, и по лицу её бродила блаженная улыбка.

Наконец глаза открылись.

— Это было… приятно, — хрипло сказала она. — Я даже не думала, что так бывает.

— Вообще-то, — усмехнулся я, — мы даже половины дела не сделали. НО, — я выдержал паузу и стал серьёзным, — у тебя есть прекрасная возможность остановиться. Ещё ничего не случилось такого, чего нельзя…

— Помолчи, — она приподнялась и заткнула меня поцелуем. А потом, отстранившись на палец, выдохнула мне в губы: — И сделай меня уже женщиной.

Я уложил её обратно и посмотрел сверху. Она глядела на меня влюблёнными, шальными глазами, и в них не было ни капли сомнения. Только страх пополам со счастьем. Я наклонился к её губам, она обвила меня руками, и когда я сделал движение… Она охнула, закусила губу, и я замер, давая ей привыкнуть. Дальше мы двигались медленно, и я старался уловить любую мимику на её лице.

Учитывая, что для Олены всё было впервые, мучить её я не стал и, когда её накрыла очередная дрожь, мы остановились, оба мокрые и запыхавшиеся.

И на несколько минут в бане стояла тишина.

— Не пожалела? — спросил я.

Олена перевернулась на живот, упёрлась локтями в лавку и посмотрела на меня сверху вниз. Волосы у неё растрепались и падали на лицо, и она сдувала их, смешно оттопыривая губу.

— Нет, — сказала она. — Даже немного жалко, что раньше к тебе в баню не пришла. Знал бы сколько раз я себя останавливала.

Я покачал головой, провел ладонью по лицу. Так и хотелось спросить: «что ты во мне нашла⁈», но смолчал.

Вместо этого я сел, опёрся спиной о стену и уставился в тёмный угол. Ощущение было не то, чтобы гадкое, но сами посудите. Олена сирота, живёт под моей крышей, ей некуда идти, и отказать мне она, по совести говоря, не могла бы, даже если бы захотела. Боярин взял дворовую девку, эка невидаль, у половины Думы таких девок по три на каждом подворье. И пусть она была свободной, это никого не будет волновать. Я-то знал, как это называется.

— Олена, — начал я, — то, что сейчас случилось…

— Не смей! — перебила она. — Я вижу, что ты себе сейчас надумал. Что ты злодей, что попользовал дурёху… — она фыркнула. — Дмитрий, я шла сюда сама. Я уже тебе говорила, что готовилась и знала, вернее надеялась на то, что всё случится. Тем более я знаю, какие душевные сомнения тебя одолевали.

— Ты сейчас о

— Я о тебе и Великой княгине.

В этот момент надо было видеть моё выражение лица.

— Кто? — спросил я.

— Ива просветила. Я-то дура понять не могла, что тебя удерживает. Уже думала, что не нравлюсь тебе и…

— Да-а уж… — перебил я Олену.

Видимо, умственные способности сестрицы я перехвалил. Или она нашла способ поквитаться за то, что я отлучил её от Кремля.

— «Ну, Ива, ну, погоди! Придумаю я тебе наказание, и ненавистная тебе вышивка в этом наказании будет самым мягким пунктом».

Повисло молчание.

— Ты подарил мне счастье, — вдруг сказала Олена. — Слышишь? Мой первый раз был с человеком, которого я люблю. Люблю с тех пор, как ты мальчишкой пришёл к отцу в подмастерья и удочки свои строгал. Все эти годы любила. Когда ты женился, когда… — она запнулась, — когда Алёны не стало. И я не собираюсь тянуть тебя под венец, Дмитрий. Я всё понимаю. Когда-нибудь тебе придётся жениться на знатной деве, чтобы усилить род. Так устроено, и я на это не в обиде. А я… — она снова запнулась, и голос у неё дрогнул совсем чуть-чуть. — Я буду рядом. Всегда.

Я покачал головой. Возразить было что. Хотелось сказать, что она заслуживает мужа, дома, детей, а не угла при чужой судьбе. Что через десять лет она, может статься, проклянёт и этот вечер, и меня заодно. Только я ничего этого говорить не стал. Сегодня любые мои слова прозвучали бы либо жестоко, либо лживо, а врать ей после всего произошедшего было бы совсем свинством. Вместо этого я поднялся и протянул ей руку.

— Пойдём в парную. Выстыла ты вся.

И она согласилась.

Вот что меня удивило, так это то, что стесняться она перестала начисто. Взяла полотенце, чтобы подстелить на полок, забралась наверх и уселась в чём мать родила, неспешно перебирая волосы. Было полное впечатление, что она нарочно позирует передо мной и, судя по лукавому взгляду искоса, впечатление меня не обманывало.

А я поймал себя на том, что подумываю о повторении, но потом вспомнил, что после первого раза болевые ощущения не доставят Олене радости.

— «СТОП! — мысленно остановил я себя. — Добрался до сладкого и стал думать той головой, что между ног? То, что произошло, неправильно. Будь на ее месте другая девушка, а не та, с которой я прожил бок о бок почти всю жизнь, меня бы меньше снедали сомнения. Но Олена, она другая! Так нельзя!»

В этот момент Олена перебралась ко мне за спину, положила руки на плечи и начала их разминать. Пальцы у дочери кузнеца были сильные, и давила она ровно с той силой, с какой нужно. Это было чертовски приятно. Настолько, что все мысленные «стоп» я отложил куда подальше.

Минут через пятнадцать я согнал её с полка, взял веник и попарил как следует. После чего отправил её мыться, а сам остался и попарился в одиночку, выгоняя из головы остатки этого вечера вместе с потом. Помогло слабо.

Когда я вышел, Олены и след простыл. Только мокрые следы маленьких ступней на досках предбанника.

В доме меня встретила Нува. Стояла у лестницы со свечой, поклонилась, как положено, пожелала доброй ночи. И лишь лёгкая усмешка в уголках губ намекала мне, что эта чертовка знает всё.

Спал я спокойно. Как не спал ни разу за последний год.

А утром, спустившись в горницу, я застал Олену за обычными хлопотами. Встретившись со мной взглядом, она поклонилась и весь следующий день вела себя так, как будто вчера ничего не было. Это повторилось на второй день, третий… И я сам поймал себя на мысли, что хочу повторения.

Через два дня уезжал Глав.

Обоз собрали небольшой и нарочито небогатый, чтобы не привлекать разбойный люд. Меха средней руки, воск, три бочки мёда. Купец как купец, таких на новгородском тракте дюжина в день.

— Помнишь уговор? — спросил я, когда мы остались вдвоём.

— Помню, — Глав похлопал по суме, в которой находился самодельный тубус с моими рисунками. — Из рук не выпускать. Показывать только ему и только самому. Запахнет жареным — жечь, не жалея.

— И про немцев помнишь.

— И про немцев, — он усмехнулся единственным глазом. — Не геройствовать, уходить, слать весть. Дмитрий, я много лет по чужим дворам хожу. Как-нибудь дойду и до этой твоей Флоренции.

— Я всё это понимаю Глав, но этот Васса или же Гюнтер, очень опасен.

— Так может я его сам и…

— Нет, Глав, — перебил я друга. — Единственное, что ты можешь сделать, это нанять людей для его устранения. И то только при условии, что, когда они пойдут на дело, ты уже будешь далеко от того места. Понял?

— Да, Дмитрий, понял. Хотя мне и неприятно, что ты думаешь, что я не справился бы с ним.

Я покачал головой.

— У меня не так много друзей, а ещё меньше тех, кому я могу доверить свою жизнь. И я не хочу рисковать тобой.

— Ладно, Дмитрий, я тебя услышал.

Перед отъездом он привёл ко мне человека. Я его узнал, хотя виделись мы считаные разы. Звали его Некрас. К слову, он был из тех, кто в страшную ночь оборонял моё подворье. Тогда выжили четверо, и он был среди них. Невысокий, неприметное лицо, на которое не обратишь внимание в толпе. Для работы Глава внешность бесценная.

— Вот, — сказал Глав, — полгода его натаскиваю. Таверны знает, людей в них и грамоте уже учится. Пока меня нет, вся сеть на нём. Донесения тебе будет носить сам, раз в неделю, а срочные сразу.

— Справишься? — спросил я Некраса.

— Справлюсь, боярин, — спокойно ответил тот.

Я кивнул, и сказал Некрасу отправляться к Богдану. Чтобы они согласовали порядок действий.

Потом было прощание. Мин вышла к воротам с детьми. Аким, пятилетний крепыш с материнскими узкими глазками, и трёхлетняя Аглая, которая сидела у матери на руках и тянулась к отцовской бороде. Мин не плакала. Женщины её земли, как я успел понять за эти годы, вообще не плачут при чужих.

Смешно вспомнить, как Глав радовался, что женился на Мин. И главным её качеством назвал то, что она даже если ругается он всё равно ничего не понимает.

Но прошло много времени, и Мин давно говорит

Пока я придавался воспоминаниям, Глав присел, обнял сына, ткнулся лбом в лоб дочери.

А потом он подошёл ко мне.

— Дмитрий… — начал он, и я уже знал, что он скажет.

— Не начинай, — перебил я. — Двор твой под моей рукой. Жалование твоё Мин будет получать день в день, до последней копейки. Аким с осени пойдёт в школу, я сам за этим прослежу. И если, не дай Бог, что… — я посмотрел ему в глаз. — Они мои. Как за своими следить буду. Ты меня знаешь.

Глав молча наклонил голову. Для этого человека, потерявшего когда-то первую семью, а под моими стенами глаз, такое обещание весило больше любого серебра.

Он запрыгнул в седло, махнул своим, и обоз тронулся. Я стоял у ворот, пока телеги не втянулись в улицу и не пропали за поворотом.

— Ну, Леонардо, — пробормотал я себе под нос, — попробуй только не согласиться.

На следующий день после отъезда Глава я засел за прялку.

Обещание, данное Олене в шутку, помнилось отчётливо и требовало исполнения. Двести овец шли морем и должны были прибыть до распутицы, а стричь овцу и не иметь чем прясть шерсть по-человечески, это как построить домну и забыть про руду.

Начал я, как всегда, с бумаги. Разложил на столе лист, придвинул линейку, обмакнул перо и принялся чертить. Сперва общий вид сбоку, потом каждый узел отдельно, с размерами в вершках. Перо цеплялось и брызгало, я ругался и перечерчивал. За две жизни я так и не научился любить чертёжную работу, но без неё никуда.

Веретено, которым бабы прядут испокон веку, по сути, гениальное в своей простоте, но медленное до слёз! Крути его пальцами, вытягивай нить, останавливайся, наматывай. Три работы вместо одной. Я же рисовал самопрялку. Большое колесо в рост столешницы. Под ним подножка-педаль, от педали шатун к кривому колену оси, чтобы нога качала колесо, а руки оставались свободными. От колеса шнур на малый блок, а на блоке главное: рогулька — вилка с загнутыми крючками, внутри которой сидит катушка. Рогулька крутит нить, катушка тянет её на себя, и скручивание с намоткой идут разом, само собой, только успевай подавать кудель обеими руками.

(От авторов: самопрялка с рогулькой появилась в Европе во второй половине XV века — древнейшее её изображение находят в немецких рукописях тех лет. А набросок рогульки с катушкой есть и в бумагах Леонардо да Винчи. Так что Дмитрий опережает время всего на пару десятилетий, но для Руси, где прядут веретеном, разница выходит огромная.)

С чертежом я управился за вечер. Дальше началось то, что я люблю больше всего на свете, хоть и не признаюсь в этом вслух, — работа руками.

Два дня я торчал в своей мастерской. Пилил, строгал, точил. Обод колеса гнул из распаренной берёзовой доски, спицы садил на клей и клинья. Стойку и лавку собрал из дуба, чтобы не гуляла. Пару раз в день бегал в кузницу, благо она у меня под боком, и сам вставал к горну. Позвал на помощь пару холопов, что помогали мне с горном и потом дули мехи. Была мысль наведаться в Строгановку, но тратить время на дорогу не захотел.

В тот момент подумал, что побыстрее бы переехать в новый дом. Там у меня была огромная территория, с отдельной мастерской, каменной кузницей, конюшней, баней и многими другими человеческими радостями.

В общем, отковал я ось с кривым коленом под шатун, потом сам шатун из железной полосы, потом крючки на рогульку из тонкого прутка и две втулки под ось, чтобы колесо ходило мягко и не разбивало дерево.

Было приятно вспомнить кузнечное ремесло. К слову, Олена заглядывала и несколько минут смотрела как я орудую молотком. Она выросла под эти стуки. И наверное, глядя на меня, вспоминала отца…

Разумеется, не обошлось и без нервов и ругани… но только на самого себя.

Колесо на первой сборке било восьмёркой, из-за чего пришлось перетягивать спицы. Далее шнур соскальзывал с обода, и мне пришлось помучиться чтобы разобраться в чём причина. Оказалось, нужно было прорезать по кругу канавки пошире. А рогульку я вообще переделывал дважды: первая вышла тяжёлой, в итоге нить рвалась.

Но всего через неделю после чертежа прялка стояла посреди горницы.

— И что это? — Олена обошла её кругом.

— Садись, — я поставил табурет. — Ногу на подножку и качай ровно, не части.

Кудель у нас в доме нашлась — шерсть с зимнего торга. Я показал, как заправить нить через крючки на катушку, как подавать волокно. Олена прялa с детства, веретеном, как все, и первые минуты у неё выходило вкривь. То нить перекручивалась в жгут, то провисала. А потом руки поймали лад с ногой, и нить побежала на катушку сама.

Олена подняла на меня глаза, и в них было выражение, которое я запомнил.

— Она… сама прядёт. Дмитрий, она сама прядёт! Я только шерсть подаю!

— Ну, положим, прядёшь всё-таки ты, — усмехнулся я. — Она помогает.

— Да я за час напряду, сколько веретеном за полдня! — Олена уже не слушала. Колесо гудело, катушка толстела на глазах.

Потом за прялку села Нува. Минут через десять она остановила колесо, погладила обод ладонью, как гладят коня, и посмотрела на меня со значением.

— Хорошая вещь, господин.

До самого вечера девушки игрались с прялкой. И я понял, что одной прялкой дело не кончится. Ну и хорошо. Чертёж есть, завтра отдам столярам, а железо для десятка прялок кузница отобьёт за день. Поставлю пять штук в доме, остальные пойдут в Курмыш. А если дело покажет себя, о прялке можно думать и шире. Мастерская прях при моей мануфактуре, из вдов и сирот, которых на Руси всегда полно.

Была во всём этом и ещё одна сторона, о которой я до поры молчал. Прялка, в отличие от пушки, секрета из себя не делает: разберёт любой толковый столяр, поглядев час. Через год-другой такие колёса загудят по всей Руси, и остановить это будет нельзя, да и незачем. Пряжа подешевеет, полотна станет больше, бабий труд облегчится вчетверо. Есть вещи, которые выгоднее раздать, чем прятать. Ими страна богатеет вся разом, а вместе со страной, как ни крути,

К слову, о шерсти. Тут вышла история, в которой я сам себя перехитрил, и признаваться в этом было немного стыдно.

Овец из Англии я выписывал, думая о парусах. Я почему-то твёрдо помнил, что северные мореходы сотни лет ходили под шерстяными парусами, и собирался обеспечить будущий флот Лёвы собственной парусиной, независимой от Ганзы.

А потом я поговорил с торговыми людьми. С ганзейцами, с новгородцами, с двумя шкиперами, зимовавшими в Москве.

Дороже всего на морском торгу ценится вовсе не шерсть, а пенька. Конопляное волокно, из которого вьют канаты и ткут парусину. И цена на неё год от года только росла, потому что флоты строила вся Европа, от Лиссабона до Любека, а хорошей пеньки на всех не хватало. Причина простая: пенька единственное из всех волокон спокойно терпит солёную воду. Лён в морской сырости гниёт, хоть засмоли его насквозь. Пеньковый канат в той же воде служит во много раз дольше, а от сырости только крепче садится. Потому весь такелаж на всех морях мира был пеньковый, и парусина высокого качества шла с коноплёй.

И главный конопляный край, между прочим, это русские земли.

Честно, я до сих пор не знал, откуда в моей памяти взялось, что шерстяные паруса лучше. Возможно, читал когда-то про викингов. Конечно, свои плюсы у шерсти имелись. Шерстяная ткань, пропитанная жиром, вовсе не гниёт в солёной воде. К тому же мокрая шерсть хорошо держит ветер. К слову, на севере, в холодных морях, где парус неделями не просыхает, это дорогого стоит.

Но минусы перевешивали. Шерстяной парус тяжелее и, намокнув, начинает тянуться, теряя обводы. На любой большой корабль такого полотна нужно очень много. Те же викинги на один парус работали годами всем двором. Пеньковая же парусина легче, держит форму, стоит дешевле, а служит при должном уходе не хуже. Оттого весь большой флот и ушёл на растительное волокно, а шерсть под парусами осталась разве что у упрямых норвежцев на рыбацких лодках.

Вывод из всего этого следовал ясный. Паруса и канаты будущему флоту дадут конопля и лён с пропиткой, и посевные клинья под коноплю надо расширять уже этой весной, благо пенька и на вывоз пойдёт влёт, ганзейцы возьмут всю и ещё попросят.

А овцы… Отказываться от овец я не собирался. Ещё чего. Двести голов котсуолдской породы с шерстью длиной в ладонь найдут себе применение и без моря. Доброе плотное сукно, которого Русь нынче почти не делала и втридорога брала у той же Ганзы. Кафтаны для дружины, единого кроя и цвета, чтобы свой узнавался в свалке с одного взгляда. Одеяла и епанчи для войска, которое я собирался однажды сделать регулярным. Тёплая одёжа на торг, где её расхватают в первую же зиму. Англия на шерсти поднялась из захолустья в богатейшее королевство, и я не видел причин, почему бы не откусить от этого пирога. Прялки у меня теперь были. Дальше дело за ткацким станком, и я им планировал заняться… найти бы только время.

А его, как всегда, не хватало.

Спустя несколько дней я сидел в мастерской и мучил пистоль.

Примерно месяц назад мы с Доброславом довели кремнёвый замок до семи искр из десяти, и это меня не устраивало. Семь из десяти в бою означает, что каждый третий твой выстрел не сработает. Что фактически обозначало смерть. Мне нужен был надёжный механизм. Я перебирал пружину, третью за неделю. Первая была слаба и курок бил слабо; вторая пережгла закалку и лопнула на сотом спуске. Эта, из тигельной стали, держала пока лучше всех. Я как раз правил надфилем кромку огнива, прикидывая угол, под которым кремень даёт самый мощный сноп искр, когда во дворе застучали копыта.

Через пару минут мои дружинники ввели гонца ко мне в мастерскую, и тот поклонился с порога.

— Боярин, тебя в Кремль кличут. Просят спешно.

— Кто кличет? — я отложил надфиль. — И по какому поводу?

— Великая княгиня. Посольство прибыло, боярин, от Великого князя Литовского.

Я присвистнул про себя.

— От Казимира, значит, — вслух сказал я. — Короля польского и великого князя литовского, жемайтского и прочая, и прочая. И кого же он прислал?

— Двоюродного брата своего, — гонец понизил голос с невольным почтением. — С ним свита душ в полсотни, возки богатые. Встали на посольском дворе, а грамоту уже в Кремль отослали.

— «Ого, двоюродный брат», — мысленно присвистнул я. Казимир мелких людей через границу не гоняет, а уж родную кровь тем более. Последние годы Вильна с нами держалась подчёркнуто холодно. Тем более после того, как мы взяли Великий Новгород, а затем и Казань.

Также я хорошо помнил, что Казимир повёлся на посулы Папского престола и встал на сторону Венеции. На что Мехмед II сговорился с Большой ордой и Крымским ханством, чтобы те объединившись напали на Литовское княжество.

— О чём говорить хотят, не слыхал?

Гонец замялся. Потом оглянулся на дверь мастерской, хотя во дворе, кроме его коня никого не было, и подался ко мне. Дружинники к тому моменту вышли.

— Точно не ведаю, боярин, врать не стану. Но покуда грамоту принимали, я при дьяках стоял. Обрывками слыхал… — он ещё больше понизил голос. — Хасана поминали.

— «Хасана?» — напрягся я.

В 1467 году была битва на Сурской дуге. И с тех пор Хасан, сын Ахмата, сидел у нас в темнице. Сидел, разумеется, сытно и в тепле.

Муртаза с Шейх-Ахмедом поначалу были заняты тем, что рвали отцовское наследство пополам, и пленный братец в этой грызне обоим был нужен разве что мёртвым. Мы с Марией Борисовной в своё время сошлись на том, что живой Хасан в нашем порубе полезнее мёртвого мученика, и отложили вопрос до лучших времён.

Возникал вопрос: зачем Вильне сын мёртвого хана? Ответ напрашивался только один…

Я вышел на улицу, где отдал приказ конюхам седлать мне коня. Богдан, услышав мои слова, побежал собирать воинов, сопроводить мня в Кремль.

— Скачи обратно, — повернулся я к гонцу, — и передай Великой княгине, что я скоро буду.

Глава 10

Двери распахнули, и дьяк ударил посохом в пол.

— Посольство великое от его милости Казимира, Божьей милостью короля польского и великого князя литовского, русского*, жемайтского и иных! Князь киевский Михаил Александрович Олелькович со товарищи!

(От авторов: Дело в том,

Литовец вошёл первым, на полшага впереди свиты, и я задержал на нём взгляд. Лет тридцати, высокий, в тёмно-вишнёвом кафтане немецкого кроя с золотой цепью через грудь. Борода стрижена коротко, не по-московски, хотя я стриг бороду примерно также.

Саблю, как положено, он оставил у ворот, после чего с уважением поклонился.

*(От авторов: Михаил Олелькович — лицо вполне историческое, князь из православной ветви Гедиминовичей. В нашей реальности осенью 1470 года он уехал наместником в Новгород по зову тамошней литовской партии, а Киев, после смерти его брата Семёна, Казимир прибрал под коронного воеводу. В мире этой книги новгородский вопрос решился иначе, и Михаил сидит князем в Киеве — оттого татарская гроза на днепровском порубежье для него беда не государственная, а своя, домашняя.)*

Я тут же отметил, что он неплохо говорит по-русски, только выговор был непривычный… западный. В его речи встречались такие обороты как: «его милость господарь наш», «братская приязнь», «вечное докончание».

Потом понесли дары, и вот тут началось интересное.

Ивану сообщили, что в конюшне стоит аргамак, также поднесли ему кованную саблю в ножнах с бирюзой, по руке подростка. Хороший подарок, я оценил.

Варлааму досталось Евангелие киевского письма в серебряном окладе. Владыка принял его так бережно, обеими руками, будто боялся уронить. И я понял, что этой книгой его купили честнее, чем иных покупают золотом.

Думным раздали сукна и кубки.

А потом четверо слуг внесли дары для Марии Борисовны, и по залу пошёл гул.

Венецианский бархат вишнёвого и чёрного цветов. Крупный жемчуг, в ларце с серебряными углами. Пояс золотой с лалами и яхонтами. И поверх всего перстень с камнем высокой чистоты.

Я стоял, смотрел и считал. По всему выходило, что одних этих даров хватило бы снарядить и год кормить добрую сотню конных. Так не одаривают вдову при малолетнем сыне. Так одаривают невесту…

И зал это понял раньше, чем Олелькович открыл рот. Бояре в своих шубах на лавках перестали шуршать.

— Великая княгиня, — литовец поклонился Марии Борисовне ниже, чем кланялся трону, и торжественным голосом продолжил. — С дозволения господаря моего, его милости Казимира, дерзну молвить и о деле сердечном. Ведомо всему христианскому миру о разуме твоём и благочестии. И когда бы сочла ты возможным связать себя и меня узами святого брака, то стал бы тот союз залогом вечной приязни меж державами нашими, а я почёл бы себя счастливейшим из мужей.

— «А разве так было можно?» — сам себе задал я вопрос. Вот так. Посреди тронного зала, при Думе, при митрополите, при сыне.

У меня где-то под рёбрами медленно и нехорошо сжалось, и я усилием воли удержал лицо, хотя первым порывом было податься вперёд, к трону. Мария Борисовна к такому готова не была. Я заметил это по тому, как на долю мгновения застыли её пальцы на подлокотнике. Она оглянулась. На меня, потом на митрополита.

Варлаам сориентировался раньше нас всех и шагнул вперёд.

— Сватовство… дело богоугодное, князь, но, — сделал он паузу, — негаданное. К такому разговору мы не готовились, а решать его с налёту грех и перед Богом, и перед людьми. Предлагаю на днях встретиться и обсудить сие достойно.

— Как пожелаете, владыко, — Олелькович склонил голову без тени обиды. Видимо, он ждал такого ответа. Хотя кого я обманываю, слова про подумать напрашивались сами собой. Ему нужно было сказать их вслух. И вскоре об этом сватовстве будет гудеть вся Москва, а через две недели и половина Европы.

Пора было перехватывать разговор, пока пауза не превратилась в неловкость.

— Дозволь спросить, князь, — я сделал полшага вперёд. — Сватовство ведь не единственная причина, по которой его милость Казимир снарядил столь великое посольство?

— Есть, боярин, — Олелькович отпираться не стал и повернулся ко мне. — Как тебе, должно быть, ведомо, княжество моё ныне воюет с союзом Большой Орды и ханства Крымского. В сей тяготе господарь мой хотел бы просить у Москвы помощи.

Я хмыкнул. Честно, не удержался. Больно уж хорошо я помнил из истории, как Литва все годы ига выщипывала у Руси город за городом, землю за землёй. Смоленск, Брянск и вот этот самый Киев, откуда сегодня явился в тронный зал учтивый Гедиминович. Всё это когда-то называлось русскими княжествами. Пока мы платили Орде, Казимировы предки, тем временем, спокойно отбирали наши земли. А теперь ситуация перевернулась, и в Вильне это поняли. Поняли, надо думать, и то, что рано или поздно окрепшая Москва придёт забирать своё и православных под свою руку, и города заодно. И решили сыграть на опережение, не воевать с нами, а породниться.

— Какой именно помощи хочет от нас король Казимир? — спросил Иван.

Я улыбнулся. Иван опередил меня, задав вопрос, который я сам хотел озвучить.

— Великий князь, — Олелькович поклонился ему с видимым уважением, — нужды наши велики. И если о пушках ваших мы, отчего-то уверен, договориться не сумеем, — тень улыбки тронула его губы, — то вот об освобождении Ахматова сына, Хасана, мы, мыслю, могли бы что-то придумать.

Иван кивнул и посмотрел на меня, давая понять, что дальше переговоры вести мне.

— И зачем он вам? — я шагнул на полшага вперёд.

— Хасан, хоть и прозябает у вас в плену, но в Сарае имя его ещё на слуху, — ответил литовец. — Будь он на воле, мы поддержали бы его в споре с братьями за отцово наследство. Казной поддержали бы и людьми.

Я усмехнулся и покачал головой. Европейцы, как всегда, всё чужими руками хотят сделать.

— То есть вы хотите ослабить Орду изнутри, — и произнёс то, о чём думал. — Чужими руками и нашим пленником.

Олелькович посмотрел на меня долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то похожее на удовольствие.

— Дмитрий Григорьевич, мне говорили, что ты человек большого ума. Вижу, что слухи не врали. Всё так и есть. Братья Хасановы и хан крымский Менгли-Гирей взяли Канев. Город сожжён, люди уведены в полон. Вскорости осадят Черкассы… а от Черкасс до Киева, сам ведаешь, татарскому коню

— Правильно понимает, — не удержался я.

— Но рассуди сам, боярин, — литовец даже не поморщился, — усиление Ахмата и крымчаков не надобно никому из нас. Ведаю, есть у державы вашей уговор с османами. Но османы далеко, за морем, а татары у наших рубежей. И у ваших, к слову, тоже.

(От авторов: здесь наша история расходится с учебником. В реальности Менгли-Гирей, одолев брата Нур-Девлета в крымской усобице, стал злейшим врагом Ахмата и на десятилетия главным союзником Москвы, а Канев и Черкассы крымцы жгли уже позже, в конце столетия. В мире цикла усобица закончилась той же победой, но победитель выбрал другую сторону и днепровское порубежье Литвы запылало на двадцать лет раньше срока.)

Он был прав, и это раздражало сильнее всего.

— Я услышала тебя, Михаил Александрович, — спокойным тоном сказала Мария Борисовна. — Через два дня мы встретимся в этом же зале и обсудим всё, что ты сказал, подробно и без спешки. А пока тебя проводят в гостевые палаты. Они за стеной Кремля, но, поверь, на безопасности твоей это никак не скажется.

— Благодарю, Великая княгиня, — Олелькович поклонился в третий раз и вышел, а свита утекла за ним.

Думных распустили следом. И едва последняя шуба скрылась за дверями, Иван развернулся к матери. Двенадцатилетний Великий князь всея Руси вновь предстал перед нами мальчишкой.

— Мама, ты же не выйдешь за него замуж?

— Эм… — Мария Борисовна на мгновение растерялась, чего с ней при посторонних не случалось годами. — Нет, конечно.

Тут к нам приблизился Ощера, он всю аудиенцию простоял среди думных, и по лицу его я ещё оттуда видел, как в голове у него щёлкают костяшки счёт.

— Великая княгиня, дозволь слово, — начал он вполголоса, — союз с Литвой сильно поднял бы нас. Торговые пути на закат враз открываются… сукно, серебро, свинец пойдут без краковских мытарей. Орду и Крым били бы литовские сабли, а не наши. А там, глядишь…

— ТАК! — с возмущением произнесла Мария Борисовна и повела глазами в сторону сына.

Ощера осёкся на полуслове. Понял. Разговоры о том, как выгодно пристроить мать князя, при нём самом не ведутся.

Наконец-то разошлись.

Ивана ждали учителя — его и Ильдара, который всю церемонию просидел на дальней лавке. Мы же часом позже собрались в кабинете Марии Борисовны. Она, Варлаам, Ощера и я. Некоторое время все молчали.

— Скажите мне, как люди, более моего умудрённые жизнью, — я обвёл взглядом митрополита и Ощеру, — такой брак вообще возможен? По церковным канонам хотя бы, не по обычаю даже.

Варлаам огладил бороду. Отвечал он, взвешивая каждое слово.

— Ежели бы сватался латинянин, ответ был бы прост — невозможно. За иноверца православной вдове идти нельзя, пока тот не примет святое крещение по греческому чину. Тут и говорить не о чем. Но Казимир хитёр, — владыка невесело усмехнулся в бороду, — он прислал не латинянина. Олельковичи веры греческой, от корня православного, в Киеве церкви строят и монастыри жалуют. По вере отказать Михаилу мы не можем. Оттого и разговор тяжелее.

— А в чём тогда тяжесть, владыко?

— В том, Дмитрий Григорьевич, что Мария Борисовна… не вдова посадского человека, — Варлаам глянул на княгиню и склонил голову, словно извиняясь за то, что говорит о ней в третьем лице. — Она правительница при живом Великом князе. Повенчай мы её, и церковь благословит не просто мужа и жену. Церковь своей рукой поставит у трона малолетнего князя нового человека со своей дружиной, со своей казной и со своим господарем за спиной.

— Дмитрий Григорьевич, по церковным канонами владыка верно говорит, — подхватил Ощера, — но по нашим законам Михаил князем московским не станет и стать не может, потому как это не его вотчина. Будет, как бы молвить… муж при престоле. Голос… через жену. Как бы вот так.

— Консорт, — с лёгкой полуулыбкой произнёс я.

— Чего? — не понял Ощера.

— Слово такое… фряжское, — выкрутился я. — Муж царствующей жены, который сам не царствует.

— Во-во. Оно самое, — Ощера покивал. — Только считать надобно и выгоду. Я с утра ещё говорил. Мыто (пошлины) краковское долой, РАЗ! — загнул он палец. — Орду литовскими саблями бьём, это два. А третье, думайте сами. Дети от такого брака по отцу Гедиминовичи, а по матери — при московском корне. Через одно поколение вся западная Русь, все земли, что Литва у нас держит, — им родная вотчина с обеих сторон. Их и собирать не надо будет войною, сами срастутся. Мирное собирание Руси, без единой сожжённой деревни. Я так это себе вижу.

— Полки за кем останутся? — я оборвал его на полуслове. — Кто воевод ставит, тот и правит.

— Полки останутся за Думой и за Великим князем, хоть бы и малолетним, — отозвался Ощера. — В докончании так и пропишем: мужу княгини ни воевод не ставить, ни наместников не жаловать, ни печати не держать. На бумаге удержим.

— На бумаге, — повторил я. — А в жизни? Через год у него в передней будет сидеть половина думных, и каждый со своей просьбишкой.

— Оттого и говорю, что думать надобно, — Ощера развёл руками. — Я тебе выгоду считаю, Дмитрий Григорьевич, а не божусь, что обойдётся без беды.

Мы гоняли это ещё с полчаса. Что станет с Думой и увеличится ли она литовскими боярами? Чьи люди сядут в приказы? Куда денется литовская свита?

Ощера с Варлаамом отвечали наперебой, поправляя и перебивая друг друга, и картинка складывалась любопытная. Рискованная, но любопытная.

И где-то на краю сознания я всё это время чувствовал взгляд. Мария Борисовна за весь разговор не произнесла ни слова. Она сидела, сложив руки, и молча смотрела на меня. Только на меня.

А я, увлёкшись этим обсуждением, возьми и скажи вслух.

— А звучит-то, между прочим, неплохо.

Как вдруг… удар пришёлся точно по щиколотке. Под столом, носком туфли. Я бы сказал, прямо-таки снайперски! При этом ни Варлаам, ни Ощера не заметили ровным счётом ничего. Я не поперхнулся только чудом и остаток фразы дожёвывал уже с очень задумчивым лицом.

Думаю, понятно кто отвесил мне этот удар.

— Я думаю,

Все начали подниматься. Варлаам благословил на прощание, Ощера сгрёб свои свитки. Я уже взялся за дверную скобу, когда в спину прилетело.

— Дмитрий Григорьевич, голубчик, задержись. Хотела поговорить с тобой о Строгановке. Кажется, дьяки что-то напутали в грамотах.

Дьяки у Марии Борисовны не путали в грамотах никогда. Я прекрасно понял, что это повод, и не подал вида.

Дверь за Ощерой закрылась. Мы остались одни, и княгиня поднялась со стула.

— Ты вздумал спать с девкой! — фальцет ударил по ушам с первого же слова. — С кузнецовой дочерью! Её выбрал вместо меня! Вместо княгини! А за литовца меня спихнуть уцепился, УХВАТИЛСЯ ОБЕИМИ РУКАМИ! Избавиться от меня решил, Дмитрий Григорьевич⁈

— Что ты такое говоришь? — нахмурился я.

Сам же мысленно чертыхнулся, поняв, что с моего подворья текло. Зарубка на память легла сама собой. У Некраса появилась работа, и работа срочная. Но это потом. Сейчас передо мной стояла разъярённая женщина, и это было страшно.

— Я не могу и не имею права распоряжаться твоей судьбой, — я поднял руку примирительным жестом. — А вопросы задавал, чтобы увидеть дело со всех сторон. Но…

— ЧТО — НО⁈

— Но если Казимир предложит в свадебный дар наши города — Смоленск, скажем, — я бы подумал.

Кружка сорвалась со стола раньше, чем я договорил. Я успел уклониться, сказались годы тренировок, и она грянула о стену за моей спиной. Дверь тут же приоткрылась, в щель сунулись две головы встревоженных стражникиов.

— ВОН! — рявкнули мы с Марией Борисовной хором.

Крайне удивлённые физиономии исчезли и дверь захлопнулась. Мы стояли и молча смотрели друг на друга. Долго, наверное, с минуту.

— Бесчувственный чурбан, — прошипела она наконец.

Успокаиваться она не собиралась. Глаза её горели, а рука уже шарила по столу в поисках следующего снаряда. Под ладонью звякнула чернильница. Чернильница… это было бы уже серьёзно, честно, было жалко кафтан.

Я пересёк кабинет и встал рядом, вплотную, отрезая её от стола.

— Хватит, — сказал я, не повышая голоса, но так, что она невольно осеклась на вдохе. — Ведёшь себя, как глупая и недальновидная девка.

— ТЫ КОГО ДЕВКОЙ НАЗВАЛ⁈

— ХВАТИТ! — прикрикнул я, и она осеклась. — Ты сама посуди. Ты всегда, сколько я тебя знаю, думаешь о выгоде престола и требуешь того же от людей. — Сам себе удивился, своему безбожному вранью. Но надо было сглаживать углы. Тем временем я продолжил. — Требовала от меня в первую очередь. Великий Новгород тебе надо! Пожалуйста! Ахмат идёт, решу проблему. Казань? Тоже наша. Но и это ещё не всё. Нужны пушки? Блин, да пожалуйста! Порох? И с этим помогу! Обучением сына заняться, снова я. — Я выдержал паузу. — А как о тебе самой речь зашла, о твоём деле для престола, ТАК СРАЗУ В КУСТЫ?

— Да! В кусты! — она не стала отпираться, и это было неожиданно честно.

Она шагнула ко мне и вцепилась в ворот кафтана обеими руками, притянув к себе так, что мы едва не столкнулись лбами. Глаза в глаза. Я успел подумать, что вот сейчас прилетит пощёчина, и даже решил, что стерплю… но вместо этого она меня поцеловала.

Со всей накопившейся за годы яростью. Она попыталась укусить меня, но я успел отпрянуть и шлёпнул её по заднице.

Боже, надо было видеть её возмущенный взгляд. Оно точно того стоило.

— Хватит! — сказал я, и обнял её.

Отстранилась она первой. Отпустила ворот, разгладила его, после чего довольная вернулась за стол.

— Вот тебе и весь мой ответ про литовца. Ступай, Дмитрий Григорьевич.

Я молча пошёл к дверям, чувствуя спиной её взгляд. Уже у порога она негромко добавила.

— Про девку твою… про то, как я узнала, искать поди начнёшь?

— Да, — не стал отрицать я.

— Ученик у Федора есть. Агафон звать. Он подслушал разговор бабский, во время осмотра той девки. После чего сам пришёл в Кремль и через прачку, с которой постель делит, решил продать мне эту весть.

Я посмотрел на Марию Борисовну.

— И ты мне так спокойно об этом говоришь?

— Он предатель. Такого гнать со двора надо, — ответила Мария Борисовна, и тут же добавила, когда увидела, что я хочу что-то сказать. — Уходи, Дмитрий. Сейчас я дико зла на тебя.

Я кивнул и закрыл дверь.

* * *

Мария Борисовна погладила ладонью по месту, куда пришёлся шлепок Строганова.

— «Вот же медведь! — подумала она. — Сколько у него в руках силищи».

Потом она залилась краской и провела пальцами по губам.

— «Никто мне не нужен, кроме тебя. — Она усмехнулась. — И я не дура, чтобы ревновать к каждой юбке. Вот ещё… невидаль, полюбовницу себе завёл…»

Потом она вспомнила, как впервые узнала, что такая есть у её тогда ещё живого мужа. Вот тогда да, она ревела горькими слезами. А потом ей стало всё равно…

Потом она посмотрела в окно…

— Хм… Надо бы посмотреть, что там за девка моему Диме постель греет.

Глава 11

По дороге домой я думал о поцелуе.

Барс шёл шагом, торопить его не хотелось. Я ехал, смотрел на собственную ладонь и улыбался. Этой самой ладонью я час назад зарядил по заднице Великой княгине всея Руси.

— «Боже, и что я творю», — подумал я.

Только вот ни стыда, ни раскаяния не было. Наоборот, внутри сидела дурацкая, мальчишеская радость. Я с удивлением для себя осознал, что могу так поступать. И да, я прекрасно понимал, что меня обуяла гордость и вседозволенность. Но поставьте себя на моё место… разве вы отказались бы шлёпнуть княгиню, конечно же на сто процентов зная, что вам за это ничего не будет. Думаю, что нет.

Москва тем временем жила своей жизнью. Торг шумел, у ворот бранились возчики, не поделившие проезд.

Город строился, вернее перестраивался. Вместо деревянных изб начали появляться каменные дома. Пока немного, но начало было положено. Скот ещё держали на подворьях, но на центральных улицах его уже было не встретить. На окраинах его ещё держали, но туда

Это тоже радовало.

Хотя веселиться, по-хорошему, было рано. Через два дня Олельковичу нужно давать ответ. И про сватовство, и про Хасана. С Хасаном я для себя уже почти решил. А вот со сватовством… выходило сложнее.

С такими думами я и въехал на подворье.

А там меня уже ждали.

Сопровождавшие меня люди ещё с Кремля знали, что у нас завёлся доносчик. И пока я передавал поводья Барса конюху, двое вытащили из людской ученика Фёдора — Агафона.

Тот сперва дёрнулся.

— Там же… там больные ждут, мне бежать надо, учитель Фёдор заругает… — пятясь, забормотал он.

Потом увидел моё лицо. И замолчал.

В груди сразу стало холодно. Предатель из-за своей жадности мог столкнуть нас с Марией Борисовной лбами. И я был очень рад, что княгиня повела себя не как обиженная дура. Брошенная кружка не в счёт. По сути, это мелочи.

Я снял с крюка у конюшни кнут.

И первый удар лёг поперёк спины. Агафон взвыл и повалился мне в ноги.

— Боярин! Батюшка! Не губи!

За что бьют, он ни разу не спросил. Это, к слову, о многом говорит. Невиновные всегда спрашивают за что.

Народ на подворье собрался быстро. Конюхи, бабы от летней кухни, пара плотников с недостроенного амбара. Я никого не гнал. Пусть смотрят.

Я успел отвесить ему ещё три удара, когда из соседнего дома выбежали Инна и Фёдор. Фёдор шагнул к ученику, Инна следом. Я поднял руку и сделал знак Богдану. Тот молча встал у них на пути, развернул обоих и увёл ко мне в дом. Инна на ходу оглянулась, и в её глазах отразилось непонимание.

Она ни разу не видела, чтобы я вот так кого-то бил кнутом на глазах у людей. Но мне некогда было отвечать, что произошло. Тем более для этого ещё будет время.

Я присел на корточки перед Агафоном. Тот лежал, вжав голову в плечи, и подвывал.

— Хватит выть. Жить будешь, — сказал я. — А теперь слушай сюда, повторять не стану. Ты подслушал то, чего слышать был не должен. И понёс это не ко мне… в Кремль понёс. Продавать.

— Боярин… бес попутал…

— Бес, — согласился я. — Я тебе позволил при Фёдоре лекарскому делу учиться. Кормил тебя, поил, крышу дал. А ты с моего двора кормился и моим же двором торговал. Я прогоняю тебя!

Он ткнулся лбом в землю. Честно, смотреть на это было противно.

— Боярин, а куда ж я… меня ж без твоего слова никто не возьмёт…

— Об этом надо было думать, когда в Кремль бегал, — сказал я и поднялся. — Чтоб к вечеру духу твоего на моей земле не было. В Москве живи, где хочешь, мне всё равно. Но запомни одно. Спросят, за что бит и выгнан был… молчи. Придумай, что угодно, но ляпнешь правду хоть словом… поверь, я узнаю. Ты уже видел, как быстро я узнаю. И тогда кнутом не отделаешься.

Агафон закивал и схватился за шею. Он понял, о чём я говорю.

— Уведите, — велел я дружинникам. — Пусть соберётся и уходит.

Кнут я повесил обратно на крюк. После чего народ во дворе начал расходиться.

Дома меня ждали.

Фёдор с недовольным видом стоял у окна. Инна сидела на лавке, но более спокойно. Она прекрасно знала, что я просто так руки бы не распустил.

— За что? — спросил Фёдор. — Он был одним из лучших моих учеников.

— Помнишь, ты осматривала Олену? — я сел за стол напротив Инны, и следующие слова были предназначены ей. — Агафон при том осмотре подслушал разговор. — По увеличившимся глазам я понял, что она вспомнила о чём тогда они разговаривали. — А после Агафон пошёл в Кремль и через прачку, с которой постель делит, продал услышанное Великой княгине. Мне это сама Мария Борисовна в лицо сегодня сказала. Выслужиться хотел и денег заработать.

Инна прикрыла глаза.

— Dios mío… — тихо выдохнула она.

Вот теперь она поняла всё до конца.

— Продал? — повторил Фёдор. — Какой разговор?

— А вот этого тебе знать не нужно.

— Дмитрий Григорьевич, он мой ученик, второй год при мне. Я за него в ответе и…

— Был твой, но уже нет, — я посмотрел ему в глаза. — Я доверяю тебе своё здоровье и здоровье своих близких. Но в личную мою жизнь я не пущу даже тебя. Не обижайся.

Фёдор помолчал. Потом коротко наклонил голову, и вопросов больше не было.

— Инна, — повернулся я к ней. — Ты поняла, о чём шла речь при том осмотре. Вижу, что поняла. Мужу не пересказывать. Никому не пересказывать.

— Обещаю, — просто ответила она.

Они ушли. Уже за дверью Инна что-то негромко сказала мужу по-испански. Фёдор ответил по-русски. Я разобрал только «на всё воля Божья».

Ближе к вечеру в горницу зашла Олена с посудой.

За окном уже синело, во дворе перекликалась стража, дом затихал перед ужином.

Начала расставлять миски на стол. Только на меня не смотрела. Совсем. Когда она ставила передо мной хлеб, я взял её за руку.

— У тебя всё в порядке?

— Дмитрий, почему ты спрашиваешь? — бровь у неё поднялась, а руку она не отняла.

— Потому что я знаю, что ты обращалась к Инне за помощью.

— И что?

Пришлось рассказывать за что сегодня был бит и изгнан ученик Фёдора. Что именно тот понёс в Кремль. И от кого я сам обо всём узнал.

Она выслушала молча, потом опустила голову.

— И что теперь будет?

— Живём как жили, — пожал я плечами.

— Вот так просто?

— Да, — ответил я.

— А княгиня… — Олена запнулась. — Что она сказала на мой счёт?

— Ничего. И можешь не переживать… я тебя в обиду не дам. Никому.

Олена кивнула. Обошла лавку, встала у меня за спиной и обняла. Просто обняла, уткнувшись подбородком мне в макушку.

— Ты не будешь против, если я приду… когда все уснут? — тихо спросила она.

— Эм… Олена, — я накрыл её руки своими. — Я не буду тебе врать. Сегодня я поцеловался с Марией Борисовной.

Руки на моей груди не дрогнули, и

— Надеюсь, ты понимаешь, что я доверяю тебе большую тайну. О ней никто не должен узнать. Никто, Олена, — я сделал паузу. — Просто я не хочу врать тебе и говорить, что у меня с ней ничего не будет.

— Ты её любишь? — спросила Олена.

— Она мне нравится.

— А я?

— И ты тоже, — тяжело вздохнул я, понимая, что этим признанием никому не делаю легче.

Олена всё ещё обнимала меня. И когда я договорил, она… расслабилась. Я почувствовал это плечами, спиной. Потом она поцеловала меня в щёку.

— Не могу сказать, что мне понравились твои слова, — голос у неё был ровный. — Но я тебе уже говорила. Я сделала свой выбор, когда пришла к тебе в баню. Поэтому повторяю вопрос. Я могу прийти к тебе этой ночью?

Я повернулся и посмотрел ей в глаза.

— Да. Я буду тебя ждать.

Олена улыбнулась, выпрямилась и как ни в чём не бывало продолжила накрывать на стол.

Вскоре в горницу с шумом набились дети вместе с Нувой. Последней вошла Ива.

Видок у неё был… непривычный. Платье. Волосы прибраны в косу. Поймав мой взгляд, она показала мне язык и демонстративно уселась на дальнем краю лавки.

Иву я наказал. Тот разговор, что я доверил сестре, был только для её ушей, потому как речь в нём шла о Марии Борисовне. А сестрица понесла его дальше. Из лучших побуждений, разумеется. Но, как говорится, «благими намерениями вымощена дорога в ад».

Поэтому от занятий с дружиной я её отстранил. Лук и кинжалы запер в свой сундук, а взамен выдал пяльцы с нитками. И самое страшное… я запретил ей подходить к Ветру. Этого коня она полюбила всем сердцем.

Надеюсь, урок она вынесет, и пока она не осознает, что натворила, будет наказана.

Дети тем временем расселись и загремели ложками. Нува молча навела порядок одним взглядом. Чуть позже пришла Мин, ведя за руки Акима с Аглаей. Глав сейчас во Флоренции, и семья его ужинает под моей крышей. За одно я всегда в курсе дел и, мало ли, проблем, которые у Мин могут появиться.

Следом явилась Авдотья со своим выводком и пирогами. Стало совсем шумно, тесно и… хорошо.

Аким с ходу затеял делёж места у окна и проиграл его Мин, которая одним движением пересадила сына на другой конец лавки. Олена с Нувой носили от печи горшки, Авдотья резала пироги и успевала при этом рассказывать, как у неё прошёл день.

— А правду говорят, — Авдотья понизила голос, отчего слышно её стало только в половине горницы, — что литовский князь к Великой княгине сватается?

Я покачал головой.

— Да уж, и дня не прошло, а уже все об этом слышали, — не стал отпираться я.

— И что?

— И то, что за такими новостями не ко мне… к глашатаям на площадь.

Авдотья фыркнула, но отстала.

— Ну а хоть собой-то он каков, литовец этот? — зашла она с другого края.

— Неплох, — сказал я.

— И всё⁈

— А что я тебе должен мужей красоту описывать? — И, усмехнувшись, чуть было не ляпнул, что «я не из этих…». Конечно же никто бы не понял о чём я, благо на Руси такие прятались, как мыши. Но Авдотья бы наверняка спросила «из каких». А я не хотел продолжения этого разговора.

Авдотья посмотрела на меня, и поняв, что я не настроен продолжать разговор, замолчала.

Когда с едой было покончено, Аким первым завёл старую песню.

— Дядька Дмитрий, а сказку?

— А кашу кто за тебя доест? — посмотрел я в его миску.

— Я всё! — сказал Аким, после того как зачерпнул две ложки с кашей.

Как-то само собой у нас это повелось. После ужина рассказываю я. Отпираться было бесполезно, да я и не хотел. В этот раз выбор мой пал на Снежную королеву.

Я рассказывал про мальчика Кая, которому осколок ледяного зеркала попал в глаз и в самое сердце. Про то, как сердце его стало льдом, и он уехал в санях белой королевы, в её ледяные чертоги. Про Герду, что пошла искать его. Одна, через разбойников и стужу. Про палаты изо льда, где Кай складывал из льдинок слово «вечность» и никак не мог сложить. Про северного оленя, про маленькую разбойницу с её ножом, про то, как Герда шла босая по снегу и читала молитву, а мороз отступал.

В горнице стало тихо. Только дрова в печи потрескивали, да Авдотья изредка ахала вполголоса.

— А чего он сам не убежал? — насупился Аким.

— Замёрз бы по дороге, — ответил я.

— А я бы убежала, — вдруг сказала Анфиса, и Аня согласно закивала головой.

Когда горячие слёзы Герды растопили ледяное сердце, дети шмыгнули носом.

Забав детских почти не было, да и взрослых тоже. И сказки на ночь, служили неким… я бы сказал магнитом, который нас сближал.

Надеюсь, когда дети вырастут, они будут помнить с теплом эти дни и сохранят зарождающуюся здесь дружбу.

(От авторов: Да, до рождения господина Андерсена оставалось ещё лет триста. Но не пропадать же хорошей сказке.)

На этом вечер и закончился. Мин унесла спящую Аглаю, Авдотья погнала своих домой, Нува увела остальных. Я ушёл в спальню и свечу гасить не стал.

Дом затихал. Я лежал, смотрел в потолок и ждал.

Спустя полчаса дверь тихо скрипнула, и Олена просочилась внутрь. Босая, в одной сорочке.

Свечка горела на тумбочке.

— Может, потушишь её? — спросила Олена.

Я отрицательно покачал головой.

— Вот же ж бесстыдник, — сказала она, взялась за подол и сняла сорочку через голову.

— И это говоришь мне ты? Та, кто совратила меня в бане?

Олена усмехнулась и забралась ко мне под одеяло.

— Ты долго ещё время будешь тратить?

— А ты куда-то торопишься? — спросил я и поцеловал её. На этом разговоры у нас закончились.

Свеча догорела сама, уже за полночь. Никто из нас двоих до неё так и не дотянулся. А потом Олена уснула, устроившись у меня на плече, и я долго лежал в темноте и слушал её дыхание. На душе было… наверное, спокойно.

Подсознательно давила ситуация с Марией Борисовной. Секс без обязательств с Оленой, конечно, нравился, но глубоко внутри я понимал, что это неправильно.

Утром я

Размялся, облился у колодца. Ко мне присоединились несколько дружинников вместе с Богданом. Потом последовала пробежка вдоль тына, растяжка, работа с весом. Двое молодых увязались за мной на второй круг и к концу я похвалил их за то, что выдержали мой темп. На характере, но выдержали. Тренировочных поединков сегодня устраивать не стали, дел было полно. И начинались они не с совета у Великой княгини, а с обучения Ивана.

Богдан молча кинул мне полотенце. Я так же молча поймал.

— В Кремль со мной четверых, — сказал я всё же вслух. — И пошли кого-нибудь к Фёдору… пусть глянет, не прихватил ли Агафон чего из лекарских припасов.

Богдан кивнул и пошёл распоряжаться.

Ивана я нашёл в казарме.

Ратмир помогал ему влезть в недавно перекованную кольчугу. Прошёл почти год с похода на Казань, и Великий князь заметно прибавил в росте. Воислав тем же занимался с Ильдаром. Тот уже стоял одетый и терпеливо ждал, пока затянут последний ремень.

— Ратмир, на выходных баню топлю, — сказал я. — Жду в гости.

Иван тут же вынырнул из кольчужного ворота, произнёс.

— Я тоже хочу! С вами в баню!

Я переглянулся с Ратмиром. Тот едва заметно пожал плечами. Мол, сам решай, боярин.

— Ничего не имею против, — сказал я. — Приезжайте вдвоём с Ильдаром.

Ильдар молча наклонил голову, выражая благодарность.

Пока Ивану затягивали ремни, он успел прожужжать мне все уши про литовского аргамака. Конь и правда был хорош, тут послу не откажешь. Я, впрочем, велел конюхам подержать его первое время отдельно и присмотреться. Не то чтобы я ждал от Олельковича подвоха именно по конской части. Просто надо было понять, насколько выучен конь, и безопасно ли на нём будет Ивану.

Потом началась тренировка.

Работали на деревянных саблях во дворе казармы. Я поправил Ивану руку, а то он снова задрал локоть, открывая весь бок.

— Локоть ниже, — произнёс я. — Задерёшь в бою, и под руку тебе первому же и прилетит.

Иван сжал зубы и опустил. Через десяток взмахов локоть пополз обратно. Обычное дело. Тело охотнее запоминает плохое, и лечится это только повторением.

Потом мы с Ратмиром встали друг против друга и медленно, по разделениям, показали связку. Удар. Парирование, не жёсткое, а скользящее, чтобы чужой клинок ушёл мимо. И шаг… не назад, пятясь, а вбок, с линии атаки.

— Ещё раз, — попросил Иван.

Показали ещё раз, теперь в полную скорость. Дерево щёлкнуло о дерево так, что с крыши казармы сорвались голуби.

— Понял? — спросил я Ивана.

— Эм, — сомнением произнёс Иван, — наверное, понял.

— Тогда сами. И начинайте медленно, — сказал я Ивану и Ильдару.

Они повторили. Раз, другой… на третьем Иван всё-таки попятился, и Ратмир тут же тронул его за плечо, разворачивая корпусом вбок.

Дальше парни отрабатывали сами. Ратмир ходил между ними и правил. Пару раз я замечал, что он хочет дать подзатыльника мальчишке. Новикам в дружине они прилетали только в путь. Но ударить Великого князя… представив это у меня выползла широкая улыбка.

— А с той саблей, что литовец подарил, когда заниматься можно? — спросил Иван, отдуваясь между подходами.

— Когда деревянной перестанешь себе же по ногам попадать.

Ильдар издал короткий звук. Возможно, это был смех.

Когда парни начали выдыхаться и ронять замах, я велел заканчивать и готовиться к следующему занятию. Их ещё ждали грамота и счёт.

Иван стянул с помощью Ратмира кольчугу и умчался. Его ждал учитель грамоты, а опаздывать к нему я не советовал бы даже Великому князю. Особенно Великому князю. Ильдар задержался, возясь с пряжкой. Потом вдруг поднял голову.

— Дмитрий Григорьевич… а почему Ива больше не занимается с нами?

Я задумался. Правду говорить я, разумеется, не собирался.

— Так было надо, — ушёл я от ответа.

Ильдар кивнул и больше не спрашивал. Только желваки на скулах разок дёрнулись.

Я попрощался с ним и с Воиславом. Их ждала дружина и новенькие. Воинов мы теперь понемногу набираем с чужих дружин, через знакомых самих воинов и поручительство. Присматриваемся к каждому. Интересует нас не только выучка, но и внутренний стержень.

Очень надеюсь, что когда-нибудь эти парни сменят моих людей на охране Кремля. Потому как верными и хорошо обученными воинами я делиться ни с кем не собирался. К отбору я, кстати, подключил и Варлаама. Не его самого, разумеется, а через него его священников. Если кто из новеньких на исповеди обмолвится о старом грехе или, хуже того, о готовящемся… мне донесут.

Я, и тем более Варлаам, нарушали тайну исповеди. Но, надеюсь, Бог простит нам этот грех. Ведь мы это делаем не ради собственной наживы, а для защиты людей, и отсеивания зёрн от плевел.

Домой я вернулся ближе к полудню. Надо было сменить кафтан перед Кремлём. Дорога от Кремля до подворья занимала меньше пятнадцати минут. Но когда перееду за город, о таких отлучках придётся забыть.

Нет, подворье я продавать не стану, но и жить в нём без особой надобности не буду.

Ива ждала меня у самого порога.

— Дим, я всё поняла. Честно, больше такого не повторится, — выпалила она заготовленное. — Пожалуйста, верни лук… и не мучай меня вышивкой. Ну посмотри сам, не моё это!

Она сунула пяльцы мне под нос, и я посмотрел.

По замыслу там, судя по всему… эм, вроде это был петух. Красными нитками. Только хвост у петуха рос из головы, одна нога вышла вдвое толще другой, а клюв… клювом, надо полагать, был вон тот узел в углу.

— Это конь? — решил подразнить я сестру.

— ПЕТУХ! — взвилась Ива и тут же, сама поняв, что орёт, осеклась. — Ну… был задуман петух.

Немного подумав, я позвал её в горницу. Усадил напротив и рассказал, за что вчера был бит и изгнан со двора ученик Фёдора. Всё как есть, с самого начала. Как подслушал он чужой разговор, и пошёл в Кремль…

Ива слушала молча и на глазах бледнела.

Потом я сказал ей и то, что скрывать не собирался. Что Олена ночует у меня. Рано или поздно такое вскрывается само, и пусть лучше сестра узнает от меня, чем от дворовых шептунов.

Только суть

— Понимаешь, к чему я это всё? Агафон сделал то же самое, что и ты. Разболтал чужое. Его я порол кнутом и выгнал. А тебя от такого спасло одно-единственное… ты моя сестра.

Ива с бледным лицом посмотрела на меня.

— А Олена… — начала она и сама себя оборвала. — Не моё дело. Прости.

— Не твоё, — согласился я.

— Я поняла, Дим, — тихо сказала она. — В этот раз… правда поняла.

— Верю, — я поднялся и через минуту вернулся с её оружием. — Забирай.

Ива тут же расплылась в улыбке. Вскочила, стиснула меня так, что рёбра хрустнули, и тут же отпрянула, будто застеснялась. Сгребла добро в охапку и умчалась, только коса мелькнула. Пяльцы с недовышитым петухом остались лежать на лавке. Что-то мне подсказывает, что больше о них в этом доме не вспомнят.

После этого я поднялся в спальню за чистым кафтаном. Олена как раз занималась уборкой у меня в спальне. Увидев меня, она ойкнула и это было настолько мило, что я подошёл со спины и поцеловал её в шею.

— Может, задержишься? — спросил я.

Олена повернулась и поцеловала меня в щёку.

— Едь уже… к своей княгине.

И пошла к выходу.

— Она не моя, — тут же сказал я.

Олена остановилась у самой двери. Усмехнулась… не то горько, не то с сожалением.

— Ты сам-то в это веришь? — она помолчала. — Но, когда вернёшься… я буду тебя ждать.

И вышла.

Глава 12

Вскоре я поднялся в кабинет Марии Борисовны. У дверей стояли мои дружинники, которые, завидев меня, тут же поклонились.

В кабинете уже находились Мария Борисовна и князь Ощера.

— Садись, Дмитрий Григорьевич, — княгиня кивнула на лавку против себя. — Владыка на вечерне, подойдёт после. Начнём без него.

Я пошёл на своё место и на миг задержал взгляд на стене, на которой темнело пятно от вчерашней кружки.

— С кого начнём? С жениха или с пленника?

— С пленника, — Мария Борисовна придвинула к себе чистый лист. — О женихе без владыки говорить пусто. А про Большую Орду ты, Дмитрий Григорьевич, что-то мне подсказывает, знаешь побольше нашего.

Я собрался с мыслями.

— Как всем нам известно, в Орде нынче два хана. Сарай взял Муртаза. А Шейх-Ахмед тем часом взял Укек. Город второй после Сарая, весь низовой торг через него идёт, соляные караваны, рыба, ясырь.

— А прочие ахматичи?(имеются в виду дети хана Ахмата) — спросил Ощера.

— Прочих можно не считать, — я стал загибать пальцы. — Ахмат и Сайид легли на Сурской дуге. Хасан сидит у нас. Остаются Музаффар, Хаджи-Ахмад, Бахадур-султан да Джанай… но это дети. За ними стоят матери да дядья по матерям, а сами они пока никто и зовут их никак.

(От авторов: в нашей реальности Ахмат погиб в январе 1481 года, и его сыновья, среди которых были и Муртаза и Шейх-Ахмед, ещё двадцать лет делили остатки Большой Орды, пока в 1502 году её не добил Менгли-Гирей. В этом мире Ахмат сложил голову раньше, дележ наследства начался раньше, а Менгли-Гирей стоит не над трупом Орды, а рядом с нею, в союзниках.)

— Стало быть, режутся братья? — с надеждой спросил Ощера.

— В том и беда, что нет. Грызутся, но не режутся. Мурз друг у друга переманивают и только.

— Погоди, — Ощера поднял ладонь. — Как это нет? Стол отцов один, их двое… и нет войны?

— А вот так. Слушай дальше, там весело. Муртаза примерно год назад, ещё до похода на Литву, собрал в Сарае мулл и потребовал, чтобы те объявили брата ослушником отцовой воли и вероотступником заодно. Но муллы люди мудрые. Помялись, сослались на волю Всевышнего и разъехались по улусам… от греха. А Шейх-Ахмед в ответ учинил такое, что к Муртазу, говорят, три дня было не подойти.

— Что учинил?

Я вынул из-за пазухи тряпицу, развернул и положил на стол монетку. Серебряную, кривовато битую, размером с ноготь.

— Шейх-Ахмед начал бить свою деньгу. Со своим именем. Погляди, тут вязью писано… хан Шейх-Ахмед, сын Ахмада.

Ощера взял монетку двумя пальцами, поднёс к свече и присвистнул.

— Это ж он себя, выходит…

— Ханом объявил, не спросясь. В степи своя деньга весит поболе иной битвы. Муртаза сидит в столице и зовётся старшим, а серебро по низовым базарам ходит братнино. И каждый купец, что берёт эту деньгу в оплату, каждый мурза, что платит ею нукерам… как бы за Шейх-Ахмеда голос подаёт. У них, по сути, сейчас тихая война, — так и хотелось сказать холодная… — и мне понятно почему Олелькович просит выпустить Хасана. У них там такая неразбериха, что легко может всё вспыхнуть.

— Так отчего сабли-то в ножнах? — не унимался Ощера.

— Оттого, что воевать им нечем, — ответил я. — Войска орды сильно поредели после Сурской дуги… и, по сути, они спасли себя от междоусобицы тем, что пошли войной на Литву. К тому же казна у них пуста.

— А что Крым? — спросила Мария Борисовна.

— Улусы отъели друг у друга, что могли. Нукерам жалованье не плачено, кони не кормлены, мурзы смотрят, к кому перебежать повыгоднее. И вот тут на сцену выходит Менгли-Гирей.

У него, к сожалению, всё хорошо. Османы морем отправляют помощь и корабли разгружают в портах Кафы, но наверняка Крымских хан, ордынским братьям, отправляет дай Бог половину от этого. При этом Менгли вроде как послал братьям послание, в котором предупредил, что если они начнут лить кровь друг друга, он развернёт войска и заберёт их земли. Или же отправляйте войска на Литву и будет у вас серебро и полоны…

— И они пошли, — задумчиво произнесла Мария Борисовна.

— Да, потому как выбора у них другого не был.

То, что Олелькович сказал насчёт войны с Литвой и её ходом я конечно же следил. И знал, что татарский союз взял Канёв. Но что они дошли до Черкасс, сведений мне ещё не доходило.

Ощера покачал головой.

— Чудно выходит, —

— Ничего чудного. Набег для них обоих… как бы сказать… и казна, и войско разом. Добыча кормит нукеров. Полон продаётся в Кафе. Серебро идёт на подкуп мурз. Кто из братьев привезёт из похода больше, тот и в дележе отцова наследства сильнее. Они не замирились, нет. Просто выжидают нужного момента.

В этот момент дверь отворилась, и вошёл Варлаам. Мы поднялись под благословение, он осенил нас скорым крестом и сел у окна.

— Много я пропустил?

— Орду, владыко, — ответил я. — Коротко если… братья грызутся за Сарай, но на Литву ходят вместе, потому что набег их обоих кормит.

— Про Канев я слышал ещё утром, — Варлаам огладил бороду. — И к слову, у меня есть, что добавить по этому вопросу.

Мария Борисовна подняла на него глаза.

— Говори.

— Вчера ввечеру приходил в храм божий человек из посольской свиты. Русский, из-под Смоленска, литовский подданный, веры нашей. Пришёл на исповедь… — владыка помолчал.

— Что он сказал?

— Менгли-Гирей берёт жену. Сестру Муртазы.

В кабинете на некоторое время стало тихо.

— Сговор уже был, — продолжил Варлаам. — Свадьбу ладят к осени, как с Черкассами управятся.

— Точно сестру? — спросил я. — Не дочь?

— Смолянин говорил сестру. Молодшую, от другой ахматовой жены. Имени не назвал… а может, и сам не знает.

Это были плохие новости, и я озвучил своё мнение.

— Пока что их союз держится на добыче. Но как только добыча кончится, начнётся дележ, и они перегрызутся сами. А союз… свадьба свяжет Крым и Сарай на поколение вперёд.

— И это ещё не самое худое, — подал голос Ощера.

— Не самое, — согласился я. — Самое худое, родится от этого брака сын и годов через пятнадцать… Сын от такого брака выйдет чингизид по обоим коленам, с правами на Крым и на Сарай. Сядет этакий внучек разом на оба юрта…

— А как же Муртаза? — спросила Мария Борисовна. — У него же свои дети есть. И…

— Менгли избавится от них, — перебил я Марию Борисовну. Она этого не заметила, а мои слова заставили её задуматься. Я же продолжил. — В итоге мы получим Орду, какой она была при Ахмате. Только вдобавок с поддержкой Кафы, их морем и с генуэзскими деньгами за пазухой.

— Свят, свят, — пробормотал Ощера. — Ведь тогда весь наш торг пойдёт через одни руки. Захотят, тамгу (пошлину) вдвое подымут. Захотят, вовсе запрут. Соль, рыба, шёлк, лошади степные… всё у них в горсти. Это я вам ещё про полон молчу, про набеги на окраины наши.

Ощера, как всегда, о своих деньгах пёкся, тогда как вопрос стоял куда хуже. Но говорил он всё равно правильные вещи. И сходились все в одном…

— Этого допускать нельзя, — сказала Мария Борисовна.

— Нельзя, — кивнул я. И меня посетила одна заковыристая мысль, а именно почему мы вообще разговариваем на эту тему. Как-то сразу я не подумал об этом. — Послушайте, а мы не делаем случайно скоропалительных выводов?

Все повернулись ко мне.

— Поясни, Дмитрий Григорьевич, — попросила Мария Борисовна.

Я побарабанил пальцами по столешнице.

— Смолянин, — я посмотрел митрополиту в глаза. — Откуда нам знать, что он говорил правду?

Варлаам открыл рот… и закрыл. Спорить с очевидным он не любил.

— Ты сам посуди, — продолжил я. — Вчера в Москву въезжает посольство. На приёме Олелькович просит отпустить Хасана. А вечером того же дня из его же свиты идёт человек в храм и выкладывает на исповеди весть, после которой отпустить Хасана нам самим захочется. В тот же вечер, заметь. — Я развёл руками. — Слишком гладко одно к другому ложится.

Вслух я сказал далеко не всё. Главное осталось при мне.

И года ведь не прошло, как когда церковью правил Кирилл, а мне нужно было заставить заговорщиков высунуться из норы. И я тогда отправил Богдана в кремлёвский собор на исповедь. Мой сотник честно отстоял службу, а после шепнул протопопу Паисию, что знает имена тех, кто устроил засаду на нижегородской дороге.

Работа была грязная. Я это понимал и тогда, и сейчас. Только чистыми руками в этом веке делают разве что хлеб.

Тайна исповеди на Руси работает исправно. Только совсем не в ту сторону, в какую задумывалась. И если мы используем этот метод на благо своего княжества, почему литовцы не могут использовать наши же методы?

В кабинете стало тихо.

— Стало быть, литовец врёт? — наконец спросил Ощера.

— Не знаю, — честно ответил я. — Может, врёт, а может, свадьба и впрямь будет, но смолянина всё равно подослали, чтобы нас подтолкнуть. Одно другому, заметь, нисколько не мешает.

— Так что же нам… верить или как?

— А это неправильный вопрос, князь, — я улыбнулся. — Правильный звучит иначе. Что мы теряем, если возьмём и отпустим Хасана?

Мария Борисовна задумчиво посмотрела на меня.

— Смотрите сами. Хасан сидит у нас с шестьдесят седьмого года, с Сурской дуги. Четвёртый год мы его кормим и поим. И что мы за эти годы с него поимели? Выкупа не было. Грамоты об обмене не было. Муртаза с Шейх-Ахмедом за родного брата и ломаного медяка не прислали. Потому как живой Хасан им обоим кость в горле. Даже мёртвый он был бы куда удобнее. Мученик, за которого можно громко спрашивать с Москвы.

— Стало быть, как заложник он… — Ощера замялся, подбирая слово.

— Не стоит ничего, — закончил я за него.

Я ведь и сам когда-то советовал княгине либо казнить Хасана тихо, чтобы мученика не плодить, либо держать до седой бороды. Жизнь подсунула третий вариант, до которого я тогда не додумался. Можно просто отпустить и пусть работает за нас.

— Давайте предположим, что мы его отпускаем. Что делается в Орде? — спросил я, но самого ответа ждать не стал. — В Орде объявляется третий претендент на Сарайский стол. Что остаётся Муртазе и Шейх-Ахмеду?

— Поворачивать, — сказала Мария Борисовна.

— Поворачивать, — кивнул я. — Бросать Канев с Черкассами и гнать коней домой. Потому что пока они жгут литовские городки, Хасан будет у них за спиной переманивать мурз на Казимирово золото.

— А коли братья его попросту удавят?

— И пусть. Нам, по большому счёту, без разницы, — я пожал плечами. — Начнут резаться в открытую, прекрасно. А если Хасан возьмёт верх, то на Сарай сядет хан, обязанный Литве по уши… но крови для этого он прольёт очень много.

— А коли замирятся? — не унимался Ощера. — Кровь-то одна.

— На чём замирятся-то, князь? Двое не могут договориться меж собой, а тут третий пожаловал.

— А не выйдет ли так, — Варлаам отвернулся от окна, — что мы своими руками дадим Казимиру цепного хана? Посадит он Хасана на Сарай и станет дёргать за верёвочку.

— Попробует, владыко. Только чингизиды на привязи не ходят. Золото Хасан возьмёт, сабли возьмёт, а потом вспомнит, что он сын Ахмата, а Казимир ему никто и звать никак. Спроси у степи, сколько раз она своих благодетелей резала? — Я усмехнулся. — Да и забота это уже Казимирова. Наше дело, чтобы в степи горело.

Мария Борисовна постучала пером по столу, привлекая к себе внимание.

— Литве мы этим поможем. Понимаешь?

— Поможем, — согласился я. — Казимиру полегчает, от Черкасс уйдёт гроза. Но Орда, которая режет сама себя, стоит дороже литовских удобств. Ведь, думаю, все понимают, что с Ордой, да и с Крымом, вопрос рано или поздно надо будет закрывать. — И чуть тверже повторил. — Особенно с Крымом. Море, соль, пристани, спокойный южный рубеж без набегов за полоном. — Я тяжело вздохнул. — Если сами не успеем это сделать, то нашим сыновьям завещаем.

А сам поймал себя на мысли, что сыновей-то у меня пока нет. Конечно, это дело поправимое. Мне всего-то двадцать четыре года, но… Оставалось решить сущую мелочь: кто станет матерью?

— «Стоп, — осадил я себя. — Сижу в кабинете Великой княгини, решаю судьбу ордынского стола, а мысли уехали в опочивальню».

Хотя, если честно, судя по тому, что творится вокруг меня в последнее время, сложностей с этим вопросом не предвидится. Скорее наоборот. Успевай уворачиваться.

— Складно выходит, — тем временем произнёс Ощера.

— Отпустить пленника, дело не зазорное, — подал голос Варлаам. — Токмо обставить надобно с умом. Чтобы всему миру ведомо было, что Великий князь отпускает его своей волей.

— Можно и так, — кивнул я, хотя сам так просто не хотел его отпускать.

Мария Борисовна слушала, чуть склонив голову.

— Я вас услышала. И думаю, что нам снова нужно время хорошенько всё обдумать. — Она сделала паузу. — А теперь второй вопрос… жених.

Слово «жених» она выговорила так, словно на пол плюнула. Хотя, может, я ошибаюсь.

— Ответ давать через день. А знаем мы о Михаиле Александровиче ровно то, что он сам о себе показал. Учтив да речист и дары богатые. — Пальцы её побарабанили по подлокотнику. — Но этого мало.

— Мало, — согласился Ощера.

Про сватовство я за минувшие сутки успел передумать многое. Голова считала выгоды исправно, как счёты у Ощеры. А что-то ниже головы, в груди, упрямо твердило своё.

— Вот я и подумала… — княгиня выдержала паузу. — А не позвать ли князя на охоту? На день, на два. Посмотрим, как в седле держится, как со свитой говорит, как добычу делит, что пьёт и сколько. И про соседские дела у костра на привале языки развязываются легче, чем в тронном зале. — Последние слова Мария Борисовна произнесла, глядя мне прямо в глаза. — И заодно сама погляжу, что он за человек… такой.

Скажу честно, внутри что-то кольнуло. Собственнические мысли или ревность? Хрен его разберёт.

Зато Ощера перевёл глаза с княгини на меня и обратно. Варлаам проделал то же самое. Заметили оба. Раньше эти игры обходились без свидетелей…

И оба смолчали.

— Мысль добрая, — кашлянув, произнёс Ощера. — На охоте человек виден насквозь. Опять же, и с ответом потянуть можно, никого не обидев. Посольство при деле, честь ему оказана, а мы время выгадаем.

— И это тоже, — согласилась Мария Борисовна.

Про себя я отметил, что придумано ловко. Одним разом и посла занять, и время выиграть.

Я взял паузу и прикинул так и этак. Но против ничего не видел.

— Согласен, — сказал я. — Мысль здравая. Угодья и охрану беру на себя. Людей расставлю своих, и на загон, и по стану.

— Уж расставь, — в голосе княгини мелькнула усмешка.

— И ещё одно. — Я поднялся. — Прежде чем на охоту отправимся и дадим послу ответ… дозволь мне сходить к Хасану. Поговорить с ним хочу.

Брови Марии Борисовны поползли вверх.

— О чём с ним говорить?

— Прежде чем затевать всю эту игру, я хочу посмотреть ему в глаза и понять, кого мы собираемся выпустить в степь. Волка или падаль. Если он сломался, вся интрига и яйца выеденного не стоит, да и с литовцем о нём говорить будет не о чем. А если нет… — я помедлил. — Тогда мне важно понять другое. На кого он злее. На нас, что четыре года держали его в порубе, или на братьев, что за эти годы и медяка за него не дали. От этого вся его дальнейшая дорога зависит. И наша с ним заодно.

При том позлиться ему было на что и без братьев. Его отца я убил копьём на льду Суры. Его брата Сайида… тоже я, и тоже при всём войске. И я не хотел своими руками выпускать ВРАГА. Сейчас, может, он слаб, но что будет потом, кто может сказать?

Возражений не последовало. Ощера пожал плечами. Варлаам перекрестился. Мария Борисовна кивнула.

— Ступай, если видишь нужным, Дмитрий Григорьевич.

Я поклонился и пошёл к дверям.

В спину меня никто не окликнул. Чего в этом было больше: облегчения или досады, я разбираться не стал.

У порога я всё же обернулся. Мария Борисовна уже склонилась над бумагами и на меня не смотрела. Или очень старательно делала вид. С ней никогда не угадаешь. В этом мы, пожалуй, друг друга стоим.

В переход мы вышли втроём. Ощера шёл чуть вперёди, а у поворота к митрополичьим палатам Варлаам вдруг тронул меня за рукав.

— Дмитрий Григорьевич, погоди.

Ощера оглянулся. Посмотрел на владыку, на меня… и понял, что нам есть о чём поговорить без свидетелей.

Вскоре мы остались вдвоём.

— Скажи мне… — Варлаам говорил тихо, глядя куда-то поверх моего

— Тоже, — ответил я.

И врать не пришлось. Умом я понимал выгоды не хуже Ощеры. Пошлины без краковских мытарей, литовские сабли против Орды, мирное собирание земель, внуки-Гедиминовичи с московским корнем. Всё так.

Поймал себя на мысли…

— «А что, если бы Алёна была жива? Как бы я себя повёл? Стал бы настаивать на браке с Олельковичем?» — и постарался выбросить их из головы. Алёна погибла, и я должен жить дальше.

Тем временем Варлаам продолжил.

— Вот и я о том. По канонам отказать ему нельзя. Православный, от доброго корня, вдове за него идти не заказано. Дума половиной ляжет за этот брак, Ощера вон уже выгоду вслух считает. А теперь глянь дальше. Как там Ощера давеча молвил… муж при престоле. Голос через жену. Сядет у трона малолетнего князя человек со своей дружиной и со своим господарем за спиной. Сегодня он греческой веры. А завтра? За Олельковичем стоит Казимир. За Казимиром, Краков, а там и до Рима рукой подать. Думается мне, добром это не кончится.

Немного подумав, я ответил.

— Знаю, владыко.

— Знаешь… — он покивал и тяжело вздохнул. — Тогда ты знаешь и то, что надо сделать.

Я наклонил голову и нахмурился. Смысл его слов по началу ускользнул от меня.

Пауза тянулась.

— Владыко, неужели ты говоришь о княгине и…

Варлаам перебил меня.

— Ты умён, Дмитрий. Да и я не слепой.

— Но как же…

— А я… — Варлаам поднял на меня глаза. — Я отпущу тебе этот грех.

— Я тебя услышал, владыко, — серьёзным тоном сказал я.

Варлаам молча перекрестил меня, повернулся и пошёл к своим палатам.

— «Дожили, уже церковь толкает меня в постель к Великой княгине!» — усмехнулся я.

Глава 13

Переход кончился, и я вышел на улицу.

Меня не покидали слова Варлаама. Он ведь всё сделал красиво. Слова прямого не произнёс, а просто сказал: «Я отпущу тебе этот грех».

И если я правильно всё понял, церковь только что благословила меня на постель ради всеобщей пользы.

Варлаам быстро разобрался, что к чему. И видел за какие верёвочки нужно подёргать. Их видел и я…

И Варлаама в моих глазах оправдывало только одно — он думает о престоле. О том, чтобы у трона стоял свой, проверенный человек, а учтивый Гедиминович уехал с дарами домой.

«Ладно, — сказал я себе, — с княгиней потом. Сперва посмотрим на чингизида».

К слову, поруб, где гнили тати, стоял у дальней стены. Хасана же держали в другом месте.

Знатный пленник на Руси — статья особая. Ханского сына в яму не посадят. Ему положена отдельная клеть, трехразовое питание, сторожат хоть и круглые сутки, но сторожа вежливые. Логика тут была вот какой. Сегодня он сиделец, а завтра, глядишь, фигура в большом торге, и держать её надо живой и здоровой.

В моём, двадцать первом веке, такое назвали бы камерой повышенной комфортности. Здесь это называлось «держать по чести». На корм Хасану шла отдельная статья из казны, и приставник за каждую полушку отчитывался перед дьяком. Я сам эту роспись когда-то подписывал, глазам не веря. Сиделец обходился Москве дороже иного десятника. Впрочем, дорогой товар и хранят бережно.

У дверей нижнего яруса стояли двое моих дружинников. В порубе, где сидели тати, вела службу тюремная стража. Но Хасан, как я уже сказал, был необычным пленником. Мои узнали меня, вытянулись, один потянул на себя дверь. Изнутри вышел приставник (старший тюремщик) с явным запахом перегара. На поясе у него висело железное кольцо с ключами и брякало при каждом шаге.

— Как ведёт себя Хасан? — спросил я.

Приставник сперва поклонился, потом уже открыл рот.

— Смирно, боярин. Только телом себя изводит. С утра от пола отжимается, счёт ведёт по-своему, по-басурмански. Отдышится и по новой. Здоровый, как бык, прости Господи.

— Ясно, веди.

Внутри было тепло, печь тут топили довольно-таки неплохо. От холода уж точно не помрёт.

Клеть Хасану досталась в нижнем ярусе, за дубовой дверью на железном засове. Приставник отворил, и я шагнул через порог. Окошко под потолком, решётка в палец толщиной. Лежанка на козлах, войлок, поверх два одеяла доброй шерсти. В углу ведро под нужду, с крышкой. Чисто, даже пол метён.

А посреди этого хозяйства отжимался от пола Хасан.

Голый по пояс. Рубаху, судя по всему, он берёг, чтобы не пропахла потом, и хозяйственность эту я оценил.

— «Опасен», — пронеслась у меня мысль.

Четыре года клети, а он жмёт от пола так, что иному моему новику стало бы стыдно.

— Давно не виделись, Хасан, — сказал я, проходя внутрь.

Вот теперь он дёрнулся. Сбился со счёта, глянул на меня снизу, ухмыльнулся и дожал ещё три раза.

— Вот уж кого не ожидал увидеть у себя в гостях, так это тебя, — он поднялся на ноги одним быстрым движением.

Я сделал знак приставнику. Тот вышел и притворил дверь, а засов, я отметил, задвигать не стал.

— Зачем пожаловал? — спросил Хасан.

— Поговорить, — ответил я.

— Хм. Четыре года тебе было неинтересно со мной разговаривать, а тут пришёл и…

— Хватит ёрничать, — повысив голос, перебил я. — Или… — я выдержал паузу, — мне уйти? И ты так и не узнаешь, зачем я приходил.

— Хах, — усмехнулся Хасан. — Чтобы потом меня любопытство до утра грызло? А ты хитёр, сурский палач.

— А ты-то откуда про это прозвище слышал?

— Так от сторожей. Считай, все новости от них и получаю.

— Ясно.

Несколько секунд я его рассматривал. Тело тренированное, но исхудавшее.

Но всё же он не сломался. Слабые духом себя в форме не держат, и рубаху им беречь незачем. Этот чего-то ждал и готовился, может, сам не зная к чему. Первый мой вопрос, кто передо мной, волк или падаль, был закрыт.

— Скажи, Хасан, — начал я, — а почему Муртаза и Шейх-Ахмед не пошли с отцом в поход?

Он помолчал. Взгляд из насмешливого стал внимательным.

— Странный вопрос, но я отвечу. Отец собирался выбрать, кому передать ханство, когда Всевышний его заберёт. И выбор был между мной и Сайидом.

—

— Мой отец, — Хасан выпрямил спину и выдал полный титул, от повелителя улуса Джучи до тени Всевышнего на земле, — думал прежде о том, что будет лучше для ханства. Остальное потом. У Муртазы с Шейх-Ахмедом ни силы такой не было, ни веса, как у нас с Сайидом.

Честно, звучало невероятно.

Я наклонил голову, прищурился.

— Хасан, что ты мне тут завираешь? Или думаешь я забыл, как ты приезжал ко мне в Курмыш? Как запугивал, чтобы я шёл служить твоему отцу и лил ему пушки?

Хасан рассматривал меня почти минуту.

— Ладно… — он вдруг опустился на пол, хлопнул себя по колену, и по лицу его расплылась ехидная улыбка. — Вижу, тебя не проведёшь. Да, отец просто ткнул пальцем. В меня и в Сайида. Сказал, что мы идём с ним, и весь разговор. Ему, по чести сказать, было плевать, кого брать. Старый дурак вообще на нас внимания не обращал… разве что Сайида выделял. И вот это сильно не нравилось Муртазе и Шейх-Ахмеду. Они старше, а отец глядит на младшего. Тут любой начнёт за своё право трястись.

Мёртвый отец у него вышел «старым дураком», братья «трясутся». Я поставил себе мысленную зарубку. Вот и второй ответ я получил, даже спрашивать не пришлось. Злости на родню у него скопилось куда больше, чем на Москву. Нам… вернее мне, это было на руку.

— Вот это уже ближе к правде. И… — я сделал паузу, — я так понимаю, братья очень рады, что Сайид не вернулся с Суры.

— Наверняка, — ответил он без запинки и тут же спросил сам: — Скажи, кто сейчас правит в Большой Орде? Сторожа твои мне так и не ответили.

— Оба.

Хасан посмотрел на меня недоверчиво. Ждал, видимо, что я улыбнусь и переведу в шутку.

— Ой, идиоты, — он покачал головой, и в голосе была самая настоящая печаль. — Наверняка уже всё просрали. — Он вскинул глаза. — Сарай-то ещё стоит? Или Орда уже пала?

— Да-а, — протянул я, — невысокого ты мнения о братьях.

— Так и есть. Так ты ответишь?

— Стоит. Более того, братья твои объединились с Менгли-Гиреем и взяли Канев.

— С Менгли?

— Да. Вместе они взяли Кинев, и сейчас стоят под Черкассами.

Вот теперь удивление было настоящим, такое не сыграешь. Он даже подался вперёд, упёршись ладонью в пол.

— Дмитрий…

Было непривычно, что он назвал меня по имени, но я не стал его поправлять.

— … ты можешь рассказать, что тебе известно про… — он поднял руку и сам себя оборвал. — Хотя стой. Меня больше занимает другое. Зачем ты пришёл?

— За тебя просит литовский князь, — ответил я. — Хочет поддержать тебя золотом, пока братья стоят в осаде под Черкассами.

— Хм… — Хасан смотрел на меня, и я видел, как он просчитывает ситуацию. — Хочет внести раздор на моей земле.

— Да.

— И ты, я так понимаю, пришёл посмотреть, стоит ли меня выпускать. Правильно?

— Да, — отпираться я не стал.

— И что ты решил?

— Тебе честно?

Он кивнул.

— Я думаю, что тебя лучше прирезать прямо тут. Потому что я не хочу иметь такого врага, как ты, на свободе.

Улыбка сошла с его лица, и он едва заметно подобрался, готовясь к последнему бою.

Но вместо того, чтобы кинуться на меня, в какой-то момент он опустил плечи.

— Я не хочу умирать, — сказал он после паузы. — В бою ещё ладно, но как крыса в клетке… не такой я судьбы себе видел.

— А какой ты её видел? — спросил я.

— Не такой, — отрезал он и тут же спросил: — Скажи, как я могу изменить твоё решение касательно моей судьбы?

— Не знаю, — честно ответил я. — Клятву дашь? Так я вашу веру знаю. Слово, данное неверному, весит у вас меньше конского волоса. Присягнёшь мне на чём угодно, а после первый же мулла объяснит тебе, что перед гяуром держать слово грешно, и совесть твоя будет чище родниковой воды. Договор о мире мне тем более без надобности. Я тебе больше скажу, Хасан, рано или поздно я приду в Сарай и сожгу его. А земли заберу под Русь. Так что мирная грамота между нами годится разве что на растопку.

Хасан выслушал молча. Про Сарай даже глазом не моргнул… может, просто не поверил. Его право, разубеждать его мне не было надобности.

— А если… — он подался ко мне, — если я смогу стать ханом? И потом сам приведу Орду под руку Великого князя? Московского, разумеется.

Предложение было интересное. Верить в него я, понятно, не мог. Зато сам торг говорил о многом. Весь его заход в начале, с ухмылками, был игрой на публику, заготовкой прожжённого чингизида. А сейчас передо мной сидел человек, который цепляется за жизнь и готов платить.

— И как ты себе это видишь? — спросил я, и видя, что ответа у Хасана нет, я продолжил. — Давай-ка я тебе расскажу, что такое Орда под рукой Москвы. Чтобы ты понимал, чем торгуешь.

Я прошёлся по камере, повернулся к Хасану.

— Ну, для начала ты должен понимать, что кочевью конец. Улусы сядут на землю и начнут строить города. Сами строить, своими руками, которые у твоих нукеров ничем не хуже наших. Про набеги и полоны забыть навсегда. Весь православный люд, что сидит по вашим кочевьям, придётся выдать до последнего человека, и без всякого выкупа. Торговлю людьми прикрыть, в Кафу живой товар больше не возить. Хочешь торговать, торгуй солью, рыбой, конями, кожами, только тамга пойдёт в московскую казну. Земли мурзам будут выданы поместьями и только за верную за службу.

— Что значит поместьями? — спросил меня Хасан.

— Пока служишь — держишь землю, а бросил службу — будь добр вернуть. Срок службы будет определён, как и будет дана возможность передать поместье по наследству, но только если сын продолжит дело отца. Вотчин не будет никому… к слову, у меня и русские бояре новых вотчин не получают. Сабли ваши пригодятся степной коннице под московскими воеводами. Пусть ходят в походы, только теперь уже по княжескому слову и за княжеское жалованье. Детей посадим за грамоту и счёт, школы я и в степи поставлю. Веру

Хасан слушал не перебивая. Только желваки покатились, когда я дошёл до полонов. Оно и понятно… на полонах степь стояла веками, а я предлагал вынуть из-под неё главный камень.

Я остановился напротив него.

— Это коротко. Полный список будет втрое длиннее. Ну как, Великий хан, — с сарказмом произнёс я, — всё ещё хочешь под руку Москвы?

Хасан молчал долго. Сидел на полу, глядел мимо меня, на решётку под потолком, и пальцы его медленно оглаживали колено. Когда он заговорил, ёрничества в голосе уже не осталось.

— Я понимаю, что легко не будет, — неожиданно серьёзным тоном сказал он. — Но я понимаю и другое. Орде придёт конец. И другим ханствам придёт, чуть позже. Отец… — он запнулся, впервые за весь разговор. — Он ведь поэтому и посылал меня тогда за тобой в Курмыш. Он в тебе видел возможность вернуть времена Золотой Орды. Старой, настоящей. Той, что ставила города, тянула дороги, и караваны при ней ходили без охраны от моря до моря. Жить кочевьями изжило себя. Отец понял это раньше многих… — Хасан поднял на меня глаза. — А ты показал это на деле… на Сурской дуге.

Я сел на лежанку.

Странное дело, я убил его отца и брата, и оба мы об этом помнили. А говорить с ним при этом было легко. Будто между нами не было крови.

Несколько минут я изучающе смотрел на Хасана.

— Ответа я тебе сейчас не дам, — поднимаясь сказал я. — Думать буду.

— Думай, — кивнул Хасан. — У меня со временем, сам видишь, свободно.

Уже у двери меня догнал его голос.

— Дмитрий. Если решишь резать… приди сам. Никого не присылай.

Я покачал головой. Вспомнился его брат Сайид, с которым мы в первое наше знакомство сидели за столом, пили, шутили, потом устроили пьяные бои, стреляли из лука. Хасан был очень похож на него… и, кажется, заключение избавило его от ордынской спеси.

— Договорились, — ответил я и вышел.

Приставник запер за мной засов, проводил наверх. На дворе уже вечерело, и я постоял у башни, приводя мысли в порядок.

Убить Хасана я всегда успею. Вот только последние его слова показались мне искренними. Особенно про города и дороги. Такое загодя не заготовишь, он ведь не знал, что я приду. И если хоть треть из сказанного когда-нибудь удастся воплотить, степной вопрос закроется без большой крови.

Надо было подумать стоит ли начинать это дело и как использовать литовское золото.

Как бы хорошо было разыграть карту, в которой Хасан становится ханом, которого поставила Литва. Но вместо того, чтобы дружить с ними, Большая Орда переходит под руку Москвы.

«Эх, мечты…» — усмехнулся я и, забрав Барса у коновязи, поехал домой.

А дома меня ждали.

Вернее, ждал ужин, а вся моя разношёрстная семья сидела по лавкам и делала вид, что вовсе не караулит, когда же хозяин соизволит явиться. Анфиса выскочила навстречу первой и повисла на руке ещё в сенях. Пришлось идти к столу с довеском. Расселись, загремели ложками, и я, выждав, повернулся к Богдану.

— Завтра с утра готовь всё к охоте. Загонщиков собери с вечера, стан ставить начинайте по заре. Шатры для посольства, отдельный для Великой княгини, костры, съестной обоз. Своих людей расставь и на загон, и по стану. По перелескам дозоры, и чтобы чужие близко не подходили.

— Сделаю, — Богдан кивнул и продолжил, что-то прикидывая. — Полсотни возьму. Половину в лес, половину на стан.

— Бери. И помни, там будет Великая княгиня.

— Понял, — ответил он и вернулся к каше.

Потом я посмотрел на Иву.

— Ты завтра со мной едешь.

— Да? — сестра замерла с ложкой на полпути ко рту.

— Да.

Ложка звякнула о миску. Ива вылетела из-за стола и обхватила меня поперёк шеи так, что я закряхтел. Хватка у девицы была вполне себе боевая.

— А меня возьмёшь? — тут же спросила Анфиса.

И понеслось. «И меня, и меня!» — загомонили с обоих концов стола. Аня стучала ложкой. Юра втолковывал сёстрам, что он-то уже большой, а вот Аким просто орал, на всякий случай. Смотреть на это было весело, но пришлось повысить голос, чтобы галдёж стих.

— Когда подрастёте, обязательно возьму. А чтобы расти быстрее, надо кушать кашу и хорошенько спать. Всё, работаем ложками.

Сказку в этот вечер я рассказывать не стал. Сил после поруба и кремлёвских разговоров осталось только на то, чтобы дожевать ужин и доползти до спальни. Дети, к их чести, канючить не решились, вернее попытались, но женщины их быстро утихомирили.

Олена ночью не пришла. А может, и приходила, только я уже спал. Провалился, едва щека коснулась подушки, и до утра меня не было ни для кого.

Поднялся я до света. Со двора уже доносились конский храп и негромкие команды. Богдан с дружинниками и загонщиками уже выстраивался у ворот, телега со скарбом стояла гружёная с вечера. Я вышел на крыльцо, мы обменялись кивками, и колонна утянулась на улицу.

После разминки я ополоснулся у колодца. Вода ожгла так, что дыхание перехватило, зато остатки сна смыло начисто. Обычно утром меня встречала на крыльце Нува, но сегодня там стояла Олена.

Подала полотенце, поклонилась при дворовых так, как ключнице положено кланяться хозяину. Только глаза смотрели на меня так тепло и открыто, как ночью при свече, и спрятать этого у неё не получилось. А может, и не хотела.

— Удачной охоты, Дмитрий Григорьевич, — сказала она.

— Спасибо, Олена, — ответил я, и прошёл к себе наверх, переодеваться.

Позавтракали быстро. Ива крутилась в седле уже у ворот, в мужском своём наряде, с луком за спиной и тулом со стрелами на седле. Выехали десятком: я, сестра и мои дружинники.

Москва тем временем просыпалась. У торга уже переругивались первые возчики.

— Дим, а литовцев много будет? — не выдержала Ива.

— Вроде с князем литовским прибыло полсотни. Сколько он с собой возьмёт я не ведаю.

— Ясно. — И тут же спросила. — А зачем ты меня с собой взял?

Я усмехнулся, придумав ответ буквально только что. И, разумеется, правды в нём

— Замуж тебя выдать хочу. Вот и решил товар лицом показать.

— Очень смешно, — фыркнула сестра, но глаза у неё смеялись. Она каким-то образом раскусила, что я шучу.

На кремлёвской площади подготовка шла полным ходом. Стояли возки и заводные кони, псари сдерживали собак. Пёстрая литовская свита держалась своим табуном, все при саблях. Стоило нам въехать на площадь, как Иву окликнул Ильдар. Они с Иваном стояли у коновязи, оба одеты по-походному. Сестра обернулась на меня. Я кивнул, мол, иди уже, и её как ветром сдуло.

Наконец показалась Мария Борисовна.

Она шла через площадь в охотничьем наряде, в коротком опашне с меховой оторочкой, и рядом с ней, в полушаге, шёл Олелькович. Что-то ей говорил, учтиво склоняясь, и она слушала со светской полуулыбкой. Под рёбрами у меня знакомо кольнуло.

Мария Борисовна направилась в мою сторону. Я спрыгнул с Барса и поклонился.

— Всё готово, Дмитрий Григорьевич? — спросила она.

— Да, Великая княгиня.

— Тогда отправляемся.

Глава 14

Ехали мы к сельцу Остров, в старые великокняжеские угодья.

Стоит оно на Москве-реке, вёрст пятнадцать вниз по течению от города. Сельцо княжье с незапамятных времён, и лес при нём был объявлен засечной чертой (то есть заповедным). Рубить лес там было запрещено, за самовольную порубку наказывали быстро и больно. Косуля в островских лесах расплодилась сверх всякой меры, секачи же до того осмелели, что по ночам повадились к деревенским гумнам, и старосты слали княжьему ловчему слёзные жалобы. Облавы здесь устраивали ещё при прежних князьях.

(От авторов: сельцо Остров под Москвой, место вполне историческое. Оно упоминается ещё в духовной грамоте Ивана Калиты, а век-другой спустя станет любимой охотничьей резиденцией московских государей. Так что герои наши едут дорогой, проторенной задолго до них.)

С погодой нам повезло. Бабье лето стояло вторую неделю. Дожди отгремели, землю вытянуло досуха, и копыта стучали по тракту без чавканья. Дня два такая благодать продержится, а больше нам и не требовалось.

Порядок в колонне был вполне обычный. Впереди дозорный десяток. За ним Мария Борисовна с Олельковичем и литовской свитой. Следом мы с Ивой и моими дружинниками, а хвост тянули возки: слуги, псари, съестной припас. Собак везли в плетёных коробах, чтобы не сбили лапы до угодий.

Ива первые полчаса молчала. Её я впервые взял на столь высокосветское мероприятие. И ей всё было интересно.

А я тем временем занимался своим делом. Смотрел на жениха.

И честно, пока литовец меня не радовал. В том смысле, что придраться было не к чему. В седле держался хорошо, свиту не дёргал, голоса не повышал. На развилке у брода о чём-то спросил своего возницу и выслушал ответ до конца, не перебивая. Мелочь, скажете. А я давно заметил, что спесивая знать, с возчиками не разговаривает. Но этот был другим.

На выезде из города, у последних дворов, нас ждали.

Полсотни конных стояли, а впереди на гнедом жеребце сидел Алексей Шуйский. Завидев голову колонны, он сорвал с себя шапку и замахал ею сажен за сто. Я усмехнулся. Воевода, без пяти минут отец семейства… а радуется, как отрок на ярмарке.

Первым делом Алексей направил коня к Марии Борисовне. Она ехала верхом, в женском седле, боком, и держалась в нём довольно ловко. Алексей поклонился, после чего произнёс.

— Благодарю за честь, Великая княгиня. Роду Шуйских приглашение на государеву охоту дорогого стоит.

— Рада видеть тебя, Алексей Васильевич, — милостиво кивнула она. — Пусть нынче сопутствует тебе удача.

Затем настал черёд литовца. Они с Алексеем обменялись поклонами. Оба с уважением и без холода. Первым заговорил Олелькович.

— Василия Фёдоровича сын? — он чуть склонил голову. — Об отце твоём и у нас в Вильне добрая память живёт. Старики наши сказывали с воеводой Шуйским можно было грамот не писать. Его слова хватало.

— Благодарю на добром слове, князь, — Алексей наклонил голову, и по тому, как разошлись его плечи, было видно — слова легли точно куда надо.

Наконец Алексей добрался до меня. Подъехал, стиснул руку так, что пальцы слиплись, и тут разглядел мою спутницу…

— Ивушка? — присвистнул он. — Ты ж на дрожжах растёшь! Какая красавица! Небось от женихов отбоя нет?

— Здравствуй, Алексей Васильевич, — Ива заулыбалась и порозовела.

Пока сестру не довели до цвета спелой вишни, я перевёл разговор.

— Как сам? Как Ксения поживает?

— Твоими молитвами, — отозвался он мгновенно. — Инна твоя на днях была, смотрела её. Говорит, четвёртый месяц идёт как надо, дитё сидит крепко.

— Знаю, — кивнул я. — Инна мне докладывает.

— Ну, вот и славно, — он захохотал. Было видно, что он был рад выбраться развеяться.

Свадьбу их Москва поминала до сих пор. Три дня гуляли, и пролетели эти три дня как один. Алексей расстарался на совесть. Столы не пустели, мёд не кончался, гусляры сменяли скоморохов, а на третий день молодые сами вышли к простому люду с угощением.

Айсылу перед венчанием крестили, и дочь мурзы Кара-Булата стала Ксенией. Тихая с виду, но только с виду, а сама оказалась с характером, как у степной кошки.

Я тогда сидел на пиру, смотрел, как Алексей держит жену за руку при всех гостях, и ловил себя на простой мысли. Года полтора назад этого человека было не узнать. Ходил тенью, разговаривал через губу, а ответы на все вопросы искал на дне кувшина. На собственной же свадьбе лицо у него светилось так, что хоть лучину от него зажигай.

Теперь Инна раз в неделю ездила на подворье Шуйских смотреть будущую мать. Знал я об этом не из праздного любопытства. Друзей у меня наперечёт, и за их домами я приглядываю, как за своим.

— Слушай… — Алексей придвинул коня вплотную и понизил голос. — Когда срок подойдёт… ты же рядом будешь?

— Буду, конечно, — тут же ответил я. — И я, и Инна. Роды примем честь по чести, не переживай.

Он громко выдохнул.

— Веришь, нет… никогда бы не подумал, что снова почую вкус жизни. Думал, выгорело во мне всё… а оно вон как обернулось.

— А помнишь, что я тебе говорил, когда мы на Казань шли?

— Помню, — он покивал. — Женись, говорил. Наполни свой дом радостью… Только я это тогда головой понял. А сердцем принял

— Да, — согласился я и посмотрел ему в глаза. — Я рад, что так сложилась судьба. Вернее… — я поймал себя на слове и поправился. — Нет, не судьба. Я рад, что ты взялся за ум. Честно, рад.

— Жаль только, отец с матерью этого не видят, — тихо сказал он.

Я показал глазами вверх.

— Оттуда, Алексей, видно всё. И поверь мне, они гордятся.

Он сгрёб меня за плечо и тряхнул. Ему пришлись по душе мои слова.

— Дай Бог. — И тут же, без всякого перехода, заговорщицким шёпотом: — Слушай, а давай вечером выпьем? У костра?

— Я тебя минуту назад за ум хвалил, а ты тут же…

— Да я ж в меру! — замахал он рукой. — Ты просто мою Ксюшу не знаешь. С виду тихая, скромная, а нрав татарский при крещении никуда не делся. Как начнёт по-своему лаять — я, вот те крест, готов под стол лезть. И ведь ни слова не понимаю, а страшно.

— И как же она тебя на охоту отпустила?

— А вот! — Алексей торжествующе поднял палец. — Сама и отпустила. Узнала, что ты едешь, и говорит, мол, с ним — можно. Ежели, говорит, удумаешь лишнего, он тебе по морде двинет и стесняться не станет.

Я поперхнулся.

— Откуда она такое взяла?

— А что, — прищурился Алексей, — не двинешь?

Я прищурился.

— Двину, наверное, если сильно попросишь.

— Вот! — просиял он. — Стало быть, вечером хряпнем. Под твоим приглядом, всё чинно.

— А полсотни ты зачем приволок? — я кивнул на его строй. — На косуль-то?

— Для солидности, — без запинки ответил Алексей. — Литовец вон со свитой, княгиня со стражей. Ты тоже своих притащил. А Шуйские, по-твоему, вдвоём с конюхом должны ехать? Заодно и люди разомнутся. Засиделись за лето.

Я обернулся к сестре… и упёрся взглядом в пустое место. Ветер уже мелькал далеко впереди, у литовской свиты, где ехали Иван с Ильдаром. Когда она успела улизнуть, я не заметил. Даже копыт не услышал.

— Цветёт девка, — Алексей проследил за моим взглядом.

— Цветёт, — согласился я. — Теперь за ней глаз да глаз нужен.

— Так чего ты её дома не посадишь? Сам же с дружиной гоняешь, из лука палить выучил, ножи метать. Женихи слетятся, а у невесты в приданом тул со стрелами.

— Не сыпь соль на рану, — отмахнулся я. — А что до приданного, то я на что?

Алексей сделал вид, что не услышал последнего вопроса.

— Не понимаю я тебя. Давно бы сговорил в хороший род, и вся недолга.

— Неволить не хочу. Пусть сама дозреет.

Алексей почесал бороду, и в глазах его зажёгся огонёк.

— Слушай, а сведи-ка её с моей Ксенией! Она ведь тоже с луком выросла, Кара-Булат её с седла стрелять учил. Нрав, как и у твоей сестры… чистая валькирия. И годами они рядом, два года разницы всего. Глядишь, подружатся. Твоя на мою поглядит, на дом её, на живот… и сама про замужество задумается.

— Хм… — я прикинул и кивнул. — А знаешь, мысль дельная. Общие темы у них найдутся. Луки, кони, ножи, сабли… всё, что положено порядочным девицам.

Когда говорил про оружие, не смог сдержать ехидной усмешки. И Алексей быстро стал серьёзным.

— Да, ты прав, может получиться обратная история. Моя твоей наслушается, родит и заявит, что теперь со мной в походы пойдёт. Чем, дескать, я хуже? Вон, мол, Ива сама с дружиной ездит. Моя и заведёт себе тул со стрелами, и здравствуйте.

Мы поглядели друг на друга, представили каждый своё и грохнули в два голоса на всю дорогу, что на нас оглянулись все, кто ехал в колонне.

Примерно через час нас нагнал Богдан.

Вылетел из-за перелеска с двумя всадниками, осадил коня и доложил.

— Готово, Дмитрий Григорьевич. Стан у Острова стоит, шатры подняты, костры сложены, коновязи вкопаны, обоз разобран. Загонщики с собаками на местах с рассвета, старшим над ними княжий ловчий. По перелескам дозоры. Чужих не видали.

— Добро, — кивнул я. — Держись при мне.

Я тронул Барса и пошёл вдоль колонны к голове.

Мария Борисовна всю дорогу о чём-то беседовала с Олельковичем. Слов я не разбирал, но лицо её говорило само за себя — беседой княгиня довольна. Литовец рассказывал, она слушала, изредка отвечала и улыбалась.

— Великая княгиня, всё готово, загонщики ждут сигнала.

Она повернулась к литовцу.

— Что скажешь, князь? Начнём?

— Отчего же не начать, — улыбнулся Олелькович. — Добудем мяса к столу, а слуги тем часом стан доладят.

— Тогда начинайте, Дмитрий Григорьевич, — кивнула мне Мария Борисовна.

До угодий оставалось всего ничего, и вскоре колонна втянулась на широкую опушку. Стан Богдан поставил с умом. Шатёр княгини возвели на сухом взгорке, литовские в ряд напротив, людские палатки поодаль, за ними коновязи и костровища. Слуги уже сновали между возков, над опушкой стелился дым. Мария Борисовна с Олельковичем спешились размять ноги, свита рассыпалась по стану.

А я подозвал Богдана, и он тут же стал обрисовывать наши действия.

Облаву ставили по всем правилам, как её ставили деды и прадеды. Полсотни загонщиков понагнали из окрестных деревень, при них мои люди, охватывают лес от речного оврага. По сигналу цепь трогается в нашу сторону, с трещотками и криком во всю глотку. Перед цепью спускают собак, и зверь от этого гвалта бежит туда, куда ему заботливо оставили выход, а именно на линию стрелков вдоль опушки. У стрелка в облаве забота одна. Стоять на своём месте и не пускать стрелу вдоль линии, чтобы не задеть соседей.

Деревенские мужики на загон шли охотно. Платили им из казны по копейке на брата, а работа шумная, весёлая и по здешним меркам безопасная. Если, конечно, не зевать, когда мимо ломится секач.

— Великую княгиню со свитой ставим на большой поляне, — докладывал Богдан. — Место чистое, обзор хороший, зверь туда выходит охотно. При ней Воислав с двумя десятками и Алексей Васильевич со своими людьми. И… — он замялся, — Ива Григорьевна туда же напросилась. Сказала, что хочет посмотреть, как литовский князь с луком обращается.

— «Врёт и не краснеет, — подумал я про сестру. — По-любому напросилась, чтобы брат над душой

— Мы встанем на другом крыле, — решил я. — Иван с Ильдаром при мне. С нами ты и Ратмир. За мальчишками смотрим в четыре глаза. Великому князю на первой облаве положена добыча, так что наша задача постараться помочь ему.

— Понял, — сказал Богдан, и мы разъехались по местам.

Своё крыло мы занимали в объезд, краем жнивья, чтобы не топтать звериные тропы.

На месте я расставил всех сам. Справа Ратмир, слева парни, за спиной пятеро дружинников, Богдан у моего плеча. Иван закаменел в седле, и пальцы его нет-нет да оглаживали лук. Ильдар с виду держался спокойнее, только коня развернул к опушке загодя и глаз с неё уже не сводил.

Я покосился на Ивана.

— Волнуешься? — вполголоса спросил я.

— Нет, — соврал он и тут же выдал себя, вытерев ладонь о штанину.

— И зря, — сказал я. — Волноваться перед делом правильно. Дрожь уходит, когда начинается работа, на деле проверено. И действует это как на охоте, так и на войне.

Иван покосился на меня, обдумал и убрал руку с лука.

— А если секач выйдет? — подал голос Ильдар.

— На секача не лезть, — отрезал я. — Стоим, бьём издали. Остальное сделают рогатины дружинных. Уговор?

Парни закивали. Верить этим кивкам я, разумеется, не собирался, потому и держал обоих на расстоянии вытянутой руки.

Со стороны оврага запел рог. Звук прокатился над лесом, повис… и оборвался.

После чего лес ожил. Издалека, вразнобой, ударили трещотки, заголосили десятки глоток, и поверх этого гвалта поплыл собачий лай. Псы шли по зверю, взахлёб, и начался гон. Судя по звуку, цепь двигалась версты за две от нас и забирала правее, как и уговаривались. Теперь оставалось ждать.

И, как оказалось, недолго…

Кусты на опушке, шагах в двухстах от нас, разлетелись, и на жнивьё вылетели три косули. Следом, проломив орешник, выскочил козёл. Рогач выглядел мощно.

Иван с Ильдаром сидели и смотрели на них, как заворожённые.

— Что замерли⁈ — рявкнул я, посылая Барса вперёд. — Уйдут же!

Сорвались все разом. Косули брызнули через поле, мы следом. Ветер ударил в лицо, где-то сбоку восторженно орал Иван. Барс шёл быстро, и я нарочно придерживал его, пропуская парней вперёд. Первая добыча должна быть их добычей. Моя очередь настанет, если зверь начнёт уходить.

Зверь стал забирать вдоль поля, и мы начали отыгрывать сажень за саженью. Богдан держался справа, чуть приотстав, и голову вертел не по зверю, а по сторонам. Потому как, пока все смотрят на добычу, кто-то должен смотреть на всё остальное.

Ильдар выстрелил первым. С седла, на полном скаку, красивым слитным движением и… мимо. Стрела свистнула над хребтом и воткнулась в землю. Следом спустил тетиву Иван. Его стрела легла ближе, под самые ноги зверю, но тоже мимо.

— Ратмир! — крикнул я, вскидывая лук.

Выстрелили мы почти разом. Его косуля ткнулась мордой в жнивьё и кувыркнулась через голову. Моя рухнула, забила ногами, начала было подниматься на передние… и чужая стрела вошла ей в шею, уложив насовсем. Я оглянулся. Один из моих дружинников опускал лук. Добил чисто. Зверя мучить незачем, и я кивнул ему на скаку.

Оставался козёл. Рогач ходко тянул к дальнему краю поля, где чернел молодой ельник. Дотянет до ельника и поминай как звали.

— Ильдар, слева! — сообразил Иван раньше меня. — Отжимай от леса!

Ильдар свистнул и послал коня наперерез, широкой дугой. Заходил он красиво, срезая козлу дорогу к ельнику. Рогач шарахнулся от нового всадника, повернул вдоль опушки и подставил бок. Иван привстал на стременах. Я видел, как он выдохнул, повёл луком, выбирая упреждение…

Стрела ударила зверю под лопатку. Козёл пробежал ещё с десяток шагов на одном упрямстве и завалился в бурьян.

— ЕСТЬ! — заорал Иван так, что с ельника снялась сорочья стая.

Последняя косуля тем временем дала стрекача и растворилась между стволами. Гнаться за ней никто не стал, и я проводил её взглядом с лёгким сердцем. Пусть живёт. По весне принесёт приплод и будет кого гонять через пару лет.

Подъехали к добыче. Иван спрыгнул с седла и стоял над козлом тяжело дыша. Подъехавший Ильдар спешился рядом, и парни, не сговариваясь, ударили по рукам.

— Чистая работа, — сказал я, и не покривил душой. — Выстрел твой, Иван. Но зверя вы взяли вдвоём. Ильдар отжал его от леса, и без этого ты стрелял бы ему вслед до самого ельника. Запомните оба, в облаве, как и в рати, одиночек не бывает.

Парни расцвели.

— Ратмир, добыча на тебе, — повернулся я. — Освежевать по обычаю… печень добытчикам, туши к стану, поварам. И косуль прибери.

Ратмир кивнул и спешился, нож уже был у него в руке. Со зверем он управлялся получше иного ловчего. Спустить кровь и выпотрошить, не попортив шкуры, для него дело пяти минут. А я забрал парней, взял пятерых дружинников и повернул к крылу Марии Борисовны. С их стороны давно неслись крики, и крики были радостные. Похоже, жарко было и там.

Отряд мы нашли в полуверсте, на краю поляны.

Посреди вытоптанного круга лежали два секача. Оба матёрые, пудов по десять весом. Здоровенные клыки в ладонь. Вокруг гомонили литовцы, обсуждая что-то по-своему, дружинники Воислава держались тут же. Из лопатки одного кабана торчало копьё. Второй лежал со стрелой под ухом.

Воислав подъехал с докладом.

— Первого князь литовский взял. Принял на копьё с земли, сам, слуг отогнал. Крепко сработано, врать не буду. — Я кивнул, а Воислав продолжил. — А второго, — он мотнул головой в сторону, — второго Ива Григорьевна стрелой сняла. Секач на литовскую свиту развернулся, а она его с тридцати шагов под ухо уложила. Наповал.

Я нашёл глазами сестру. Ива сидела на Ветре пунцовая и изо всех сил делала вид, что ничего особенного не случилось.

Добыть секача взрослому мужу было ой как непросто. А тут девка пятнадцати лет.

— Видал⁈ — подлетел ко мне Алексей, сияя. — Ну и сестрица у тебя, Дмитрий! Я за саблю схватиться не успел, а у неё уже тетива пропела.

— Вижу, — ответил я.

Олелькович подошёл ко мне.

— Дмитрий Григорьевич, — он повёл рукой в сторону кабана, — такого выстрела я и от старых ловчих не видывал, а тут девица…

Говорил он от сердца, без второго дна. Это отчётливо слышалось. Претендент в женихи Великой княгини набирал очки, и мне это, прямо скажем, нравилось всё меньше.

К слову, копьё из кабаньей лопатки литовец выдернул сам и сам же обтёр его пучком травы, слуг не подзывая.

Иван тем временем подлетел к матери.

— Мама! Мы козла взяли! Ильдар его от ельника отжал, а я под лопатку, с седла, с первой стрелы… ну, со второй! Ильдар, скажи!

Он захлёбывался, размахивал руками и заново целился в воздух. От Великого князя всея Руси в нём сейчас оставалось одно название. Мария Борисовна слушала, не перебивая, и смотрела на сына с гордостью. Но когда узнали кто добыл второго секача, убежали к Иве.

А Мария Борисовна тронула коня и поравнялась со мной. Какое-то время ехала молча, глядя перед собой. Потом кивнула в сторону Олельковича.

— А он неплох, — сказала вполголоса. — Умён по-своему, хитёр, этого не отнять. Но на вопросы отвечает честно и говорит, что думает.

Я ждал продолжения, но его не последовало. Она ехала рядом, смотрела перед собой и молчала.

— И? — начал задавать я вопрос — Ты изменила решение касательно помолвки?

Мария Борисовна повернула голову и серьёзно посмотрела на меня. Потом ударила коня пятками и, проходя мимо, прошипела. Так, чтобы услышал один я.

— Дурак ты, Строганов!

Глава 15

Обратно к лагерю ехали шагом. Кони после гона просили отдыха, да и людям не мешало остыть.

И примерно через полчаса мы уже были в лагере.

Слуги носились между палатками, псари растаскивали собак по коробам, у коновязей ухаживали за лошадьми. Под большим навесом растянули столы и там уже вовсю шло приготовление. Печень и вырезку с наших косуль разобрали первым делом — печень на угли, вырезку под ножи. Повара орудовали так, что любо-дорого смотреть.

Мы расселись, и по кубкам пошло хмельное. Мёд, вино фряжское, пиво для тех, кто попроще. Наливали, понятно, только взрослым. Ива покосилась на меня, и я сдался, плеснул ей вина.

— Спасибо, Дим! — просияла она.

— Пей медленно и добавки не проси.

Она просияла и закивала.

Наконец принесли мясо. Печень с угольков, с солью, с диким чесноком. Вырезку, обжаренную на сале. Под неё хмельное пошло на ура, и за столом стало шумно.

Мясо было обалденным, тут не поспоришь.

А мне всё равно чего-то не хватало.

Я сидел, жевал и никак не мог понять, чего именно. Вроде, всё на месте. Огонь есть, мясо есть, компания подобралась не худшая и тут меня осенило.

— «А что мне, собственно, мешает?» — подумал я и оглядел стол.

Додумать мысль мне не дали. Рядом вырос Олелькович с кубком.

— Давай выпьем, Строганов, — сказал он без церемоний. — Твои воины добрую охоту нам устроили. Давно я так славно зверя не гонял.

— Ничего не имею против, — ответил я, и мы чокнулись.

Выпили. Литовец улыбнулся и посмотрел на меня с весёлым прищуром.

— А сестрица твоя… это ж надо, секача под ухо. Я таких стрелков по пальцам пересчитаю, и половина из них опытные мужи.

— Есть в кого, — сказал я. — Отец у нас с ней воин. Да и наставник у неё лучший лучник, какого я знаю.

— Повезло девице с роднёй.

— Это родне с ней повезло, — ответил я, и Олелькович рассмеялся.

Вскоре подали ещё — похлёбку на костях, рыбу копчёную, пироги, что везли из Москвы, солёные грузди. Стол набирал ход и торопиться никто не собирался. Я успел сбегать в свой шатёр, переодеться в чистое и вернуться к веселью.

Картина за это время сложилась занятная. Ива устроилась между Иваном и Ильдаром и трещала без умолку, размахивая руками. Судя по жестам, в лицах показывала, как сняла секача. Парни слушали, раскрыв рты. Мария Борисовна стояла чуть в стороне, в окружении Олельковича и Шуйского, и те развлекали её наперебой.

А я решил, что пора бы заняться шашлыком, и таким образом перевести внимание на себя.

— Ратмир, — позвал я. — Пойдём, поможешь мне.

Мы отошли к разделочным столам. Туши висели на слегах, и я сам выбрал заднюю часть помоложе. Вырезал куски посочнее, порубил их ровно, на два пальца.

— Лука мне найди, — попросил я, — и побольше.

Лук нашёлся тут же, в поварском припасе. Я нарезал его толстыми кольцами прямо в глиняную корчагу, посолил и принялся мять руками. Давить, пока кольца не заскрипят и не пустят сок.

Следом в корчагу отправилось мясо, соль и перец. Настоящий, чёрный, из моих седельных сумок — я эту забаву вожу с собой с прошлого года. Купил на торге за огромные деньги. Но зажиматься мне было никак нельзя. Нищим меня в этом стане представить не мог никто, вот и нечего давать поводы.

— Теперь сметаны раздобудь, — сказал я, перемешивая мясо с луком. — Поспрашивай у слуг, у княгининых наверняка есть.

Сметана нашлась. Я вывалил её в корчагу, перемешал ещё раз, накрыл холстиной и отставил в тень.

— И что теперь? — спросил Ратмир.

— Теперь ждём. А мы с тобой пока печь строить будем.

— Печь?

— Увидишь.

Мангал я соорудил по науке. Выкопали ямку в два локтя длиной, обложили её камнями, так, чтобы они стали подставками. Из соседнего костра натаскали углей, разровняли. Ратмир тем временем нарезал ореховых прутьев, и я показал, как их стругать. Готовые шампуры я велел бросить в ведро с водой.

— А мочить-то зачем? — не выдержал Ратмир.

— Чтоб не сгорели раньше мяса.

Он хмыкнул, но промолчал.

Мясо к тому времени дошло. Я насадил куски вперемежку с луком, разложил прутья на камни и присел рядом на корточки. Угли давали жар именно такой, какой нужно.

Дальше началась магия, иначе процесс приготовления шашлыка я назвать не могу.

Сок капал на угли, шипел, и над ямкой поднялся дым. Тот самый дым, от которого у любого нормального человека сводит желудок, и он пополз по лагерю.

Первыми, кого притянуло, были подростки. Детьми называть эту троицу у меня уже язык не поворачивался.

— Дмитрий Григорьевич, а что это ты делаешь? — Иван склонился над ямкой, втянул носом.

— Мясо жарю.

— Так его вон, на столах гора.

— Такого там нет.

— А какое

— Через десять минут сам попробуешь, — ответил я. — Если дождёшься.

Они переглянулись и остались стоять.

Потом подтянулась тяжёлая артиллерия. Мария Борисовна собственной персоной, а по бокам Олелькович с Шуйским. И вот честно, наблюдать, как эта троица голодными глазами следит за прутьями над углями, было отдельным удовольствием. Княгиня держала лицо лучше всех. Но и она нет-нет да и косилась на дым.

— Дмитрий Григорьевич, — не выдержал Шуйский, — ну а всё-таки, что готовишь-то?

— Шашлыки.

— Чего?

— Шашлыки, Алексей Васильевич.

Название ему не дало ровным счётом ничего, и он открыл было рот для следующего вопроса, но тут первая партия подошла. Я снял крайний прут, оглядел и протянул его Марии Борисовне.

— Великой княгине первой.

— Благодарю, Дмитрий Григорьевич, — она приняла прут, примерилась и откусила с края.

И зажмурилась.

— Умм… — протянула она, прожевав. — Как вкусно! Дмитрий Григорьевич, скажу тебе честно — не будь ты главой Думы и воеводой отменным… без дела бы всё равно не остался. На кухне бы тебя устроила.

— Спасибо за честь, — ответил я с таким сарказмом, что Шуйский заржал в голос.

Второй и третий прутья ушли Олельковичу с Шуйским. Потом я оделил молодёжь, и троица тут же отошла в сторонку со своей добычей, как волчата с костью. А следом я сделал то, что делал всегда и везде.

— Богдан! Ратмир, Воислав! Идите сюда.

Они подошли, и каждый получил по пруту с мясом. Из тех же рук, из той же партии, что и Великая княгиня. Воислав, только что сменившийся с обхода, кивнул и вгрызся сразу. Богдан степенно поблагодарил. Ратмир ухмыльнулся… он-то это мясо со мной и мариновал.

И вот тут я заметил взгляд Олельковича. Литовец смотрел на моих сотников, на прутья в их руках, и в глазах его читалось лёгкое недоумение.

— Вот уж не думал, — сказал он, когда я и себе снял мяса, — что сурский палач так с людьми своими себя ведёт.

— Дмитрий такой, — ответил за меня Шуйский, обгладывая прут. — За своих людей он глотку любому перегрызёт. И они ему тем же отвечают. Ты спроси как-нибудь на досуге, почему у него из дружины не уходят. Ни к кому. Хоть втрое жалованье сули.

— Скажешь тоже, — отмахнулся я.

Хотя Алексей был прав, чего уж. Только Олельковичу об этом знать было незачем. Литовец умён, а умным людям лишних сведений о себе выдавать не стоит. Даже таких… приятных.

Я откусил свой кусок и прикрыл глаза. Ну, что сказать. Пятнадцатый век, ореховый прут, косуля вместо свинины… а вкус был тот же. Вкус майских праздников, реки и чужой гитары у соседнего костра.

— Добавки! — хором потребовала молодёжь.

— Вторая партия через полчаса, — объявил я и пошёл к корчаге.

И вот тут случилось то, чего я никак не ждал. Ко мне присоединились оба князя.

Олелькович снял перстни, закатал рукава и деловито спросил, что делать. Шуйский уже тащил от стола нож. Я выдал обоим по заданию: литовцу резать лук, Алексею насаживать мясо, а сам занялся углями. Наука-то, по большому счёту, нехитрая. Следи за цветом мяса да не давай углям выйти в огонь. Но оба князя взялись за дело с такими серьёзными лицами, будто минимум крепость штурмовали.

— Глаза не три, — посоветовал я.

— Поздно, — буркнул он, моргая. — Коварный овощ. Похуже иного соседа.

Я засмеялась незамысловатой шутке. При мне ещё никто так о луке не отзывался.

Рядом с мангалом сам собой возник кувшин пива, и потёк разговор.

— А у нас в Литве охота другая, — рассказывал Олелькович, поворачивая прутья. — На зубра ходим. Видал когда-нибудь зубра, Дмитрий Григорьевич?

Я отрицательно покачал головой.

— Гора мяса, злобы и рогов. Конь его чует за версту и начинает пятиться назад. Охота на него не простая. И бьют его с рогатиной, в пешем строю, довелось мне однажды встать против него. Влетел в строй и… Благо, меня лишь слегка приложило. — он посмотрел на меня с Шуйским. — Всего три дня отлёживался. Так несколько душу Богу отдали, а ещё двое калечными остались. — Он тяжело вздохнул. — Каждый год кого-нибудь да приберёт. Оттого у нас говорят, что на медведя идёшь — стели постель, а на зубра идёшь — заказывай гроб. Дед мой на зубрах два ребра оставил и полщеки. Говорил, что дёшево отделался.

— А я на первой своей охоте с коня упал, — хмыкнул Шуйский. — Прямо перед отцом и боярами. Осень, грязь… встаю, а отец смотрит на меня сверху и говорит: «Ну что, сын, землицу московскую поцеловал? Теперь она тебя точно не забудет».

— И что ты?

— А что я? Обиделся, конечно. Все так ржали надо мной. В итоге в хвосте всю дорогу плёлся.

Литовец мне… нравился. Нормальный он был.

Несколько раз я ловил на себе взгляды Марии Борисовны. Она сидела у большого костра, слушала наш трёп… в какой-то момент она спросила через головы:

— Дмитрий Григорьевич, а что мы завтра делать будем?

Я посмотрел на неё. Честно, в моей голове завтрашний день выглядел просто. Выспаться, позавтракать, свернуть стан да воротиться в Москву. Об этом я и сказал.

Мария Борисовна выдержала паузу.

— Жаль, — уронила она. — Значит, завтра будем скучать.

А я подумал: с чего это, собственно, я должен развлечения выдумывать? Скомороха она во мне разглядела, что ли?

— Не будем мы скучать! — Шуйский пришёл на выручку. — Великая княгиня, дозволь, пока не поздно, я людей пошлю в Москву. К завтрашнему полудню сюда бояре с семьями приедут, кого позовём. Скоморохов возьмём, гусляров, дударей… медведчика с учёным медведем, коли сыщут. Столы поставим, такой пир закатим, что про него до Крещения говорить будут! А пока всё это соберётся да доедет, мы с утра ещё разок дичь погоняем. Верно я говорю, Дмитрий?

— Верно, — улыбнулся я Алексею.

А что мне ещё оставалось.

Мария Борисовна улыбнулась, и в улыбке этой мелькнуло что-то очень довольное. Как у кошки, у которой всё пошло по плану. Вот только какому, я так и не понял.

— Ну, вот это мне уже больше нравится, — сказала она. — Распорядись, Алексей Васильевич.

Шуйский умчался слать гонцов, а вечер покатился дальше сам собой. Вторую

Стан стянулся к кострам, и наш, большой, собрал вокруг себя всех, кто был рангом повыше.

О делах совсем не говорили. Получилась дружеская посиделка.

Первой сдалась молодёжь. Иван начал зевать, и Мария Борисовна отправила его спать. С ним же увели Ильдара. Иву я растолкал и отконвоировал в свой шатёр, ей там с вечера отгородили угол занавеской, поставили лежанку. Сестра доползла до неё и отключилась, кажется, раньше, чем легла.

Мы просидели ещё пару часов. Потом Мария Борисовна поднялась, и за ней встали все.

— Благодарю за вечер, — сказала она. — Давно мне не было так… хорошо. Доброй ночи всем. И помните, завтра день длинный, — намекнула она, чтобы мы не засиживались.

Она ушла к своему шатру в сопровождении охраны. Мы и впрямь не стали засиживаться. Завтра с утра гон, потом пир, на который съедется полгорода… и, чтобы не ударить в грязь лицом, здоровья понадобится куда больше, чем сегодня. Олелькович откланялся первым. Шуйский, поклявшийся мне, ушёл почти не шатаясь.

А я, прежде чем ложиться, пошёл обходить лагерь.

Обошёл посты по кругу. Всё стояло, как надо. Костры караульные горели по местам, дозорные не спали, у коновязей дежурил человек.

У дальнего костра я нашёл Ратмира.

— Где Воислав?

— Спать ушёл, — ответил он. — Мы поделили. Первую половину ночи за караулами я смотрю, вторую он.

— А Богдана чего не привлекли?

— Ему завтра загоны ставить, успеет намаяться, — ответил Ратмир.

Я кивнул, радуясь, что товарищи у меня подобрались хорошие.

— Правильно поделили, — я похлопал его по плечу. — Ну, бди.

И пошёл к себе.

До шатра оставалось метров тридцать, когда я заметил движение. От леса, со стороны, где за деревьями лежал пруд, к стану шла женщина. Судя по платью, по тёмному платку служанка Марии Борисовны. Шла быстро, придерживая подол. Наши дорожки сходились, и через десяток шагов мы поравнялись.

Я глянул мельком. Потом ещё раз.

Это была не служанка.

Под простым платком, в чужом мешковатом платье, шла сама Великая княгиня.

— Маша, — тихо сказал я, — это что за маскарад?

Она вскинула голову, открыла рот для ответа…

И тут я увидел второе. Из того же леса, той же тропой шёл Олелькович. Неспешно, вразвалочку, поправляя ворот.

Я посмотрел на княгиню в платье служанки. На литовца, идущего от пруда. Снова на княгиню. Внутри всё разом похолодело, как будто на меня опрокинули ведро из проруби. Картинка сложилась сама, и была она крайне неприятной для меня.

— А-а, — сказал я, — понял.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и пошёл к своему шатру.

Двух шагов сделать не успел. Пальцы сомкнулись на моём запястье, и рванули меня назад с силой, которой я от неё не ждал.

— ЧТО ты понял⁈ — прошипела она мне в лицо. — А⁈

Я открыл рот. Она сжала руку сильнее.

— Молчи! — приказала она, стрельнув глазами через моё плечо.

Только сейчас до меня дошло, что Олелькович нас не видит. Мы стояли за грузовым возком, в его тени, а между нами и литовцем горел караульный костёр. Кто хоть раз стоял ночью у огня, знает эту простую вещь. Пламя слепит. Идёшь на свет, смотришь на свет, и всё, что за светом, для тебя чёрная стена. Олелькович шёл и щурился на костёр… а мы для него были частью темноты. Ещё и возок с горой тюков прикрывал нас со спины от второго костра, чтоб не дать силуэтов.

Литовец прошагал мимо, шагах в двадцати, и скрылся меж шатров своей свиты.

Княгиня, не отпуская моего запястья, потянула меня в сторону. Мы нырнули за полог ближайшего малого шатра. Внутри стояла темень, хоть глаз коли.

— Стой, — шепнул я. — А если здесь кто-то есть?

— Это шатёр моей служанки, — так же шёпотом отозвалась она. — А сама она у меня. Ждёт моего возвращения, так что никого здесь нет.

Мария Борисовна отпустила мою руку и чем-то зашуршала. Потом я догадался, что стукнуло кресало о кремень… раз, другой, на третьем искры поймали трут. Тлеющий комочек она поднесла к фитилю масляной лампы, дунула, и огонёк занялся. Она тут же прикрутила фитиль, оставив пламя с ноготь. Ровно столько, чтобы видеть лица, но не просветить стенки шатра наружу.

Она повернулась ко мне. В крошечном свете глаза её казались чёрными.

— СТРО-ГА-НОВ, — по слогам произнесла она, — скажи мне, будь любезен: что ты там успел себе навыдумывать? Ну? Думал я, как девка подзаборная, в лес бегала? Миловаться с Олельковичем? Да?

Говорить, что подумал именно это, я не стал. Но ей мои слова уже были не нужны. У меня, видимо, всё было написано на лице крупными буквами.

— Какой же ты дурак, Строганов, — выдохнула она, и злость из голоса вдруг ушла. — Я тебя искала. Ходила по стану в этом… — она дёрнула ворот, — чтобы стража за мной хвостом не таскалась. И ждала, когда ты наконец к себе в шатёр пойдёшь. А с Олельковичем я даже не пересекалась. Видела издали, как он за лес ходил, к пруду. Купался, надо думать, твой «жених», — выделила она это слово интонацией, — ненаглядный. Вот и всё.

Я молчал. Потому что сказать мне было нечего. Теперь выходило одно… я ревнивый дурак. Тем временем княгиня шагнула ко мне ближе. Подняла руку и медленно провела пальцами по моей по щеке.

— Зато вот ты и показал наконец своё отношение ко мне, — тихо сказала она. — Ревнуешь. А раз ревнуешь… значит, мила я твоему сердцу. Что, Строганов, будешь спорить?

Спорить я не стал. Не успел бы при всём желании… потому что она поцеловала меня.

А я ответил.

Сколько это длилось, я сказать не возьмусь. Лампа моргала на сундучке, снаружи потрескивал костёр, где-то фыркали кони. Моя рука уже пролезла под полог её платья, пальцы легли на горячую кожу, и она подалась навстречу… и тут снаружи послышался шёпот.

— Госпожа?.. — звала женщина тихонько. — Мария Борисовна?..

Служанка, видимо, потеряв княгиню, пошла её искать. И хватило же ей ума начать со своего шатра… а может, углядела свет сквозь щель полога.

Мария Борисовна оторвалась от меня. Посмотрела снизу вверх, и в глазах её не было ни капли смущения. Одно упрямство.

— Ну нет, — шепнула

И не успел я ответить, как она двумя пальцами сняла нагар, придушив огонёк, и всё в шатре потонуло в темноте.

— Здесь я, Дуня, — позвала она обычным голосом, — заходи.

Полог откинулся. Служанка скользнула внутрь, в темноте споткнулась о сундучок, охнула. Я стоял за плечом княгини, в шаге, и не дышал. Видеть в столь кромешной темноте она не могла. Нужно было время, чтобы глаза успели привыкнуть.

— Госпожа, я обыскалась, — зашептала служанка. — Думала уж…

— Воздухом дышала, — оборвала её Мария Борисовна и неспешно двинулась к выходу, спиной вперёд, оттесняя служанку к пологу. Я шёл за её плечом, шаг в шаг, как приклеенный. — Слушай теперь. Завтра к полудню гости съедутся, так что с утра всё должно быть готово. Платье достань зелёное, с золотой обнизью. Воды согреть пораньше. Разбудишь меня после заутрени, не раньше… и Ивана Ивановича не тормошите, пусть отсыпается, набегался за день. Волосники (небольшая шапочка) проверь, и жемчужную (элемент украшения) поднизь тоже. Всё запомнила?

— Всё, госпожа…

Мария Борисовна поймала в темноте мою ладонь, и мы вышли в тень всё того же возка.

И тут она потянула меня. К моему шатру.

— Там Ива спит, — остановил я её шёпотом.

Она замерла. В темноте я скорее почувствовал, чем увидел, как она беззвучно ругнулась.

— Тогда идём ко мне, — решила она. — Только в шатёр через полог залезать будешь. С задней стороны. Справишься?

— Обижаешь.

— Посмотрим, — хмыкнула она и растворилась в темноте, на ходу превращаясь из Маши обратно в Великую княгиню.

А я остался стоять у возка и честно спросил себя: что я, собственно, творю?

Ответа не было. Был хмель, гулявший в крови. Был адреналин и дурацкий, мальчишеский азарт.

Шатёр Великой княгини охранялся не в пример шатру служанки. У входа двое, при них костёр. По кругу, я знал, ходил обходной караульный. Свет от входного костра выхватывал переднюю треть шатра, зато тыльная сторона тонула в темноте, упираясь в кусты у оврага.

Я сделал крюк через коновязи. Постоял за крайним возком, вслушиваясь. Я услышал шаги обходного: он неспешно шёл по кругу на тыльной стороне. Я дождался, пока шаги пройдут мимо и стихнут за шатрами, сосчитал до десяти и двинулся.

Двадцать шагов открытого места я прошёл, тихо переступая с носка на пятку. У тыльной стенки шатра я присел, слился с темнотой и замер, пережидая. Внутри стучало. Чёрт побери, мне нравилось это чувство. Ощущал себя ребёнком, бегущим на свидание.

Шелест шагов снова накатил и снова стих.

— «Пора», — подумал я.

Я взялся за нижний край полога, приподнял… и в этот момент затылком почуял взгляд. Медленно повернул голову.

В десяти шагах, у коновязи, стоял Ратмир.

Стоял и смотрел прямо на меня. Обходя ночью стан, он вышел вдоль коней… и обнаружил своего боярина сидящим на корточках у шатра Великой княгини, с задранным пологом в руке. Лунного света хватало, чтобы он узнал меня. И чтобы я увидел его лицо.

Наши глаза встретились.

Я медленно поднёс указательный палец к губам.

Ратмир смотрел на меня ещё секунду. Потом молча кивнул, развернулся на сто восемьдесят градусов и ушёл в темноту. Я знал, что ни завтра, ни через год он не скажет об этом ни слова. Ни мне, никому другому.

Я выдохнул, приподнял полог и пролез внутрь.

Единственная свеча горела за резной ширмочкой, дававшей больше тени, чем света. Меня ждали.

— А ты не торопился, — произнесла Мария Борисовна.

Платок и чужое платье исчезли. На ней был едва скрывающий грудь халат. Волосы были распущены, и спадали на плечи.

Оправдываться я не собирался. Вместо этого я сделал шаг и поцеловал её. А потом подхватил на руки… она пискнула, совсем не по-княжески, в то время как я понёс её на спальное место.

К слову, оно у Великой княгини было княжеским даже в поле. Настоящая походная кровать на точёных ножках, с периной, с горой подушек в шитых наволоках. Поверх лежало покрывало собольего меха, а над изголовьем висел лёгкий полог от ночной мошкары.

Я опустил её на перину. Она тут же потянула меня следом, обвила руками за шею и притянула ухом к своим губам.

— Вот ты и попался, Строганов, — прошептала она с хищной ухмылкой.

Глава 16

Из шатра Великой княгини я выбрался тем же путём, каким и попал внутрь. Приподнял тыльный полог и растворился в темноте между возками.

До рассвета оставалось часа полтора. Самое сложное время, когда даже караульные держатся на одном упрямстве. Для моих целей лучше не придумаешь. Под покровом темноты я прошёл через весь стан, и никто меня не заметил.

Ива спала за занавеской, и я, стянув сапоги, лёг на лежанку и уснул.

Проснулся сам и несколько минут лежал с закрытыми глазами, вспоминая минувшую ночь…

Как прежде уже не будет, это я понимал. И понимание это одновременно пугало и захватывало.

— Сестра, вставай, — поднимаясь, окликнул я. — Уже утро. Пойдём разомнёмся, пока лагерь спит, а потом и на охоту отправимся.

За ширмой заворочалось, потянулось и зевнуло.

— Вста-аю… — протянула Ива сквозь зевок.

Через четверть часа мы стояли на краю поляны. Начали как обычно. Разогнали кровь бегом вокруг поляны, потом размяли суставы, после чего перешли к растяжке. Ива гнулась так, что мне оставалось только завидовать.

Потом я достал из седельной сумы учебное дерево. Себе саблю, ей пару кинжалов.

Работали мы вполсилы, обозначая лишь касания. До ударов дело не доводили. Она пошла по кругу и попыталась нырнуть мне под руку. Я довернул корпус и тронул её деревянным клинком по плечу.

— Убита.

— Ещё раз.

Второй заход она построила хитрее. Показала обманный удар в бедро, после чего перевод (смена стойки), попытка связать мою саблю левым кинжалом и достать правым в бок. Задумка взрослая, но исполнение подкачало. Я разорвал дистанцию одним шагом, и её клинок ткнулся в пустоту, а мой замер у её ключицы.

— Убита.

— Да как так-то! — Ива сдула прилипшую ко лбу прядь и тут же попробовала ещё раз, надеясь застать меня врасплох. Раз, другой, пятый. До меня она так ни разу и не дотянулась, зато к концу двигаться стала заметно чище.

— Всё, хорош, — я опустил

— Блин, вся вспотела, — Ива оттянула ворот рубахи и поморщилась.

— За тем лесом пруд есть, — я кивнул на кромку деревьев и повёл рукой в сторону стана. — А вон в том шатре служанка Великой княгини живёт. Сходи к ней и попроси, чтобы покараулила, пока купаешься.

Ива просияла и умчалась в шатёр за чистой одеждой. Уже на бегу, обернувшись, крикнула на всю поляну.

— Ты самый лучший!

— Тише ты, — проворчал я ей вслед, но она уже не слышала.

Я постоял, подумал… и решил, что тоже не прочь искупаться. Осень не осень, а после вчерашнего дня и минувшей ночи окунуться стоило. Хотя бы для того, чтобы голова встала на место.

Лагерь тем временем просыпался. Слуги тащили воду, у коновязей фыркали кони, над кострами потянулись первые дымки. У ближнего костра я нашёл Воислава.

— Как ночь прошла?

— Спокойно, Дмитрий. Дозоры чужих не видали, в стане тихо было, — он кивнул на котелок. — Взвар как раз поспел. Будешь?

— Наливай.

Он разлил травяной взвар по кружкам. Пили молча, глядя, как стан оживает.

Едва я отставил кружку, из-за леса вернулась Ива. Следом шла Дуня, служанка княгини.

— Вода просто ледяная! — сообщила сестра таким тоном, будто хвасталась.

— Вот и проверим, — ответил я и пошёл к пруду.

Пруд лежал за перелеском. Я разделся, выдохнул и вошёл с ходу, не давая себе времени передумать. Вода ожгла так, что перехватило дыхание. Три взмаха туда, три обратно, и на берег. Растёрся насухо, оделся, и дышать сразу стало легче.

Когда я вернулся, Мария Борисовна уже сидела за столом под навесом. По правую руку от неё устроился Олелькович, по левую Шуйский, а слуги проворно расставляли перед ними миски и блюда.

— Доброго утра, Великая княгиня, — я поклонился. — Князья.

— И тебе, Дмитрий Григорьевич, — отозвалась она спокойным голосом.

А вот взгляд ровным не был. Она неспешно окинула меня с головы до ног и в уголках губ дрогнуло что-то очень довольное. Знаете, эдакий взгляд победительницы? Вот у неё был именно такой. По крайней мере, именно так я его для себя расшифровал. И, зная Машу, вряд ли ошибся.

Завтракали неторопливо. Каша с маслом, вчерашние пироги, копчёная рыба. Шуйский вслух прикидывал, сколько гостей соберётся к полудню и хватит ли столов. Олелькович расспрашивал про здешние угодья. Я ел и кивал в нужных местах.

К концу завтрака подъехал Богдан.

— Загонщики на местах, Дмитрий Григорьевич. Ждут сигнала.

— Добро. Составы вчерашние, никого не переставляем.

Разъехались по крыльям. В этот раз путь вышел дальним, гнать зверя решили с других угодий, и до места мы добирались почти полтора часа. Я снова расставил всех сам. Иван с Ильдаром впереди, на выстрел, Ратмир справа, Богдан у моего плеча, дружинники позади дугой.

Пропела труба, и лес вдалеке ожил. Трещотки, крик, собачий лай. Мы ждали.

И дождались.

Вскоре послышался треск, будто через чащу ломился обоз. Я вгляделся в заросли и увидел, как качаются вершины молодых берёзок, а под ними прёт бурая туша.

Огромный лось, горбоносый, с лопатами рогов.

— Товьсь! — скомандовал я. — Все разом! Ждём, когда выскочит на чистое пол!

Тут уже было не до охотничьих церемоний с первой стрелой для князя. Такая туша, раздразнённая гоном, опаснее секача. Луки поднялись по всей линии. Богдан вскинул арбалет, лук он при всём желании не удержал бы. С тремя уцелевшими пальцами на правой руке тетиву не потянешь.

Лось вылетел из зарослей шагах в двадцати пяти от нас.

— «Огромный!» — пронеслась у меня мысль.

— Бей!

Ударили из всего, что было. Стрелы, болты… промазать на такой дистанции было практически невозможно, и зверь разом стал похож на ежа. Другой бы лёг на месте, а этот пробежал ещё с полсотни метров на одной ярости, потом передние ноги подломились, он взревел и рухнул на бок, почти сразу затих.

Некоторое время над полем висела тишина. Потом Иван шумно выдохнул, а Ильдар что-то восхищённо пробормотал по-своему.

Мы подъехали. Вблизи лось оказался ещё здоровее, чем на бегу. Пудов двадцать пять-тридцать* живого веса, никак не меньше (почти полтонны).

— Думаю, этого лося на всех сегодняшних приезжих хватит, — сказал я и повернулся к Богдану. — Ты хорошо постарался.

Его болт торчал у зверя под лопаткой и, скорее всего, достал до сердца.

— Благодарю, — Богдан слегка поклонился.

Иван, услышав, как я хвалю сотника, завозился в седле. Видно было, что ему тоже хочется сказать что-то весомое. И он нашёл способ.

— Держи, — Иван вытянул из ножен свой кинжал и протянул рукоятью вперёд. — Это тебе мой дар.

Богдан за подарком не потянулся. Сначала посмотрел на меня. Правильно посмотрел. Дары от князей… штука с двойным дном, и брать их без хозяйского слова мой сотник не спешил.

— Благодарю, Великий князь, — Богдан принял кинжал и поклонился уже в пояс.

Иван расцвёл. А я отметил про себя, что жест вышел княжеский, вовремя и по делу.

Ко второму крылу мы подъехали победителями. Там похвастаться было нечем. На линию выскочило два зайца, и взять удалось одного, да и того снял Ратмир. Даже Иве в этот раз удача не улыбнулась, о чём красноречиво говорило её надутое лицо.

Зато весть о лосе примирила всех с действительностью. Иван тут же подлетел к матери и принялся расписывать, как зверь ломился через лес и как мы били всем крылом.

Через минуту к Богдану прискакали двое загонщиков. Пять коз ушло через болото, доложили они. Если сделать небольшой крюк и обойти низиной, можно попробовать выкурить их на чистое поле.

Мария Борисовна услышала и отрицательно качнула головой.

— Не нужно. Мяса добыто вдоволь, а остальная живность пусть живёт.

На том и порешили, и колонна развернулась к стану.

Дорога шла полем, широко, и в какой-то момент мы с Марией Борисовной оказались стремя в стремя, одни. Шуйский с Олельковичем приотстали и разговорились о своём, судя по жестам, о конях.

— Ну что, — негромко произнесла она, глядя перед собой. — Оказалось, не всё так страшно?

— Маш, не начинай, а. Ты же знаешь, почему я не хотел сближаться с тобой.

— Ну уж нет, Дмитрий, — она повернула голову, и глаза у неё блеснули. — Я столько лет добивалась тебя, что пока не отведу душу, не успокоюсь. Тем

Я усмехнулся. Где-то внутри эго довольно замурлыкало и принялось нашёптывать, какой я молодец.

— Я не показал и трети своих умений, — сказал я самым будничным тоном. — Так что учиться тебе ещё и учиться.

Надо было видеть её лицо. Великая княгиня… женщина, перед которой иные бояре подбирают слова… сидела в седле с приоткрытым ртом. Обескураженная и ошеломлённая моей наглостью.

— Ну, знаешь! — прошипела она наконец, ударила лошадь пятками и ушла вперёд, всем видом давая понять, что ехать рядом со мной не желает.

Я ухмыльнулся ей в спину. Маша привыкла повелевать. Привыкла, что последнее слово в любом разговоре остаётся за ней, хоть в тронном зале, хоть в шатре. А тут я нагло перехватил инициативу, и её это выбило из колеи.

— «Ничего… — подумал я. — Пусть привыкает, что со мной эти правила не работают!»

В лагерь мы вернулись к полудню, успели передохнуть и переодеться. А потом на тракте показались первые телеги, и понеслось.

Гости съезжались весело, семьями, с чадами и домочадцами. Прибыл Холмский, Данила Дмитриевич, с женой и целым выводком. Следом Бельские, Святослав Алексеевич сам правил передним возком. Подтянулся Ощера с семейством, за ним потянулись дворы поменьше. Бледных, понятно, не было, тесть с Ярославом сидели в Нижнем Новгороде. И как только зима возьмёт своё, я отправлю детей к ним в гости.

Столы поставили длинными рядами под открытым небом, благо погода держалась. Лось пошёл на вертела целиком, оставшиеся со вчерашнего дня туши косуль порубили в котлы и на угли. Из Москвы привезли гусляров с дударями, следом вывалилась ватага скоморохов в тряпичных колпаках. Учёного медведя, о котором мечтал Шуйский, так и не сыскали, о чём Алексей сокрушался.

Пир начался засветло и набирал ход. Здравицы в честь Великой княгини, в честь Ивана, добывшего вчера козла, в честь удачной охоты. Я ел, пил в меру, наблюдал за происходящим.

Опыт не подвёл.

Первым подсел Бельский. Издалека начал: про руку, которую я ему спас, про то, что добро он помнит. Потом плавно съехал на то, что дочь у него растёт, шестнадцатый год пошёл, красавица и рукодельница, и что дом Бельских для меня всегда открыт. Я поблагодарил, сослался на траур и дела. Он покивал с пониманием, но по глазам было видно, что заход этот у него в списке далеко не последний.

Вторым пришёл Ощера. Этот церемоний разводить не стал. У него, оказывается, имелась племянница, и приданое за ней он расписал мне так подробно, будто зачитывал купчую грамоту. Всё-таки Мария Борисовна приняла правильное решение, назначив его после Сурской дуги главой Дьячего приказа.

Деревеньки, угодья, серебро. Я слушал и давился смехом. Даже сватовство Ощера вёл, как торг.

— Подумай, Дмитрий Григорьевич, — закончил он. — Союз наших домов обоим на пользу.

— Подумаю, Василий Иванович, — пообещал я, твёрдо зная, что думать не буду.

Третьим, к моему удивлению, оказался Холмский. Данила Дмитриевич подошёл с кубком, глянул на меня с прищуром и произнёс.

— А у меня, боярин, свояченица есть. Вдовая, собой хороша, нравом кроткая… — он выдержал паузу и хмыкнул в бороду. — Что, и мне откажешь?

— И тебе откажу, — улыбнулся я.

— Ну и правильно, — неожиданно легко согласился он. — Я, признаться, для порядка спросил. Чтобы никто не подумал, что я породниться с тобой не хочу. Сам же знаешь, что глупые головы могут понапридумывать.

Я рассмеялся.

— Знаешь, может, мне вредность проявить, и посмотреть на твою свояченицу?

Холмский повернулся, но быстро понял, что я шучу.

Досмеяться нам не дали. Над столами поднялась Мария Борисовна.

— Дмитрий Григорьевич, — голос её прозвенел над пиром. — Уважь свою княгиню. Пойдём танцевать.

За столами стало ощутимо тише.

Отказать я не мог при всём желании. Поднялся, поклонился и вышел с ней на утоптанную площадку перед столами, где до этого кувыркались скоморохи.

Гусляры грянули плясовую, дудари подхватили, и мы пошли.

Тому, кто вырос на фильмах про балы, здешние танцы показались бы насмешкой. Никаких объятий, никаких рук на талии. Мария Борисовна плыла по кругу, мелко перебирая ногами под подолом, поводя плечами, а я шёл рядом и чуть позади, притопывая в лад. На сходах мы кланялись друг другу. Касание дозволялось одно — кончики пальцев, да и то на переходе, когда я вёл её через круг. Всё остальное… глазами.

— Ты уверена, что это была хорошая идея? — спросил я вполголоса на очередном сходе.

— А что такого? — она повела бровью. — Я танцую со своим воеводой. В этом нет ничего зазорного.

Формально она была права. Княгиня оказывает честь верному слуге, обычай дозволяет. Вот только по Москве и так гулял слух о нас двоих. А теперь три десятка боярских семей смотрели, как мы кружим по площадке и глядим друг на друга, и каждая боярыня к завтрашнему обеду перескажет увиденное десяти подругам. С подробностями, которых не было.

Музыка стихла, я проводил княгиню к её месту и поклонился.

И тут своего часа дождался Олелькович. Литовец поднялся, приложил руку к груди и попросил у Марии Борисовны следующий танец. Она бросила на меня едва заметный взгляд… и приняла приглашение.

Что тут началось за столами. Бояре загудели одобрительно и празднично, кто-то захлопал в ладоши, боярыни зашушукались с горящими глазами. Жених! Литовский князь с Великой княгиней! Половина стола, судя по лицам, уже прикидывала свадебные чины и считала, кому, где стоять на венчании. Гусляры наддали, и Олелькович повёл княгиню по кругу, легко и уверенно, поклоны его были глубоки и учтивы.

Чтобы не пялиться на площадку, я повёл глазами по столам. И, как оказалось, вовремя.

Иван с Ильдаром бочком-бочком отходили от дальнего стола, где хлопотали слуги. У Ильдара под полой что-то характерно оттопыривалось. Кувшин, судя по очертаниям. И что-то мне подсказывало, что квас в такой таре не носят.

Я догнал их за палатками в три десятка шагов.

— Стоять.

Парни замерли, буквально как суслики вжали головы в шеи. Кувшин перекочевал ко мне. Я понюхал… вино.

— Чья затея?

Иван смотрел в землю, уши у него полыхали. Ильдар открыл рот, взять вину на себя, но я поднял ладонь.

— Не трудись. Затея княжья, по глазам вижу, — я присел на корточки, чтобы наши с Иваном глаза оказались вровень. — Иван, тебе всего

— В чём? — буркнул он.

— Мальчишку, если он стащит кувшин и напьётся, выдерут ремнём, и к вечеру все забудут. А тебя запомнят. Каждый, кто сегодня увидит тебя хмельным, запомнит это на всю жизнь. И через двадцать лет, когда ты будешь править, найдётся боярин, который шепнёт другому: «А помнишь, как князь наш отроком вино воровал да пьяный по кустам валялся?» Такой след в истории ты хочешь оставить о себе?

Иван молчал, но желваки у него ходили на скулах.

— Захочешь попробовать вина, подойди ко мне и скажи прямо. Налью глоток, за столом, при матери, как мужу взрослому. А тайком таскать, это холопье дело. Уговор?

— Уговор, — Иван поднял на меня глаза, и обиды в них уже не было.

Я отправил обоих к столам и отдал кувшин пробегавшему слуге. А сам пошёл искать сестру, и нашёл её быстро.

Рядом с Ивой сидела незнакомая мне боярыня. Чья жена, я не знал, лет тридцати на вид, лицом вполне неплоха… только образ ей портило чрезмерное количество украшений. Перстни на каждом пальце, поднизи, мониста в три ряда. При каждом движении она позванивала, как сбруя.

Я встал неподалёку и прислушался.

— … а девице при дружине быть — срам и погибель, — журчала боярыня наставительно. — Добродетель женская в смирении, в рукоделии да в послушании. Лук же — это забава мужеская, а твоё дело… дом, муж да дети. Вот выйдешь замуж, узнаешь женский долг…

— Сестра, пойдём! — позвал я, сделав самое невинное лицо, будто и не слышал ничего.

Иву с лавки как ветром сдуло. Она обогнала меня и пошла вперёд, к столам, и только отойдя на десяток шагов, выдохнула.

— Господи, как же ты вовремя.

— Достала?

— Не то слово.

— Слушай, — я понизил голос. — Я только что поймал Ивана с Ильдаром. Кувшин вина со стола стащили. Кувшин я забрал, но ты не могла бы проследить за ними и надоумить, что это плохая идея?

Ива прикусила губу.

— Знаешь… наверное, нет.

Я удивлённо поднял брови.

— А что так?

Она посмотрела на меня серьёзно, снизу вверх.

— Мальчики выросли.

И, кажется, я понял, какой смысл она вкладывала в эти слова. Что-то между ними произошло, что она сама решила посторониться Ивана с Ильдаром. И кто знает, может, мальчишки из-за этого вино-то и хотели стащить. Так сказать, обиду запить.

— Я тебя услышал, — сказал я. — Забудь о моей просьбе.

— Спасибо, братик, — Ива коротко улыбнулась и ушла к столам, смотреть на веселье.

Вскоре я нашёл глазами Ратмира и переадресовал заботу об Иване и Ильдаре ему. Ратмир кивнул без единого вопроса и растворился в толпе. Я же вернулся за стол, где Шуйский как раз рассказывал Холмскому что-то такое, отчего оба ржали в голос.

Мария Борисовна покинула праздник затемно. Поднялась, поблагодарила гостей, пожелала доброй ночи, и стража увела её к шатру. Я проводил её взглядом и трезво оценил обстановку. Слишком много глаз. И не дай бог я попадусь…

Так что я допил кубок, отловил Иву и отконвоировал её спать. По дороге меня грызло любопытство, что же там Иван с Ильдаром вычудили за вечер. Но я решил, что у каждого есть право на свои тайны. Захочет Ива, сама расскажет. Тем более сегодня сестра ясно показала, что здравый рассудок у неё есть, и на её суждения можно полагаться.

Гуляние за стенками шатра длилось до самого утра. Отдельные вопли меня будили, я переворачивался на другой бок и засыпал снова. В итоге выспался вполне сносно.

Наступило утро.

Бояре с помятыми лицами выползали из шатров, щурились на свет и первым делом требовали рассолу. Слуги сновали между возками, увязывая добро. Повара раздавали остатки вчерашнего пира дворне, кострища заливали водой. Стан сворачивался…

К полудню колонна вытянулась на московский тракт. Гости пристраивались следом, растянув обоз на добрую версту.

Где-то на середине пути меня нагнал Иван.

— Дмитрий Григорьевич, а ты помнишь, что в баню к себе звал?

— Помню, — ответил я.

И тут заметил занятное. Иван, поравнявшись, сделал Иве знак подбородком, мол, надо поговорить. Ива этот знак прекрасно увидела… и сделала вид, что не заметила. Отвернулась к обочине и по развороту плеч читалась обида.

— «Тааак, значит что-то серьёзное вычудили! Ладно, не моё дело. Пока не моё…» — пронеслись у меня мысли.

— Так, может, сегодня? — продолжил Иван. — Я с мамой разговаривал. Она сказала, что не против побывать у тебя в гостях.

— Вот оно как, — усмехнулся я.

Немного подумал. Великая княгиня в гостях у боярина Строганова, на следующий день после охоты, о которой завтра будет говорить вся Москва. С другой стороны, приглашал в баню я сам, слово сказано. Да и врать себе не стоило… я был не против.

— Скачи к княгине, — сказал я, — и передай, что для меня будет честью принимать её у себя.

Ивана как ветром унесло. Я поднял руку, и ко мне подъехал Воислав.

— Пошли людей домой. Предупреди, что у нас будут гости, пусть накрывают столы. И баню пусть уже начинают топить.

— Сделаю, — кивнул он, пришпорил коня и ушёл к дружинникам.

Ещё немного подумав, я догнал Шуйского с Олельковичем и пригласил обоих. Отказываться никто не стал. Литовец так и вовсе расцвёл, ему, похоже, было любопытно всё, что связано со мной. Алексею я предложил захватить жену.

— Ксению? — он хлопнул себя по лбу. — Слушай, точно! Мы же с тобой говорили… её с Ивой твоей свести. Вот и случай!

— Вот и случай, — согласился я.

Остаток пути я проехал с ними. К нам пристроилась Ива. В разговор она не лезла, ехала и думала о чём-то своём. Я не мешал.

POV

Несколькими минутами ранее — до разговора между Дмитрием и Иваном.

— Мам, — Иван поравнялся с возком матери и заглянул внутрь. — А как ты смотришь на то, чтобы попариться в бане?

— Хорошо смотрю, — Мария Борисовна оторвалась от своих мыслей. — А что?

— Нас Дмитрий Григорьевич к себе звал. Может, сразу к нему?

Мария Борисовна думала недолго.

— Отчего же не заехать, — с улыбкой ответила она

Иван просиял и ускакал. А Великая княгиня откинулась на подушки возка, и по губам её скользнула усмешка, которой сын уже не видел.

— «Вот заодно и посмотрю, — подумала она, — что там за девка кузнецова…»

Глава 17

Впереди показались городские стены, колонна втянулась в ворота, и начался ливень. До моего подворья добирались буквально рысью, пригнувшись к гривам. Мария Борисовна ещё на въезде в город перебралась в возок и, наверное, одна из немногих ехала с относительным комфортом.

Во дворе я спрыгнул с Барса и подал княгине руку.

— Вовремя мы вернулись, — распахивая дверцу возка, сказал я.

— И не говори, — Мария Борисовна оперлась о мою ладонь, спрыгнула на землю и, подобрав подол, добежала до крыльца быстрее иной девчонки.

Остальные гости тоже не мешкали. Шуйский слетел с коня и понёсся к дому, прикрывая голову ладонью. Олелькович добрался, переступая образовавшиеся лужи широким шагом. Дворня разводила лошадей, возки закатывали под навесы, чтобы не промочить добро. Богдан уже орал на кого-то у амбара.

В сенях я отряхнулся и позвал Нуву.

— Покажи Великой княгине комнату. Воды подай, полотенца, всё, что попросит.

— Сделаю, господин, — Нува поклонилась княгине и повела её наверх.

Олельковичу и Шуйскому комнаты я показал сам. Литвин, поднимаясь по лестнице, вдруг остановился и приложил ладонь к стене.

— Тёплая, — сказал он с удивлением.

— Печи внизу, — пояснил я. — От них трубы в стенах. Тепло идёт по всему дому.

— Слышал я про твои чудеса, боярин, — Олелькович покачал головой. — Теперь вот пощупал. Занятно это и, честно сказать, не ожидал такое в Москве встретить. — Он сделал паузу. — А каменный дом тоже греть так будет?

— Да, — ответил я. — За тем и строилось.

Он кивнул и пошли дальше.

Разведя гостей, я пошёл к себе переодеться. И по дороге заметил, что дверь детской приоткрыта.

Олена сидела на полу среди кукол. Аня устроилась у неё на коленях и сосредоточенно мяла тряпичную лошадку. Анфиса руководила игрой. У неё куклы, судя по всему, играли свадьбу. Юра сидел за столом, высунув от усердия язык, и возил углём по бересте.

— Привет, — сказал я, входя. — А ты чего не внизу?

— Я подумала, что лучше нам с княгиней не пересекаться, — ответила Олена, не поднимая головы от кукольного пира.

Я немного подумал и кивнул. Доводы были здравые.

Олена пересадила Аню на лавку, поднялась и подошла ко мне. Посмотрела в глаза. И словно прочитала на моём лице всё, что там было написано за последние двое суток.

— Ты был с ней, — сказала она. И прозвучало это не как вопрос, а как констатация факта.

Оправдываться я не собирался. Врать тем более.

— Да, — ответил я.

Несколько секунд она смотрела мне в глаза. Я ждал чего угодно: слёз, обиды, истерики… Вместо этого Олена улыбнулась.

— Что ж. Я знала, что так будет, — сказала она. — И я всё понимаю, помнишь? Об одном прошу. Не отсылай меня никуда.

Говорила она совсем тихо, почти шёпотом. Но у моей дочери слух был отменный. Именно эти слова Анфисе и надо было услышать.

— Папа! — кукольная свадьба полетела на пол. — Куда ты собираешься отослать Олену⁈ Я не хочу, чтобы она нас бросала! Я…

Договорить она не смогла. На глазах мгновенно набухли слёзы, губы задрожали. Ещё секунда, и рёв поднял бы на ноги весь дом вместе с гостями.

— Анфиса! — я шагнул к дочери и присел перед ней. — Никуда. Слышишь? Олена будет жить с нами столько, сколько сама пожелает. И я никогда её не прогоню.

— Точно? — Анфиса смотрела на меня с недоверием, шмыгая носом.

Аня сползла с лавки, встала рядом с сестрой, скопировала её взгляд и для верности упёрла руки в боки. Зрелище было убийственное.

— Конечно, — сказал я со всей серьёзностью, на какую был способен.

И покосился на Олену. Мол, полюбуйся, что натворила. Она виновато развела руками, но глаза у неё смеялись.

Анфиса обдумала мой ответ, признала его удовлетворительным. И тут же, без всякого перехода, выдала.

— Папа, а когда ты женишься на Олене?

Я мысленно выругался.

— Так, Анфиса Дмитриевна! — я изобразил самое строгое выражение лица. — А с каких это пор ты решила, что вправе задавать мне такие вопросы?

Дочь притихла и попятилась. По отчеству я её называл, когда она где-то косячила. И дочь уже знала мою манеру обращения в такие моменты.

— Ладно, — я поднялся и повернулся к выходу. — У нас сегодня полон дом гостей, так что ведите себя хорошо. И… — я сделал паузу, глянув на Олену. — Сводишь детей помыться, пока взрослые в баню не пошли?

— Свожу, — ответила она.

Я вышел, прикрыв дверь.

В коридоре я на секунду остановился. Детский вопрос застал меня врасплох. Женюсь ли я на Олене?

Вспомнились слова Варлаама, сказанные давным-давно, ещё в Курмыше. Про зависть, про безответную любовь под одной крышей и про то, чем такое кончается. Но, как оказалось, он ошибался. Она была хорошей подругой Алене. А сейчас взяла на себя воспитание детей и хозяйство на подворье.

— «Ну почему всё так непросто⁈» — подумал я. Покачав головой я зашёл к себе в спальню.

У себя я стянул отсыревший кафтан, переоделся в чистое и спустился вниз.

Внизу выяснилось, что жизнь на месте не стояла. Пока мы добирались от ворот, на подворье прибыла Ксения Шуйская. Алексей встретил жену, выйдя под дождь, и проводил наверх. От слуг я узнал, что проводил он её в комнату к Иве.

Я усмехнулся. Шуйский без дела не сидел. Разговор наш на охоте он помнил и случай свести Иву с Ксенией решил не упускать. Ну и правильно. Пусть девицы знакомятся… глядишь, Ива наберётся ума-разума.

Я выглянул на крыльцо. В небе громыхнуло так, что задребезжала слюда в окнах, а тучи, как мне показалось, стали ещё чернее. Ливень и не думал стихать. Возки уже разгрузили, добро занесли под крышу, лошадей развели по стойлам. Дворня попряталась кто куда, а по двору неслись потоки воды.

Я вернулся в дом. В горнице столы были почти накрыты, девки носили последние блюда. Оставалось дождаться гостей.

У поварни я

— Собирайся с детьми и идите в баню, пока свободна.

— Я потом схожу, — покачала она головой. — После всех. Пока за гостями хожу, всё равно упарюсь. Что толку мыться, если потом снова идти?

Логика в этом была, и спорить я не стал.

— Делай, как знаешь.

Нува кивнула и убежала к поварне.

Гости спускались по одному. Первым явился Шуйский, переодевшись в сухую одежду. Следом сошли Ива с Ксенией, и по тому, как они щебетали на лестнице, было ясно, что знакомство состоялось и пошло как по маслу. Ива размахивала руками, изображая, надо полагать, позавчерашнего секача. Ксения смотрела на Иву с восхищением, и что-то мне подсказывает, как только Ксения разрешится от бремени, тоже напросится на охоту.

Олелькович спустился без своей свиты, только слуга его встал за спиной у лавки. Последней сошла Мария Борисовна, в платье, со свежеубранными волосами, и горница как-то сама собой подобралась.

— Хороший дом, Дмитрий Григорьевич, — сказала Мария Борисовна, оглядывая горницу. — У меня в Кремле полы такие же. И я, кажется, знаю кто их строил. — На её лице появилась усмешка, ведь тепло в Кремле проводили с моей подачи. И хоть всю тяжёлую работу делали европейские мастера, но проект готовил я и пара итальянских архитекторов.

— Мастера одни и те же, — оценив шутку слегка поклонился я.

— А скажи, Дмитрий, — Олелькович отложил нож, — ты сказал, что трубы от печей идут. А правда, что в них вода течёт?

— Правда. Внизу котёл, от него трубы. Наверху лохань с краном.

— И зимой не стынет?

— Трубы в тёплых стенах. Чему там стыть.

Литвин покрутил головой и посмотрел на Шуйского, ища поддержки в своём удивлении.

— Привыкнешь, князь, — сказал Алексей с набитым ртом. — Дмитрий по весне обещал мне такое же сделать.

— Обещал, — подтвердил я.

Иван за дальним концом стола дождался паузы и влез в разговор со своим, наболевшим.

— А мой аргамак сегодня всю дорогу играл! — сообщил он Олельковичу с гордостью. — Под уздцы вели, так он приплясывал. Конюший говорит, кровь горячая, застаиваться не любит.

— Верно говорит, — литвин с удовольствием повернулся к мальчику. — Эту породу выгуливать надо каждый день, иначе дуреет. Ты его гоняй, Великий князь, не жалей. Такому коню жалость страшнее плети.

Иван кивнул.

Я посмотрел на Марию Борисовну. Она больше слушала, поглядывая то на меня, то на Олельковича, и что было в голове у княгини я мог только предположить.

Когда с горячей едой было покончено, она отставила кубок и поднялась.

— Дмитрий Григорьевич, баня твоя, я слышала, готова?

— Готова, Великая княгиня.

— Вот и славно, — она повернулась к девушкам. — Ксения, Ива. Пойдёмте со мной. Заодно и поговорим о своём, пока мужи о своём говорят.

Отказываться от такого приглашения ни одна из них, разумеется, не стала. Ива вспыхнула от удовольствия, честь была немалая. Ксения поклонилась и мягко оговорилась, что париться ей нельзя, лекарка не велит, но помыться тёплой водой она с радостью. Мария Борисовна кивнула с пониманием, и женская половина стола поднялась разом. Следом ушли Дуня и ещё две служанки с коробами.

Мы остались вчетвером. Я, Шуйский, Олелькович и кувшин фряжского. Пить, впрочем, никто не рвался.

— Скучно сидим, панове, — объявил Олелькович через четверть часа и обернулся к своему слуге. — Стась, принеси-ка тавлеи.

Слуга поклонился и исчез. Вернулся он с плоским дорожным ларцом, а из ларца князь достал складную доску в два цвета и мешочек костяных шашек, тёмных и светлых.

(От авторов: в шашки на Руси играли задолго до описываемых событий. Костяные и деревянные шашки археологи находят и в новгородских, и в киевских слоях домонгольской поры, а звалась игра тавлеями. Шахматы тоже были известны, хотя церковь на обе забавы поглядывала косо. Так что герои наши ничего не изобретают.)

— Умеешь, боярин? — спросил Олелькович, расставляя шашки.

— Балуюсь, — ответил я.

Умел я, мягко говоря, неплохо. В прошлой жизни в шашки резались все: во дворе, в армии, на заводе в обеденный перерыв.

— Тогда прошу, — литвин повёл рукой над доской. — Только уговоримся сразу… поддаваться гостю не смей. Обижусь.

— И в мыслях не было.

Начал он стандартно. Видно было, что играет много и с пониманием. Середину держал, шашки берёг, вперёд не лез. Я неторопливо стянул силы к левому краю, подставил ему одну шашку. Олелькович срубил, а через три хода выяснилось — благодаря этому ходу я вскрыл ему фланг и первым прошёл в доведи.

— Доведь, — сказал я, переворачивая шашку.

(От авторов: доведью в старину звали ту шашку, что дошла до последнего ряда. Нынешняя «дамка» объявится в языке сильно позже, вместе с модой на всё французское.)

Дальше было дело техники. Доведь у меня гуляла по доске, как волк по овчарне, и через десяток ходов литвин откинулся от стола.

— А ведь я в Вильне слыву игроком, — сказал он с искренним недоумением.

— Повезло мне, — предположил я.

— Дважды подряд не везёт, — Олелькович уже расставлял шашки заново.

Во второй раз он играл внимательнее, на мои подставки не брал, проверял каждый ход. Помогло ему это слабо. Задачки такого рода я решал ещё в том веке, где по шашкам печатали книжки, и знал с десяток ловушек, до которых здесь просто никто пока не додумался. На тридцатом ходу князь остался с двумя шашками против моих пяти и с достоинством сложил оружие.

— Всё, — он поднял ладони. — Признаю, проиграл. — После чего повернулся к Шуйскому. — Надеюсь, Алексей, отомстишь за меня.

— Это мы мигом, — Шуйский потёр руки и уселся напротив.

Что могу сказать… играл Алексей слабее. Я просто раздёргал его строй, поймал на связке и снял четыре шашки одним заходом.

— Да что ж такое! — взвыл Шуйский. — Меня же отец учил!

— Значит, урок был давно, — посочувствовал я.

— Ну уж нет. Давай ещё раз.

Второй раз кончился быстрее первого. Алексей посмотрел на пустую половину своей доски, на меня, снова на доску.

— Слушай, ну что ты за человек такой, а? Всё-то у тебя хорошо получается… — проворчал он.

— Всё-то у тебя я виноват, — сказал я. — Учиться надо, Алексей Васильевич.

— Вот и поучимся,

Олелькович рассмеялся и пересел к доске. А у стола тем временем нарисовалась очередь. Иван с Ильдаром, вернувшиеся откуда-то со двора, уже топтались рядом и следили за игрой. Свою партию они выторговали следующей.

Партия за третье место шла с переменным успехом, когда на лестнице послышался топот, и в горницу спустилась Олена с детьми. Умытые после бани, с влажными волосами, в чистых рубахах. Она усадила их за дальний конец стола ужинать, но какое там. Каша интересовала эту публику до того момента, как они разглядели доску.

Загомонили, потянулись поближе. Юра забыл про ложку. Аня немедленно захотела шашку себе. А Анфиса, не стесняясь никого, залезла с ногами на лавку рядом с Иваном, облокотилась на его плечо и стала болеть: громко, со знанием дела и полным непониманием правил.

— Так, барышня, — я снял её с лавки и усадил на стул рядом. — Сиди тут и не мешай игрокам.

— Пусть сидит, — неожиданно вступился Иван. Они с Ильдаром как раз дождались своей очереди и расставляли шашки. — Она мне удачу приносит.

Анфиса показала мне язык.

И ведь, что примечательно, удачу она действительно принесла. Ильдар заигрался, подставился, и Иван одним ходом срубил у него три шашки разом. Анфиса завизжала от восторга на всю горницу, и её пришлось шёпотом уговаривать болеть тише.

К слову, первая партия между Олелькевичем и Шуйским осталась за литвином. Алексей потребовал реванша, получил его и проиграл снова, на этот раз с разгромом.

Я сидел, смотрел на это безобразие и ловил себя на том, что мне хорошо. Дом гудел, за окнами лил дождь, дети орали над доской. После всего, что этот год из меня выжал, вечер выходил почти неприлично мирным.

От меня не укрылось и другое. Олелькович нет-нет да и посматривал в сторону Олены. Она хлопотала у детского конца стола… подкладывала, вытирала Ане щёки, поправляла Юре ворот. За общий стол она, разумеется, не садилась.

Когда Аня начала клевать носом и Олена унесла её наверх, Олелькович наклонился ко мне.

— Слушай, Дмитрий. Холопка твоя? За сколько продашь?

— Нет, — ответил я. — Она свободная. Более того, она подруга моего детства.

Литвин осёкся. Надо отдать ему должное, промах свой он понял мгновенно.

— Не серчай, Дмитрий Григорьевич, — он прижал ладонь к груди. — Оскорбить никого не хотел, ни её, ни тебя. Просто девка уж больно хороша, вот язык вперёд головы и побежал.

— Бывает, — сказал я.

Разговор на этом увял сам собой, и очень вовремя, потому что в горницу вернулась Ксения.

— С лёгким паром! — грянули мы вразнобой.

— Какой там пар, — она улыбнулась и махнула рукой. — Так, поплескалась в тёплой водице. Мне сейчас в парную нельзя, сами знаете.

Она села рядом с мужем, и Алексей немедленно развил бурную деятельность. Пододвинул блюдо, выбрал кусок понежнее, подлил ей взвара, потом решил, что кусок недостаточно хорош, и заменил его другим. Ксения смеялась и не сопротивлялась. Смотреть на них было забавно и, чего уж там, немного завидно.

Ещё примерно через час явилась и остальная женская половина. Мария Борисовна шла впереди, распаренная и умиротворённая, за ней Ива с мокрой косой и служанки с коробами. На нас, застывших над доской, княгиня глянула со снисхождением, как на детей малых, пожелала доброго вечера и увела своих наверх, приводить себя в порядок.

— Ну что, — поднялся я из-за стола. — Наш черёд. Иван, Ильдар, вы с нами? Доиграете завтра.

Возражений не последовало. Против бани в этом веке вообще редко возражают.

До бани добирались перебежками, накинув кафтаны на головы. Ливень не ослаб нисколечко, двор превратился в сплошную лужу, и в предбанник мы ввалились мокрые, будто уже помылись.

Парней мы пропарили первыми. Я лично прошёлся веником по Ивану, потом по Ильдару, выгоняя из обоих дорожную усталость. Держались оба стойко и только после второго захода я выставил их в предбанник, велел одеваться и отправил в дом.

— Иван, — окликнул я уже в дверях. — Передай княгине, что дождь льёт как из ведра и до утра не уймётся. Я предлагаю всем гостям остаться у меня ночевать. Незачем по такой погоде возки гонять.

— Передам! — крикнул Иван, и парней смыло в дождь.

То же предложение я сделал Шуйскому с Олельковичем. Оба согласились без раздумий, Алексей и вовсе обрадовался. Везти беременную жену под ливнем ему хотелось меньше всего. Я прикинул комнаты и порадовался, что дом перестроили с размахом и разместить всех с удобством места хватало, ещё и оставалось.

Вскоре нам принесли пива и вяленой рыбы. Мы расселись в предбаннике, распаренные и разомлевшие, и разговор сам собой свернул на политику. Только говорили не про Русь и не про Литву. Осторожничали оба… и я, и Олелькович, каждый по своим причинам. Зато Европу перемывали без стеснения, благо война осман с Венецией втягивала в себя страну за страной, и новостей оттуда шло много.

— Негропонте-то пал, слыхали? — Олелькович оторвал полоску рыбы. — Считай, лучшую свою крепость на море Венеция потеряла. Да и Албания уже под османами прогнулась.

— Я слышал, что на море венецианцы пока держатся, — заметил Шуйский и покосился на меня.

Я сделал вид, что занят пивом. Про то, чьи пушки стоят на венецианских галерах, знали в этом предбаннике все. И все понимали, что вслух об этом говорить не стоит.

— Держатся, — согласился литвин. — Но вот недавнее поражение Мехмеда показало силу христианского мира.

Вот тут я и решил, что момент подходящий.

— Кстати, о том сражении, — сказал я. — Купцы болтают, будто командовал там даже не Цепеш, а какой-то барон из германских земель. Гюнтер фон Вальдбранд, кажется. Слышал про такого, князь?

— Слышал? — Олелькович хмыкнул и отставил кружку. — Я его видел, Дмитрий.

Я аккуратно поставил своё пиво на лавку.

— Где? Когда?

— Год назад. Сопровождал Казимира на съезд в германские земли, в Регенсбург. Дела там были чешские, про корону для королевича, тебе это неинтересно. Герцог Альбрехт прибыл со свитой, и барон этот при нём состоял. Мы дня четыре под одной крышей столовались.

— И каков он? О чём говорили?

Олелькович посмотрел на меня, и в глазах его мелькнула усмешка.

— А

Глава 18

— Про меня?

— Да. Его интересовало всё, что мне известно. — Олелькевич сделал глоток пива из кружки, продолжил. — Он расспрашивал про Москву про боярство, про тех, кто властью недоволен, и всё в таком роде. Про тебя. — сказал он и выразительно посмотрел в мою сторону. — Но дело в том, что я тогда тебя в глаза не видел, знал по слухам, так сказать, через третьи руки. Так что не волнуйся, Дмитрий, ничего я ему сказать не мог, потому что знать мне было нечего.

— А что было дальше? — спросил я.

— А ничего, — ответил Олелькевич. — После он быстро потерял ко мне интерес и сославшись на дела покинул моё общество.

Олелькович ненадолго задумался. Потом спросил в лоб.

— Вы знакомы? И почему мне кажется, что неприязнь у вас взаимная?

— Тебе показалось, — попытался отмахнуться я.

— Может, и показалось, — легко согласился князь.

Но по глазам было видно, что он не поверил мне ни на грош.

— А рассказать можешь, какой он? — попросил я. — Просто любопытно, что за человек османов бьёт.

— Умный, — сказал Олелькович подумав. — Очень умный. И в меру хитрый. У герцога он в большом почёте, недавно взял за себя его дочь. И если слухи не врут, Павел в Риме готов даровать Альбрехту корону над германскими землями. Сам понимаешь, кто в этом случае встанет за троном.

— Он уже всё взял под контроль? — тут же спросил Шуйский.

— Да, — просто ответил литвин. — Двор, казну, войско. Тесть без него шагу не ступает. И мы с Казимиром, к слову, сходимся в одном, что рано или поздно этот барон начнёт смотреть на соседей. Своей земли ему станет мало. Такие люди, как он, мне кажется, не умеют довольствоваться малым.

Я кивнул и глотнул пива, чтобы занять руки.

— Дмитрий Григорьевич? — окликнул меня Олелькович. — Ты где витаешь?

— Прикидываю, сколько твой Казимир согласился бы платить за спокойные западные рубежи, — соврал я, и литвин рассмеялся, поняв, что это шутка.

— А что в Париже? — спросил я, уводя разговор в сторону.

— Не знаю, — Олелькович пожал плечами. — Париж от нас далеко. Людовик с бургундцем грызётся, ему не до османов и не до Венеции. Королевство сильное, спору нет, людное и богатое, но смотрит оно нынче не на восход, а на Бургундию. А нам, честно скажу, ближние соседи спать не дают крепче дальних. Большая Орда с Крымом заботят. Вильн куда больше, чем все французские дела вместе взятые.

(От авторов: В Париже в это время сидит Людовик XI, король, которого потомки прозовут Всемирным пауком. Он ведёт бесконечную тяжбу с Карлом Смелым Бургундским, плетёт союзы и скупает людей, и до восточных дел ему в самом деле нет никакого дела. Пока нет.)

— Разумно, — согласился я. — Ну а в главной войне кто верх возьмёт, как мыслишь? Осман или Венеция?

— Венеция, — сказал Олелькович. — Деньги решают. У дожей золота столько, что они могут флот терять и заново строить хоть каждый год.

— Деньги решают до какого-то предела, — не согласился я. — А дальше решают люди. У Мехмеда подданных впятеро больше, казна не пустеет, и больших войн он ещё не проигрывал. Венеция навоюется, посчитает убытки и купит мир. Заодно и союзников своих продаст, с них станется.

— Мрачно смотришь, Дмитрий Григорьевич.

— Трезво, — сказал я. — Это разные вещи, хотя выглядят одинаково.

Шуйский, слушавший нас вполуха, зевнул во всю пасть и хлопнул ладонями по коленям.

— Так, у нас пиво стынет, а вы Европу делите. Она без нас как-нибудь до утра достоит. Пошли в парную.

Возражений не нашлось. Мы забрали веники и пошли.

POV

Мария Борисовна вернулась из бани в отведённую ей комнату, позволила Дуне расчесать и убрать волосы, отдохнула у тёплой стены. А когда почувствовала, что мысли улеглись, велела служанкам сходить вниз.

— Позовите ко мне Олену. Кузнецову дочь, что при детях ходит. Скажите, Великая княгиня говорить с ней желает.

Время она выбрала со всей возможной точностью. Дмитрий сидел в бане и просидит там ещё долго, мужчины из парной быстро не выходят. Мальчишки в доме, но им не до взрослых. Лучшего часа для разговора с глазу на глаз можно было не ждать.

Сам разговор она обдумала ещё в парной. В её жизни хватало препятствий, и почти все они рано или поздно убирались с дороги. Кузнецова дочь не выглядела сложным случаем. Девка без рода, без защиты, без прав. Предложить ей столько, чтобы отказ выглядел безумием, и подпереть предложение угрозой, чтобы безумие не выглядело соблазнительным. Простая работа.

Отчего же тогда, ожидая её, Мария Борисовна дважды поймала себя на том, что расхаживает по комнате? Этого она предпочла не выяснять.

Олена вошла тихо, поклонилась от порога и застыла, глядя в пол.

Мария Борисовна рассматривала её, не торопясь начинать. Ей было любопытно, и она честно себе в этом призналась.

Что ж. Девка была хороша. По-настоящему хороша, без скидок. Коса в руку толщиной, тёмная, с медовым отливом у висков. Кожа чистая, ни оспины, ни пятнышка. Стать такая, что иная боярышня от зависти слегла бы… Даже простая рубаха с передником сидела на ней так, будто её шили лучшие мастерицы.

Мария Борисовна поймала себя на том, что ищет изъян. Придирчиво, по-женски, как ищут трещину в чужом жемчуге. И не находит. От этого внутри поднялось глухое раздражение.

Теперь, по крайней мере, было понятно, чем эта девка могла привлечь Дмитрия.

— Оставьте нас, — велела княгиня.

Служанки вышли и дверь за ними закрылась.

Мария Борисовна подошла ближе. Олена продолжала смотреть в пол. Тогда княгиня протянула руку и аккуратно, двумя пальцами, подняла её лицо за подбородок.

Глаза у девки оказались спокойные. Испуга в них не было. Была настороженность, и была усталость, какой у молодых быть не должно.

— Так вот ты какая, — негромко сказала Мария Борисовна. — Что ж, ты и впрямь хороша собой, я это признаю. Врать не буду, понимаю его. — Она опустила руку. — Вот только скажи мне, Олена, ты

Олена молчала.

— Он глава Боярской думы, — продолжила княгиня ровным голосом, каким читают приговоры. — Первый воевода державы. На нём половина княжества держится, и вторая половина за ним присматривает, ждёт, когда оступится. Ему нужна жена, за которой стоит род. Имя, союз, земли, связи. Каждый его шаг считают недруги, и жена из кузнецовой избы это не то, что ему нужно. Ты это понимаешь?

— Да, — тихо ответила Олена. — Я всё это понимаю.

Ни слезинки, ни дрожи в голосе. Мария Борисовна всмотрелась в неё внимательнее.

— Понимаешь, стало быть. Тогда пойми и остальное. — Княгиня выдержала паузу. — Он мой. Ты поняла?

Олена подняла глаза.

— Поняла, Великая княгиня. Только я у него ничего и не прошу. И никогда не просила.

Вот это было хуже всего. Кричи она, плачь, торгуйся, Мария Борисовна знала бы, что делать.

— Не просишь, — повторила княгиня. — Верю. Потому и говорю с тобой по-доброму. Пока по-доброму говорю. Слушай меня, Олена. Я предлагаю тебе уйти из этого дома. Сама, по своей воле, не дожидаясь, пока жизнь решит за тебя.

Она отошла к окну, за которым стеной шумел дождь, и продолжила, не оборачиваясь.

— Взамен получишь многое. Приданое дам такое, что боярские дочки от зависти почернеют. Жениха сыщу сама, из добрых дворян, молодого и не постылого. Дом получишь в любом городе, какой назовёшь, хоть в Твери, хоть в Великом Новгороде. Деревеньку в кормление подарю. А захочешь, мужа твоего к делу пристрою при наместнике. Дети твои родятся в чести и вырастут в чести. Своя семья, свой дом, своя жизнь.

Княгиня обернулась.

— А теперь вторая половина, — сказала она, и голос её похолодел. — Если откажешься. Или если хоть словом обмолвишься Дмитрию об этом разговоре. Тогда жизнь свою ты закончишь в монастыре. В самом дальнем, какой сыщется в моей державе, а сыщу я, поверь, на краю земли. И никакой боярин тебя оттуда не достанет, потому что искать будет негде. Я слов на ветер не бросаю.

Некоторое время в помещении царила тишина.

— До завтрашнего утра решишь, как поступишь, — закончила Мария Борисовна. — Утром пришлёшь мне ответ с Дуней. Одно слово: да или нет, большего не требуется. — Она отвернулась к окну. — А теперь можешь выметаться.

Олена глубоко поклонилась, как положено кланяться Великой княгине. Повернулась и вышла.

Мария Борисовна долго смотрела ей вслед.

Девка не заплакала. Не упала в ноги, не стала торговаться, не выпрашивала лишний день. И почему-то именно это раздражало сильнее всего. С такими всегда сложно.

— «Ничего, — сказала себе княгиня, садясь к зеркалу. — Утром всё решится».

Она ошибалась… всё решилось раньше, и стало ещё сложнее.

POV

— Ива, ну прости нас, — сказал Иван и посмотрел на Ильдара. Тот согласно закивал. — Согласен, это было некрасиво. Зайти к тебе в шатёр, когда ты переодевалась…

— НЕКРАСИВО⁈ — Ива развернулась к ним так, что оба отступили на шаг. — Это было ГЛУПО! Вы прекрасно знали, зачем я ушла в шатёр! Знали и полезли! Тени ваши я на пологе видела, головы ваши любопытные видела! Вы же нарочно подглядывали, не отпирайтесь! Совести у вас нет, ни у одного, ни у второго! И скажите спасибо старой дружбе, что я брату не пожаловалась. Он бы с вами по-другому поговорил, и мне почему-то кажется, что княжеский титул в том разговоре никого бы не спас!

Парни стояли красные, как варёные раки, и смотрели в пол.

Ива перевела дух. Злость в ней кипела уже второй день, хотя она старалась скрыть её от постороннего взгляда.

Ей тогда повезло. Просто повезло, что она заметила тени у шатра и успела схватить простыню раньше, чем в щель полога просунулись две головы. Увидеть эти двое ничего толком не успели, она была уверена. Но само то, что они полезли, что решили, будто можно, жгло её сильнее любого стыда. От чужих мальчишек она бы такого ждала. От этих двоих… нет.

— Что нам сделать, чтобы ты нас простила? — спросил Иван.

И вот на это у Ивы ответа не было. Она честно поискала его в себе и не нашла.

— Не знаю, — сказала она. — Я просто сержусь. И перестать сердиться по заказу не умею.

Иван потемнел лицом. Он пришёл мириться, он извинился, он спросил, чем искупить, а его не простили. Вдвойне обидно было то, что это происходило с человеком, который ему нравился.

В итоге, не придумав ничего лучше, он развернулся и вышел из комнаты, при этом хлопнув дверью чуть сильнее, чем следовало.

Ильдар остался.

— Прости, — виновато сказал он. — Мы повели себя крайне глупо. Я повёл… честно, не знаю, чем я тогда думал.

Ива посмотрела на него.

— От тебя я этого не ожидала, Ильдар. Вот честно, от кого угодно, только не от тебя. Мне казалось… — она запнулась, но договорила: — Мне казалось, что я нравлюсь тебе.

— Так и есть! — он шагнул к ней.

Ива отступила. Ильдар остановился, но глаз не отвёл.

— Будь у меня другое положение, — заговорил он торопливо, — не почётного гостя, не заложника при чужом дворе… я бы уже давно отписал отцу, что хочу просить твоей руки у боярина Строганова. Давно бы отписал, Ива.

Щёки у неё вспыхнули. Она хотела что-то сказать, что-нибудь колкое, но слова разбежались. А Ильдар сделал ещё шаг, наклонился и поцеловал её.

Отпрянуть она не успела. Не успела, и всё тут, а разбираться, сколько в этом было её собственной воли, времени не осталось.

Потому что именно в этот момент Иван вернулся к двери.

Он шёл извиниться заново. Придумал по дороге правильные слова, развернулся на середине лестницы и поднялся обратно. Толкнул неплотно прикрытую дверь. И через щель увидел поцелуй.

Внутри у него полыхнуло. Руки сами сжались в кулаки, и первым порывом было ворваться и ударить. Ильдара, друга, а теперь предателя.

Он, Иван, Великий князь всея Руси, стоял под дверью, как холоп, а там, за дверью, целовали девушку, которая… ему нравилась!

Он не ворвался. Что-то удержало, гордость или её обломки. Вместо этого он отступил от двери, спустился по лестнице, никого не встретив, и вышел на крыльцо.

Дождь до сих пор лил сплошной стеной. Молнии вспарывали небо одна за другой, и гром

— «И пусть, — зло подумал Иван. — Сам справлюсь».

Решение уехать пришло сразу и показалось единственно верным. Уехать в Кремль, домой, прочь из этого дома.

Коня он запряжёт сам.

— «Подумаешь, наука…», — подумал он. Ведь раз сто видел, как это делают слуги. Узду накинуть, седло затянуть, делов-то.

Он добежал до конюшни, отворил ворота и шагнул внутрь. Где-то в глубине, у дальних денников, тускло горела масляная лампа, забытая кем-то из холопов в вечерней суете. Кони переступали и всхрапывали, гроза им не нравилась.

Аргамак, подарок Олельковича, стоял во втором деннике. Иван снял со стены узду и потянул на себя дверцу.

— Тихо, тихо, — сказал он коню. — Свои.

Договорить он не успел. Снаружи громыхнуло так, будто небо разорвало пополам, белый свет молнии осветил пространство сквозь щели, и аргамак сорвался. Взвился, дико заржал и ломанулся из денника напролом, прямо через отворённую дверцу, за которой стоял Иван.

Удар пришёлся вскользь, но и вскользь от такой туши хватило с избытком. Ивана швырнуло на столб коновязи, ударился затылком, и пол ушёл у него из-под ног.

И уже не видел, как обезумевший конь, мечась вдоль денников, зацепил крупом полку с масляной лампой. Как лампа опрокинулась, как масло плеснуло на солому и как первый огонёк, побежал по сухим стеблям…

* * *

— Пожар! ПОЖАР!

Крик долетел до бани сквозь шум дождя, и в первую секунду я решил, что ослышался. Какой пожар в такой ливень? Потом крик повторился, уже в несколько глоток, и сомнения развеялись.

Я прикрылся простынёй, толкнул дверь предбанника и выглянул наружу.

Конюшня горела. Из-под кровли валил густой дым. К огню уже неслись люди — с вёдрами, с баграми, с топорами и лопатами. Богдан раздавал команды, выстраивая цепь к колодцу.

— Какого чёрта… — выдохнул я.

Я нырнул обратно, в два движения натянул штаны, не тратя времени на остальное, и выбежал под ливень. Сзади что-то кричали Шуйский и Олелькович, но мне было не до них сейчас.

Во дворе творилась неразбериха. По нему, распустив хвост, носился подаренный аргамак Олельковича, шарахаясь от людей и огня разом. Двое дружинников пытались его перехватить, и получалось это из рук вон плохо. Цепь людей у колодца работала, вёдра летели из рук в руки, но против горящего сеновала это работало слабо. Очень повезло, что лил такой сильный дождь. Ведь иначе огонь мог уже распространиться на другие строения.

Вдруг увидел, как из ворот конюшни, из самого дыма, кто-то пятился. Спиной, согнувшись, упираясь ногами в раскисшую землю. Женщина. Она волокла кого-то по земле, ухватив под мышки, и дым выкатывался за ней следом.

— «Олена», — промелькнула у меня мысль.

В доли секунды я оказался рядом. Подхватил, рванул обоих от ворот, прочь от жара. И только тут разглядел, кого она вытащила.

Иван!

Великий князь всея Руси лежал в грязи, запрокинув голову, и не шевелился. Волосы на виске слиплись от крови, лицо в копоти.

— «Что он там забыл⁈» — хотел я спросить у Олены. Но время было сейчас не самое подходящее.

Я упал на колено, прижал пальцы к его шее. Пульс бы ровный.

— «Слава Богу, живой!»

Небо над нами сверкнуло. Казалось, что молния ударила где-то совсем близко.

Тем временем, я поднял Ивана с земли. Мальчишка обвис у меня на руках. Надо было нести его в дом, на стол, к свету…

— Э-ГЕЙ! БЕРЕГИСЬ!!

Я вскинул глаза.

Прямо на нас нёсся конский клин. Три лошади, обезумевшие, с прижатыми ушами, с белыми от ужаса глазами. Кто-то выпустил их из горящей конюшни, чтобы не сгорели заживо, и по уму всё сделал правильно. Вот только неслись они напролом, не разбирая дороги. А на их дороге стоял я. С бесчувственным ребёнком на руках.

Расклад я просчитал мгновенно и с полной ясностью. С Иваном на руках уйти я не успевал. Оставалось развернуться, закрыть мальчишку собой и надеяться, что кони отвернут.

Додумать мне не дали.

Что-то с силой врезалось мне в спину. Толчок был такой, что меня снесло с места и швырнуло в сторону, я пролетел добрых полтора метра, извернулся в воздухе, принимая грязь плечом, и накрыл Ивана собой. Мимо, там, где мы только что стояли, с гулом и храпом пронеслись лошади. Земля под ними тряслась.

Я вскинулся, ища глазами того, кто меня толкнул.

И увидел.

Олена лежала на земле в трёх шагах. Неподвижно, лицом вверх, раскинув руки. Дождь бил по её лицу, а она не морщилась. Из уголков рта тянулись две тёмные ниточки, и дождь размывал их по щекам.

Кровь.

— ОЛЕНА!! — закричал я. Она толкнула меня из-под копыт, и на то, чтобы уйти самой, у неё уже не осталось ни шага, ни мгновения.

Я передал Ивана подбежавшему Богдану, не глядя, просто сунул в руки. И рванул к ней.

И тут краем глаза поймал движение.

Один из выпущенных коней, заложив круг по двору, шёл обратно. Прямо на то место, где лежала Олена. Слепой от ужаса, он нёсся по прямой, и до неё ему оставалось секунды две.

Думать было нечем и некогда.

Я шагнул навстречу и со всей дури, со всего разворота, вложив в удар вес тела, врезал кулаком по конской морде. Коня повело, и голова его мотнулась, передние ноги разъехались на раскисшей грязи, и вся туша с размаху грохнулась на бок. Он забился, заскрёб копытами, поднялся и захромал прочь, мотая башкой.

Я этого уже не видел. Подбежал к Олене, и начал осматривать, стараясь понять, куда пришёлся удар и сколько. Я боялся её поднять на руки, потому как понимал, что кости могли быть сломаны. И неаккуратным движением я мог сделать только хуже.

— Носилки сюда! ЖИВО! — закричал я.

POV

Когда над двором раздалось «пожар», Мария Борисовна сидела в горнице в компании Ксении Шуйской.

Разговор у них шёл неспешный, о вещах простых. О том, как протекает беременность, о житейских хлопотах и о том, как она скучает по дому. Одно радовало, брат был здесь.

Мария Борисовна слушала вполуха, кивала, а мысли её ходили кругами вокруг давешнего разговора.

Крик снаружи безусловно напугал.

Обе тут же вскочили и на крыльцо выбежали вместе.

Двор был как на ладони. Горящая конюшня, цепь у колодца, мечущиеся кони. И

Мария Борисовна не сразу поняла, кого именно та тащит. А когда поняла, мир качнулся.

— «Иван…»

Как она слетела с крыльца, она не помнила. Помнила только дождь в лицо, свою служанку, что-то кричавшую сзади, и грязь, хлюпающую под ногами. Она видела, как Дмитрий подхватил Ивана, как прижал пальцы к его шее. Видела молнию, лошадей, летящих через двор. Видела, как девка, кузнецова дочь, которой она час назад угрожала, толкнула Дмитрия с сыном из-под копыт, приняв удар на себя.

До сына она добралась, когда его уже держал на руках здоровенный сотник с покалеченной ладонью. Иван дышал… она увидела это раньше, чем коснулась: грудь поднималась, веки вздрагивали, из рассечённого виска сочилось кровь, но он дышал!

Ноги у неё ослабли, и она вцепилась в руку сотника, чтобы устоять.

А потом она обернулась.

Дмитрий стоял на коленях, в грязи, над неподвижной девкой, и дождь хлестал по его голой спине. Рядом хромал прочь сбитый им конь. Люди бежали к ним со всех сторон.

И Мария Борисовна поймала себя на мысли, от которой ей стало стыдно.

Она не могла её ненавидеть. Злость исчезла, будто её и не было, а на её месте стояло другое, огромное и, к слову, не удобное сейчас чувство — благодарность.

Глава 19

Через час я вышел от Олены и придержал дверь, чтобы та не хлопнула.

В себя она пока не пришла, хотя уже прошёл целый час.

За это время я успел прощупать её от макушки до пяток дважды, и второй раз медленнее первого.

Начал я, как положено, с головы. Рассечения не было… как и ссадин, вмятин под волосами, только на затылке, чуть выше кости, наливалась шишка размером с гусиное яйцо. Кость под пальцами держалась цельной, без крошева и без проваленных участков. Уже хорошо.

Дальше я приподнял ей веки и посветил лучиной в один глаз, потом в другой.

Зрачки сузились. Оба, одинаково, разом.

Я выдохнул. Это была самая важная проверка за весь вечер, и объяснить её тут никому невозможно, потому что для объяснения нужны слова, которых в этом веке нет. Скажу проще. Если после удара по голове один зрачок стоит широкий и на свет не отвечает, а второй работает как надо, значит внутри черепа набухает кровь. Она давит на мозг, мозгу деваться некуда, кость не расходится, и человек тихо умирает за несколько часов. Спасти его можно, только вскрыв череп, и это не та операция, которую я стал бы делать в подворье, при лампах, с двумя помощниками.

Но зрачки были ровные. Значит, крови внутри пока нет. Или её слишком мало, чтобы себя показать. И я понимал, что надо продолжать наблюдать.

Пульс и дыхание тоже держались спокойными. Ещё две хорошие новости, потому что при растущем давлении внутри головы сердце начинает биться реже, а дыхание сбивается на рваное.

Потом я ущипнул её за кожу над ключицей.

Олена поморщилась и слабо повела плечом. Значит боль чувствует, значит отвечает, значит это не та беспамятность, из которой не возвращаются.

Кровь у неё шла из угла рта, я видел это ещё во дворе. Я разжал ей зубы и посветил внутрь.

Язык был прикушен сбоку. Прилично так прикушен, до мяса. Вот и вся кровь.

Отдельно я проверил, не идёт ли пена. Розовой пузырящейся крови не было, а это значило, что лёгкое цело и рёбра его не проткнули. Живот при надавливании оставался мягким, и это тоже говорило, что внутри ничего не разорвано и кровью не залито. Ноги, таз, позвоночник по остистым отросткам… всё ровное.

А вот плечевой пояс мне не понравился сразу.

Правая ключица провалилась. Под пальцами ясно читалась ступенька, а когда я чуть надавил кость отозвалась мелким сухим потрескиванием. Ощущение мерзкое до тошноты, как будто под кожей перекатывают мешочек с ореховой скорлупой. Сломана в середине, концы разошлись. Наружный отломок утянуло вниз весом руки, внутренний потащило вверх, туда, куда тянет мышца от шеи.

Левую я щупал уже без всякой надежды.

И правильно делал. То же самое. Ступенька, хруст, расхождение.

Хотя, если разобраться, ничего удивительного. Конь бил грудью, на скаку, и весь удар пришёлся вразмах поперёк плеч. Ключица же кость тонкая и стоит распоркой между грудиной и лопаткой, она первой и ломается, если приложить спереди. По-хорошему, Олене ещё повезло. Прими она копытом чуть выше, и разговаривать нам было бы не о чем.

Я стянул с неё мокрое полотенце, укрыл одеялом и оставил у изголовья двух холопок с наказом, если начнёт рвать, поворачивать голову набок и звать меня немедленно.

И вышел.

В коридоре, как и во всем доме, царила тишина. В этот момент я тяжело вздохнул, попытался успокоиться.

Вот как так получается, я не понимал. Казалось, что всё хорошо, всё, что можно было, я предусмотрел, усилил охрану, еду проверяли, прежде чем подать на стол, с детьми было все нормально. Но всё равно прилетело откуда не ждал…

Я постоял, потёр лицо ладонями и пошёл к Ивану.

Комната, где мы его положили, была через две двери. Мария Борисовна сидела на низком стуле у изголовья и гладила сына по волосам. Медленно, одним и тем же движением, будто заведённая.

Иван спал.

Он очнулся через полчаса после того, как его внесли в дом. К слову, его я осмотрел первым, как бы мне не хотелось вначале оказать помощь Олене, здравый рассудок я не потерял. Хотя тут тоже спорный момент. Помню в будущем слышал вопрос: кого ты будешь спасать, если в море будет тонуть ребёнок и взрослая женщина. Беда в том, что правильного ответа нет. Кто бы что не говорил.

— Удалось с ним поговорить? — спросил я от двери у Марии. — Узнала, что он делал в конюшне?

— Да, — отозвалась она и поправила на сыне одеяло, подоткнула край, поднялась и пошла к выходу. У двери оглянулась на кровать и позвала Дуню.

— Сиди здесь. Если он проснётся, если его затошнит, если что-то тебе не понравится, беги за нами обоими. Хоть среди ночи, хоть посреди слова.

Дуня поклонилась и села на освободившийся стул.

Мы вышли, и я повёл княгиню к себе.

— Как Олена? — спросила она в коридоре.

— Вроде обошлось, — сказал я. — Обе ключицы сломаны. Кости разошлись, но кожу не порвали, и это главное.

— Думаешь или знаешь?

— Думаю, — честно сказал я. — Знать в таких делах не дано никому.

Мы вошли в мою спальню, и я прикрыл дверь.

Мария Борисовна прошла к тёплой стене, приложила к ней ладонь и постояла так, спиной ко мне. Потом обернулась.

— Знаешь, — сказала она. — Это, наверное, Господь меня наказал. И заодно урок преподал.

— О чём ты?

Она долго на меня смотрела. Потом вздохнула и рассказала про то, как позвала Олену к себе, пока мы парились. Про приданое, про жениха из добрых дворян, про дом в любом городе и деревеньку в кормление. И про монастырь на краю земли, если Олена откажется или проговорится мне.

Я слушал молча.

Сказать, что я разозлился, значит не сказать ничего.

И по правде сказать, головой-то я понимал. Понимал даже слишком хорошо. Мария Борисовна увидела препятствие и попыталась его убрать. Тем способом, каким тут убирают всё… деньгами по одну сторону, страхом по другую. По здешним меркам она поступила ещё и по-доброму, потому что могла обойтись одной стороной, второй.

Головой я это понимал, но сердцем — нет.

— Молчишь, — виноватым голосом произнесла Мария Борисовна.

— Молчу, — согласился я.

Она шагнула ко мне, обхватила руками и прижалась всем телом, уткнувшись лбом мне в грудь.

— Прошу, не сердись. Я уже поняла, что сделала глупость. И, как я сказала, Бог меня за неё наказал.

— И ты полагаешь, я должен вот так просто и легко тебя простить?

— Ди-и-ма-а, — она подняла голову, и глаза у неё были близко-близко. — Ну поставь себя на моё место. Как бы ты себя повёл?

Я немного подумал.

— Хм. Наверное, не стал бы заводить роман с той, у кого на стороне уже кто-то есть.

Кулак у неё оказался быстрый. Ударила она несильно, куда-то под ребро, но с чувством.

— Пожалуйста, — сказала она, — давай сделаем вид, что я тебе ничего не говорила. А со своей стороны обещаю, что больше к Олене не полезу. Ни словом, ни через людей.

Я посмотрел на неё сверху вниз.

— И что, вот так просто смиришься с тем, что я делю с ней постель? Да?

Мария Борисовна прищурилась.

— А будешь?

Я задумался, и поймал себя на мысли, что у женщин в природе, переворачивать спор таким образом, что при любом раскладе будешь чувствовать себя проигравшим.

— Честно, не знаю, — немного подумав ответил я, и добавил: — Я уже говорил Олене. Вы обе дороги моему сердцу. Выбирать между вами я не собираюсь.

Она отстранилась. Отошла на шаг, села на край лавки и сложила руки на коленях.

— Я не готова сегодня о таком говорить, — сказала она наконец. — Слишком много всего за один вечер.

Я кивнул.

— Иван рассказал тебе, зачем полез в конюшню? Расскажешь?

Вот тут её отпустило. Она даже усмехнулась, и усмешка вышла кривоватая, но живая.

— Не поверишь и ни за что не угадаешь.

— И что же?

— У сына моего, оказывается, на любовном поприще всё складывается не проще, чем у некоторых, — она выразительно на меня посмотрела. — Он приревновал твою сестру к Ильдару.

Я приподнял бровь.

— В смысле приревновал?

— В прямом. Они там из-за чего-то поругались, из-за чего именно, он мне так и не сказал. Он вышел, потом надумал вернуться и извиниться ещё раз. Вернулся и увидел через дверь, как Ильдар твою Иву целует.

Она помолчала и добавила, уже откровенно веселясь.

— Сестра твоя, гляжу, посмелее тебя будет.

Мне вот совсем не было смешно.

— Твою же… — я чертыхнулся сквозь зубы и поднялся.

— Ты куда?

— Поговорю с сестрой. Хочу знать, что там у них стряслось, и разобраться.

— А не всё ли равно? — Мария Борисовна тоже встала. — Сглупили-то не Ива и не Ильдар. Сглупил Иван. Повёл себя, как ребёнок…

— Так он и есть ребёнок, Маша, — перебил я. — А Ива, уж прости, девка не глупая… и я её предупреждал, к чему это всё может провести.

Я прошёлся по комнате и остановился у окна.

— Знаешь, — сказал я, — я ведь её почти два месяца в Кремль не пускал не из вредности. Мальчишки стали на неё заглядываться. Вот я её и отдалил.

— Я так и подумала, — кивнула Мария Борисовна. — Всё собиралась спросить, да не находила времени. А потом и забыла.

— Ну вот, — я развёл руками. — А после решил, что Ива уже достаточно взрослая и взял её на охоту. Умный, ничего не скажешь…

Княгиня подошла ближе.

— И что ты хочешь сделать?

Я тяжело выдохнул.

— По-хорошему, отправить её в Курмыш к отцу. Пусть он ей мозги вправляет, у него это выходит короче и доходчивее.

— Но ты же так не сделаешь?

— Не знаю, — сказал я. — Понимаешь, мы ведь скоро съезжаем из Москвы на новое подворье. А там до Кремля не набегаешься, там день пути. Может, оно само собой и разрешится… — я потёр переносицу. — Честно, не знаю, как поступить.

Мария Борисовна снова встала, обошла меня со спины и положила голову мне на плечо.

— Знаешь, — сказала она, — ты же вроде говорил, что хочешь детей отправить в Нижний Новгород?

— Говорил.

— Ну и отправь с ними Иву. Пусть побудет там несколько месяцев. За это время мальчишки помирятся, а мы им в этом поможем. — Она помолчала и добавила уже строгим тоном. — К слову, мне нравится, что ты решил её отдалить. Хотя бы на время. А то вот ещё чего не хватало. Великий князь всея Руси по девке страдает и из-за этого чуть шею себе не свернул в собственной… в чужой конюшне.

— Поосторожнее в словах, Маша. Ива моя сестра.

— Да куда уж осторожнее, — фыркнула она мне в плечо. — Или забыл, что только что именно я тебя остановила, и не пустила наводить разборки с сестрой. — Признавать этого не хотелось, но Мария была права. Поняв, что я не собираюсь спорить с этим, она продолжила. — Ты сам подумай, Дима, что сделал бы Иван, мой покойный муж, сложись такое при нём? Твоя Ива уже ехала

— Ну уж, — отмахнулся я. — Ты его чересчур злодеем выставляешь.

— Разве?

Я хотел ответить сразу и не ответил.

Потому что задумался.

В той жизни, откуда я пришёл, Иван Васильевич Третий остался в учебниках собирателем земель и человеком, при котором кончилось иго. Но я видел, что в гневе он бывал такой, что бояре замирали от страха. Как он ломал людей, как выносил приговоры целым родам. Просто время всё стёрло в моей памяти и казалось, что это было в другой жизни.

Мария Борисовна спросила.

— Так что ты решил насчёт Ильдара и Ивы?

— А чего тут решать, — я пожал плечами. — Иве пятнадцать, ему столько же. По здешним меркам возраст для брака самый подходящий. Но я бы сейчас не торопился. Посмотрим.

— На что посмотрим?

— Во-первых, на то, как поведёт себя твой сын. От этого и буду плясать. А во-вторых, на них самих. Если у Ивы с Ильдаром это не блажь и через год-другой не выветрится, тогда сяду и подумаю всерьёз. — Я усмехнулся. — В конце концов, я рассчитываю, что ты мне позволишь, если понадобится, отправить Ильдара куда-нибудь подальше. В Великий Новгород или во Владимир, а там… конечно, дальше видно будет.

Мария Борисовна улыбнулась.

— Я-то не против. Только не забывай, Дмитрий, Ивану сейчас двенадцать. Ещё несколько лет, и это он сядет на престол, а я отойду в сторону.

Она сделала паузу и добавила уже без улыбки.

— Жду не дождусь, когда уже это случится.

Я посмотрел на неё внимательно.

— А я думал, тебе нравится править.

Мария Борисовна отошла к столу, где лежали пергаменты, исписанные моей рукой.

— Нравится, — сказала она. — Врать не стану, есть в этом своя сладость. Когда ты сказала слово, и по слову твоему поехали гонцы, встало войско, открылись житницы. Такое любого затянет.

Она подняла на меня глаза.

— Только я ведь и цену знаю. Я, Дмитрий, ни одного дела до конца сама не решила. Ни одного. Всегда рядом были вы… ты, владыка Филипп, потом не к месту будет вспомнен Кирилл, сейчас Варлаам… тот же Ощера, Холмский, Пронский и Шуйский. Вы приносите мне готовое, объясняете, отчего так, а не иначе, и я выбираю из того, что вы принесли.

— Ты…

— Погоди, — она подняла ладонь. — Дай договорить, второй раз я на это не решусь. Меня терпят… не любят, не чтут, а терпят, потому что за мной стоит сын. — Она тяжело вздохнула. — Я устала, Дима, и просто хочу побыть женщиной. Любимой женщиной…

В комнате стало тихо, я подошёл к ней и обнял.

— Тебе всего двадцать семь лет, — сказал я. — У тебя всё ещё будет.

Она посмотрела на меня.

— Хорошо было бы, если б ты сказал, что у нас всё ещё будет, — проворчала она.

В этот момент я вспомнил, что Маша наговорила Олене, и решил сделать вид, что обижен.

— Тебе придётся здорово постараться, чтобы я простил тебя за Олену.

Великая княгиня посмотрела на меня и, глядя глаза в глаза, сказала.

— Я сделаю всё, что ты мне прикажешь, — и в её интонации были очень интригующие нотки.

Я хотел сказать, что вскоре проверю её слова на деле, но не успел. В дверь постучали, и из-за неё раздался голос Нувы.

— Господин. Олена очнулась.

Я оказался у двери раньше, чем сообразил, что делаю.

* * *

Она лежала на спине, и глаза у неё были открыты.

— Ну наконец-то, — сказал я, опускаясь на колени у кровати. — Знаешь, я тут за час поседеть успел.

Губы у Олены дрогнули.

— Больно, — прошептала она.

— Верю. Сейчас разберёмся, где и как. Отвечай коротко, кивать не надо, головой мотать тем более. Меня видишь?

— Вижу.

— Сколько пальцев?

— Два.

— А теперь?

— Три… четыре.

— Четыре, — согласился я. — Хорошо. Голова кружится?

— Да. И тошнит.

— Рвало?

— Нет.

— Если начнёт — не терпи, поворачивайся на бок и зови. Помнишь, что было?

Она подумала.

— Огонь помню. Дым. Князя из ворот тащила. Потом ты… кони… — она сморгнула. — Потом ничего.

Память отшибло на сам удар и на несколько мгновений после. Так всегда бывает при таком ушибе.

Я снова посветил ей в глаза. Зрачки сработали одинаково. Пульс держался. Хорошо.

— Теперь терпи, — предупредил я. — Буду щупать. Где заболит, говори сразу.

И начал заново, потому что живой человек рассказывает о себе куда больше, чем беспамятный.

Ключицы подтвердились. Стоило коснуться правой, как Олена зашипела и попыталась отстраниться, а левая отозвалась не лучше. Ничего нового.

А вот дальше начались открытия.

Когда я положил ладони ей на грудную клетку по бокам, чуть ниже подмышек, и осторожно сдвинул их навстречу друг другу, она вскрикнула.

— Где? Покажи глазами. Тут?

— Ниже… вот тут, — она указала подбородком.

Я нащупал место. Справа, четвёртое, пятое и, кажется, шестое ребро по боковой линии. Кожа над ними уже наливалась тем сине-багровым, что к утру расплывётся во всю грудь. Под пальцами кости лежали ровно, ступенек не было, и хруста, которым отзывались ключицы, я тоже не услышал.

— Вдохни. Глубоко, до упора.

Олена вдохнула и охнула на середине.

— Ещё раз. Не жалей себя, мне надо услышать.

Она вдохнула снова. Я приложил ухо к её боку. Воздух заходил до самого низа… без бульканья и без свиста.

Значит, так. Три ребра справа, скорее всего, надтреснуты. Не сломаны насквозь, а именно надтреснуты… скорее всего.

Вот тут придётся объясниться. В моём прежнем мире такие вещи не гадали. Человека клали под рентген аппарат. Пять минут, и ты знаешь всё.

Здесь нет такого аппарата, и не будет ещё лет четыреста. Здесь у меня руки и собственное ухо, и всё, что я могу, сложить симптомы и назвать вероятное. Ребро надтреснутое и ребро сломанное, со смещением, ведут себя по-разному. Но поручиться, что внутри всё именно так, как я себе представил, не мог. И честно себе в этом признавался.

Дальше живот. Мягкий, при надавливании боли нет, при резком отпускании тоже. Значит, ни печень, ни селезёнка не порваны, иначе к этому часу она уже белела бы, а пульс частил.

Таз, ноги, спина… тоже чисто.

— Ну что ж, — подытожил я. —

— Хочу.

— Ты будешь ходить. И руками будешь работать. Через полтора месяца, но будешь.

— А плохую?

— Полтора месяца, — сказал я. — Из них недели три ты меня будешь ненавидеть.

Олена слабо усмехнулась.

— Не буду.

— Будешь, — пообещал я и повернулся к двери. — Нува! Неси холст, тот, что в две ладони шириной. И два полотенца потолще, чистых. И конопляного взвара.

Поймал себя на мысли, что не вовремя отправил Федора с Инной и дочкой, обживать новый дом за городом. Сейчас бы их помощь здорово пригодилась. Благо, что инструменты и лекарства у меня были свои и хранились дома.

Пока Нува бегала, я объяснял Олене.

— Значит смотри. Вот эти обе кости, — показал я на ключицы, — ты сломала, и теперьф их половинки разъехались. Одна вверх, вторая вниз, потому что рука тянет вниз своим весом, а мышца от шеи тянет вверх. Если оставить как есть, они срастутся вкривь, и ты до старости будешь носить на плече горб. Или, того хуже, острый конец обломка со временем передавит то, что под ним лежит, и рука начнёт неметь.

— И что ты будешь делать? — со страхом спросила Олена.

— Разводить тебе плечи назад. Чем сильнее лопатки сведены, тем ровнее становятся ключицы. Их не надо вправлять, их надо просто заставить лежать по одной линии и не давать разъехаться, пока между обломками нарастает новая кость.

— Больно будет?

— Врать не буду, очень, — ответил я. — Так что настраивайся терпеть.

Нува принесла холст и полотенца, и я взялся за дело.

Два полотенца я скатал в плотные валики, длиной с предплечье каждый, и обшил их наскоро холстом, чтобы не разматывались. Валики пойдут в подмышки, иначе повязка перетрёт кожу и передавит то, что идёт к руке.

— Взвар выпей весь, — приставил я к губам кружку, и напоил её.

Она выпила, поморщившись. Конопляный взвар горчит и вяжет язык. И настоящей боли он не снимает, он её только притупляет. Можно было использовать пузырёк эфира, но ключицы не тот случай.

Мы подождали четверть часа.

— Нува. Сядешь ей за спину, будешь держать плечи и тянуть назад, когда скажу. Тяни аккуратно, без рывка, и не отпускай, пока не разрешу.

— Поняла, господин.

Мы посадили Олену. Она почти сразу побелела и вцепилась зубами в нижнюю губу, а я придерживал её за затылок, потому что от боли и от сотрясения человека ведёт.

Валики легли в подмышки, дальше пошёл холст.

Восьмёркой. Через одно плечо сзади наперёд, поперёк спины наискось, через второе, снова наискось, и так виток за витком, чтобы полосы перекрещивались между лопатками. Каждые два оборота я командовал Нуве тянуть, и та разводила Олене плечи назад ещё на палец.

Олена не кричала. Она часто дышала и по щекам у неё катились слёзы.

— Терпи, — говорил я. — Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Молодец.

Понятия не имею, помогают ли такие слова. Но молчать в этот момент, как мне казалось, ещё хуже.

На восьмом витке я почувствовал под пальцами, как правая ключица встала. Не идеально, но ступенька ушла, и линия выправилась. Левая села следом.

Я закрепил концы узлом между лопатками, там, где она до него не дотянется и не расслабит, и подвязал обе руки косынками к телу, чтобы не болтались.

— Всё, — сказал я. — Кончено.

После чего я вместе с Нувой положил Олену на кровать. Когда она отдышалась, я спросил её.

— Ты мне вот что скажи. Что ты вообще делала в конюшне?

Глава 20

— Олена, ты мне ответишь на вопрос, как оказалась в конюшне? — повторил я.

— Я там была раньше, — наконец сказала она. — До того, как загорелось. Я туда… зашла.

— Зачем?

Она отвернула лицо к стене, а у меня только тогда в голове всё сложилось.

Конюшня. Единственное место на всём подворье, где вечером никого нет и куда никто не заглянет.

— Я так понимаю, — участливым голосом сказал я, — что ты плакала. После того, как поговорила с Великой княгиней.

Она повернула голову и по глазам я понял, что попал.

А следом в них встал ужас, потому что она вспомнила условие.

— Тихо, — я взял её за пальцы, — тихо. Она мне всё рассказала сама.

Олена не поверила. Я видел, что не поверила.

— Она сказала мне про приданое, про жениха и про дом в любом городе, — перечислил я. — И про монастырь на краю земли, если откажешься. Ничего не забыл?

Вот теперь поверила и заплакала.

— Не дёргайся, дурёха, — как можно теплее сказал я. — У тебя кости сломаны. Хочешь, чтобы горб на спине вырос? — приукрасил я, чтобы она успокоилась.

— Она меня…

— Она осознала свою ошибку, — перебил я. — Ты вытащила её сына из огня. У неё, знаешь ли, счёты со всеми на свете, но долги она помнит крепче обид. Поэтому она пообещала, что больше к тебе лезть не станет.

— А… — Олена сглотнула. — А наши с тобой… отношения?

— В них она тоже обещала не лезть.

Я помолчал. Потом решил, что врать сейчас будет хуже всего.

— Вообще, сейчас всё сложно. Я не берусь говорить, как оно дальше сложится, потому что не знаю. Но одно я тебе обещаю твёрдо. Никогда я тебя не выгоню из своего дома. Никогда. А если всё-таки твоё сердце однажды…

— Нет, — перебила она. — Я люблю и буду любить только тебя.

Что на такое отвечают, я не придумал ни тогда, ни потом.

Поэтому я просто наклонился и поцеловал её в щёку.

— Спи, — сказал я. — Спать тебе можно, но будить тебя будут каждые два часа. Не ругайся на девок, это мой приказ.

— Зачем?

— Просто так надо и всё, — не стал я грузить её медицинскими терминами.

Я приставил к ней двух холопок, растолковал им, что и как, и повторил дважды и только потом вышел.

Внизу, в горнице, меня ждали.

Шуйский сидел за столом в накинутом на плечи кафтане, Олелькович стоял у окна, и оба развернулись ко мне разом, стоило скрипнуть лестнице.

— Живы, — сказал я, опережая вопросы. —

Шуйский шумно выдохнул и перекрестился.

— Слава Богу.

— Слава Богу, — эхом отозвался Олелькович и добавил. — Дмитрий Григорьевич, а девка твоя… — он запнулся, поправился. — Подруга твоя. Она ведь сперва княжича из огня вытащила, а после тебя из-под копыт вытолкнула. Я с крыльца всё видел.

— Так всё и было, — согласился я.

— У нас за такое в грамоту вписывают, — задумчиво сказал литвин. — И в род поднимают.

— У нас тоже, — сказал я. — Иногда.

Мы постояли ещё немного, помолчали о своём, и разошлись по комнатам.

Дождь так и не кончился.

POV

Баварские земли.

замок Блютенбург под Мюнхеном.

Барон Гюнтер фон Вальдбранд стоял у высокого окна и держал письмо обеими руками.

Читал он его в четвёртый раз. Не оттого, что не понял с первого, а оттого, что хотел прочувствовать каждую строку заново.

Печать он уже проверил и на просвет, и ногтем. Свинцовая булла, на одной стороне головы апостолов, на другой имя. Подделать такое можно, но не для него и не с такой оказией. Всё-таки письмо вёз протонотарий, ночевал в замке и уехал только утром.

Павел Второй писал витиевато, как и положено римской курии.

Святой Престол, писал понтифик, со скорбью взирает на то, как христианский мир истощает себя враждой, в то время как турок стоит уже на Дунае и берёт крепости одну за другой. Святой Престол видел и оценил доблесть, явленную у речки Няжлов, и знает чьим разумением та победа была устроена. Святой Престол помнит и о просьбе, поданной год назад через кардинала-племянника.

Дальше шло главное.

Апостольский престол не находит препятствий к тому, чтобы в достойнейшем из германских государей увидеть будущего защитника веры и увенчать его сообразно заслугам. Империя, писал Павел, не есть достояние одного дома, и Господь не связал себя обещанием вечно держать корону на одной голове. Тот, кто носит её ныне, за без малого тридцать лет не выставил против неверных ни единого полка, растерял италийские земли и торгуется с турком о пошлинах, вместо того чтобы гнать его в море.

Дальше следовали условия, и вот их он перечитывал особенно внимательно.

Первое. Прежде венца герцог Альбрехт должен принести Святому Престолу открытое покаяние за грех своего предка.

Это была старая рана, и Рим её помнил лучше, чем сами баварцы. Полтораста лет назад Людвиг Баварский, из того же дома Виттельсбахов, надел императорский венец против воли папы, был за то отлучён, а в ответ посадил в Риме своего антипапу и объявил, что власть государя от Бога напрямую, без посредников. Церковь такого не забывает.

Условие звучало так. Герцог всенародно отречётся от заблуждений предка, признает, что императорское достоинство подаётся через помазание преемника Петра, и внесёт вклад на поминовение душ, пострадавших в той распре.

Второе. Инвеститура. Право ставить епископов в баварских землях остаётся за Римом целиком, без оговорок и без тех обычаев, на которые ссылались герцогские канцлеры последние сорок лет.

Третье. Десятина на войну с турком, собираемая по всем германским землям, идёт мимо имперской казны, прямо в апостольскую камеру.

Четвёртое. В течение трёх лет от коронации выставить войско на Дунай, не менее оговорённого числа копий, и вести его самому либо через того, кого назовёт Святой Престол.

И пятое, самое короткое. О преемстве. Наследование в доме, увенчанном апостольской милостью, не оставляется на усмотрение самого дома. Всякий брак, могущий переменить порядок наследования, заключается с ведома и одобрения Рима.

Гюнтер дочитал и опустил письмо.

Первые четыре пункта его не занимали. Покаяние всего лишь слова. А они, как правило, ничего не стоят. Тем более что произносить их тестю. Епископы… ну, пусть Рим ставит, епископ живёт в своей земле и ест хлеб той земли, а не римский. Десятина, ну это цена и надо сказать для этого времени вполне честная. Деньги на то и деньги, что приходят и уходят. Войско на Дунай он и без того поведёт и не только на него. Но это Папе знать ни к чему…

Но вот пятый пункт стоил всех прочих.

Рим оставлял за собой ключ от наследства. Рим прямо писал«без нас никто в вашем доме не женится так, чтобы это меняло очередь».

Значит, Рим уже считал очередь. Вернее, не так. Они понимали, к чему стремится Гюнтер. Хотя было глупо полагать, что в курии сидят глупые люди. Как и догадывались, что старший сын герцога несколько месяцев назад прилёг в родовой усыпальнице непросто так. Так ещё и младший отрок здоровьем не славится. Остаётся дочь герцога, которая замужем за ним…

Гюнтер усмехнулся и в этот момент в дверь постучали.

— Войдите.

На пороге стоял Влад.

— А, Влад. Проходи.

Цепеш вошёл, притворил за собой дверь и сразу внимательно глянул на хозяина. За прошедшее время он выучил это лицо и научился читать по нему больше, чем следовало бы позволять кому-либо.

— Друг мой, ты прямо светишься, — сказал он. — Что случилось?

— Папа даст корону Альбрехту. Как и обещал. — Гюнтер поднял письмо двумя пальцами и снова уронил на стол. — Осталось совсем немного.

— Что ж, — Влад подошёл ближе. — И как только это произойдёт, ты выполнишь своё обещание?

— Конечно, Влад.

Гюнтер отошёл от окна и сел в кресло, вытянув ноги.

— Венгрии нужен хороший король. А сейчас на её престоле сидит человек, которому в короне тесно.

— Матьяш, — с ненавистью произнёс Цепеш.

Гюнтер изобразил сочувствие на лице. Барон давно просчитал Влада и знал на какие точки давить.

— Скажи, друг мой, что он сделал за эти годы? Папа собрал по всей Европе деньги на поход против турка и отдал их ему. И куда пошли те деньги? На войну с чехами. Да. На покупку баронов. ДА! На корону святого Вацлава, которую он себе примеряет уже третий год… Он делал с ними всё, что что угодно, но не отбросил турка.

Гюнтер видел, как Цепеш напитывается праведным гневом. Он специально взращивал в нём нужные чувства. Что же до ненависти… то в Цепеше её было полно.

— Он держал в яме девять лет

— Я это знаю лучше тебя, — прошипел Цепеш.

— Знаешь. Я напоминаю не тебе. — Гюнтер поднял глаза. — Я напоминаю себе, чтобы не размякнуть. И вот тебе самое смешное. Его собственные венгры уже устали. Год назад примас с племянником сговорились звать на престол польского королевича, и заговор раскрылся только потому, что один из них не выдержал и заговорил раньше времени. Магнаты сидят по замкам и ждут. Стране нужен государь, которого боятся снаружи, а не тот, которого ненавидят внутри.

Гюнтер помолчал.

— Ты подходишь на эту роль лучше других, Влад.

Цепеш кивнул.

Влад помнил разговор, с которого всё началось. Тот был вскоре после Няжлова, ночью, когда в лагере праздновали великую победу. Гюнтер тогда налил ему вина и сказал прямо:«Я сделаю тебя королём Венгрии. Условие одно. В своё время наши дома породнятся, и дети наших детей будут одной крови».

В ту минуту Влад не понял, зачем это Гюнтеру. Но тот и не собирался ничего скрывать.

Он объяснил в тот же вечер.

Альбрехт станет королём германцев. Альбрехт немолод и не крепок, его старший сын… в общем, Гюнтер дал понять, что того скоро не станет. И так и случилось. Стоило им прибыть в Блютенбург, как гонцы принесли вести, что на охоте конь понёс, и Вильгельм вылетел из седла и сломал шею о корневище. Надо было видеть какое несчастье на лице было у Гюнтера. И все… буквально все, включая его жену поверили, что он разбит горем.

Три дня он страдал, а потом потихоньку вернулся к делам.

Оставался младший, Людвиг*. И Цепеш был уверен, что жить тому осталось немного.

(От авторов: Людвиг X в реальной истории родился в 1495 году, но в этой истории он родился в 1463 году. И в данный момент ему всего 8 лет).

Грех, страшный грех. Но он мерк перед перспективами, ведь ему обещали Венгрию. Потом две короны сходятся через брак детей, и через поколение на этой земле стоит держава от Рейна до Карпат, и над ней один государь.

Император.

И имя у этого императора будет Гюнтер.

— О чём задумался? — спросил барон.

— О своей части уговора, — сказал Влад. — Мне ведь мало сесть на престол. Мне надобно взять достойную жену и дождаться от неё дочери. А мне, друг мой, сорок лет, и девять из них я провёл в каменном мешке. Я не уверен, что кровь моя ещё годится.

— Годится, — отрезал Гюнтер. — Тебя откормили, тебя вылечили, ты в седле держишься лучше половины моих рыцарей. Жену тебе подберут такую, что об этом позаботится природа, а не лекари. — Он усмехнулся. — К слову, ты вовремя об этом вспомнил. Моя Агнесс уже на седьмом месяце. И если Бог услышал мои молитвы, то у меня родится сын.

— Слышал. Ещё раз поздравляю тебя.

— Ещё рано.

В дверь снова постучали.

Вошёл рыцарь. Молодой, лет двадцати восьми, с прямой спиной и с белой перевязью через нагрудник: знаком железной сотни, которую барон собирал последние полтора года и в которую брал по правилам, известным только ему одному.

— Господин, — он поклонился. — Конрад фон Эглофштайн, с докладом.

— Говори.

— Несколько минут назад ваш форкостер* отправился к Господу.

Гюнтер медленно опустил ноги на пол.

(От авторов: форкостером в этих землях звали человека, который пробует хозяйскую еду прежде хозяина. Работа сытая. Работа недолгая.)

— Когда?

— Он проглотил ложку жаркого из вашей миски и упал, не дойдя до двери. Я сразу велел запереть ворота и взять всю поварню и слуг под замок. Никто не ушёл.

— И?

— Ученик повара покаялся сразу, милорд. Он даже не запирался, у него на поясе кошель нашли. — Конрад достал и положил на стол два кружка. — Вчера на торгу к нему подошёл сарацинский купец. Дал два золотых дуката и порошок в бумажке. Велел всыпать в господскую миску, когда будут подавать горячее.

Гюнтер взял монеты, повертел в пальцах и уронил обратно.

— Сарацины, — сказал он.

— Так он говорит.

— Занятно. — Барон откинулся в кресле. — Похоже, Мехмед решил рассчитаться за Няжлов.

Цепеш стоял неподвижно и слушал.

— Отряд за купцом послал? — спросил Гюнтер.

— Послал, милорд. Двенадцать человек ушли ещё до того, как я поднялся к вам. Три дороги перекрыты, у переправы стоят.

— Ну, вот и славно.

Гюнтер поднялся, вытянул из поясной сумки небольшой мешочек и бросил рыцарю. Тот поймал не глядя.

— Ты хорошо поработал, Конрад. Ты не побежал ко мне с вестью, ты сперва запер ворота, и только потом пошёл докладывать. Я доволен тобой.

— Служу, милорд.

Рыцарь поклонился и вышел.

— Хорошо работать с теми, кто умеет думать, — заметил Цепеш.

— Согласен. Но иначе и быть не может.

Гюнтер прошёлся по комнате, остановился у окна и заговорил, глядя во двор.

— Мы потомки ариев, Влад. Тех, кто пришёл с севера и построил всё, что вокруг тебя стоит. Дороги, законы, соборы, порядок. Кровь помнит. Она передаётся от отца к сыну и несёт в себе способность созидать, и Бог, устроивший этот мир разумно, не позволяет такой крови рождать глупых и увечных. А там, где рождаются глупые, значит, кровь смешали. — Он обернулся. — Оттого я и беру в сотню не по знатности и не по кошельку. Знатность можно купить, кровь купить нельзя.

Влад слушал внимательно.

Что-то в нём отзывалось на эти слова. Он не мог бы объяснить, что именно, но чувствовал, как под рёбрами теплеет.

Всю жизнь он был чужим. Заложником у турок, изгнанником у венгров… Сыном убитого отца, которого удобнее продать, чем поддержать. Он привык быть один и привык, что каждый, кто протягивает ему руку, тянет её за платой.

А этот человек говорил ему «мы».

Этот человек вытащил его из ямы, поставил рядом с собой перед строем, отдал ему план сражения и не отобрал славу. Этот человек собирался сделать его королём и звал породниться, а порода для Гюнтера, как Влад успел понять, значила больше золота и больше земель.

Разве это не доказательство? Разве отдают своё продолжение тому, кого считают ниже?

Влад отогнал мысль и задал вопрос, который откладывал уже

— Скажи, а зачем ты приказал убить московитов, что учились корабельному делу в Венеции?

Гюнтер повернулся к нему всем корпусом.

— Потому что они недостойны.

— Это не ответ.

— Это и есть ответ, ты просто хочешь другой. — Барон вернулся к столу и сел на стул. — Русс… — начал говорить он, но не договорил и произнёс другое слово. — Московиты не умеют созидать, Влад. Не умели никогда. Их право одно — служить высшим и умирать по щелчку наших пальцев, когда высшим это понадобится. И уж чего им точно не дозволено, так это касаться знания, добытого умами наших предков. Венецианская верфь строит суда, каких нет нигде в мире, и строит их по правилам, которые вырабатывались двести лет. А в этой верфи, у стапеля, стоят тридцать бородатых рабов и смотрят, как это делается. Ты понимаешь, что это такое?

— А как же их орудия? — возразил Цепеш. — Таких нет ни у кого. Разве это не говорит, что они умеют создавать сами?

— Нет, Влад, не говорит. — Он сделал паузу. — Московиты воры. Я уверен, что секрет отливки они украли. Купили у пьяного мастера, выманили, выкрали чертёж. А того, кто им это дал, после убили, чтобы не осталось второго знающего. Так делают все, кто не способен придумать, но способен отнять. Это ещё раз говорит в пользу бездушности этих созданий. — Гюнтер налил себе вина, но, видимо вспомнив, что только что его пытались отравить, вылил вино в камин, после чего продолжил. — И знаешь, что меня в этом злит по-настоящему? Что мы пока не можем дотянуться до них… чтобы божественная справедливость восторжествовала.

Влад молчал.

Он думал о том, что в этом рассуждении есть что-то неправильное. Ведь если московиты умеют лишь красть, то откуда у них люди, способные украденным пользоваться. Пушка не котёл, из неё ещё надо суметь попасть.

Но немного подумав, Влад решил, что глупо спорить с человеком, который обещает тебе корону.

— Ты прав Гюнтер и, наверное, тех московитов на верфях надо было и впрямь убить.

— Не наверное, а точно. Влад, поверь, я знаю, что говорю.

Глава 21

POV

Глав.

Глав отбыл из Москвы во Флоренцию, и первую часть пути прошёл легко.

До Новгорода добрались за две недели, с обозом в четыре подводы. Мех, воск, мёд — товар обычный, купец с таким товаром не вызывает вопросов ни на одной заставе. В Новгороде обоз задержался на девять дней, пока Глав искал корабль до Любека, и всё это время он ходил по торгу, приценивался, ругался с весовщиками и вообще старательно был тем, за кого себя выдавал.

Людей с ним шло трое. Пахом, Никита и Ждан.

До Любека шли на ганзейском когге.

Судно широкое, пузатое, с одной мачтой и высокими надстройками на носу и корме, оно шло по волне медленно, зато брало много груза.

Морскую болезнь Глав получил на второй день выхода.

Он до последнего не верил, что такое бывает. Человек, ходивший в набеги, спавший в снегу, бравший ножом часовых, сложился пополам у борта и провисел там половину суток. Внутри не осталось ничего, а желудок всё равно выворачивало, и было в этом такое унижение, какого он не испытывал даже в холопах.

Ждан подходил, молча совал ему сухарь и уходил.

На третий день Глав проснулся и понял, что всё прошло.

Просто прошло. Будто ничего и не было. Корабль качало так же, палуба уходила из-под ног так же, а мутить перестало совсем, и он с удивлением съел свою долю солонины и попросил вторую. Он потом спрашивал у корабельщиков, и старый шкипер объяснил, что так и бывает. Вначале человек два дня болеет, а на третий его отпускает, и это дело обычное, а вот кого не отпускает за неделю, того не отпустит уже никогда, и такому в море делать нечего.

В Любеке они простояли шесть дней.

Через горы Глав идти раздумал. Не из лени, а просто послушав разговоры купцов. Осень, перевалы, дожди, а с четырьмя подводами и товаром на горной дороге опасно. Там ты добыча для любого, кто умеет держать нож. Он походил по гавани, послушал и нашёл другое решение.

Из Любека до Брюгге ходили каботажем, а из Слёйса, что при Брюгге, каждую осень уходили на юг суда генуэзцев и венецианцев, гружённые сукном и оловом, вокруг Испании, через пролив, и дальше домой. Дорога долгая, но морем.

Он сговорился с генуэзцем.

Корабль назывался «Санта-Кьяра». Хозяином и капитаном шёл мессер Джакомо Спинола, человек пятидесяти лет, с длинными с проседью волосами и одним глазом, как и Глав.

Русского он не знал, немецкий понимал, и на этом ломаном немецком они и сторговались. За проезд четверых, за место под товар и за право продать этот товар в Пизе Спинола взял дорого. Глав почти не торговался, и это была его первая ошибка, потому что купец, который не торгуется, запоминается. Но Глав тогда не придал этому значения.

Вышли в конце сентября.

Беда пришла в проливе, на пятый день после Слёйса.

Их нагоняли два судна. Небольшие, вёрткие… и шли они уверенно наперерез. Даже Глав, ничего не понимавший в море, догадался, что это не случайная встреча и миром они не разойдутся.

Спинола заорал, и на палубе началась суета. Матросы тащили щиты, кто-то раздавал арбалеты, у борта складывали камни.

— Пираты? — спросил Глав.

Генуэзец обернулся к нему с перекошенным лицом и выплюнул длинную фразу, из которой Глав понял три слова… англичане, король и мразь.

Позже он разобрался.

Никакие это были не пираты. Это были английские купцы из западных портов, у которых имелась королевская грамота* на то, чтобы брать в море суда враждебных сторон и всё взятое считать своим. Бумага делала разбой законным ремеслом, а поскольку Англия последние годы резалась сама с собой сказывалась нехватка всего, начиная с продуктов заканчивая деньгами.

(От авторов: в 1469 — 1474 годах шла Англо-ганзейская война (конфликт Англии с Ганзейским союзом). В ходе неё английские каперы действительно захватывали ганзейские купеческие суда. Так что в 1471 году такая ситуация была вполне в духе времени).

Сближение шло два часа. Время тянулось медленно, но как только начался бой всё, наоборот, ускорилось.

Первым

Пахом умер в самом начале.

Он стоял у левого борта, за щитом, вместе с четырьмя матросами, и стрела вошёл ему в шею сверху, из-под вантов, откуда стрелял английский лучник, забравшийся на свою мачту. Пахом сел на палубу, посмотрел на Глава с недоумением и через полминуты завалился набок.

Дальше был абордаж.

Глав дрался, сколько мог. Он положил двоих на сходне, третьего сбросил за борт, а потом рядом с ним оказался Ждан, и они встали спина к спине у мачты и продержались ещё сколько-то…

Никиту убили в этой свалке. Глав даже не увидел как.

Кончилось всё быстро. Генуэзцев на «Санта-Кьяре» было тридцать с небольшим, англичан набежало вдвое больше, и когда Спинола поднял руки, драться стало не за что.

Их разоружили и загнали в трюм.

То, что было дальше, Глав вспоминал потом без всякого удовольствия.

Англичане своё дело знали. Сперва отделили тех, кто в дорогом платье, и переписали их поимённо, выясняя, кто за кого может заплатить и сколько. Знатный пленник — это тоже товар, за него берут выкуп, поэтому знатных не трогали и даже кормили.

Всех прочих согнали вниз и объявили добычей.

С генуэзскими купцами, которые не потянули на выкуп, обошлись весело.

Их выводили на палубу по одному и предлагали выбрать. Под весло на английский корабль или к торговцам в ближайшем порту. Выбора, разумеется, не было, слово оставалось за капитаном, но англичанам нравилось спрашивать. Одного, пожилого, который начал плакать и объяснять, что у него в Генуе дочери, подвесили за руки к рее и оставили висеть на ветру до вечера, чтобы прочие смотрели и не отнимали у команды время. Второму, который плюнул и назвал их пиратами, выбили зубы рукоятью, а потом заставили ползать по палубе и собирать их. Купцов помоложе связали по двое и уложили под настилом на баке, где вода заливала при каждой волне.

Мессера Спинолу не тронули. Потому что он шёл первым в списке на выкуп.

Настала их очередь.

Капитана звали Джон Тревельян, был он молод, лет тридцати. Наглый, самодовольный и считающий, что весь мир принадлежит одному ему. Немецкий он знал сносно, потому что торговал с Ганзой.

— Говори, — сказал он. — Быстро.

— Я не генуэзец, — сказал Глав. — Я московит. Мой государь никогда не воевал с твоим королём.

— Твой государь, — Тревельян хмыкнул. — И кто он таков?

— Великий князь Московский Иван, сын Ивана. При нём мать-правительница.

— Не слыхал.

— Зато ты слыхал про пушки, из которых ваш король бил Ланкастера при Тьюксбери. — Глав сказал, глядя англичанину в глаза. — Их продали вашему двору в прошлом году.

Тревельян перестал улыбаться.

— Их привезли из Фландрии.

— Их привезли через Фландрию, — поправил Глав. — А отлили в Москве. И тот, кто их отлил, сидит при дворе у нашей княгини и звать его боярин Строганов. Я его человек.

Глав не знал, поверит англичанин или нет. Он вообще не был уверен, что поступает правильно, потому что боярин велел ему не отсвечивать. Но выбор стоял между «не отсвечивать» и «сесть на весло», и Глав выбирал рискнуть.

Тревельян думал долго.

Потом он спросил, что за товар, был у московита. Потом уточнил, сколько подвод и какого меху. Потом велел привести Ждана и посмотрел на них обоих.

— Хорошо, — сказал он. — Товар мой. Всё, что у вас есть при себе, тоже моё. Оружие верну, потому что без оружия вы до Пизы не дойдёте, а мне ни к чему, чтобы люди твоего боярина сдохли в канаве, и он потом об этом узнал. Высажу вас в Кадисе, дальше сами.

— Мне надо в Пизу, — сказал Глав.

— Тебе надо туда, куда я тебя высажу, — отрезал англичанин и помолчав добавил. — Ладно, через двенадцать дней в Кадис приходит наш же корабль, идёт в Неаполь. Скажешь шкиперу моё имя, он тебя возьмёт. Плату сам с ним ряди.

Глав кивнул.

Хоть товар весь пропал, как и серебро, которое Глав вёз в поясе (англичане нашли и забрали), но то, что было зашито в подошвы, не нашли, и на это они со Жданом и жили следующие два месяца. К великой удаче англичан не заинтересовали рисунки Дмитрия. И их он смог сохранить.

Из Неаполя добирались берегом, потом опять морем до Порто-Пизано, и уже оттуда, вверх по реке и по дороге вдоль неё, в город.

Во Флоренцию они вошли в начале декабря.

Глав видел за свою жизнь Новгород, Казань и Москву, и полагал, что удивить его городом нельзя.

Он ошибался.

Первое, что его впечталило, был купол.

— «Как человек мог построить такое?» — пронеслась у него мысль.

Глав постоял, задрав голову, и не смог понять, на чём это держится. Внутри купола не было ни столба, ни подпорки, а ширины в нём хватило бы, чтобы поставить весь курмышский храм и ещё осталось бы место. Он потом узнал, что строил его человек по имени Филиппо, что строил сорок лет назад и что секрет кладки не понимают до сих пор даже здешние мастера.

Второе, что его удивило, была мостовая.

Улицы во Флоренции были мощёные. Все! В Москве только начали их строить. А здесь уже всё это было. Под каменной плитой шли стоки, а по краям тянулись канавки, куда с этих плит уходила вода.

Третье… люди.

Их было много. Очень много, тысяч сорок или больше, и они все куда-то шли: половина из них торговала, а вторая что-то делала руками. За открытыми дверями стучали, скребли, красили, били по металлу. Целые улицы шерстобитов, целые улицы красильщиков, и рядом с ними лавка, где продают очки для глаз!

Как позже узнал Глав, правил городом дом Медичи — здешние ростовщики или, как тут их называли, банкиры. Не были они ни князьями, ни герцогами, а просто семья, у которой формально не было никакой должности, а на деле без их слова в городе не решалось ничего. Молодому хозяину, Лоренцо, было двадцать два года, и держал он город, судя по всему, крепко.

Глав понял это на третий день и записал себе в память отдельной строкой. Боярину такое будет любопытно.

Встали они на постой в

Тем не менее на четвёртую ночь в комнату забрался вор.

Ждан взял его на подоконнике.

Взял чисто и тот даже не крикнул. Просто не успел, как тут же оказался внутри с прижатой ко рту ладошкой и ножом к горлу.

— Свечу, — сказал Глав. — А ты молчи!

Не зная, понимает ли его воришка, Глав поднёс указательный палец к губам и тот быстро закивал головой.

Тогда Ждан дотянулся и запалил свечу.

Вору было лет пятнадцать. Худой, судя по всему, в чужих башмаках, потому как те были на три размера больше, а на левой руке не хватало половины мизинца.

— Закричишь, зарежу. Понял? — провёл ножом рядом с шеей Глав.

Мальчишка снова закивал и немедленно затараторил, но, как и думал Глав, он не понял ни слова.

За четыре месяца дороги он нахватался итальянского лишь настолько, чтобы спросить дорогу, купить хлеба и обругать возчика.

— Медленно, — сказал он. — Медленно говори. Я плохо понимаю.

— Понял, — выдохнул мальчишка.

— Тебя как звать?

— Нанни.

— Нанни, ты знаешь, что делают с ворами?

Мальчишка знал. Он побледнел так, что стало видно даже при свече.

За кражу в этом городе били кнутом на площади, а если брали второй раз, отрезали ухо, и потом человек всю жизнь ходил меченым, и никто не брал его ни в работники, ни в подмастерья.

— Синьор, — сказал Нанни, — я не крал. Я только смотрел.

— В окно на третьем ярусе. Ночью.

Нанни опустил голову, и Ждан хмыкнул.

Тем временем Глав сел поудобнее и положил нож рядом с собой.

— Слушай меня, Нанни. Я не позову стражу.

Мальчишка замер.

— Не позову, — повторил Глав. — Мне это невыгодно. Стража придёт сюда, начнёт спрашивать кто я, откуда, зачем приехал. Мне такие разговоры ни к чему. Понимаешь?

— Понимаю, — осторожно сказал Нанни.

— Умный. Теперь второе. Я тебя отпущу, но взамен ты будешь мне полезен.

— Я вор, синьор. Чем я полезен?

— Ты флорентиец, — сказал Глав. — Ты знаешь, где какая улица, кто в каком доме живёт, у кого какая лавка. Я же в этом городе слепой, а мне нужны глаза.

Нанни подумал.

— Сколько?

— Кормить буду каждый день. И платить по два сольдо, но, если соврёшь хоть раз, платить перестану, а вот это, — Глав кивнул на нож, — начну доставать.

— Три сольдо.

Глав посмотрел на него.

Мальчишка сидел на полу, растрёпанный, в чужих башмаках, с ножом в двух шагах от собственного горла и торговался.

— Два, — сказал Глав. — И ужин.

— И ужин, — согласился Нанни.

Так у него появился первый человек во Флоренции.

Нужный дом он нашёл через девять дней.

Искать пришлось иначе, чем он рассчитывал. Дмитрий дал ему имя и сказал, что Леонардо сын нотариуса Пьеро из городка Винчи, и что служит он подмастерьем у живописца по имени Андреа. Глав полагал, что этого хватит.

Не хватило. Мастерских в городе оказалось очень много.

Помог Нанни. Мальчишка выслушал описание, потряс головой и сказал, что мастеров Андреа в городе трое, но по-настоящему знаменит один, Андреа дель Верроккьо, и работает он не только красками, а всем сразу. Режет по камню, и льёт из бронзы, и золотит, и мастерская его на улице недалеко от церкви Сант-Амброджо. И что в тот год вся Флоренция про эту мастерскую говорит, потому что Верроккьо поставил медный шар на верхушку купола.

Про шар Глав уже слышал, и не раз.

Дело было громкое. Шар вышел в четыре локтя поперёк, из медных листов, и поднимать его на купол пришлось воротом с земли на страшную, как казалось Главу, высоту…

Дом нотариуса Пьеро он нашёл за три дня до того, но сразу знакомиться не пошёл.

И к мастерской в первый день тоже не пошёл.

Он встал через улицу, в подворотне напротив, и стал смотреть.

Так его учил Дмитрий. Прежде чем говорить с человеком, надо на него посмотреть.

Глав наблюдал одиннадцать дней. И то, что он увидел, сбило его с толку.

Он ждал учёного мужа, а из дверей мастерской каждое утро выходил парень.

Высокий, шире в плечах, чем Глав рассчитывал, с длинными светлыми волосами до плеч, одетый в короткий розовый плащ, какой в Москве не рискнул бы надеть и скоморох. Ходил он быстро, разговаривал со всеми подряд и смеялся громче всех в компании.

На четвёртый день Глав увидел, как этот парень остановил на улице возчика, который лупил упавшую лошадь, отобрал у него кнут и что-то ему выговаривал минуты три, а потом сам присел у морды и стал щупать лошади ногу.

На шестой день, как он купил на торгу двух птиц в клетке, отошёл за угол и выпустил их. Заплатил и выпустил. Торговка орала ему вслед, а он смотрел, как они уходят в небо, и стоял так, пока они не пропали.

Тогда Глав стал понимать, зачем боярин посылал его за полсвета. Этот человек был другим…

На седьмой день он подкупил подмастерье из соседней лавки и через Нанни выяснил остальное.

Леонардо, сын сера Пьеро. Был незаконнорожденным. Отец, нотариус при синьории, человек уважаемый, женат вторым браком, и сын от служанки в его дом хоть и вхож, но не наследник, и в цех нотариусов ему хода нет никогда, потому что незаконнорождённых туда не берут. Оттого его и отдали в живописцы, ремесло без роду.

В мастерской у Верроккьо он не первый год и давно вышел из учеников, но уходить и создавать свою мастерскую он не спешил. При нём там же постоянно тёрся Лоренцо, на вид шестнадцати лет. Но он мало интересовал Глава.

Но самое главное было в том, что три раза в неделю, ближе к полуночи, Леонардо уходил из мастерской через задний двор.

Глав проследил за ним дважды. И оба раза до одного и того же дома в квартале красильщиков, где жил мастер по золоту и серебру, и оба раза Леонардо не входил в дверь, а лез по стене на второй ярус, где ему открывали ставню.

У золотых дел мастера была дочь. Звали её Фьора, было ей семнадцать, и отец её, по словам Нанни, обещал

Глав записал и это.

Не потому, что собирался пользоваться. А потому, что человека надо знать целиком, и рычаг, который никогда не понадобится, всё равно должен лежать под рукой.

Потом Ждан принёс вести из Венеции.

Пришёл он к вечеру, сел на лавку и сидел молча, пока Глав не поднял на него глаза.

— Говори.

— Наших пожгли, — сказал Ждан. — В Венеции.

Глав отложил хлеб.

Выходило следующее, в Венеции при верфи держали дом, в котором жили чужеземные ученики. В том доме почевали и боярские дети, присланные учиться корабельному делу.

Ночью кто-то подпёр обе двери снаружи. Не заложил, а именно подпёр брёвнами, вбитыми враспор, и не только двери, но и оконные ставни на нижнем ярусе.

Потом дом подожгли с четырёх углов сразу.

Не выбрался никто.

— И вот ещё что, — сказал Ждан. — Двоих нашли на улице, позади дома. С перерезанными глотками. Видать, они как-то выбрались, а их там уже ждали.

Глав сидел и молчал долго.

Потому что тут не оставалось никакой возможности для «случая». Пожары в городах бывают каждый месяц, и никого этим не удивишь. Но дом, у которого подпёрты все выходы, и двое зарезанных под задней стеной, говорят одно… готовились и знали, кто внутри.

Глав поймал себя на том, что уже прикидывает дорогу. От Флоренции до Венеции недели полторы, если через Болонью. В Венеции первым делом на верфь, потом к тем, кто разбирал головни, потом к соседям. Кто чего видел в ту ночь, кто держал брёвна, откуда их взяли и чьи они.

Он был уверен, если бы поехал туда, то смог бы размотать этот клубок. Потом вспомнил, зачем его сюда послали.

Дмитрий говорил тогда: твоё дело — привезти мне этого человека.

Глав встал и прошёлся по комнате.

— Что делать будем? — спросил Ждан.

— Ничего, — сказал Глав.

— Как ничего?

— Так. Отпишем боярину с первой оказией всё, что ты слышал, слово в слово, и добавим, что проверить не могли. Пусть он и решает, ехать ли туда кому-то и когда.

Ждан насупился.

— Наших пожгли.

— Наших пожгли, — согласился Глав. — Но мы сюда пришли за Леонардо, Ждан.

Ждан подумал и кивнул.

— И как ты к нему подойдёшь? — наконец спросил Ждан. — Ты вторую неделю через дорогу стоишь и ничего не делаешь.

Глав промолчал.

Потому что это и была его главная беда. Он высмотрел про парня всё: где живёт, с кем ест, к кому лазает по стене и в котором часу возвращается. А как заговорить, не придумал.

Подойти на улице и сказать: поедем со мной в Московию? Так он тебя высмеет. Или сдаст страже, потому что чужестранец, который зовёт флорентийского мастера за три моря, для всякого умного человека — вербовщик, а таких нигде не любят.

Да и признаться честно, Флоренция… она впечатляла. И человек, что вкусил радость жизни в этом городе, вряд ли отправится в Москву. Тем более, что купцы о Руси отзывались нелестно, описывая суровую погоду, постоянные набеги и несправедливость правителя.

С чего они взяли последнее, Глав так и не смог разобраться.

Но возвращаясь к Леонардо, Глав понял одно. Нахрапом нельзя, нужен план…

* * *

POV

Леонардо да Винчи

Поздней ночью я возвращался домой от Фьоры. Как вдруг меня кто-то окликнул. Обернувшись, я увидел троих.

— Серы, вы что-то хоте…

Меня ударили сзади чем-то тяжёлым по спине под лопатку. Удар вышел скользящий, потому что я в тот момент оступился на мокром камне. Оступился и тем спасся, хотя тогда, конечно, ничего этого не сообразил.

Я развернулся, желая дать отпор… всё-таки я был сильным. В мастерской я подкову на спор гнул.

— У меня нет денег, — я подумал, что если воры услышат это, то потеряют ко мне всякий интерес.

Но не тут-то было. Меня взяли за плащ и дёрнули вниз.

Я успел ударить одного в лицо и почувствовал, как под кулаком хрустнуло. Потом мне попали в живот, и я упал на четвереньки.

Меня стали бить ногами. Забивали как какой-то скот…

Я закрыл голову руками и подтянул колени, и в тот момент думал только об одном… о пальцах. Об этих самых пальцах, которыми я утром держал перо и которыми послезавтра должен был заканчивать ангела. Боже, пожалуйста, пусть они останутся целыми.

В этот момент прилетел удар, и, судя по всему, в глаза попала кровь. Моя кровь.

Вдруг, кто-то потянул с меня пояс.

Один произнёс:

— Кошель!

Другой ответил, что кошеля нет…

Потом что-то произошло.

Я не видел, потому что лежал лицом в камень и закрывал голову. Честно, в тот момент я бы ни за что не поверил, что кто-то решит прийти мне на помощь! НО ЭТО ПРОИЗОШЛО!

— Пресвятая дева Мария… спасибо тебе! — взмолился я. И ориентируясь на слух я смог понять, что началась драка.

Как вдруг возникла тишина. И вскоре меня перевернули на спину. Я протёр глаза рукавом и увидел, что надо мной стоит одноглазый человек. Второй глаз закрывала кожаная нашлёпка на ремешке.

Он присел, взял меня за подбородок и повернул голову к свету.

— Живой, — сказал он.

Сказал по-нашему, но так, что я не сразу понял, что это наш язык.

— Кто ты? — спросил я.

Он помог мне сесть, привалив спиной к стене. Где-то рядом стоял ещё один. Он оттаскивал что-то тёмное с середины улицы к стене.

— Меня зовут Глав, — сказал одноглазый.

Я повторил про себя. Гла-ав. Ни на что не похоже имя: ни на наше, ни на немецкое, ни на греческое.

— Странное имя, — сказал я.

— Северное, — ответил он и, кажется, усмехнулся. — Встать можешь?

Я попробовал, и меня знатно шатнуло.

— Могу, — соврал я.

— Хорошо, — сказал одноглазый. — Тогда пойдём, проводим тебя до дома. Кстати, где ты живёшь?

Я ответил и Глав кивнул. После чего повернулся к товарищу.

— Ждан, разберись тут со всем и позаботься, чтобы на нас ничего не указывало.

Леонардо спустя десятилетия вспомнил этот момент. Тогда Глав сказал это на хорошем итальянском. Словно он заучивал это предложение…

Но он так и не узнал, что было, когда он и Глав свернули на другую улицу. Стоило этому произойти, как из тёмного угла показались трое человек, и товарищ Глава передал

— Хорошая работа, — сказал Ждан.

Глава 22

Иван с матерью прогостили у меня три дня.

Хотя отпускать Великого князя в Кремль можно было уже наутро. Не верхом, понятно дело. Сотряс у него был, но проехаться в телеге, спокойным шагом, он мог безо всякого вреда.

Однако великокняжеская семья никуда не торопилась.

Мария Борисовна нашла с десяток причин, почему сыну лучше отлежаться у меня. И лекарь под боком, если что случится… и всё в таком духе. Я покивал и не стал спорить. Во-первых, лекарь и вправду под боком. Во-вторых, истинную причину я знал и без объяснений.

Шуйский с Олельковичем, наоборот, прогостили только ночь. Утром Алексей усадил Ксению в возок, ещё раз взял с меня слово насчёт родов и укатил к себе. Литвин же, поблагодарив за хлеб и кров, отбыл в посольский приказ ждать ответа, ради которого проделал путь в тысячу с лишним вёрст.

Ответ, к слову, был уже готов. Но об этом позже.

Первую ночь мне было неуютно. Под одной крышей спали две женщины, с которыми я делил постель, и обе прекрасно знали друг о друге. Я лежал, пялился в потолок и прикидывал, как теперь ходить по собственному дому. К Олене заглянуть… Мария решит, что назло ей. Не заглянуть, Олена решит, что я её бросил, едва в доме появилась княгиня. И так плохо, и эдак нехорошо.

Думал об этом долго, а потом плюнул.

С какой стати я вообще должен греть себе этим голову? Обе знали, на что подписывались. Обеим я отказывал сколько мог, и отказывал честно, глаза в глаза. Не помогло ни там, ни там. Значит, пусть сами между собой разбираются, а мне с утра на стройку.

С этой мыслью я и уснул. И, что характерно, спал как младенец.

Наутро выяснилось, что разбираться они начали без меня. За завтраком Мария Борисовна как бы между делом велела Дуне отнести Олене мёду и печёных яблок со своего стола. Я едва кашей не подавился. А вечером девки доложили, что княгиня заходила к больной сама, просидела при ней с четверть часа, и о чём-то там говорили. После чего обе после этого стали задумчивые и, вроде как, довольные.

Расспрашивать я не рискнул ни ту, ни другую. Есть на свете вещи, в которые мужику лучше не лезть.

Дети, на все эти взрослые сложности плевать хотели. Анфиса за завтраком забралась к Марии Борисовне на колени, как к родной, и потребовала сказку. Аня стучала ложкой по столу, а Юра, смеясь, повторял за ней.

С Ивой вопрос решился просто. Я отправил её погостить к Шуйским. Официально, составить компанию Ксении. Та ходила на четвёртом месяце, а подруга с крепкими руками и весёлым языком беременной бабе никогда не помешает. Неофициально… даже не знаю, как сказать. В наказание что ли? Вот только за что наказывать? За чувства в пятнадцать лет? Так в эти года здесь уже женились. В общем, отправил я её подальше от Ильдара, которого, приставили ухаживать за князем. Подать, принести, помочь дойти до нужника, почитать вслух, посидеть рядом.

О поцелуе, который увидел Иван, я не заговорил ни с сестрой, ни с татарином. Но, судя по тому, как оба молча выслушали распоряжения и как старательно не смотрели мне в глаза, они прекрасно поняли, за что им прилетело. И наказание приняли без единого звука.

К сожалению, когда я приставлял Иву к Ивану, я не подумал, чем это всё может обернуться. Однако, я надеялся, что детство пройдёт и этот момент забудется.

* * *

На второй день, оставив дом на Богдана, я поехал в своё строящееся подворье. В Александрийск.

Название громкое, согласен. Только Македонский тут ни при чём. Когда Алёна была жива, она хотела назвать сына Александром. Сидела вечерами у печи, держала ладонь на животе и говорила: «Будет Сашка. Александр Дмитриевич Строганов». Я отшучивался, мол, рано делишь, вдруг девка родится. Она фыркала и отвечала, что материнское сердце не обманешь.

Не обманулось.

Когда пришло время дать имя новому месту, я перебрал десятка два названий. Второй Строгановкой называть не хотел. А вот Александрийск лёг на сердце сразу. И я уже ощущал это место как что-то родное.

Как дом.

Григорию в письме я название объяснять не стал. Отец поймёт и так. Он один из немногих, кто знает, как Алёна хотела назвать сына.

А остальным знать незачем. Пусть думают, что боярин тщеславен и метит в Македонские. Тщеславие — грех понятный, на Руси его любят и охотно прощают.

Выехали мы засветло, вдесятером, прихватив с собой Доброслава. День пути до Александрийска понадобилось бы для обоза, но налегке можно было добираться за три с небольшим часа, если при этом погонять коня.

Стоило нам подъехать, как послышались перестуки топоров. Пять домов стояли готовые, под тёсовыми крышами, с затянутыми слюдой окошками… про стекло я не забывал, и обязательно им займусь, прекрасно понимая, какие это принесёт мне деньги.

По близости, рядом с пятью срубами поднимались столько же домов. Между домами уже прокладывались мощённые улицы. У колодца бабы полоскали бельё, у крайнего сруба артельные подводили венцы. Стройка жила своей жизнью.

Первым делом я наведался к Фёдору.

— Дмитрий Григорьевич! — обрадовался он. — А мы тебя к концу недели ждали.

— Планы поменялись, — я спешился и пожал ему руку. — Собирайся-ка ты, друг мой, обратно в Москву. Великий князь головой приложился. Само по себе ничего страшного, но присмотр нужен. Неделю, может, дней десять. Будешь при нём.

Фёдор кивнул, ни о чём лишнем не спрашивая.

— Инна! — крикнул он в дом. — Собирай короб! Едем в Москву!

Из сеней выглянула Инна, всплеснула руками, увидев меня.

— Дмитрий! Рада тебя видеть! Что случилось? — я быстро объяснил ей, и она, позвав холопку, наказала ей собирать Свету. Я же напомнил ей, про Шуйскую, и она пообещала обязательно заехать.

В этот момент из дома, выскочила Света, уцепилась за материнский подол, но увидев меня, подняв руки, побежала ко мне.

— Дя! — воскликнула она.

— Привет, невеста, — поднял я её на руки. Дочка у них росла в мать, темноволосая, с таким же наглым взглядом.

— Вот ни к кому на руки кроме нас не лезет, а тебя увидит сразу же просится, — сказала Инна.

— Я просто неотразимый, —

— Ага, и скромный, — сказала Инна. После чего забрала дочь, пошла собираться.

Оставшись с Федором один, спросил у него как дела. Он сказал, что начали обживаться, но пока мы не переехали скучновато. Да и учеников пока селить негде. Поэтому придётся часто наведываться в Москву. На это я ему сказал, что зимой лес заготовим, а по весне поставим большой дом, для обучения с классами, а при нём поставим общий дом.

— К вечеру будете готовы? — спросил я.

— Будем, — заверил Фёдор. — А ты пока куда?

— А я пока постреляю. — И перед тем, как уйти, попросил послать мужиков за Доброславом, который тоже был где-то здесь.

* * *

Пистолет ждал меня в оружейной клети, завёрнутый в промасленную холстину.

Красивая всё-таки вещь получилась. Тёмное ореховое ложе, отполированное до маслянистого блеска. Ствол длиной в полторы пяди, кованный из тигельной стали и высверленный на малом станке, собранном по образцу пушечного, только с другим воротом.

Но главное пряталось внутри.

Кремнёвый замок. Курок с зажатым в губках кремнём… огниво, полка с крышкой, которая сдвигалась сама при спуске. Мы с Доброславом долго бились над этим. Вся хитрость была в пружине: обычное железо либо ломалось, особенно при перепадах температуры, либо садилось за месяц, и курок начинал бить слабо. Пружина из тигельной стали держала звонко удар. Из десяти спусков искру теперь давали восемь, а то и девять. Для этого века — почти чудо.

Дальше — нарезы.

Внутри ствола, по всей его длине, винтом шли четыре неглубокие канавки. Резец для их протяжки Доброслав ломал раз двадцать, прежде чем мы подобрали и сталь, и угол. Зачем эти канавки нужны, здесь не понимал никто, кроме меня, и объяснять я не собирался. А смысл простой. Круглая пуля из гладкого ствола… в общем, никогда не попадёшь куда целился. Нарезы же закручивали пулю вокруг своей оси, и пуля шла прямо!

Плата за это — скорость заряжания. Пулю, обёрнутую в промасленный лоскут, приходится вгонять шомполом с усилием, чтобы она врезалась в нарезы. Полминуты на выстрел, и это если руки не трясутся. Но в бою второго раза может и не быть.

По сути, это оружие одного выстрела. Зато какого!

Я отмерил порох из натруски, засыпал в ствол, обернул пулю лоскутом, вогнал шомполом. Подсыпал мелкого пороха на полку, прикрыл крышкой. Взвёл курок.

Доску для стрельбы мне уже поставили — сосновую, в дюйм толщиной, с намалёванным углём кругом в две ладони.

Двадцать шагов.

Я поднял пистолет на вытянутой руке, выдохнул и плавно потянул спуск. Курок щёлкнул, искры брызнули на полку, полыхнуло, и следом ударил ствол, выплюнув сизый клуб дыма.

В круге, чуть правее середины, чернела дыра.

Я перезарядил и выстрелил ещё дважды. Обе пули легли в круг, одна почти впритирку к первой. На двадцати шагах пистолет клал пулю туда, куда я смотрел.

Тридцать шагов.

Три выстрела, три дыры в доске. Разброс с две ладони, все в пределах человеческой груди. Вот с такого расстояния пуля, выпущенная из гладкого ствола, уже начала бы косить.

Потом было пятьдесят*.

Для пистолета этого века, дистанция из области небылиц. Я велел поставить доску в рост человека и расстрелял десяток зарядов, не торопясь, промеряя каждый выстрел.

Семь попаданий из десяти. Три пули мимо… при этом две легли по краю, но вышли за края очерченной мишени, в которую я целился. Одна ушла в молоко. Но семь из десяти на пятидесяти шагах! А бой такой, что пуля прошивала дюймовую доску насквозь и вязла во второй, поставленной позади.

(От авторов: нарезные стволы появились в XVI веке (примерно в 1500–1515 годах). Идея была в том, чтобы винтовые канавки в стволе придавали пуле вращение — это стабилизировало её в полёте и повышало кучность и дальность по сравнению с гладкоствольными аналогами. Но технология была примитивной, нарезы часто делали вручную, их шаг и глубина варьировались, а сама пуля по-прежнему загонялась в ствол с усилием (часто с помощью молотка и шомпола), что не способствовало идеальной обтюрации (герметичности) и стабильному выстрелу.) Нарезные пистолеты того времени (16 века) давали прицельную стрельбу на 100 — 150 шагов (примерно 75–110 метров), а гладкоствольные — лишь на 25–50 шагов (18–35 метров). Мы же взяли пока самые нижние показатели, потому что это первый образец, и технологию Гг будет ещё оттачивать.)

Доброслав, наблюдавший за стрельбой с лавки, к десятому выстрелу не выдержал и подошёл.

— Давай посмотрим, ничего ли не сломалось.

Я протянул ему пистолет. Он принял его и повертел, щёлкнул крышкой полки.

— Восемь искр из десяти давеча было, — сообщил он. — А на этой неделе замочник наш пружину перекалил, две штуки в брак ушло. — Дмитрий, ты мне вот что скажи. Сколько их всего надобно?

— Для начала — на каждого курмышского воина, — не задумываясь ответил я.

Он присвистнул. Счёту, как и грамоте, Доброславу пришлось обучиться. И сейчас я следил за тем, как у него шевелятся губы, считая сколько понадобится штук и времени.

— На это же уйдут годы… — подытожил он. — Мы сейчас две штуки в месяц собираем, и то если замки идут без брака. Ствол высверлить — день, нарезы протянуть — три, и каждый пятый резец в слом. А замок вообще отдельный разговор.

— Мы только начали их делать. Но постепенно сможем мастерить их быстрее. Поставим отдельную замочную мастерскую, здесь, в Александрийске. Подбери замочнику двух подручных, из наших, проверенных, и начинай натаскивать.

— А если кто из подручных однажды сбежит с секретом? — прищурился он.

— А это уже забота не твоя, — сказал я. — На то у меня Некрас с его людьми хлеб едят. Да и, надеюсь, по весне Глав вернётся… — И чуть тише добавил: — И Лёва.

Доброслав покивал.

Я снова взял пистолет у Доброслава.

По сути, в руке у меня лежала вещь, опередившая своё время лет на сто. А по совести, на все сто пятьдесят. Кремнёвый замок Европа доведёт до ума только к началу семнадцатого века. Нарезные стволы появятся раньше, уже скоро, но ещё пару столетий останутся дорогой охотничьей забавой для князей. А тут и то и другое разом, в одном стволе, да ещё на тигельной стали.

Эти пистолеты получат все курмышские воины. Каждый. Получат со службой, как саблю и бронь, безо всякой платы. Но за утерю, понятно, не

Один заложит ствол ростовщику, второй проиграл, у третьего «украли», и через год мой пистолет всплывает где-нибудь в Риге на торгу, а через пять лет ганзейский мастер, поковырявшись в замке, начинает делать такие же.

Боялся я двух вещей. Первое, что это оружие однажды повернётся против меня и моих близких. Второе, что Европа получит и замок, и нарезы раньше срока. Конечно, наивным я не был и понимал, что рано или поздно технология уйдёт, так бывает всегда. Как говорится, любой секрет живёт до первого перебежчика. Вопрос лишь в том, когда уйдёт и пойдёт ли в массы? И вот тут у меня имелась надежда. Скопировать форму, лишь полдела. Без тигельной стали пружина сядет, без станка нарезы не протянешь, без наших мастеров всё это останется штучной диковиной. При нынешнем уровне ремесла так точно.

Лет двадцать форы у меня было. Может, тридцать.

А за тридцать лет я планировал уйти далеко вперёд.

* * *

Пока Фёдор с семьёй собирался, мы с Доброславом поехали смотреть промышленный центр.

От жилых домов до него было с полчаса езды. И вот эта получасовая дорога радовала меня едва ли не больше самой стройки.

Потому что это была именно Дорога. Прям так, с большой буквы.

Строили её по всем правилам. Сначала сняли дёрн и выбрали грунт на два штыка. В корыто засыпали крупный бутовый камень, сверху щебень помельче, утрамбовали, пролили. Потом песчаная подушка, и уже на неё тёсаный камень, плита к плите. Полотно шло с горбом, середина на ладонь выше краёв, чтобы вода не стояла, а скатывалась. По обочинам тянулись выложенные камнем канавы-стоки, с перепусками под дорогой в низинах.

Осень успела вылить на эти места не один дождь, а дорога лежала сухая. Ни колеи, ни лужи. Копыта стучали по камню звонко, как по кремлёвской мостовой.

— Хороша? — не удержался Доброслав.

— Хороша, — согласился я. — Через двести лет по ней всё так же ездить будут.

— Скажешь тоже, — хмыкнул он, но по роже было видно: доволен, как кот у крынки.

У промзоны нас встретил караул. Здесь дежурили тридцать дружинников, вроде бы много для стройки, но на охране моего будущего… всего моего дела — я не экономил. Старший, из курмышских, доложил, что за время моего отсутствия нарушений не было. Чужих не шаталось, из работных за ограду никто не совался, а двоих любопытных купцов, что «просто ехали мимо» по дороге, которая никуда, кроме стройки не ведёт, завернули и записали, как учено и сведения переданы сотнику Некрасу Степановичу.

— Молодец, — сказал я, сделав зарубку в памяти узнать у Некраса, что за купцы такие были.

Дальше мы пошли смотреть, что успели за сезон. А успели, надо признать, немало, с учётом того, что первый колышек здесь вбили только по весне.

В этом месте на реке был порог, перепад высот составлял примерно два с лишним метра, и именно поэтому я тут выбрал участок для строительства. Плотину уже отсыпали больше, чем наполовину. Как она выглядела? Это земляная насыпь с внутренним глиняным замком для гидроизоляции. В русле реки поставили ряжи (деревянные каркасы), заполненные камнем. Водосброс пока сделали в черновом варианте, а канал под будущие водяные колёса прокопали и частично облицевали камнем, примерно наполовину. Рабочие обещали закончить отсыпку до того, как река покроется льдом. А окончательно перекрыть реку и установить затворы планируем уже весной.

Литейная поднялась стенами в полтора человеческих роста. Фундаменты под кузни и сверлильню стояли выведенные, укрытые от дождя соломенными щитами. Обжиговая печь для кирпича дымила без остановки, и рядом с ней, под длинными навесами, рядами сох сырец — тысячи и тысячи кирпичей.

Но больше всего меня порадовали амбары.

Их выстроили первыми, ещё летом, и теперь они стояли забитые под стропила. Глина в буртах, речной песок, бутовый камень, известь в бочках, лес — кругляк и уже распущенный на плаху.

А это значило простую и очень приятную вещь — зимой стройка не встанет.

Класть стены на морозе нельзя, раствор замёрзнет раньше, чем схватится, и по весне кладка поплывёт. Это я знал, и Доброславу вбил накрепко. Зато зимой можно жечь кирпич, тесать камень, рубить и собирать стропила, вязать ряжи прямо на льду, готовить станины под механизмы. К весне у нас будет гора готового строй материала и стены литейной мы догоним за месяц-полтора, а не за полгода.

Отдельно я обошёл жильё для работных. Длинная изба на два входа, с двумя печами, нары в один ярус. Скученности я не терпел ещё с курмышской дизентерии, что едва не выкосила мне переселенцев. Рядом баня, которую топят дважды в неделю, а отхожие ямы вынесены на полсотни шагов вниз по склону, подальше от колодца. Приставленный к работным старшой правила знал накрепко: воду пить только кипячёную и руки перед едой мыть щёлоком. За грязь в жилье — плеть без разговоров.

— Значит, так, — подытожил я, когда мы обошли всё по кругу. — До крепких морозов, кладку закончить, сколько успеете, и укрыть верх. Затворы и колёса поставим по весне. И вот ещё что. К тигельным печам, когда начнём ставить, проследи чтобы допущены были только курмышские каменщики. Ни один пришлый работник туда даже глину подносить не должен.

— Помню, — кивнул Доброслав. — Как на Строгановке. Когда они, кстати, прибудут?

— Митрий должен со дня на день вернуться, — ответил я. — Вот с ним они и прибудут.

На что он кивнул, и мы пошли в сторону конюшни.

Обратно выехали уже когда солнце начало клониться к горизонту. Фёдор с Инной и Светой ждали у ворот, короба были увязаны, и под охраной десятка дружинников мы двинулись в Москву. Света первую версту таращилась на всадников, потом уснула у матери на руках.

В Москву въехали затемно. У ворот встретил Богдан, сообщил что всё в порядке. После чего я первым делом поднялся к Олене.

Олена полусидела на подушках, с заплетённой на скорую руку косой. И была она не в духе.

— Развяжи меня, — сказала она вместо приветствия. — Хоть на час… спина затекла так, что выть хочется.

— Потерпи, — я присел на край кровати. — Сейчас посмотрю, что можно ослабить, а что нельзя. Не дёргайся.

Начал я с повязки. Восьмёрка держалась как надо:

Дальше руки. Это, если хотите, главная проверка при переломе ключиц, и делать её надо каждый день. Кисти у Олены были тёплые. Ногти розовые, прижмёшь — белеет, отпустишь — цвет возвращается. На обоих запястьях пульс бился ровный. Значит, повязка развела плечи, но не передавила то, что идёт под ключицей к руке. Сдави я чуть сильнее и пальцы стали бы холодными и синюшными, а там недалеко и до беды.

— Сожми мне пальцы. Обеими руками. Сильней, не бойся.

Она сжала.

— Мурашки есть? Пальцы не немеют?

— Утром мизинец левый кололо. Отлежала, наверно.

— Наверно, — согласился я, а про себя отметил: следить. Мизинец, это как раз та жилка, что идёт под ключицей. Пока колет по утрам и проходит, это терпимо. Начнёт неметь всерьёз, буду перекладывать повязку.

Потом рёбра. Я откинул одеяло до пояса и посмотрел на правый бок. Синяк расцвёл во всю красу и сполз вниз, до последнего ребра. Это нормально. Дышала Олена поверхностно. Я приложил ухо к груди: воздух ходил чисто, без хрипов.

Только сейчас заметил, как густо покраснела Олена.

— Ты сейчас серьёзно смущаешься меня? После всего, что у нас было? — я усмехнулся. — Честно, я думал после бани, что слово стыд тебе незнакомо.

Олена прищурилась.

— Вот выздоровею, и припомню тебе эти слова! — прошипела она.

— Так-то лучше, — с улыбкой сказал я. — Ладно, пойду к Великому князю загляну.

— Сегодня ещё зайдешь? — спросила Олена.

— Постараюсь, — ответил я.

— Хорошо, буду тебя ждать.

Я вышел и осторожно притворил дверь. После чего прошёл в комнату к Ивану.

Великий князь всея Руси сидел в кровати и резался с Ильдаром в тавлеи. Судя по унылой физиономии татарина, продувал тот уже не первую партию.

— Дмитрий Григорьевич! — обрадовался Иван. — Скажи хоть ты ему, что нельзя думать над шашкой четверть часа!

— Можно, — сказал я. — Думать вообще полезно, особенно четверть часа. Голова как?

— Не болит почти. Только если наклоняюсь.

Я взял масляную лампу посветил ему в глаза. Пощупал шишку на затылке. Расспросил про еду, про сон, про тошноту. Всё было в порядке.

— А верхом когда? — тут же спросил он.

— Через неделю, две, — ответил я.

— Долго, — печально произнёс Иван.

В этот момент я хотел сказать ему колко, что-то типа того, что нефиг было дурью маяться. И оскорбленного Отелло изображать. Но обстановка не соответствовала для шуток. Да и Шекспир родится только через сотню лет. Тут я поймал себя на мысли — если родится.

Всё-таки я изменил историю в Британии. И теперь, кто знает, что будет дальше.

Оставив мальчишек, я зашёл к себе в комнату, взял чистую одежду на кровати, и сбегал в баню смыть пот и пыль после дороги, после чего у меня было полчаса отдохнуть в тишине у себя в спальне.

* * *

Вечером, после ужина, когда посуду уже уносили, Мария Борисовна поймала момент, наклонилась ко мне и шепнула на ухо.

— Буду ждать тебя у себя.

Я покосился на неё и так же тихо спросил.

— А почему не у меня?

— Вот ещё, — фыркнула она в самое ухо. — Буду я, как девка дворовая, по чужим спальням бегать. Или ты забыл, что я Великая княгиня Московского княжества? Ко мне сами приходят, и ты в том числе!

В её голосе так и слышалась издевка и превосходство, при этом сказано это было с таким невинным лицом, что у любого стороннего наблюдателя не возникло бы и тени подозрения, что мы обсуждаем амурные дела

— «Ну что ж, решила показать норов, — подумал я, — сама напросилась!»

У дверей её покоев дежурили двое моих дружинников. Я отослал их вниз, заявив, что в моём доме княгине ничего не угрожает, а вот у лестницы лишняя пара глаз не помешает. Парни переглянулись, но ушли молча.

Мария Борисовна ждала меня у окна, в одной рубахе, с распущенными волосами, и по глазам было видно — она уже приготовила десяток колкостей на тему «явился всё-таки».

Я не дал ей сказать ни одной.

— Знаешь, — начал я, задвигая засов, — я тут весь вечер думал…

— О чём же? — наклонила она голову

— О том, что Великая княгиня ПЛОХО СЕБЯ ВЕЛА!!!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Рассвет русского царства. Книга 13