Псих. Расплата.

Глава 1

Псих. Расплата.

Я шагнул к сцене. Вернее, шагнул — это громко сказано. Просто перенёс вес с одной ноги на другую. А потом остановился.

— Твою мать, — сказал вслух.

Обернулся.

Мужик лежал на боку, неудобно подвернув руку. Планшет валялся в метре от него, гарнитура болталась на проводе. Из носа продолжало течь, натекло уже прилично, тёмная лужа расползалась по доскам.

«Мозгоед. Я могу что-то сделать?»

Секундная пауза. Будто размышление, но не над моим вопросом, а — стоит ли отвечать и что вообще сказать?

«Можешь. Цветы на могилку принеси. Ты, кстати, весь день их таскал, у тебя теперь большой опыт».

«Я серьёзно. Штык же очнулся. И даже не совсем конченым психом. Я его вытащил».

«Штыка ты отправил в нокаут, придурок. Чистой воды случайность, потому что понятия не имел, что творишь. А тут — просто убил. Разница есть? Ты телепат, а не бог. Воскрешать простецов не умеешь. Никто не умеет».

«Я не хотел».

И вот тут телепат заржал. Тихо, ехидно, как он умеет.

«В этом и прикол Дара, Псих. Никто не хочет быть говном. Все начинают одинаково — не хотел, случайно вышло, обстоятельства такие. А потом в твоих руках оказывается охренительная власть над реальностью и не менее охренительные возможности, и ты очень быстро перестаёшь ценить всякие мелочи. Например, никчёмную жизнь какого-то сраного администратора, который просто делал свою работу».

«Заткнись».

«Да на здоровье. Ты спросил — я ответил. Иди уже, кретин. Время. Мы опаздываем на пять минут. Твоя задержка — это подстава для Гнуса и остальных. Ты забыл, что не один?»

Я смотрел на мёртвого мужика ещё пару секунд. Что-то меня один хрен держало.

У него на запястье болтались часы с потёртым ремешком, а на планшете виднелось расписание мероприятия, где половина строк была отмечена галочками. Аккуратными такими, ровными. Он ставил их весь вечер.

Ладно. Ничего. Идём.

«Вот и умница», — одобрил Мозгоед.

Я двинулся к свету.

Со стороны кулис по-прежнему доносился счастливый женский голос.

— … с огромным удовольствием приглашаю на эту сцену человека, которого представлять не нужно! Символ нашей эпохи, гордость Конфедерации — Аркадий Воронцов!

Зал взорвался. Это были не просто аплодисменты. Полторы тысячи человек орали, свистели, топали ногами. Кто-то визжал, кто-то натурально рыдал и бился в припадке. Где-то в глубине зала завели скандирование: «А-по-гей! А-по-гей!»

Я вышел из-за кулис.

Свет ударил сразу, со всех сторон, белый и плоский. Он был такой яркий, что первые пару секунд вообще ни хрена не видел, только слепые пятна. Пришлось остановиться, иначе полетел бы носом вперёд на глазах у всех присутствующих. Зашибись получилось бы фееричное появление великого телепата.

Потом глаза привыкли.

Сцена оказалась огромной. Метров пятьдесят в ширину и не меньше ста в длину, с чёрным полукруглым задником и здоровым экраном наверху. На противоположном её конце стояла прозрачная трибуна. За ней — ведущая в длинном красном платье, кинозвезда с плакатов.

А посередине, на приличном расстоянии от меня, замер Апогей.

Выглядел предводитель Девятки до блевотины празднично и нарядно. Всё та же белая курточка, но с гораздо большим количеством золотых нашивок, растрёпанные волосы. Их явно укладывали руки профессионала. Белые брюки, белая футболка, белые туфли.

Воронцов стоял с разведёнными в стороны руками, будто физически принимал всю ту любовь и обожание, которые переполняли зрителей.

Внизу, за краем сцены, — зрители. Море лиц, уходящее в темноту.

В первом ряду сидели девять человек в дорогой одежде, с дорогими украшениями. Все… как бы это сказать… немного староваты. Я узнал только двоих, но и этого хватило. Вполне понятно — на козырных местах расположился Совет в полном составе.

Там же устроились члены Девятки. Дальше шли ряды с обычными одарёнными, которые трудятся в Авангарде. И только с середины зала, за специальной перегородкой, начинались места для зрителей.

Между сценой и первым рядом стояли камеры. Три штуки на штативах. Ещё одна, на длинной стреле, как раз плыла над залом.

Апогей меня не видел — он был развёрнут лицом к публике.

Зато меня увидела ведущая. Улыбка на её лице продержалась ещё секунду, а потом медленно начала трансформироваться в удивлённое выражение.

Я сделал ещё несколько шагов вперёд. Перед Апогеем стоял микрофон, и он был мне нужен. Вопрос в том, как убрать Апогея от микрофона. Ну или второй вариант, отнять у ведущей. Только это будет смотреться мандец как по-идиотски. Значит, всё-таки Апогей.

Полторы тысячи человек продолжали орать, хлопать над головами, топать. Кто-то в проходе прыгал. Они ещё не поняли, что всё их праздничное мероприятие полетело к чертям собачьим.

Но уже в следующее мгновение что-то начало меняться. Сначала замолчали те, кто сидел ближе. Они наконец увидели ошарашенное лицо ведущей и парня в рабочей форме, которого на сцене быть не должно. Дальше пошло волнами, как круги по луже. Скандирование сбилось. Кто-то не попал в ритм, за ним ещё один, потом ещё.

Хлопки стали реже. Где-то слева хохотнули. Коротко, неуверенно. Типа, ну а чего, наверное, так и надо по сценарию.

Вот на этот сбившийся восторг Воронцов и отреагировал, как на фальшивую ноту в симфонии всеобщего обожания. Он обернулся.

Руки предводитель Девятки опустил уже в развороте.

Мне почему-то всё происходящее казалось ненастоящим. До этого, когда в фургоне прокручивал своё появление, Воронцов, согласно моим фантазиям, должен был повести себя определённым образом. Удивиться, разозлиться, позвать охрану.

Ни хрена подобного.

Апогей сразу узнал меня, но его лицо не изменилось. Вообще. Улыбка так и сияла на этой смазливой роже, как приклеенная. Однако при этом изменился взгляд.

Воронцова надо читать по глазам, это я ещё в ювелирном понял. И вот сейчас в них появилось что-то весьма неожиданное и даже настораживающее.

Он обрадовался. Реально. Смотрел на меня, как на подарок, который положили под ёлку. Но уже в следующую секунду во взгляде предводителя Девятки появилась ещё одна эмоция. Лёгкое раздражение. Подарок вручили не в том месте и не в то время. Апогей вспомнил, где мы находимся и что у нас очень до хрена свидетелей, в том числе Совет Старейших.

Его челюсть немного, совсем чуть-чуть, выступила вперёд, зубы сжались. Улыбка всё ещё была на месте, но сейчас она выглядела более фальшивой, чем обычно. Я вдруг отчётливо понял: белобрысый ублюдок сейчас применит Дар. У меня есть максимум пара минут.

Не

Я сделал ещё несколько шагов в сторону Воронцова, соображая, как поступить лучше. Подбежать и схватить эту грёбаную стойку с микрофоном? Обычная деталь, а я её не продумал. Всё спланировал. Откуда выйду, что скажу. Но как отнять микрофон у мальчика в белой курточке, не просчитал. Идиот, блин.

Апогей поднял ладонь. Снова этот идиотский жест — «никто не упадёт».

Полторы тысячи человек выдохнули разом. Отвечаю, я этот выдох услышал.

Воронцов вытащил микрофон из подставки.

— Друзья, — произнёс он.

Голос ушёл в колонки. Мягкий, домашний, тёплый и родной. Как он, сучонок, ухитряется это делать?

— Вы вообще в курсе, что этот зал сегодня готовили двести человек?

Пауза. По секундомеру, не иначе.

— Свет, звук, сцена. Все они сейчас стоят за кулисами и ждут, когда мы разойдёмся, чтобы прибраться. И ни один из них никогда не выходил на сцену. Но сегодня мы решили сделать нечто особенное.

Он повернулся ко мне. Улыбка стала шире.

— Я хочу, чтобы вы увидели тех, кто обеспечивает нас технической поддержкой. Вот, друзья, один из людей, кому мы должны быть благодарны за сегодняшний вечер.

Зал взорвался. Люди снова мгновенно сошли с ума. Повскакивали со своих мест, принялись орать и хлопать. И никому не пришло в голову, что один рабочий на сцене — это немного странно. Если бы приглашали персонал и хотели поблагодарить прилюдно, то вышло бы как минимум человек десять.

Но всем было насрать на адекватное восприятие происходящего. Народ бесновался. На экране под потолком крупным планом дали мою физиономию, и от вида собственной рожи высотой в четыре метра меня чуть не перекосило.

Гениально, конечно. За восемь секунд Воронцов из внештатной жопы сделал цирковой номер. Завтра об этом напишут все газеты Конфедерации. Апогей вытащил на сцену простеца. Апогей, мать его, человечный.

Я двинулся дальше. Медленно, без резких движений. До микрофона оставалось шагов десять, но проблема была в том, что Воронцов теперь держал его в руке. Чёрт, всё-таки ведущая…

Однако в следующее мгновение Воронцов снова меня удивил. Он вернул микрофон в стойку. Потом развернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

«Витя. Не здесь».

Я так охренел, что меня буквально подкинуло на месте. Голос, прозвучавший в моей голове, принадлежал Апогею.

«Он что, твою мать, телепат⁈»

Это был уже мой мысленный крик, предназначенный только Мозгоеду.

«Не плети, — отозвался тот. — Зато теперь он на сто процентов убедился, что ты телепат. Иначе ты бы не припёрся на это мероприятие и не пошёл бы на сцену. Думаю, он даже понял твою задумку. Апогей это Апогей. Он просто дал тебе возможность услышать свои мысли».

«Я могу слышать мысли⁈ Да ну на хрен!»

«Третья ступень, которую ты перескочил. Псих, сейчас вообще не время. Ок? Давай разберёмся с твоим выступлением, пока нас тут не заластали».

Я медленно двинулся в сторону грёбаного микрофона. При этом смотрел прямо на Воронцова. Надеюсь, он по моему настрою поймёт ответ — да пошёл ты на хрен, белобрысый кретин.

«Витя, — снова прозвучало в моей башке. —Ты меня слышишь? Я открыт для тебя. Я хочу, чтобы ты меня слышал. Уходи сейчас. Ты задумал ерунду. Уходи и жди меня за сценой».

То есть он даже не понимает, слышу я его или нет. Просто очень активно думает в мою сторону и надеется, что услышу. Забавно.

Я продолжал двигаться к микрофону.

Внезапно взгляд Апогея метнулся от меня к первому ряду в зрительном зале. Я машинально сделал то же самое. Посмотрел в партер. Туда, где сидела сильно охреневшая Девятка и старейшие.

Из всех членов Девятки, которые пялились на происходящее круглыми глазами, только Панацея выглядела человеком, который понимает, что происходит. Но при этом она явно была зла. На меня, само собой.

А вот Старейшие вообще не шевелились. Они изучали представление, развернувшееся прямо под их носами, без каких-либо эмоций. Единственное — ровно в тот момент, когда мы с Воронцовым посмотрели в зал, рука Раменского скользнула в карман. Он вытащил мобильник и что-то в него сказал.

Чуть ли не в то же мгновение по залу пошло движение.

У дальних стен, там, куда не доставал свет, началась суета. Я плохо видел детали, но и без того было понятно: это активизировалась охрана и мои друзья-инквизиторы. Раменский, в отличие от простецов-зрителей, прекрасно знает, что в сценарии никаких электриков не было. Он отдал псам команду «фас!».

Внезапно всё это перестало иметь значение. Я почувствовал тяжесть. Будто меня накрыло бетонной плитой, резко и неожиданно. Будто вес моего собственного тела увеличился в разы.

«Вот гнида,— восхитился Мозгоед. —Белобрысый ублюдок собирается тебя вырубить Даром. И это в присутствии Совета с их колечками. Блондинчика сейчас выворачивает от боли на самом деле. Он выступал-то через силу. Но даже при этом готов рискнуть».

Я почувствовал, как мои колени начинают сгибаться. Сами.

Сука!

Перенёс вес назад, доски под кедами скрипнули. Со стороны, наверное, выглядело так, будто пацан из обслуги оробел от софитов и приседает от смущения.

Всё происходящее на сцене заняло от силы несколько минут, хотя мне казалось, что прошла целая вечность.

Тяжесть росла. Стало тяжело дышать. Кровь ушла куда-то вниз, в ступни, ноги стали чужими. Секунды через три я перестал чувствовать пальцы.

А народный герой, который сейчас давил меня Даром, стоял в трёх шагах и улыбался залу.

Зато с рожей у него творилось нечто весьма интересное.

По виску сползла капля. Одна, вторая. В правом глазу лопнул капилляр, там теперь появилась тонкая красная ниточка. Апогею реально с трудом давалось всё это. Абсольвиум Старейших, которые находились неподалёку, глушил его Дар, и Воронцов действовал чисто на волевом усилии.

Вырубить упрямого телепата для него было важнее всего. Вырубить и, так понимаю, спрятать от остальных. А что? Парню поплохело от счастья, вот он и упал прямо на сцене. Предводитель Девятки подхватит меня за шкирку, утащит за кулисы. А там — ищи ветра в поле.

Зал ничего не замечал. Зрители орали и ждали продолжения, искренне считая, что всё идёт по сценарию.

Что делать? Твою ж мать!

Мой идеальный план, который казался таким простым, на самом деле и правда полная срань. Зубов был прав.

«Не тупи, Псих!— голос Мозгоеда донёсся откуда-то издалека.

«Ты говорил, нельзя прочесть одарённого!»

«Я говорил, нельзя без подготовки. Но у тебя нет на неё времени. Ты у нас грёбаный самородок, вундеркинд. Ныряй!»

Я закрыл глаза и шагнул. Образно говоря, конечно. Прыгнул в сознание Апогея как в воду.

Первый слой — гул. Как приложить ухо к тонкой перегородке в коммуналке: понятно, что там люди, но ни слова не разобрать.

Потом пошли картинки. Свет, счёт до трёх, чужая рука на плече, номер кресла, чистые манжеты, чистые манжеты, чистые манжеты. Он их проверял весь вечер. Раз двадцать.

Пусто. Не то.

«Глубже, кретин!»

Погрузился ниже — всё выстроилось по линеечке. Расписание, порядок, ритуал. Никаких людей. Ни одного лица.

«Ещё!»

Рывок — я упёрся в стену. Настоящую, плотную, как бетон в бункере. Так человек прячет то, к чему сам не прикасается по своей воле.

«Стой. Здесь. Бей!»

Я ударил.

И провалился.

Это было помещение, похожее на больничную операционную. Кафель. Белый, до половины стены, с тёмными швами. Лампа под потолком в железной сетке.

Стол — металлический, с ободранными углами, поцарапанный. Интересно, как можно поцарапать металл да ещё так глубоко?

На столе — здоровенный камень. Булыжник килограммов на пятьдесят, с размеченными маркером боками: цифры, стрелка, крестик посередине.

Перед столом пацан. Лет девяти, может, десяти. Худой, в чём-то вроде больничной пижамы, светлые волосы отросли и лезут в глаза. Рожа смазливая и очень знакомая. Апогей.

Вокруг — четверо в белых халатах.

Какого хрена я вижу картинку со стороны? Обычно меня швыряло прямо в главное действующее лицо. Я видел всё глазами объекта, как в игре.

И вот тут меня накрыло. Чужими эмоциями и мыслями.

Эти люди в белых халатах. Они не были злыми. Совсем. Никто из них не орал, не бил пацана. Один зевал в кулак. Второй читал что-то в папке. Третья, женщина, поглядывала на часы — по-моему, у неё заканчивалась смена.

Им было скучно.

— Подними, — сказал четвёртый из-за плеча мальчишки. Ровно, без выражения.

Пацан смотрел на камень и не двигался.

Голос снова повторил:

— Подними.

Пацан не мог. Отвечаю, я чувствовал его опустошённость — он выгреб себя досуха, у него просто нет сил. А ещё упрямство. Ему надоело быть обезьянкой в цирке.

— Подними, сказал же. Зачем ты всё усложняешь?

Из-за спины пацана появился мужик. Четвёртый в белом халате. Он поднял руку с палкой, похожей на «стрелу», и приложил конец к шее мальчишки. Тот вскрикнул, его скрутило от боли.

Камень медленно начал подниматься над столом.

— Прогресс, — сказал доктор-садист.

Женщина посмотрела на часы и записала.

Тут меня накрыло второй волной ощущений. Они больше не походили на усталость или на страх.

Это была ненависть. Сильная, невыносимая. Такая, от которой сводит зубы и хочется орать в голос.

Пацан ненавидел всех этих уродов в белых халатах. Они мучают его, заставляют работать на пределе возможностей. Заставляют менять гравитацию у всего. Начиная от камней, заканчивая грузовиками.

И ещё он знал, что однажды, когда станет совсем сильным, когда получит необходимые инструменты, всё изменится. Каждого, кто причинил ему боль, ждёт мучительная смерть.

Глава 2

Я не думал, как именно отправить это воспоминание обратно Апогею. Не примерялся, не рассчитывал силу, не выстраивал в голове какие-то стратегии. Просто сгрёб в комок всё сразу — кафель, скучающие рожи, палку у детской шеи, ненависть — и вбил Воронцову обратно в башку.

О, да… Оно того стоило.

Сначала Воронцов отшатнулся. Совсем немного. Буквально на шаг отступил назад. Потом его физиономия разом изменилась. Блевотная, до трясучки бесячья улыбка исчезла. Во взгляде появилось недоверие. Такое… детское, что ли. Мол, этого не может быть, потому что не может быть никогда. А потом пришёл страх.

Я залез слишком глубоко. Туда, куда не залезал никто. Куда сам Апогей старался не заглядывать. Достал то, чего в Конфедерации не знает ни одна живая душа. И Воронцов сейчас лихорадочно соображал — сколько воспоминаний я успел утащить с собой. Не попало ли ко мне что-то более опасное и больное.

Молодец, Аркаша. Больше мне ничего и не требовалось.

Я рванул вперёд. Тяжесть, которая придавливала к земле, ломала меня изнутри и внешне, — исчезла. В тот момент, когда Апогей получил своё же собственное воспоминание, его невидимая хватка ослабла и моё тело снова получило возможность нормально двигаться.

Да, из носа потекла тонкая струйка. Но из ушей-то нет. Учитывая, что за последние пять минут я дважды применил телепатию, — это прямо прогресс.

«Жги, Псих! Давай!»— радостно заорал Мозгоед.

Я в несколько шагов преодолел расстояние до микрофона, при этом оттолкнув с дороги предводителя Девятки. Реально. Просто отпихнул его как неудобную помеху, а он даже не сопротивлялся. Подскочил к стойке, обхватил микрофон руками. В большей мере, чтобы обрести хоть какую-то опору. В башке один чёрт звенело, а перед глазами всё плыло.

Зал гудел, но уже чуть тише. Пауза затягивалась, простецы хотели продолжения спектакля.

— Меня зовут Виктор Рубин. Мне семнадцать лет, и я телепат. Мой Дар проявился около недели назад.

В одно мгновение стало тихо. Так тихо, что было слышно, как в фойе суетится персонал — готовят фуршет. Больше тысячи глаз с недоверием уставились на меня. Они не могли осознать услышанное.

Я выдержал паузу ровно на два вдоха, а потом закончил:

— Теперь, когда у меня есть эта сила, которой нет ни у кого, я хочу приносить пользу Конфедерации и прошу принять меня в Девятку Авангарда.

Всё.

Микрофон и камеры, направленные в мою сторону, разнесли сказанное по залу, вынесли в фойе, протащили по кабелям в аппаратную, где сидел Гнус, и дальше — в три миллиона телевизоров. Если Толик, конечно, справился со своей задачей. А я почему-то был уверен — он не подвёл.

Полторы секунды не происходило ничего.

Потом Дворец Конфедерации сошёл с ума.

Зрители натурально взвыли, заорали от восторга так, что мне показалось, будто потолок и стены трясутся. Серьёзно. Люди топали ногами, свистели, лезли на кресла. Какая-то дамочка в четвёртом ряду визжала так, что перекрывала половину зала.

Их можно понять. Для них всё сложилось идеально. Авангард придумал новый Дар и подал его как спектакль: сначала работяга на сцене, потом бах — телепат. Да ещё эта странная история с поздно проснувшимся Даром. Значит, чудо возможно.

Лучший финал за всю историю церемонии. Завтра будут пересказывать

Одарённые вели себя иначе.

Ряды за Девяткой загудели, зашевелились. Члены Авангарда, которых тут было не меньше сотни, начали оборачиваться друг к другу. Кто-то поднялся с места. До меня долетали обрывки — «чего он сказал», «это как», «а такое вообще бывает».

Они не боялись. Не паниковали и не были в шоке. Ни капли. Потому что не знали. Вот в чём прикол. Они просто не знают, что такое телепат. Слово им ничего не говорит. Огневик — понятно. Кинетик — понятно. А это что-то новое, забавное, свалилось на голову посреди праздника. Как если бы объявили, что открыли новую планету.

Значит, информацию выскребли не только из архивов, доступных простецам. Её вычистили отовсюду. Даже у своих. О существовании телепатов знают только в Совете, и то не факт, что все. Из Девятки — Апогей и Панацея. Остальные под вопросом. Ещё инквизиторы, но этим по работе положено.

Девятка в первом ряду хлопала и радовалась вместе со всеми.

Горнило ржал, как придурок, и стучал ладонью по подлокотнику. Бастион вертел головой, что-то говорил Пульсу, сидящему рядом. Ещё двое или трое улыбались с тем недоумением, с каким смотрят фокус, который не разгадали.

Не хлопали только двое.

Первая — Панацея. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на меня.

Без злости. Совсем. Злость я в ней видел вчера, у зала Совета, когда она держала меня за горло. Сейчас на её лице было совсем другое выражение.

Блондиночка смотрела с жалостью. Как на дурака, который влез в жир ногами и до сих пор этого не понял. Как на человека, которому уже подписали смертный приговор.

Второй, кто не хлопал, сидел через три кресла от неё. Его я узнал не сразу. Секунды три соображал, кто это вообще такой. Потом в памяти всё-таки всплыла эта вытянутая рожа.

Вектор. Одарённый, который прыгает сквозь пространство.

Про него известно меньше, чем про остальных. Дар у мужика скучный — прокол пространства. От пары километров до нескольких сотен. Ни огня, ни полёта, ни спасения миллионов. Курьер Конфедерации, если по-простому. Как кузнечик, прыгает от точки к точке. Возит донорские органы в другой конец страны, пока их не угробили. Вытаскивает людей из завалов. Появляется первым там, где рвануло или обвалилось, и уходит в тень, когда появляются нормальные супергерои или обычные спасатели.

Самый слабый в Авангарде — так, по крайней мере, о нём говорят.

И вот что интересно. У Апогея — книги, плакаты и фильмы. У Горнила — реклама энергетиков, мотоциклов, приличные контракты. У Панацеи — её личный фонд. У Стикса вообще своя передача про высокую культуру. У всех есть какая-то фишка, которая делает их не просто героями, а настоящими звёздами.

У Вектора нет ни хрена. Ни рекламы, ни реалити, ни мерча. Его физиономию я вспомнил только потому, что раз в год её показывают в сводке подвигов Авангарда — тридцать секунд между Миражом и Пульсом.

В Инкубаторе никто не хотел быть Вектором. Все хотели быть Апогеем.

Но именно он из всех членов Девятки выглядел как человек, который понимает всю суть происходящего. Он и Панацея. Остальные, похоже, не в курсе. Забавно. И очень любопытно.

Совет Старейших вообще сидели как истуканы. Даже как будто не шевелились. Их лица, моложавые, не соответствующие реальному возрасту, оставались всё такими же вежливо внимательными, как и десять минут назад. Словно ничего не происходит.

А вот охрана начала медленно сдавать назад, в темноту, в дальние углы. Вместе с инквизиторами. Кто-то дал им приказ отступить.

На моё плечо легла рука.

Я даже не услышал, как подошёл Апогей. Он успел прийти в себя и теперь снова радовал зрителей белозубой улыбкой.

Его пальцы сжали моё плечо через куртку — не по-дружески, а как берут за шкирку кота, который нассал в тапки. Но я чувствовал, как мелко дрожит его рука. Мелко и неконтролируемо.

Воронцов забрал микрофон. Я не сопротивлялся. Главное сделано. Теперь пусть трындит что хочет. Даже интересно, как они выкрутятся.

— Друзья, — сказал Воронцов.

Зал заткнулся мгновенно.

— Простите нас. Мы очень долго думали, как вам об этом рассказать. О появлении нового Дара, который станет для нас настоящим благословением. Можно было сухо, с трибуны, под протокол. Но, согласитесь, момент того стоил. Хотелось феерии, и вы её получили. Не так ли?

Апогей подмигнул зрителям, затем легонько тряхнул меня за плечо. Типа, ну что ты молчишь, тварина. Заварил — расхлёбывай.

— Позвольте представить вам первого в истории Конфедерации телепата. Вы уже слышали его имя. Витя. Витя Рубин.

Голос Воронцова буквально сочился елеем.

Чёртов кретин в белом сделал ровно то, что и ожидали зрители. Подтвердил их версию, что происходящее на сцене — драматическая история рождения телепатов, прописанная по сценарию.

В первом ряду поднялась женщина. Эту я тоже сразу узнал. В Совете других женщин просто нет. Маргарита Лозинская.

Сколько ей лет, я бы не взялся сказать. Восемьдесят? Шестьдесят? Тёмный костюм, гладкие седые волосы, уложенные волосок к волоску, тонкие очки на цепочке. Двигалась она очень даже бодро, без всяких скидок на возраст. Хотя, если прикинуть, что после Года Ноль прошло полсотни лет, дамочке должно быть не меньше восьмидесяти. На момент катастрофы все Старейшие были вполне уже взрослыми и успешными людьми.

Из темноты выскочил охранник, обычный, не инквизитор. Попытался подать ей руку, чтобы помочь подняться на сцену. Она коротко отмахнулась и поднялась сама.

Шла к нам не торопясь, походкой грёбаной королевы.

Апогей передал ей микрофон. При этом правую руку с моего плеча так и не убрал.

— Дорогие мои, — сказала Лозинская.

Голос оказался тихий, чуть надтреснутый. Тем удивительнее, что зал снова замолчал.

— Сегодня вы стали свидетелями события, которого Конфедерация ждала много лет. К нам вернулся Дар, о котором мы не слышали со дня появления одарённых. Телепаты были в числе первых, но потом эта ветвь умерла. Мы думали, он ушёл навсегда. Виктор — юноша из простой семьи. Не из династии. Обычный мальчик, каких в стране миллионы.

Мадам повернулась ко мне и улыбнулась. По-доброму так, тепло.

— Это значит, что каждый из вас, ваши сыновья или дочери, могут тоже стать одарёнными при том, что прежде такого в вашей семье не случалось, — закончила она.

Зал в очередной раз взорвался овациями. Твою мать. Неужели они не устали орать и хлопать?

— Совет Старейших рад сообщить, — продолжила Лозинская, когда рёв немного просел, — что с сегодняшнего дня

Лозинская повернула голову и посмотрела на Апогея. Это был взгляд любящей мамочки, которая восторгается хорошими оценками обожаемого сыночка. Воронцов кивнул в ответ. С таким же дебильно-радостным лицом. Не подкопаешься, сплошные именины сердца.

И только я, стоящий рядом с ними, понял, что происходит на самом деле. Лозинская, как и остальной Совет, врубилась, в чём суть. По реакции Апогея, когда он только увидел меня, сообразили — он знал. Знал мою рожу, знал, что я телепат. Но утаил это от Старейших.

Пу-пу-пу… кого-то сегодня поставят в угол.

Мой взгляд скользнул к ауре Старейшей. Она выглядела точно так же, как и у Раменского. Полыхала так, что хоть жмурься. Внутри, под этим огнём, что-то ползало, извивалось и наблюдало за мной.

Что за срань? Члены Совета простецы. Это точно известно. Иначе они бы не носили свои колечки из абсольвиума. Но при этом, зуб даю, в их дымках словно живёт какая-то дрянь.

Я медленно потянулся к Лозинской. Прятаться больше не от кого. Ей известно, что рядом стоит телепат. Почему бы не попробовать?

«Ну если очень интересно — действуй конечно,— хмыкнул Мозгоед. —Ты, главное, обопрись на своего нового дружка Апогея».

К чему это было сказано, я не понял. И, если честно, вникать не стал. Нырнул в дымку Старейшей.

И тут же чуть не взвыл в голос.

Ощущение было такое, будто меня целиком, полностью окунули в кипяток. Огненная волна боли прокатилась от макушки до самых пяток, мне даже показалось, что реально обжёгся, что кожа сейчас пойдёт пузырями и начнёт слазить клочьями.

Это было настолько адски больно, что мои ноги снова подкосились, но уже не из-за нарушенной гравитации, а потому что тело охренело от столь неожиданных ощущений.

Перед глазами всё побелело, потом пошло пятнами. Благо Апогей ещё держал моё плечо и сразу почувствовал, как меня ведёт вниз. Поддержал, подхватил, чтобы я не упал.

Твою мать. Твою же мать.

Из носа хлынуло второй раз за вечер. Теперь уже нормально так, обильно. Я почувствовал, как потекло по губе и закапало на серую куртку.

«Ну как?— с наслаждением поинтересовался телепат. —Понравилось? Я предупреждал».

«Ни хрена ты не предупреждал, тварь».

«Предупреждал. Когда ты заинтересовался Раменским. У этих сволочей особая аура. Вот туда точно без подготовки лучше не соваться. Но если проскочишь… Ммммм… Как много интересного можно узнать. Представляешь, что там вообще есть, если они это так прячут».

Апогей, надо отдать ему должное, на одной поддержке не остановился. Он развернулся вполоборота, подхватил меня под локоть и притянул к себе, прикрывая от камер белой курткой. Со стороны — трогательная забота. По факту — я стоял только потому, что он держал.

— Возьми себя в руки, — сказал Воронцов одними губами. — Пара секунд, и мы уходим.

Лозинская опустила микрофон. Никаких пояснений больше не последовало. Сказала ровно столько, сколько требовалось, и замолчала.

— Аркадий, — произнесла мадам, не поворачивая головы.

Только имя, и всё. Но Апогей, судя по его физиономии, сразу сообразил, чего от него требуется.

— Разумеется, — отозвался он.

Зашибись поговорили. Хозяйка свистнула, пёс гавкнул. Все друг друга поняли без слов.

Микрофон вернулся на стойку. Ведущая сразу же залопотала про то, что церемония продолжается, впереди награждение и сюрприз для гостей, оставайтесь с нами, друзья.

Пальцы на моём плече развернули меня на сто восемьдесят.

— Идём, — тихо сказал Воронцов.

Мы двинулись к той же кулисе, из которой я вылез. Апогей поддерживал меня за локоть. Я не сопротивлялся. Сам не дойду. К откату присоединились последствия моего любопытства, стало совсем хреново.

Свет остался позади. Апогей провёл меня мимо кулисы. Я приготовился к очень хреновой реакции Воронцова. А она должна быть, когда предводитель Девятки увидит мёртвого администратора. Потому что топаем мы ровненько к покойному бедолаге.

Ещё несколько шагов прочь от сцены, и мы остановились. Вернее, остановился я, у Апогея не было выбора, он по сути держал меня в вертикальном положении.

Пятак перед выходом на сцену был пуст. То есть вообще пуст. Никаких мёртвых администраторов там не валялось. И самое нелепое — кровь тоже исчезла.

Тут же из коридора появились четверо инквизиторов. Ни один из них не держал на виду «стрелу». Значит, им приказали вести себя прилично и не тыкать своими палками в «новорождённого» телепата.

При этом у парней в чёрном были такие недовольные рожи, будто их заставили жрать помои. Особенно у старшего — квадратного мужика с коротким седым ёжиком на голове. Думаю, мои успехи на поприще уничтожения инквизиторов и обведения их вокруг пальца стали известны всем. Они теперь меня ненавидят не по приказу, а от всей души, искренне.

— Господа, — сказал Апогей ровным голосом, продолжая улыбаться. — Мне нужно вернуться на сцену. Церемония ещё идёт.

Он аккуратно передал мой локоть седому. Тот принял, не сказав ни слова.

— Доставьте нового члена Авангарда в офис. Я подъеду, как только освобожусь, — взгляд Воронцова переместился ко мне. — Поговорим в башне, Витя.

Он двинулся обратно на сцену, но через два шага резко остановился, обернулся.

— Да… чуть не забыл… Если вы чем-то расстроите моего друга, я вас убью. Если он случайно упадёт или ударится, я убью вас особо извращённым способом.

Сказал это спокойно. Обыденно так, будто попросил не хлопать дверью.

Инквизиторы молчали. Я тоже.

Все присутствующие прекрасно поняли: Воронцов не шутит и не пугает. Он просто сообщил о факте, который непременно случится.

Апогей кивнул сам себе и ушёл к свету. Через две секунды из зала долетел рёв — предводитель Девятки вернулся к своим прихожанам.

— Идём, — сказал седой.

Меня подхватили с двух сторон, под локти, и повели прочь от сцены, по тому же коридору. Ноги я переставлял, но заслуги моей в этом было немного. В большей мере мотылялся на инквизиторах и совершенно не испытывал угрызений совести. Эти парни мне, так-то, должны. Да, я немного проредил их количество, но они принесли больше проблем. Так что пока ещё мы не квиты.

Кровь из носа продолжала капать. Один раз попала на рукав седому. Он глянул и промолчал.

Когда добрались до развилки, где остался Зубов, я немного сбился с шага. Но никто не понял причины. В моём состоянии это выглядело вполне

Цербер сидел на корточках возле распределительного шкафа, спиной к нам, и активно делал вид, что работает с проводкой. Только в последний момент, буквально перед тем как мы с инквизиторами скрылись в глубине коридора, он поднял голову и обернулся. Посмотрел на меня.

Взгляд у Зубова был мрачный. Слишком мрачный для благополучного исхода этой аферы.

Глава 3

Проснулся я от того, что было слишком тихо. Непривычно тихо.

Не помню такой тишины в Инкубаторе. Там всегда кто-то храпел, кто-то шаркал по коридору, из сортира и обратно. Где-то капал прохудившийся радиатор. В гараже Зубова тоже постоянно присутствовал гул. Шумел генератор, работала вытяжка. А здесь — ничего. Ровная, плотная тишина, будто уши заложило.

Открыл глаза. Проморгался.

Прямо передо мной был потолок. Высокий, метра три, не меньше. По периметру этого потолка — подсветка. Сотни маленьких лампочек, сейчас погашенных. Не бетон, не побелка, а какая-то матовая штука, которая выглядит, словно молочный бархат.

Минут пять просто лежал и пялился в этот потрясный, шикарный потолок. Заодно соображал, где я вообще нахожусь и почему на мне из одежды только трусы.

Воспоминания пришли не сразу, кусками.

Церемония во Дворце Конфедерации, мёртвый администратор, моё сольное выступление. Потом была машина. Чёрная, с тонированными стёклами. Один инквизитор вёл тачку, двое сидели со мной на заднем сиденье. Зажали с двух сторон, будто мы килька в банке. Чуть не окуклился от их близости, честное слово. Четвёртый, с седым ёжиком, устроился на пассажирском.

Потом были стоянка, холл, арка из абсольвиума — я через неё прошёл и снова ни хрена не почувствовал. Дальше — лифт. Вот в лифте стало совсем плохо. Кабина поползла вверх, а меня потянуло вниз. Захотелось просто лечь на пол, выстланный красным ковровым покрытием, закрыть глаза и уснуть.

Седой еле успел поймать меня за шиворот. Наверное, вспомнил обещание Апогея. Сейчас я для парней в чёрном самый ценный груз.

По-моему, что-то сказал ему. Послал то ли в жопу, то ли на хрен. Тут уже не уверен. Воспоминания путаются.

Следующая картинка — мы идём по двадцать пятому этажу, а дальше пустота. Куда меня привели, кто раздевал и укладывал, не помню вообще. Прекрасно. Просто прекрасно.

Сел на кровати, посмотрел на неё. Пощупал бельё.

Кровать оказалась огромная, королевских размеров. На ней спокойно поместились бы я, Гнус, Люк и ещё Зубов для комплекта. Простыни чёрные, гладкие. Но не шёлк. Слава богу. Никогда не понимал, как вообще можно спать на шёлке, он же скользкий и холодный. Одеяло похоже на приплюснутое облако, тоже чёрное. Оно было объёмным, рыхлым, но невесомым.

Покрутил головой по сторонам.

Ну… судя по всему, это спальня. Метров тридцать, не меньше. Слева — гардеробная за раздвижной дверью, справа — окно во всю стену от пола до потолка. За окном — город. Крыши, серое утреннее небо и низкие тучи. В принципе логично, если меня определили на двадцать пятый этаж. Оттуда вид именно такой должен быть.

У кровати — тумбочка светлого дерева, на ней — графин с водой и стакан. Пол — не линолеум, не плитка. Дерево. Тёплое. Я спустил ноги, тронул его пальцами. Реально тёплое, с подогревом.

Медленно поднялся с постели. Прислушался к собственным ощущениям. Да вроде бы всё норм. Башка больше не гудит, в глазах нет пятен, слабость тоже ушла.

В следующую секунду прилетела мысль, острая, как молния, — где, твою мать, моя форма? Та, в которой я был в концертном зале⁈ Там в кармане остался телефон, который дал Зубов.

Я рванул к гардеробной, поскользнулся босыми пятками и едва не улетел башкой в стену. Отодвинул дверь. Замер, изучая содержимое.

Формы там не оказалось, но посмотреть было на что.

Во-первых, гардеробная выглядела как отдельная комната. С зеркалом в полный рост и автономным освещением. Вдоль стен, выше уровня плеч, шли металлические перекладины, на которых висели шмотки. Ниже, сантиметрах в пятидесяти от пола, — полки с обувью.

Одежда вся, как на подбор, чёрного цвета. Брюки. Футболки. Толстовки. Куртки. Что-то вроде тренировочного костюма.

Я снял одну футболку, развернул. Ткань плотная, приятная, явно недешёвая. На левой стороне груди — знак. Небольшой, вышитый нитками чуть светлее основного цвета, почти незаметный, если не приглядываться.

Не эмблема Авангарда. Её я знаю с детства. Что-то другое. Геометрическая фигура, типа треугольника, и внутри неё глаз.

«Скажи, абсолютное ублюдство, — хмыкнул Мозгоед. —Главное, Апогей весь в белом, Панацея тоже. У Горнила крутецкие кожаные штаны, у Стикса вечные его смокинги. Бастион всегда в клетчатых рубахах и джинсах, типа простой парень из народа. А тебе, телепату, — чёрное шмотьё приготовили. Угадай, кто у нас теперь главный злодей?»

«Это что, мне?»— удивился я.

«Нет, мляха-муха, мне. Вот думаю, не надеть ли футболку на своё несуществующее тело и вон те прикольные ботинки».

Я закрыл дверь гардеробной, вернулся к кровати, сел.

«Погоди, но как? Моё признание прозвучало в восемь вечера. Сейчас…»

Поднял взгляд, поискал часы. Нашлись. Висели на стене, прямо возле гардеробной.

«Сейчас десять утра. Прошло чуть больше двенадцати часов. И для меня уже готовы вещи? Типа форма телепата? За ночь такое не сошьёшь. Значит, шмотки заказали заранее».

«А ты думал, тебя тут ждали с распростёртыми объятиями только со вчерашнего вечера?»— лениво поинтересовался Мозгоед.

Я в ответ промолчал. Потому что эта чёртова пиявка удолбала меня своими стоумовыми комментариями и саркастическими издёвками. Неужели нельзя нормально ответить?

В любом случае сучоныш прав. Телепата здесь ждали и готовились. Вопрос — кто именно готовился? Апогей или Совет?

Что-то мне подсказывает, первый вариант ближе к истине. Иначе Лозинская не намекала бы Воронцову на плохое поведение. Типа — фу, злой мальчишка! Скрывал от дедушек и бабушки пацана с таким Даром.

Я поднялся с кровати, снова прошёлся по комнате. Остановился возле ещё одной двери. Эта не отодвигалась, а выглядела именно дверью. Толкнул её.

А там — вторая комната. Апартаменты, оказывается, двухкомнатные. Хрена себе я поднялся. Из интерната переехал в гараж промзоны, оттуда сразу в люкс.

Соседнее помещение выполняло роль гостиной. Диван, два кресла, низкий стол. Кухонный угол с плитой, столешницей и холодильником. Тут же обнаружилась ванная комната.

На стене — телевизор. Здоровенный, чёрный, выключенный. Под телевизором тумба. На тумбе лежал телефон Зубова. Просто лежал. Ровненько, посередине, экраном вверх. Рядом — карта гражданина и визитка Апогея. Всё аккуратно, в рядок.

Мобильник оказался включён. Зарядка чуть меньше ста процентов. Цербер был прав, телефон проверяли.

«Мы знаем, что у тебя есть связь. Мы её не трогаем. Звони кому хочешь».

Чёрт… Велика вероятность, что мобильник теперь на прослушке. Через восемь часов позвонит Зубов, и как я с ним буду говорить?

Положил телефон обратно на тумбу. Пусть пока остаётся тут.

В дверь постучали. Вежливо.

— Войдите, — крикнул я.

Створка открылась, на пороге появилась девчонка лет двадцати, в тёмной форме с белым воротничком и таким же белым передником. Катила перед собой сервировочный столик. На столике под металлическими крышками стояли тарелки с едой. Тут же заварник со свежим кофе, чашка, стакан и кувшин с соком.

Горничная прошла вперёд, потом подняла на меня глаза и тут же споткнулась. Прямо на ровном месте. В её взгляде был неприкрытый интерес, смешанный с восторгом и восхищением.

— Ой, — сказала девчонка. — Ой, простите.

Она покраснела до самых кончиков ушей.

Я стоял посреди комнаты в одних трусах и понятия не имел, как себя вести.

«Ты звезда вчерашнего вечера, придурок,— хмыкнул Мозгоед. —Привыкай».

Дымка у горничной полыхнула таким ярким оранжево-жёлтым, что мне даже неловко стало. Твою мать. Она вроде как меня… ну… хочет?

— Завтрак, — выпалила девчонка. Потом зачем-то уточнила: — Вам завтрак. Я оставлю?

— Оставляй.

А что ещё сказать? От еды отказываться не собираюсь. Жрать хочется, аж желудок сводит. Да и потом, может, так она побыстрее уйдёт. Мне, конечно, приятно внимание симпатичной девушки, но сейчас это как бы неуместно. И дело даже не в трусах. Разобраться бы сначала, что происходит и каких сюрпризов ждать дальше.

Горничная подкатила столик к дивану, развернула его ручкой в сторону. Принялась зачем-то поправлять тарелки. При этом каждые три секунды бросала в мою сторону игривый взгляд из-под ресниц.

Мне вдруг вспомнилась та девушка из персонала, которая сидела возле стиральных машин и мечтала переспать со Стиксом. Твою мать… Не позавидуешь Девятке в этом смысле. Вернее, позавидуешь, но только в начале. Если на меня будут все дамочки из обслуги так пялиться, я начну раздражаться.

— А… ещё… — Горничная выпрямилась, набрала воздуха, будто перед прыжком в воду. — Мне велели передать. Господин Воронцов сейчас в бассейне. Там же ещё несколько членов Авангарда. Он просил сказать: если вы проснётесь, то приходите.

— Куда приходить? Где искать этот бассейн? — уточнил я.

— Пятнадцатый этаж. Вам надо спуститься. Выйдете из апартаментов, потом прямо по коридору, и слева будет лифт. — Она помолчала, затем добавила: — Там указатели есть.

— Понял.

Девчонка потопталась, явно собираясь что-то ещё сказать, потом снова покраснела. Крутанулась на месте и рванула к двери.

— Стой, — окликнул я её.

Она обернулась так быстро, что чуть шею не свернула.

— Вещи мои где? Форма серая, в которой привезли.

— Забрали в стирку. — Помолчала мгновение. — Наверное. Я не знаю, честное слово. Мне не говорили.

Не врёт. По дымке видно.

— Ладно. Иди.

Горничная вышла, мягко прикрыв за собой дверь.

Стало даже как-то спокойнее, если честно. Всё понимаю, но когда пусть даже очень симпатичная девчонка пялится на меня, как на порцию охренительно вкусных пельменей, залитых натуральной сметаной, это, мягко говоря, нервирует.

Я плюхнулся на диван, быстро перекусил. Было вкусно, однако насладиться едой в полной мере не получилось. Надо найти этого чёртова Апогея и выяснить, в каком я теперь статусе.

Метнулся в душ, смыл остатки вчерашнего дня. На физиономии остались следы засохшей крови, волосы почему-то выглядели присыпанными пылью. Да и вообще… Впервые с того дня, как мы сбежали из Инкубатора, появилась возможность нормально постоять под душем. С шампунем, мочалкой и гелем. Чего бы ею не воспользоваться.

Вылез, вытерся. Посмотрел на себя в зеркало. Рожа помятая, под глазами круги. Ладно, сойдёт.

Вернулся в спальню. Пару минут пялился на гардеробную с её чёрным содержимым.

Нет.

Не сегодня.

Форму мне выдали заранее, ещё до того, как я вообще решил выйти на сцену. Кто-то сидел и придумывал, во что одеть телепата, которого ещё нет. Натягивать это на себя в первое же утро — значит согласиться со всем сразу. Пошли на хрен.

Вместо этого натянул плавки, махровый халат и тапки, затем пошлёпал к выходу. Уже переступил порог, когда сообразил — а как закрывать комнату? Хлопнул дверью — раздался тихий щелчок. Зашибись. То есть вопрос, как закрыть дверь, решился быстро. Непонятно только, как её теперь открыть обратно. Так и буду ходить по Башне в халате и тапочках как идиот.

Постоял, потупил, потом решил — что толку пялиться на закрытую дверь? Хрен с ней. Думаю, не оставят же меня в таком виде на потеху персоналу. Я теперь член Авангарда. Вроде бы. Репутация, все дела.

Двинулся вперёд, в сторону, где теоретически должен быть лифт. По крайней мере, указатель возле комнаты об этом говорил весьма конкретно.

На двадцать пятом этаже ничего не изменилось. Белый ковёр от стены до стены. Звук шагов тонет в его мягком ворсе, будто иду по ватной подстилке. Стены светлые, лампы встроены в потолок. Двери все одинаковые. Без номеров и опознавательных знаков, через каждые метров пятнадцать.

Единственное, что мог сказать наверняка, — я нахожусь где-то в другом конце коридора. Не там, где расположены апартаменты Апогея и зал совещаний.

Шагов через десять оказался возле лифта. Он выглядел совсем неприметно. Если бы не красивая табличка с надписью «Лифт», я бы скорее всего проскочил мимо. Совсем не похоже на тот, в котором мы в прошлый раз поднимались с Воронцовым. Да и с инквизиторами тоже. Значит, их тут, этих лифтов, как минимум два.

Обернулся назад. Отсчитал двери до своей комнаты. Моя, получается, четвёртая слева. Надо запомнить. Как они вообще тут ориентируются?

Кабина открылась сразу, будто ждала. Внутри зеркала со всех сторон, панель с кнопками до двадцать пятого и чёрный шарик камеры в углу под потолком. В зеркалах отражался светловолосый пацан в махровом халате, который ему явно великоват. Сразу в трёх экземплярах.

Ткнул в пятнадцатый.

Ехал секунд двадцать. Потом двери разошлись, и в лицо ударило теплом.

Бассейн не находился на этом этаже, ни хрена подобного. Весь этаж был бассейном. Бассейном, сауной, хамамом и чёрт ещё знает чем. Я, как только вышел, успел разглядеть только это.

Во всю длину огромнейшего помещения тянулась стеклянная стена. За ней

Чуть дальше виднелась барная стойка. Думаю, Девятка коллективно прибухивает. Иначе зачем им на каждом шагу бар с алкоголем?

Народу здесь было немного. Трое, если говорить точно.

Апогея узнал по растрёпанным мокрым волосам, которые даже в грёбаном бассейне выглядели как специальная укладка. Он висел на бортике в дальнем конце, лицом к стеклу, по плечи в воде, и разглядывал город. Локти на кафеле, сам расслаблен. Человек отдыхает, чего ему напрягаться.

Рядом, прямо над Воронцовым, на бортике стояла женщина.

Чёрные волосы собраны и заколоты, только пара прядей прилипла к шее. Красные губы — это при том, что дамочка так-то ныряет в воду и купается. Охренительная фигура, которую в Конфедерации знает каждый пацан старше двенадцати, потому что она, эта фигура, — сексуальная мечта любого половозрелого парня. И длинные, просто какие-то бесконечные ноги. Как у модели.

Штиль.

Мозгоед сказал про неё коротко и по существу, когда я залип на тот экран у торгового центра. Самая ушлая из всех Девятерых. Апогей спит с ней втихаря, а официально числится в паре с Панацеей, потому что у спасителя человечества должна быть соответствующая подружка.

«Не пялься так,— оживился Мозгоед. —Эта сучка сразу чувствует, когда на неё пускают слюни. Задурит тебе голову за пару часов, хрен успеешь опомниться. Дрянь хороша не только в своём Даре. Она мужиками вертит как марионетками».

Был ещё третий, он сидел на бортике, свесив ноги в воду. Единственный, кто заметил меня сразу.

Худой, жилистый, кожа бледная до синевы. Волосы обесцвеченные и подстрижены криво, будто нарочно. На левом предплечье татуировка, но не картинка, а строчки. Мелкие, ровные, ряд за рядом, от локтя вниз. Отсюда не прочитать.

В правом ухе наушник. Один. Второго нет.

Пульс. Или Никита Соломин. Золотой мальчик из золотой семейки. Родители то ли дипломаты, то ли просто политики. Не помню. Его отец родился с Даром. Вроде так. Пульс второй в поколении. Ему что-то около двадцати пяти, по-моему. Молодой ещё.

Этого я узнал раньше, чем разглядел. Кибер-идол, который управляет электрическими импульсами, ведёт стримы на миллионную аудиторию и является предметом обожания молодёжи.

Вчера в первом ряду он хлопал вместе со всеми.

Пульс оглядел меня целиком, с головы до ног: халат, тапки, мокрую после душа башку. Не удивился. Не заржал. Вообще ничего. Потом поднял руку и помахал.

— Эй! — крикнул Соломин. — Телепат! Ты чего там встал?

Голос разнёсся по всему этажу, отскочил от стекла и вернулся обратно. Вода плеснула о бортик. Хрена се. У него, похоже, какой-то особенный тембр. От него пошла волна, реально.

Апогей тут же обернулся.

Секунду он меня просто разглядывал. Потом на его лице появилась и медленно растеклась та самая дежурная улыбка, по которой фанатеет вся Конфедерация.

Я охренел, если честно. Белобрысый мудак просто смотрел на меня и улыбался со счастливым видом. Будто ничего между нами не происходило. Будто я не ковырялся в его мозгах, не вытащил из воспоминаний кафельную комнату с камнем на столе. А он не давил меня Даром на глазах у полутора тысяч человек.

— Витя! Проснулся. Отлично, — «обрадовался» Воронцов.

Ни следа вчерашнего. Ни в лице, ни в голосе. А вот глаза оставались прежними. Внимательные, цепкие.

Штиль оглядела меня сверху вниз, не спеша, задерживаясь там, где считала нужным. Потом подняла взгляд к лицу, и вот тут я понял, что Мозгоед не преувеличивал ни разу.

Она смотрела в упор. Без стеснения, без вежливости, откровенно настолько, что внутри всё перевернулось, а потом полыхнуло огнём. Кончик языка одарённой прошёлся по нижней губе. Медленно. Прямо по красной помаде.

Твою мать…

«Говорил же, — ехидно протянул Мозгоед. —Ты уже покраснел, кретин. Она это видит. Она за этим и облизывалась».

Я отвёл взгляд первым. Ноль — один в её пользу. Отлично начали.

— Симпатичный, — сказала Штиль.

Голос низкий, спокойный. Эта фраза предназначалась конкретно Воронцову, будто я здесь в качестве мебели.

Апогей рассмеялся. Легко, по-домашнему.

Потом оттолкнулся от бортика, развернулся ко мне всем корпусом и хлопнул ладонью по воде.

— Скидывай халат, лезь сюда, — сказал он. — Разговаривать будем по-взрослому. В бассейне нет прослушки, я позаботился.

Глава 4

Я снял халат, бросил его на ближайший лежак. Специально развернулся спиной, чтобы не пялилась Штиль. Хотя она, конечно, пялилась. Затылком чувствовал, как темноволосая одарённая смотрит на меня. Её явно прикалывал этот процесс. Не лицезрение семнадцатилетнего парня, там-то ни хрена интересного, а моя реакция.

Подошёл к бортику, завис на пару секунд, а потом нырнул. Прямо с места, щучкой.

Вода оказалась тёплая. Не прохладная, как я почему-то ожидал, а именно тёплая, градусов под двадцать пять. Проплыл под водой, вынырнул у того бортика, возле которого маячил Апогей. Приблизился к нему, облокотился руками. Головы старался не поднимать. Потому как стоит глянуть наверх, сразу упрусь в стройные ноги Штиль.

Самое поганое — у этих чёртовых одарённых нет ауры. Придётся считывать эмоции по старинке, только по лицам. Не сомневаюсь, мне сейчас что-то будут впаривать. Не просто так Воронцов позвал для разговора. И сто процентов будут врать. В последнее время вокруг меня все врут или что-то скрывают.

— Ну рассказывай, — произнёс Апогей.

Сказал так, будто это мне больше всех надо.

— Что рассказывать? — спросил я.

— Как проявляются твои способности. — Он помолчал мгновение, потом уточнил: — Спрашиваю не ради праздного любопытства. Я должен понимать, что ты из себя представляешь.

«Говори осторожно,— тут же вылез Мозгоед. —Ему лучше не знать, на что ты реально способен».

«Спасибо за совет, но я начну снова прислушиваться к твоим подсказкам, когда ты перестанешь скрывать от меня правду. Например, на кой чёрт тебе надо было, чтобы я оказался в Девятке».

«Псих… не начинай».

«Да мы ещё с прошлого раза хрен закончили. Всё. Отбой. Ты меня отвлекаешь. Не могу одновременно тебя слушать, врать и пытаться понять мотивы Воронцова».

Апогей смотрел на меня с участливым интересом и ждал ответа.

Я быстро прикинул, что он и так знает, о чём можно говорить спокойно — про инквизиторов в бункере мог слышать от самих инквизиторов, про то, как вырубил наркомана в ювелирке, по любому догадался ещё тогда, при нашей первой встрече. Тогда и заподозрил, что

— Эмоции чувствую, — сказал уверенно. — Вижу цвета, чувствую запахи.

— Так, — кивнул Апогей.

— Могу ударить. Ну… по башке. Изнутри. Но это пока всё получается стихийно. Плохо контролирую, — тут не соврал ни на грамм. — Всё. Пока больше ничего.

Воронцов развернулся ко мне лицом и почти минуту молча смотрел мне в глаза. Наверное, прикидывал — сразу обвинить меня во вранье или ещё послушать, что расскажу.

— А вчера? — спросил мягко.

— А что вчера? — я искренне вытаращился на предводителя Девятки.

— Вчера ты сделал то, чего в твоём списке нет.

Забавно. Он не сказал конкретно. Размазал свою мысль как тарелку по каше. Чтобы Штиль и Пульс не поняли, о чём речь.

Я пожал плечами. Точнее, попытался — в воде это выглядит по-дурацки.

— Слушай, вчера сам не понимал, что творил. Меня к полу придавило, дышать стало тяжело. С перепугу что-то сделал. Само вышло. Раньше такого не случалось ни разу. Даже не знаю, смогу ли повторить.

Апогей с умным видом кивнул. Хотя мне показалось, не поверил.

— Бывает, — сказал он. — Стресс. У всех в первый раз выходит через жопу. А до этого много было эпизодов, связанных с телепатией?

— Да чёрт его знает… — я изобразил задумчивость. — В ювелирке испугался и того грабителя вырубил, до этого в интернате…

— В интернате? — перебил меня Воронцов. — Так вот почему туда явились инквизиторы. Ты наследил, Витя. У них сканеры работают в круглосуточном режиме. Похоже, выплеск был достаточно сильным, раз они его зацепили.

— Псих, — коротко поправил я Апогея.

Тот явно моей ремарки не понял. Посмотрел удивлённо.

— Называй меня Псих. Так привычнее. Когда говорят «Витя», мне так и кажется, что сейчас поставят в угол или оставят без обеда.

— Аааа… — рассмеялся Воронцов. — Вот ты о чём. Ну хорошо, Псих. Вполне подходящее прозвище. Давай вернёмся к твоему рассказу. Значит, в интернате был первый выплеск, потом ты оттуда сбежал, второй случился в ювелирке. Понимаю, — он снова кивнул. Как китайский болванчик, честное слово. — Только можешь объяснить одну вещь? После двух эпизодов ты решил, что готов служить Конфедерации? Вот так резко?

Ах ты чёрт. Белобрысый сучёныш копает в верном направлении.

— Да, — я снова небрежно пожал плечами. — Слушай, мне семнадцать, скоро совершеннолетие. Я не ребёнок. И тут вдруг на голову свалился этот Дар. Не готов провести пару лет в Центре Реабилитации, а потом где-нибудь на краю географии по медвежьему говну гонять нарушителей закона или разгребать завалы после схода селя.

— Хм… — Штиль прошлась по бортику в мою сторону, соскользнула вниз, в воду, пристроилась рядышком. Теперь я оказался между ней и Апогеем. — Да мальчик у нас с амбициями. Хочешь популярности, малыш?

— А кто не хочет? — усмехнулся я.

Одарённая только что подала мне отличную идею. Сама того не ведая. Пусть они считают меня интернатовским пацаном, который заполучил Дар и теперь рвётся к деньгам, к славе, к рекламному билборду с моей физиономией.

«Молодец,— хмыкнул Мозгоед. —Отличная тактика».

— Ой, ну как скучно, — Штиль капризно надула губы. — Я думала, ты этакий революционер. Безбашенный пацан, который решил сломать систему.

— Ольга, отстань от человека, — подал голос Пульс. — Он без году неделя как заполучил Дар. И кстати, парень прав. На кой чёрт ему этот центр, если он уже взрослый? К тому же, судя по тому, что я услышал, способности у него проявились сразу рывком. Аркадий, — Соломин повернулся к Воронцову, — это же его ты искал через телевидение?

— Его, — согласился Апогей. — Ещё во время ограбления заподозрил наличие Дара, но не понял какого именно. Смотрю — стоит пацан у витрины. Один грабитель уже лежит. Ну я и подумал, тут не всё чисто. Визитку оставил, на всякий случай. А он через пару дней позвонил. Инквизиторы чуть не забрали, пришлось вмешаться.

Штиль и Пульс на слове «инквизиторы» многозначительно переглянулись. Мне показалось, они прекрасно поняли суть сказанного Воронцовым. Значит, им известно — попасть в руки инквизиторов для неучтённого одарённого хреновая перспектива.

— Взрослый телепат в бегах, — Пульс присвистнул. — Ты хоть знал, какой у него Дар?

— Понятия не имел, — сказал Апогей. — Думал, кинетик слабенький.

Соврал. Легко, не задумываясь.

Забавно. Мозгоед утверждает, что Воронцов спит со Штиль, но ни она, ни Пульс не знают правды и всех планов предводителя Девятки. А Панацея знает. Интересно, кому ещё известно, что Апогей мечтает заполучить ручного телепата? Не для Девятки, а для себя лично. И самое главное — зачем он ему нужен?

— Слушай, — сказал я Воронцову. — А почему ты про прослушку заговорил? За вами что, следят?

Все трое переглянулись. Быстро, буквально на полсекунды.

— Следят, — ответил Апогей.

— Кто?

— А ты как думаешь?

Он оттолкнулся от бортика, лёг на спину и поплыл. Медленно, глядя в потолок. Сначала в одну сторону, потом обратно к нам. Всё это время Штиль, Пульс и я молча следили за предводителем Девятки.

Воронцов догрёб до бортика, снова повис на нём.

— Что ты знаешь о Совете Старейших? — спросил он вдруг.

— Что они спасли страну после Года Ноль. Что без них была бы задница, — выдал я укороченную версию из учебника.

— Верно. Почти, — усмехнулся Апогей. — Фишка в том, Вит… Псих, что они его и создали. Год Ноль.

— Аркадий, не надо, — одёрнула Воронцова Штиль.

— Почему? — удивился он. — Пусть пацан знает правду. Псих теперь один из нас.

— Мы не можем ему пока доверять, — снова возразила брюнетка.

Я наблюдал, как эти двое препираются, и у меня возникло странное ощущение. По-моему, кто-то весьма знатно звездит. Не словами, а всей картинкой в целом. Будто диалог был продуман и придуман заранее. Воронцов рвётся рассказать страшную правду, Штиль его удерживает.

«Да брешут, конечно,— спокойно высказался Мозгоед. —Насчёт Старейших нет. Так и было. Сразу скажу, подробности мне неизвестны. Одно помню наверняка — Год Ноль они сами и устроили. А вот всё остальное… Постанова, Псих. Тебя сейчас типа вербуют. Думаю, наша белобрысая звезда задумал скинуть поводок Совета. Остальные

— Понятно, — сказал я вслух. — То есть вы хотите нагнуть Совет.

Пульс подавился воздухом от моей прямоты. Штиль насмешливо подняла брови. А Воронцов заржал. Громко, от души, запрокинув голову.

— Слушай, мы называем это немного иначе, — ответил он, просмеявшись. Затем провёл ладонью по лицу, стирая капли воды. — Но по сути — да. Ты прав.

— Аркадий, — снова попыталась остепенить его Штиль.

— Ольга, отстань, — отмахнулся Воронцов. — Псих сообразительный малый. Он всё уже понял.

Предводитель Девятки снова посмотрел на меня.

— Мы сильнейшие существа на планете. Реально сильнейшие. Я поднимаю в воздух что угодно, Никита говорит с электричеством, Панацея вытаскивает людей с того света. А девять стариков с кольцами на пальцах решают, куда нам ехать и что говорить в интервью. Понукают нами, как ломовыми лошадьми. Нормально тебе такое?

Я промолчал. Мне вообще никак не нормально. Можно было бы избавиться от Мозгоеда и телепатии — хрен бы задумался. Но знать об этом никому не стоит, особенно Апогею.

— Вот и нам ненормально, — он расценил моё молчание как поддержку. — Мы хотим кое-что поменять. Немного.

Слово «немного» предводитель Девятки выделил голосом. Дескать, скромные у нас запросы.

— И тут появляешься ты. — Апогей широко улыбнулся. — Очень вовремя появляешься. С твоей помощью мы сделаем всё быстрее и лучше. Будешь читать мысли Старейших…

— Так это невозможно без подготовки, — перебил я Воронцова и тут же прикусил язык.

Твою мать. Твою же мать.

«Ох и кретин…»— протянул Мозгоед.

По-моему, конкретно эта фраза предназначалась мне. И ведь не поспоришь. Реально кретин. Брякнул не подумав.

— Стоп, — Штиль оттолкнулась от бортика и подплыла вплотную. — А ты откуда знаешь?

Не Апогей спросил. Она.

— Почему знаю? — нахмурился я. — Предполагаю. Видел ауру Раменского. И Лозинской. У них она… кусается. Даже зацепиться не смог. Ни за эмоцию, ни за воспоминание, ни за что.

Штиль несколько секунд смотрела мне в глаза. Очень внимательно. Потом задумчиво произнесла:

— Интересный мальчик. Очень интересный.

Я не успел ей ответить. Звякнул лифт, створки разъехались в стороны. Из кабины вышла Панацея.

Выглядела одарённая, конечно, шикарно. Белые брюки, блузка, туфли на каблуках. Естественно, тоже белые. Волосы распущены и лежат красивыми локонами. Она двинулась вперёд, к нашей чудесной компании. По мокрому кафелю шла легко, но уверенно, ни разу не поскользнулась. Будто у неё под ногами паркет. Красивая, утончённая, воздушная.

А мне вдруг вспомнилось, как эта блондинка прижимала меня к стене возле зала Совета. Одной рукой. И как Зубов чуть не двинул кони от её прикосновения. Говорят, в женщине должна быть загадка и изюминка. Ну у Панацеи там целый килограмм изюма. С виду такая хорошая, а при желании грохнет — хрен задумается.

«Да, да, да,— хмыкнул Мозгоед. —Не обманывайся её невинным личиком. Большой вопрос, кто из двух сучек опаснее. Здесь никому нельзя верить, не забывай об этом».

Панацея подошла к бортику, остановилась.

Сначала посмотрела на Апогея. Коротко, серьёзно, как на мальчишку, который балуется. Тот моментально выпрямился. Что-то в нём мгновенно изменилось. Он не занервничал от её взгляда, но резко перестал изображать из себя улыбчивого кретина.

Вот так, значит. Любопытно.

Потом Панацея глянула на Пульса, её лицо чуть смягчилось.

— Привет, Никита.

— Здоров, — шутливо козырнул Пульс.

На Штиль блондиночка не посмотрела вообще. Ни разу. Будто в бассейне не было никакой темноволосой красотки в купальнике.

Штиль игнор Панацеи, естественно, заметила. Она отплыла к дальнему бортику и принялась разглядывать город за стеклом.

Выходит, команда Девятки не такая уж команда на самом деле. По крайней мере, эти дамочки явно недолюбливают друг друга.

— Совет собирает экстренное заседание, — сказала Панацея. — Через сорок минут. Ждут всех в зале.

— Всех? — Пульс приподнял брови. — Даже Вектора?

— Всех, — отрезала блондиночка.

Апогей нахмурился. Резко ударил ладонью по воде.

В следующую секунду я понял — что-то происходит. Вода вдруг резко потяжелела и загустела. Реально. Она оставалась всё такой же тёплой, но стала похожа на… на жидкий бетон. Не буквально, конечно, чисто по ощущениям. Меня вдруг потянуло вниз. Плечи ушли под воду. Я взмахнул руками, пытаясь удержаться на плаву — ни черта не вышло. Какая-то сила упорно тащила меня на дно. Причём быстро тащила. Ещё чуть-чуть, и скроется даже макушка.

Слева заорала Штиль. Пульс успел вцепиться в поручень ступеней обеими руками.

Это длилось секунды две, может, три. Потом отпустило.

Я вылетел на поверхность, ударился локтем о кафель, повис на бортике, закашлялся так, что глаза заслезились.

— Извините, — сказал Воронцов.

Спокойно сказал. Улыбка уже вернулась на место.

— Аркадий, твою мать! — Штиль трясло. — Я чуть не захлебнулась!

— Я же извинился.

«Ты гляди-ка, Псих, — тихо произнёс Мозгоед. —Наш герой разозлился по-настоящему. Похоже, ему всё труднее держать себя под контролем. Одно известие о том, что Совет снова отдал команду „к ноге“, и белобрысый дебил чуть не утопил вас всех. Ну кроме Панацеи, конечно».

— Аркадий, — поморщилась Панацея. — Возьми себя в руки. Раменский уже тут. Приехал двадцать минут назад. Сидит в зале.

— Один?

— С Лозинской и Куликовым. Остальные вот-вот прибудут.

Апогей молча подтянулся на руках, вылез из воды и пошлёпал босыми ногами к своему халату, который лежал неподалёку.

— А мне что делать? — спросил я. — Снова возвращаться в комнату?

— Не надейся, — взгляд Панацеи скользнул по моему лицу. В нём, в этом взгляде, отчётливо читалось — я говорила тебе: беги, кретин. А ты вернулся. — Твоя персона на повестке сегодняшнего совета. Телепату велено тоже явиться.

— Псих придёт вместе со мной, — вмешался Воронцов.

Он стоял возле лежака и завязывал пояс халата.

— Нет, — блондиночка глянула на него так выразительно, что даже Штиль тихонечко свалила в сторону, начала одеваться. — Если мальчишка придёт с тобой, ты подтвердишь подозрения Совета, что имеешь виды на телепата.

Панацея сказала это ровно, без нажима. Смотрела прямо на Воронцова. Он ей не ответил. Но при этом даже не подумал спорить.

Какие высокие, однако, отношения у этой парочки. Апогей спокойно перебивает Штиль, с Пульсом ведёт себя как

Соломин подтянулся, сел на бортик. Дотянулся до полотенца и принялся вытирать голову.

— Псих пойдёт со мной, — сказал он. — Меня точно никто ни в чём не заподозрит.

— Хорошо, — кивнула Панацея.

Она развернулась и пошла к лифту. Каблуки застучали по кафелю.

— Через двадцать минут жду тебя возле твоей комнаты, — сообщил мне Пульс и тоже начал одеваться.

— Так дверь захлопнулась, — сказал я.

Соломин завис с одной рукой, засунутой в халат.

— В смысле? — спросил он.

— В прямом. Когда вышел, дверь хлопнула. У меня ни ключа, ни хрена.

Апогей, Пульс и чёртова Штиль хором заржали. Как три дебила.

— Прикладываешь ладонь к панели справа, — сказал Воронцов, отсмеявшись. — Ладонь, не палец. Тебя вчера в систему завели, когда без сознания притащили.

Я молча кивнул, а про себя пометочку сделал. Зашибись. Пока я дрых, меня отсканировали. Что ещё?

Мы дружно загрузились в лифт, поднялись на двадцать пятый этаж и разошлись по своим комнатам.

Я приложил ладонь, как научили, дверь щёлкнула и открылась. Прошёл через гостиную. Телефон Зубова лежал на тумбе там же, где его оставил. До звонка часов шесть.

В спальне остановился перед гардеробной. Отодвинул дверь.

Утром на всё это посмотрел и послал на хрен. Красиво получилось. Гордо.

А теперь надо идти к девяти старикам, которые собрались решать, что со мной делать. В халате не пойдёшь. Голым тем более. Хотя было бы забавно.

«Ну давай, одевайся в свой супергеройский костюмчик,— сказал Мозгоед. —Чего застыл?»

Я снял с перекладины футболку. Вытащил штаны, кеды, спортивную толстовку на замке.

Все шмотки оказались мне по размеру, тютелька в тютельку.

— Ладно, — сказал я вслух. — Ладно.

Выключил свет в гардеробной и пошёл к двери. Посмотрим, что за совет устроили Старейшие.

Глава 5

Пульс уже ждал меня в коридоре возле апартаментов, при полном параде.

Выглядел его прикид, надо признать, впечатляюще. Тёмно-синий комбинезон, плотный, с матовым отливом. По рукавам, от плеча до запястья, шли тонкие светлые полосы — не вышивка, а что-то вроде вплавленных в ткань нитей. Они еле заметно тлели. Не мигали, не бегали, просто держали ровное свечение, будто Пульса подключили к розетке. Наверное, так и было. Он же чёртов повелитель электричества.

На груди — эмблема Авангарда. Не мой треугольник с глазом, а нормальная, всем известная. Слева, на уровне сердца, ещё один значок, поменьше. Логотип «Назаров-Технологии». С ними Соломин сотрудничает напрямую. Типа является их лицом.

Высокие ботинки на толстой подошве и перчатки без пальцев, заткнутые за пояс завершали образ.

Волосы он зачесал назад и чем-то намазал, отчего они перестали торчать во все стороны. Наушника в ухе не было.

Короче, стример из интернета исчез. Появился член Девятки Авангарда.

Соломин оглядел меня с ног до головы.

— Надел всё-таки, — констатировал он. — Мне сначала показалось, что ты припёрся в халате специально, чтобы показать свою независимость.

— Правильно показалось, — хмуро ответил я. — Не люблю, когда что-то решают за меня. Только сейчас не было другого варианта. Подумал, явиться на совет в халате и трусах — забавно, но никто не оценит.

— Не любишь, когда решают за тебя? — усмехнулся Пульс. — Странное заявление для пацана, который несколько лет провёл в интернате. Ладно. Пошли. Опаздывать не стоит.

Пока топали по этажу к залу совета, Соломин учил меня, как надо себя вести в присутствии Старейших.

— Молчишь, пока не спросят. Спросят — отвечаешь коротко. Стараешься не выглядеть особенно полезным. В Авангард ты в любом случае попадёшь, мы об этом позаботимся. Но если Старейшие сочтут тебя слишком сильным, ты автоматически станешь опасным для них. И не хами. Понял?

— Понял. Слушай, а вы реально намереваетесь свергнуть Совет?

Пульс посмотрел на меня как на идиота.

— Конечно нет. Старейшие занимаются всей административной работой. Не сами конечно, люди, которые работают в корпорациях. Если Совет совсем вычеркнуть из нашей жизни, нам придётся всё это решать самим. Не очень хочется. Мы просто избавимся от абсольвиумового поводка, на котором они нас держат. Это сильно нервирует. Скажем так… — Соломин усмехнулся, — сейчас мы работаем на Совет, а потом они станут работать на нас.

Я хотел ответить одарённому, что план сильно попахивает детскими мечтами. Уверен, Старейшие не просто так таскают абсольвиум на себе. Они изначально понимали — супергерои рано или поздно захотят скинуть крепкую руку Совета. Значит, к такому повороту эта девятка простецов готова. Вряд ли всё будет так просто, как кажется Пульсу, Апогею и остальным.

Однако мы уже подошли к дверям зала, и разговоры пришлось свернуть.

Соломин толкнул дверь, мы переступили порог и оказались внутри.

Зал, в котором проходят совещания Девятки, я уже видел. В прошлый раз меня привёл Апогей. Если честно, тогда малость охренел от обстановки.

Чёрный мрамор с белыми прожилками, серые стены с золотыми вкраплениями, потолок со звёздами — всё было на месте. Как и знак Авангарда с портретами одарённых. Бар тоже никуда не делся. В общем-то за пару дней ничего не изменилось.

Кроме одной детали. Раньше вокруг огромного стола стояли десять кресел. Девять для Апогея и его товарищей, одно — хрен его знает для кого.

Теперь же все эти кресла сдвинули на одну половину, плотненько. А напротив, с другой стороны, поставили ещё девять. Конкретно в данный момент их занимал Совет Старейших в полном составе.

— Обычно так не происходит, — тихо сказал Пульс у меня за плечом. — Они никогда не приезжали все вместе. Обычно один заглядывает. Ну два, если совсем что-то серьёзное. Приедут, посидят полчаса, спросят, как у нас дела, покивают и уедут. Чисто для галочки.

Он помолчал, а потом добавил:

— Я в Авангарде давно. Ни разу их всех вместе не видел. Только на церемонии.

«Слышал? — оживился Мозгоед. — Видишь, какой ты у нас крутой тип. Разворошил осиное гнездо».

Я промолчал. Был занят изучением обстановки.

Второй момент, который меня удивил, — Девятка уже собралась, все ждали меня и Пульса. Но одарённые не стали садиться. Каждый замер истуканом за своим креслом. Будто ждали разрешения.

Половину этой компашки я уже встречал ранее. Например Бастиона или Горнило. Последний снова был одет в неизменные кожаные штаны, в руке снова держал банку энергетика

Тут же, естественно, были

А вот остальных членов Девятки, с которыми прежде сталкиваться не приходилось, принялся изучать с интересом.

Ближе всех ко мне стоял высокий тип в смокинге. Реально в смокинге. И это в одиннадцать утра. Тёмные волосы уложены волосок к волоску, худое породистое лицо, длинные пальцы. Он единственный из всех выглядел так, будто ему тут все по душе. С вежливым любопытством разглядывал Старейших, чуть склонив голову набок.

Стикс. Или Михаил Каверин. Кому как нравится. Тот самый, из-за которого молодая прачка сделала укладку, а он на неё даже не глянул. Любимец и любитель женщин. Возраст его было сложно определить. От двадцати семи до тридцати пяти. Вряд ли меньше и очень сомневаюсь, что больше. Просто у Стикса такой типаж — нестареющий ловелас.

Дар — гидрокинез.

Смешно, но он всегда появляется в смокинге. Даже если ему приходится вытаскивать людей из потерпевшего крушение морского лайнера с глубины в несколько сотен метров.

Рядом со Стиксом замерла женщина. Естественно, красивая до неприличия. Женская половина Девятки — это чёртова сексуальная мечта мужской половины всей Конфедерации.

И тем не менее она отличалась и от Панацеи, и от той же Штиль. Эта была какая-то вся отглаженная, что ли. С первого взгляда скорее похожа на какую-нибудь герцогиню или чёртову графиню. В дамочке чувствовалось нечто особенное, благородное, аристократическое. Тёмно-медные волосы были уложены в сложную причёску, на лице никакого макияжа.

Форма у неё оказалась под стать.

Не комбинезон, как у Пульса, и не тряпки в стиле «я просто зашёл», как у Бастиона с Горнилом. Длинное платье в пол, серебристо-серое, с высоким глухим воротом и рукавами до запястья. Ткань странная. Она не отсвечивала и не переливалась, а как будто гасила свет. Когда женщина чуть поворачивалась, край подола на секунду терялся из виду. Просто пропадал, а потом появлялся обратно.

Я зажмурился на мгновение, посмотрел ещё раз. Не показалось.

Знак Авангарда у дамочки был не вышит, а выложен по левой стороне груди чем-то вроде мелкого стекляруса. Раскрытая ладонь еле проступала на общем фоне, и разглядеть её получалось только под определённым углом.

Ева Ласкер, или Мираж. Кинодива, главная актриса Конфедерации.

Дар — иллюзии, голограммы, полная невидимость.

Стояла она неподвижно и смотрела в одну точку. Только пальцы рук еле заметно шевелились. Мелко, быстро, будто она что-то перебирала или играла на невидимом фортепиано. Раз, два, три, снова раз, два, три.

В самом конце стоял Вектор. Или Юрий Барсуков.

Форма на нём была самая простая из всех. Никаких смокингов и переливающихся платьев. Хотя с платьем было бы смешно, конечно. Вектор нарядился в тёмно-серый костюм наподобие военного, — плотная ткань, накладные карманы на свободных штанах, ботинки на шнуровке. Всё застёгнуто наглухо.

Знак Авангарда на груди у Вектора выцвел. Реально выцвел, из белого стал желтоватым, будто форму стирали раз двести. Ниже — логотип «Третьяков-Энерго», тоже потёртый.

Кожа у него отдавала серостью. Не бледная, а именно серая, как несвежая штукатурка. И на шее, у самого края водолазки, виднелось что-то тёмное. Пятно, не пятно — разглядеть не получилось, он как раз двинул плечом, воротник поднялся выше, закрывая обзор.

Пока я его изучал, Вектор широко зевнул. Прикрыл рот ладонью, но как-то лениво, для приличия. Ему было откровенно скучно.

Пульс подтолкнул меня в спину.

— Иди вперёд. Встань, где скажут.

Я двинулся к Девятке. Горнило тут же указал мне на то самое десятое кресло. Подошёл, замер, как идиот. Подумал, садиться, когда одарённые стоят, будет очень странно.

Теперь напротив меня оказался Совет Старейших. Весь.

Не могу сказать, что это радовало, но рассмотреть повелителей судеб было любопытно.

Раменского узнал сразу. Серый костюм, лицо будто вырезано из бруска старого мыла. Перед ним на столе лежала папка. Закрытая.

Справа — Лозинская. Гладкие седые волосы, очки на цепочке.

Остальных я вчера видел в первом ряду, но кто есть кто — сразу не разобрался. С Девяткой проще, они пялятся на нас со всех рекламных плакатов. А Старейшие другая история. Их портреты висят в школах и госучреждениях, однако никому обычно нет дела, как выглядят руководители девяти корпораций.

«Ну ты отсталый, конечно, — хмыкнул Мозгоед. —Смотри, вон тот справа, со здоровенными ручищами. Куликов. Рудники и металлургия. Абсольвиум, из которого делают перстни, арки и стрелы, добывает именно он».

Я посмотрел на Куликова. Он и правда был какой-то по-нелепому большой. Как медведь, которого разбудили прямо посреди зимы, — мятый, сонный и злой. Куликов разглядывал меня в открытую, не отводя глаз и не считая нужным это скрывать.

«Аккуратненький с очками — Берг,— продолжал свой экскурс телепат. —В его руках все деньги Конфедерации. Тихий, который в стол уставился, — Третьяков. Заведует всей энергетикой. Захочет — оставит три области без света, и никто ему слова не скажет».

Дальше сидел румяный мужик с добрыми глазами. Такого рисуют на упаковке майонеза. Этого я узнал и сам. Шварц. Его в Конфедерации знают побольше остальных Старейших. Корпорация Шварца заведует продуктовой отраслью. Всей.

В соседнем кресле устроился мужик, который выглядел старше остальных. Сухой, сгорбленный, с прозрачной штукой в ухе.

«Дроздов,— сообщил мне Мозгоед. —Поезда, порты, самолёты. Вся логистика Конфедерации».

Предпоследний из общей картины выпадал. Чисто на вид лет пятьдесят с небольшим, хотя такого точно не может быть. Хорошо сохранился, сволочь. Костюм без понтов, короткая стрижка.

«Назаров. Компьютеры, связь, вся цифра. Куратор твоего дружка Пульса. Самый опасный из этой компашки. Тем, что соображает быстрее остальных».

Последний, с краю, вообще выглядел как случайный человек с улицы. Мужик в костюме, каких в любой конторе по десять штук на этаж.

«Шейн, — выплюнул фамилию телепат. —Оружие. Танки, самолёты, пули с абсольвиумовым сердечником. Инквизиторов, которые за тобой гонялись, вооружал он».

Девять корпораций. Девять стариков, которые совсем не выглядят как старики. Я бы каждому дал навскидку не больше семидесяти, а некоторым и меньше. При этом все они пялились исключительно на меня и отнюдь не с добрыми намерениями.

— Присаживайтесь, — сказал Раменский.

И только после этого Девятка села. Все девять. Одновременно, как по команде. Реально — не супергерои, а дрессированные пудели. Пожалуй, конкретно сейчас мне стало вполне понятно желание одарённых избавиться от власти Совета. Это они ещё долго терпят.

Я плюхнулся в своё десятое. С интересом уставился на Совет.

«Мозгоед,— позвал телепата, —как думаешь, о чём пойдёт речь?»

«Это нам грозит серьёзными проблемами?»

«Не думаю. Белобрысый парнишка жопу порвёт, чтобы оставить тебя рядышком».

Я покосился на Апогея. Тот, естественно, улыбался во все свои тридцать два зуба. Если не приглядываться, можно подумать, что он счастлив видеть Совет.

На самом деле я снова заметил, как напряжён Воронцов. Думаю, дело в абсольвиуме. Кольца Старейших находятся слишком близко.

Остальных одарённых, кстати, тоже слегка приколбашивало. У Горнила опять блестела бритая башка, Бастион замер, как чёртова ящерица. Только глаза двигаются. Мираж начала быстрее перебирать пальцами, отстукивала ими какой-то ритм на столешнице. Думаю, так она пытается отвлечься от ощущений, которые вызывает абсольвиум. Стикс и Штиль просто сжали зубы так, что у первого ходили желваки, у второй заострились скулы.

Но самое интересное — все они очень старались, чтобы Старейшие не видели их слабости. Пожалуй, только Вектор реально чувствовал себя нормально. Он развалился в кресле и разглядывал потолок со звёздами.

В принципе логично, у него самый слабый Дар в Девятке. Я вообще не понимаю, на кой чёрт его тут держат.

«Ой, тоже мне секрет полишинеля, — хохотнул Мозгоед. —Он же стучит Совету».

«В смысле? А остальные знают?»

«Давно. Но делают вид, что не в курсе. Им так выгодно. Вектор доносит Старейшим ту информацию, которую ему специально сливают. Все довольны».

— Ну что ж, — Лозинская сняла очки с цепочки, повертела в пальцах и снова надела. — Начнём с простого. Аркадий, объясни нам, пожалуйста, одну вещь. Почему Совет узнал о существовании телепата из прямого эфира вместе с тремя миллионами граждан?

В зале стало очень тихо.

— Маргарита Львовна, — Воронцов развёл руками, — так я и сам узнал из прямого эфира. Стоял, между прочим, прямо перед вами, вы не могли не заметить моё удивление.

— Аркадий, — Лозинская закатила глаза.

Как училка, которая спалила ученика на списывании.

— Что «Аркадий»? — Улыбка Воронцова стала шире. — Мальчик появился на сцене. Я сразу понял, что-то пошло не так. Поэтому начал нести всю эту чушь про обслугу. Ну а потом вы сами видели, что произошло.

— Мы видели, — согласилась Лозинская. — Мы ВСЕ видели.

Она выделила это «все» так сильно, что намёк не заметил бы только идиот.

— Вот и я видел, — как ни в чём не бывало продолжил Апогей.

— И до этого вечера вы с ним не встречались? — ехидно прищурилась Старейшая.

— Встречались, конечно. — Воронцов даже удивился. — В ювелирном магазине на Смольной, там было ограбление. Я приехал по вызову. Мальчик оказался среди заложников. Славный такой, испуганный. Я оставил ему визитку. — Пауза ровно на такт. — Мы это в отчёте указывали. У вас должен быть отчёт. Или не дошёл?

Куликов заворочался в кресле, а потом выдал:

— Отчёт, конечно, дошёл. Просто в нём было написано «одарённый неустановленной специализации» или что-то в этом духе. Ты просто указал, что во время ограбления столкнулся со слабеньким одарённым, который потом сбежал. Именно поэтому мы разрешили тебе выступить на телевидении, чтобы найти сопляка. ты ведь именовал его не иначе как мальчиком.

— И что не так? — брови предводителя Девятки поползли удивленно вверх, — Он точно не похож на девочку.

— Аркадий, — вступил Раменский. Голос сухой, тихий, без нажима. — Степан Григорьевич прав. Ты упоминал некоего неучтённого одарённого юного возраста. А мы видим взрослого носителя. Он почти совершеннолетний. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — кивнул Апогей, а потом с серьёзной физиономией выдал: — Что чудеса случаются.

— Не паясничай! — тут же взвилась Лозинская.

— Да что вы⁈ Я абсолютно серьёзен. — Воронцов чуть склонил голову. — К тому же про чудо это ведь вы, Маргарита Львовна, сказали. Со сцены. Про то, что каждый может стать одарённым. Красивая была речь. Мне понравилось.

Воронцов глумился и делал это так, что подкопаться к его словам было практически невозможно. Каждое его слово звучало вежливо. Уважительно. И в каждом слове сидела шпилька, аккуратно спрятанная поглубже, чтобы не сразу заметили.

А ещё я понял, что Апогей в бешенстве. Реально. Не знаю даже, как объяснить, почему мне пришло это в голову. Наверное, чуйка. Ауры-то у него нет, не посмотришь.

Заметил состояние блондинчика не только я. Панацея, сидевшая рядом с предводителем Девятки, тихонечко накрыла своей ладонью его руку. Это не было похоже на романтический жест. Скорее на попытку успокоить.

Апогей и правда ненавидит Старейших. Всех девятерых.

— Хорошо, — сказал Раменский. — Оставим прошлое. Обсудим будущее.

Он положил ладонь на папку, которую пока так и не открыл.

— Виктор Рубин. Носитель уникального Дара. Дара, проявившегося у семнадцатилетнего парня, что противоречит официальной версии рождения одаренных. Первое и очевидное, что мы должны сделать, — отправить его в Центр Реабилитации.

— Стандартная программа, — добавил Берг. — Два года. Диагностика, наблюдение, инициация.

— Плюс дополнительные исследования, — поддакнул кто-то с дальнего края. Кажется, Шейн. — Случай беспрецедентный.

— Я бы сказал, не два, — заметил Куликов. — Тут двумя не обойдёшься.

Апогей быстро глянул на Пульса. Тот мгновенно подался вперёд и заговорил, как по команде:

— Прошу прощения. Насчёт Центра. Мы полагаем, что Авангард готов взять обучение на себя. У нас есть база, есть специалисты. Мальчик получит наставника из числа действующих членов Девятки. Это сэкономит время и ресурсы.

Заготовленная речь. Прямо слышно, как он её вчера учил.

— Ресурсы Совета вас пусть не беспокоят, — сказала Лозинская.

— И всё же, Маргарита Львовна… — попытался возразить Соломин.

— Никита, я вас услышала.

Дальше они заговорили между собой.

Про сроки. Про то, кому поручить первичное обследование. Раменский предложил свою клинику, Шварц зачем-то спросил про питание. Кто-то сказал «объект», кто-то поправил «носитель». Апогей вставил, что мальчик слишком заметен, чтобы прятать его на два года. Куликов ответил, что мальчика никто прятать и не собирается, а вот изучить обязаны.

Мальчик. Носитель. Объект. Случай.

Я сидел в своём десятом кресле и слушал, как восемнадцать человек делят меня, словно грёбаный товар. Будто меня в этой комнате вообще нет. Кусок дерьма без права голоса, который любезно посадили за общий стол, чтобы удобнее было обсуждать.

«Псих,— предупредил Мозгоед. —Тихо».

«Ага. Конечно, тихо. Громко никто и не собирался», — ответил

Потом резко встал, со скрипом отодвинув кресло, упёрся руками в стол, обвёл взглядом всех присутствующих и отчётливо поинтересовался:

— Эй, господа. А не охренели ли вы?

Глава 6

Тишина повисла такая, что я услышал, как в баре гудит холодильник.

Восемнадцать человек все разом повернулись ко мне, тридцать шесть глаз уставились на мою хмурую физиономию.

Пульс медленно провёл ладонью по лицу, прямо всей пятернёй. Оно и понятно. Полчаса назад он учил меня не хамить, а я, значит, старательно выполнил его наказ с точностью наоборот.

Первым не выдержал Горнило.

Здоровяк заржал. Громко, раскатисто, на весь зал. Хлопнул ладонью по столешнице так, что банка с энергетиком подпрыгнула.

— Не, ну а чё, — выдал он сквозь смех. — Пацан дело говорит.

— Заткнись, — прошипел Бастион. — Ты вообще заткнись, Дим.

Круглая физиономия Бастиона как-то вытянулась и поменяла свой цвет. Побледнела, что ли. В довесок к сказанному он ещё принялся вращать глазами в сторону Горнила. Типа — молчи, дурак.

Мираж перестала барабанить пальцами по столу. Стикс склонил голову набок и разглядывал меня с интересом, будто перед ним появилось что-то незнакомое, но весьма любопытное. Штиль улыбалась уголком рта.

Панацея не шевелилась вообще. Так и сидела с каменным лицом.

А вот Апогей…

Улыбка у Воронцова стала шире. На этот раз она была реально искренней. Сопляк в чёрной толстовке встал и сказал старикам ровно то, что белобрысый мечтает сказать лет пятнадцать.

Зато реакция Совета была совсем иной. Мягко говоря, теперь они действительно охренели. Но совсем в другом смысле.

Куликов начал багроветь. Медленно, от шеи вверх. Здоровенные лапищи легли на стол.

— Ты кто такой… — начал он, медленно поднимаясь с кресла.

Раменский поднял два пальца. Просто поднял, сантиметров на пять от столешницы.

Куликов мгновенно заткнулся и вернул свой зад на место.

Раменский секунд пять помолчал, разглядывая папку, которая лежала перед ним. Никакого возмущения или удивления с его стороны не последовало. Будто мальчишка, орущий на Совет, — это плановый пункт повестки.

«Ну ты и кретин,— сказал Мозгоед почти ласково. —Ну что уж… начал, так продолжай».

«Слушай, давай честно, я не могу читать ауру Старейших, но вот если по чесноку, получится ли размотать этих простецов в кашу? Если сильно напрягусь».

Телепат помолчал немного, буквально мгновение, а потом ответил:

«Если по чесноку, я не знаю. Ты не обычный телепат. Возможно, это связано с нашей синхронизацией, возможно, в тебе изначально была поломка. В любом случае на абсольвиум тебе плевать, это мы уже знаем. Сможешь ли размотать? Я скорее скажу да, чем нет. Другой вопрос, что будет с тобой после этого. Боюсь представить силу отката».

«Ну вот и всё, ты сказал главное. Могу, — резюмировал я. —Поэтому не собираюсь терпеть, как грёбаные Старейшие ведут себя со мной, будто я вещь».

— Итак… — наконец заговорил Раменский. — Наш телепат решил высказаться сам. Хорошо. Давайте послушаем.

Я глянул на него, стараясь не показать удивления. Надо же, всё так просто. Требовалось всего лишь стукнуть кулаком по столу, и они сразу одумались? Сомневаюсь.

«Всё проще, Псих. Они много лет не видели телепата, тем более взрослого, но прекрасно помнят, что может натворить злой одарённый с такими способностями. Тебе это польстит, они немного подсыкивают».

Я убрал руки со стола. Выпрямился. Сейчас пошла игра по-взрослому. От того, как поведу себя дальше, зависит практически всё.

— Ну, хорошо, — небрежно пожал плечами, — раз послушаете, тогда объясню.

Сел обратно в кресло. Специально не спеша. Пусть подождут.

— Вчера я сам заявил о себе на всю Конфедерацию. Хотя мог бы спокойно отсидеться в уголке…

«Ну ты не перебарщивай,— развеселился Мозгоед. —В каком уголке, если за тобой охотилась куча инквизиторов наперегонки с пристукнутым парнем, у которого завышенное эго и сотня белых курточек».

— По крайней мере, мог точно уйти в тень, и хрен бы меня кто разыскал. Телепату не так сложно стать невидимым при желании, — исправился я, хотя утверждение все равно было на троечку. — Вместо этого вышел на сцену и представился. Сам заявил о себе.

— Мы заметили, — сухо прокомментировала Лозинская.

— Ага. Вся страна заметила. — Я откинулся на спинку. — Так вот, в мои планы точно не входило два года сидеть в каком-то там центре в обществе хрен его знает кого. Понятия не имею, что происходит на вашей этой инициации, но она мне не нужна. дар уже активен. Возможно пока не так силен, как хотелось бы, но инициировать его в любом случае не надо. Не имею не малейшего желания тусоваться в какой-нибудь лаборатории Центра Реабилитации и ждать, пока мне разрешат вернуться к обычной жизни.

— Программа обязательна для всех, — вставил Берг. — Ей уже несколько десятилетий. Все одаренные проходят через Центр.

Он снял очки и посмотрел на меня отеческим добрым взглядом. Искренности ровно на ноль процентов, но играет неплохо. Можно даже поверить.

— Для всех — да. Но я не все, — в моём голосе появилось высокомерие.

Ровно в таком количестве, чтобы убедить Старейших, что перед ними излишне амбициозный парень. Слегка охреневший от свалившегося на его голову Дара, но по большому счету относительно безобидный. Мечтающий только завоевать свое место под солнцем. Всё согласно версии Штиль.

— Вы сами только что раз десять повторили: феномен, беспрецедентный случай, удивительное событие, — я медленно обвел взглядом Совет, — Значит, и правила для меня другие.

Куликов хмыкнул. Громко так, презрительно. Этот медведь никак не мог успокоиться. Его раздутое эго упорно требовало сатисфакции.

— Что ты вообще хочешь, парень? — поинтересовался Назаров.

Спросил спокойно, по-деловому, будто мы сиди на деловых переговорах. Смотрел он на меня внимательно, но без злости или раздражения.

— Шикарное будущее хочу, — ответил я с вызовом. — Мне семнадцать. Три года провёл в интернате для трудных подростков. Не видел в этой жизни ни хрена. Теперь у меня появился Дар, которого нет ни у кого в Конфедерации. То есть по сути это крутой, уникальный товар. По-моему, вполне логично, что я собираюсь продать его подороже. Хочу денег, рекламные контракты, съёмки в фильмах. Со своей стороны обещаю реально работать в Авангарде.

— То есть тебя интересуют слава и нескончаемый финансовый поток? — уточнила Лозинская.

— Да. Как и всех. Просто я говорю об этом честно.

Совет переглянулся. Не открыто, а так, коротко, исподтишка. Берг посмотрел на Раменского, Раменский на Лозинскую. Шварц продолжал добродушно улыбаться, будто мы тут обсуждаем что-то очень радостное и приятное.

Похоже, мой невидимый кореш прав. Такой телепат им нравится больше. Такого не надо бояться. Нужно всего лишь гарантировать ему то, что он просит, и пацан продастся с потрохами.

— Мальчик, — заговорил Куликов. Медведь всё никак не мог угомониться. — Ты, кажется, не понял, где находишься и каково твое положение. Тебя никто не спрашивает. Захотим — отправим в Центр принудительно, и никакого разговора не будет.

Я усмехнулся Старейшему в лицо.

— Попробуйте.

— Что? — у него аж глаза на лоб полезли.

— Попробуйте, говорю. Мне даже интересно, как у вас это получится.

Куликов снова налился краснотой и опять начал приподниматься. Какой-то он излишне нервный.

— Степан Григорьевич, — Раменский сделал неуловимый жест повторно, намекая, чтобы глава корпорации «КулРесурс» уже заткнулся. При этом смотрел Анатолий Изотович, так, по-моему, зовут Раменского, исключительно на меня. — Пусть договорит.

— Спасибо, — кивнул я председателю Совета. — Так вот. Вчера, — повернулся к Лозинской, мило ей улыбнулся, — вы стояли на сцене и рассказывали трём миллионам граждан очень хорошую историю. Про мальчика из простой семьи. Про то, что каждый теперь может стать одарённым. Сын, дочка, сосед. И не только в детстве. Что у взрослых тоже есть шанс стать особенными. Люди плакали, между прочим.

Лозинская молчала. Натянуто так молчала, тяжело. Она уже и сама поняла, как лоханулась во время вчерашнего мероприятия. Сама своими руками сделала из никому не известного пацана героя.

— А теперь представьте. Сегодня этот мальчик из простой семьи пропадает. Совсем. Ни в новостях, ни на экранах, нигде его нет. — Я развёл руками. — И что вы им скажете? Заболел? Уехал учиться? Люди сначала поверят. Потом начнут спрашивать. А потом решат, что чудо у них отобрали.

Дроздов повернул голову к соседу и что-то тихо у него уточнил. Не расслышал, наверное.

— Люди очень злые становятся, когда у них отбирают мечту, — закончил я. — Вы же сами вчера эту мечту им подарили. Не я.

В зале снова стало тихо. Где-то справа одобрительно хмыкнул Стикс.

Куликов заворочался в кресле. Его физиономия вдруг изменилась. На смену недовольству и раздражению пришла хитрая, очень неприятная улыбочка. Похоже, Медведь придумал наконец, как отыграться за два раза, когда его заткнули, и поставить меня на место. Потому что пялился он исключительно в мою сторону.

— Красиво говоришь, сопляк, — сказал он. — Складно. Только болтать все горазды. У тебя есть товар? Хорошо. Но мы его пока не видели. За что платить?

— К чему ты клонишь, Степан? — устало спросила Лозинская.

— К тому, что мы тут сидим и обсуждаем телепата, — Куликов ткнул в мою сторону пальцем, толстым, как сарделька. — А доказательств никаких. Пацан вчера вылез на сцену и объявил себя одарённым. Мы поверили. С чего вдруг? Просто потому что так показалось Апогею и потому что это было произнесено вслух? Так может, они сговорились. Может, у сопляка есть вполне обычный Дар и никакой телепатии в помине.

В зале повисла тишина. Сказанное Куликовым было предельно понятно и, главное, логично. Медведь всё-таки неглуп. Он абсолютно прав. За всё время никто ни разу не потребовал ничего показать. Просто приняли на веру, как в лотерее.

— И что ты предлагаешь? — поинтересовался Раменский.

— Пусть покажет, — пожал плечами Куликов.

— Что покажет? — нахмурился председатель Совета.

— Что умеет, то и покажет. — Дотошный, мерзкий дед откинулся в кресле, довольный собой. — Пусть продемонстрирует свой Дар. Только не на нас, само собой. Приведите кого-нибудь из обслуги.

Какое забавное уточнение — «не на них». Никто из Старейших не хочет дать доступ телепату к своей башке. А значит, он, этот доступ, реален.

«Ты тупой?— фыркнул Мозгоед. —Я же говорил, что этих мудаков тоже можно читать, и ковыряться в мозгах в том числе. Просто это требует определённой подготовки, которой у тебя пока нет. И естественно, они не хотят пускать левого чувака в свои мысли, даже ради эксперимента. Потому что, если ты хотя бы раз прикоснёшься к их сознанию, дорожка протопчется. Будешь потом по ней бегать как по тротуару. К тому же эти сволочи полвека потратили, стараясь обезопасить себя от подобных тебе. Не для того старались, чтобы теперь предлагать свои мозги на блюдечке с голубой каёмочкой».

Раменский чуть повернул голову к дверям, возле которых застыли двое суровых парней в строгих костюмах. Охранники, так понимаю. Не инквизиторы.

— Позовите кого-нибудь, — распорядился председатель Совета.

Один из охранников вышел. Вернулся он достаточно скоро, минуты через две. Следом за ним топал мужик в серой рабочей робе. Лет сорока, коренастый, с короткими наполовину седыми волосами. В руках он держал тряпку.

Уборщик. Реально уборщик, которого выдернули прямо с этажа. Бедолага оказался не в том месте не в то время, и теперь ему предстояло стать объектом эксперимента.

Он вошёл, растерянно оглядываясь по сторонам. Судя по ошарашенному виду, мужику никогда не приходилось бывать в зале Совета. Он явно был в шоке и от обстановки, и от того, что находится в обществе самых важных людей Конфедерации.

Уборщик сделал несколько шагов вперёд, замер и уставился на нас. Ему было сложно держать себя в руках. Мужика разрывало между желанием заорать от восторга и потребностью сбежать отсюда немедленно. Он — маленький скромный человек, Девятку, как и членов Совета, видел только со стороны. А тут — такой поворот. Стоит перед ними, и все эти небожители смотрят прямо на него.

Всё это я прочёл в дымке уборщика. Кстати, оказалось весьма приятно снова увидеть нормального человека, у которого есть аура. Живая, полыхающая, понятная — оранжевая с рыжими всполохами. Смесь азарта, испуга, адреналина. И, пожалуй, шок. Он никак не ожидал, что в его жизни может произойти подобное событие.

Ещё по краю шла зеленовато-серая ниточка. Вязкая, припахивающая гнилью. Стыд.

Уборщику чертовски стыдно, что в столь фантастический день, в такой потрясающей ситуации он оказался перед Девяткой и Старейшими в рабочей робе, с грязной тряпкой в руках.

— Как вас зовут? —

— Николай, — просипел мужик. Тут же осёкся, откашлялся. — Простите… Николай Петрович Сомов. Я занимаюсь чисткой полов на двадцатом, двадцать втором, двадцать третьем и…

— Подойдите ближе, Николай Петрович, — перебил его председатель Совета, потому как всем было откровенно плевать, на каких там ещё этажах драит полы сотрудник. — Ничего страшного не произойдёт.

Я не удержался и тихонько хмыкнул, за что получил недовольный взгляд Лозинской.

Просто формулировка, озвученная Раменским, реально меня повеселила. Для этого несчастного уборщика уже произошло страшное — он оказался там, где его вообще ни при каких обстоятельствах быть не должно.

К зелёной гнилой нити присоединилась тревожная грязно-жёлтая. Мужик подумал о том же, о чём размышлял и я. Он испугался ещё больше. Начал лихорадочно соображать, по какой причине его вообще могли позвать в зал Совета. Дымка полыхнула ярче.

«Ну давай,— оживился Мозгоед. —Ныряй в дедулю. Вытащи что-нибудь пожирнее. Про соседку, про заначку от жены. Вот тогда старички проникнутся. Только давай без фанатизма. Цепляй только первый слой».

«Почему?»

«Потому что по их подсчётам ты сейчас максимум на подходе ко второй ступени, и то это прям очень круто. Дар проснулся около недели назад. По всем законам логики ты вообще ещё должен копошиться между нулевой и первой».

«Ты прав».

Телепат помолчал, а потом хмыкнул довольно:

«Я всегда прав, Псих. Если бы ты меня почаще слушал, мы бы уже…»

Он вдруг резко осёкся и замолчал. Телепат чуть не ляпнул что-то важное, о чём мне знать не надо. Чёртова пиявка.

— Ну⁈ — нетерпеливо спросил Куликов, глядя на меня.

Я поднялся из кресла. Обошёл стол, встал напротив уборщика метрах в трёх. Думаю, надо изобразить видимость работы. Ни к чему Старейшим знать, что я уже прочёл всё, что мне нужно.

— Николай Петрович, вы не переживайте, — постарался говорить спокойно, чтобы мужик успокоился.

Его дымка полыхала, запах усилился. Гниль, смешанная с цитрусовым и сверху приправленная чем-то горьким. «Аромат» был настолько сильным, что у меня начало стучать в правом виске.

— Больно не будет вообще, — продолжал я увещевать уборщика. — Просто постойте.

— Ага… — выдал он.

И соврал. Дымка дёрнулась мутно-серым по краю.

— Он сейчас думает, что его выгонят с работы, — сообщил я, не оборачиваясь. — Вот прямо сейчас. Считает, что натворил чего-то и его вызвали разбираться.

Уборщик вытаращился на меня. Рот его удивлённо открылся, глаза округлились.

— Ещё ему стыдно, — не останавливался я. — За тряпку. Он с ней в руках стоит перед Апогеем и жалеет, что не бросил в коридоре.

Николай Петрович медленно, очень медленно опустил взгляд на свою тряпку. Резко покраснел.

— Слушайте, — заговорил Куликов. — Это всё вилами по воде писано. Пацан мог просто угадать. По-моему, это вполне логично, что сотрудник, которого вызвали сюда, сразу испугается увольнения. Он же не идиот, чтобы ждать от нас грамоту за хорошую работу. Любой на его месте боялся бы.

Я обернулся, посмотрел внимательно на Куликова. Тот заёрзал.

— Тогда подключайтесь к процессу, — предложил ему. — Задайте Николаю Петровичу вопрос. Любой. Только пусть соврёт.

Куликов прищурился.

— Ты понял⁈ — рявкнул он уборщику так, что того буквально подкинуло на месте. — Сейчас задаю вопрос. Ты отвечаешь неправду. Женат?

— Женат, — ответил уборщик.

— Правда, — сказал я.

— Дети есть? — снова спросил Куликов.

— Нету.

— Врёт, — уверенно констатировал я.

Мужик покраснел ещё больше, втянул голову в плечи.

— Двое, — пробормотал он. — Просто… ну… я подумал, вам не надо про них.

Куликов помолчал несколько секунд, потом продолжил:

— Ты сегодня выпивал?

— Нет.

— Врёт, — сказал я. — Но не совсем. Пил ночью, в районе трёх часов. Поэтому чисто юридически это было сегодня, но если отсчитывать его рабочими днями, то условно говоря вчера. Не мог уснуть. Беспокоит кто-то из близких. Думаю, ребёнок. Там что-то с образованием. Заканчивает школу, надо поступать в колледж или институт, а денег на взнос нет.

Николай Петрович закрыл глаза и обречённо кивнул.

Я развернулся к столу, с усмешкой посмотрел на Старейших.

— А теперь фокус. Смотрите.

Уборщик стоял у меня за спиной. Я его не видел, но дымку чувствовал прекрасно. Она у людей всегда шевелится за долю секунды до того, как человек что-то делает. Сначала намерение, потом движение.

— Он сейчас переступит с ноги на ногу.

Моя фраза прозвучала ровно за долю секунды до того, как Николай Петрович реально перенёс вес с правой на левую ногу крошечным шагом.

— Оглянется на дверь.

Уборщик оглянулся ровно с завершением слова «дверь».

— Вытрет ладонь о штаны.

За спиной раздался шорох ткани, и снова не после моей фразы, а во время неё.

«Псих, — задумчиво произнёс Мозгоед. — А такому ты не учился. Считывать намерения, глядя на объект, — да. С полным отсутствием контакта с объектом — ни разу. Что за прикол?»

«В душе понятия не имею. Просто знал, что получится, поэтому и сделал. Думаю, мне не нужно смотреть на человека, чтобы считать, как он поступит в следующую секунду. К тому же мужик этот слишком открытый, простой».

В зале стало тихо.

Мираж перестала стучать пальцами по столешнице. Берг очень медленно надел очки обратно. Дроздов наклонился к соседу и снова что-то переспросил, но ему уже никто не ответил.

— Достаточно, — произнёс Раменский. — Спасибо, Николай Петрович. Вы свободны.

Уборщик потоптался, глянул на меня один раз, коротко, с непонятным выражением, и попятился к двери. Буквально мгновение — и его словно ветром вынесло из зала.

— Ну ладно, — вздохнул Куликов. — Убедил… А по мозгам ударить можешь? — вдруг спросил он. — Ну, чтобы человека с ног свалить.

Я посмотрел на Старейшего.

Вспомнил администратора за кулисами. Часы с потёртым ремешком. Расписание с ровными галочками, которые он ставил весь вечер.

— Нет, — ответил уверенно, глядя Куликову в глаза.

— Хм… Жаль, — очень правдоподобно огорчился Медведь.

Совет снова ожил, зашевелился. Короткие взгляды, кивки. Похоже, ответ им понравился даже больше, чем вся демонстрация.

Ну да. Телепат, который отлично читает ауры и намерения, но не умеет бить. Полезный и не страшный.

Они по-любому знают, сколько ступеней в развитии моего Дара, но пока поверили в переходное состояние с первой на вторую. Именно то, что и требовалось.

Глава 7

Дальше про меня опять забыли.

Совет вернулся к тому, с чего начал. Сроки моей подготовки, программа наблюдения, кому поручить наставничество. Берг что-то говорил про финансирование, Шейн подсчитывал вслух, Раменский слушал и не перебивал. Но самое главное — они вдруг как-то резко заткнулись про инициацию и Центр Реабилитации. Будто вопрос решён. Хотя никто никаких решений не озвучивал, я бы точно не пропустил столь важное заявление.

Такое чувство, что после моей демонстрации и ответов на заданные вопросы Старейшие резко прониклись предложением Пульса оставить меня в Авангарде.

В итоге они даже на полном серьёзе начали выбирать наставника среди Девятки. Тут одарённые оживились и принялись спорить, кто больше достоин этой роли. Правда, спор у них был слегка… как бы это сказать… дебильный, что ли. Каждый выдвигал свою кандидатуру, но делал это так, что к концу самопрезентации всё каким-то удивительным образом упиралось в Апогея. По сути, члены Девятки просто нахваливали своего предводителя.

Сам Апогей скромно улыбался, только изредка вставлял что-то типа «да не стоит», «я не так хорош в обучении других», «вы меня слишком превозносите». Хотя рожа у него буквально светилась от удовольствия. Судя по всему, всё это тоже было заготовкой.

Я сидел как дурак в своём десятом кресле и наблюдал весь этот цирк с медленно, но верно растущим раздражением. Чтобы не ляпнуть чего-нибудь резкого, принялся от нечего делать изучать ауры Старейших. Не лез к ним, просто смотрел со стороны. Затея оказалась не самая удачная.

Через пару минут в глазах поплыло, а в правый висок будто вкрутили сверло. Но я настойчиво не отводил взгляд. Хотелось понять, о какой подготовке твердит Мозгоед и в чём прикол с этими грёбаными аурами.

Все девять дымок полыхали одинаково. Обжигающее зарево, от которого хочется зажмуриться. Оттенки и цвета смешивались, перетекали друг в друга, становились совсем чёрными, потом снова обретали яркость. И под ними опять что-то ползало. Живое и опасное. Я наблюдал за ним, оно наблюдало за мной.

«Смотришь, — хмыкнул Мозгоед. —Хочешь, научу читать Старейших?»

Я чуть не поперхнулся воздухом.

Вот это, честно говоря, было неожиданно. Обычно из телепатической пиявки информацию приходится клещами тащить, а тут сам предлагает. Причём не после моих просьб и уговоров, а по собственной инициативе.

«С чего вдруг такая щедрость?»— с подозрением поинтересовался я.

«На тебя не угодишь. То тебе не нравится, что молчу, то не устраивает, что предлагаю учиться. Или ты предпочитаешь оставаться в неведении относительно планов Совета?»— телепат явно веселился.

«Я предпочитаю понимать, зачем ты это делаешь».

«Тогда сиди дальше, ка дурак, и смотри на ауры Совета».

Мозгоед демонстративно замолчал.

Секунд десять я держался чисто из принципа. Потом сдался, потому что он прав. Никакой другой возможности у меня в ближайшее время не будет. Сейчас все Старейшие сидят прямо передо мной, и я имею полное право на них таращиться. Мне по статусу положено выглядеть слегка ошалевшим пацаном, который впервые видит Совет вживую.

«Ладно. Валяй», — разрешил я великодушно.

«Умница. Слушай внимательно, повторять не стану. Правило первое на данном этапе — не касаться. Вообще. Смотришь на костёр, руки в огонь не суёшь. Разницу улавливаешь?»

«Улавливаю, не идиот».

«Ну, с этим я бы поспорил, — невозмутимо заявил Мозгоед. —Впрочем, сейчас о другом. Второе. Видишь, там внутри что-то шевелится? Это и есть их защита. Она… как бы это помягче сказать… типа живая. Считай, что старичкам подселили здоровенного червя в башку. Только он опасный и кусается. Эта тварь двигается не абы как, у неё есть ритм. Как сердце бьётся, только медленнее и сложнее. У каждого свой. Твоя задача — подстроиться под движение дыханием».

«И всё? Как мне это поможет залезть Старейшим в башку, если тварь кусается?»

«На данном этапе всё. Говорю же, нужна подготовка. Что ж ты такой нетерпеливый кретин. Эта тварь реагирует на чужого. Как злая собака, которая охраняет двор».

«Да ё-моё. То червь, то собака — ты уже определись».

«Псих, не беси меня. Какая разница, как я это называю. Главное — приручить тварь. Позволить ей привыкнуть к твоему присутствию. Чтобы она перестала считать тебя посторонним».

«Сколько на это уйдёт времени?»

«Недели. Может, месяцы. Всё зависит только от тебя».

Я слушал телепата, и моя тревога становилась всё сильнее. Он никогда ничего не рассказывает просто так, а сейчас вдруг заливается соловьём. Что за хрень?

«И третье правило,— добавил Мозгоед. —Самое важное. Заканчиваешь раньше, чем захочется продолжить. Понял? До того, как почувствуешь непреодолимое желание нырнуть в первый слой».

«Почему?»

«Потому что желание будет не твоё».

Вот тут мне стало сильно неуютно. Выходит, тварь в ауре не только живая, но и способна ответно влиять на меня?

«Не конкретно на тебя. На любого телепата, — поправил Мозгоед. —Потому что все эти черви, собаки, шакалы, как угодно назови, когда-то были такими же, как ты».

Сказанное было настолько неожиданным, что я тихо матернулся вслух. К счастью, обсуждение моего будущего в стенах Башни Девятки шло полным ходом, и этого никто не заметил. Вернее, почти никто. Кроме Вектора. Стукачок как раз пялился в мою сторону.

Я медленно вытащил руку из-под стола и показал одарённому средний палец. Это был намёк на то, что мне сильно не нравится, когда вот так беспардонно таращатся. Вектор мгновенно отвернулся и сделал вид, что моего послания не заметил.

«Эй, учитель,— позвал Мозгоеда. —Ты хочешь сказать, что для защиты от телепатов Старейшие использовали… самих телепатов? И каким образом это возможно?»

«Во-первых, не хочу сказать, а говорю. Это большая разница. Во-вторых, поверь, тебе лучше не знать механику данного… хм… данного процесса. Давай лучше практикуйся. Выбери себе кого-нибудь одного».

Я снова посмотрел на Совет.

Раменский. Начну с главного, чего мелочиться.

Уставился на председателя и попытался разглядеть, что там ползает в глубине ауры. Получалось хреново. У него эта дрянь двигалась быстро, плотно, слоями, будто несколько змей в одной банке. Я честно пытался поймать ритм ее движения, пока не зарябило в глазах, потом плюнул.

«Не тот выбор,— прокомментировал телепат. —Ты решил сразу подойти к самой злой собаке во дворе. Возьми попроще».

Я оглядел всех Старейших. Лозинскую пропустил сознательно. С ней у меня вчера уже был контакт, и повторять не хотелось совершенно.

Куликов — аура такая же, как у Раменского, только грубее. Берг — дрянь внутри двигается ещё быстрее. Шварц —

А вот Дроздов… Я повнимательнее пригляделся к владельцу корпорации «Дроздов-Траст».

Выглядит он старше своих коллег. Сухой, сгорбленный, сидит с прозрачной штукой в ухе и половину разговора переспрашивает у соседа. Пожалуй, этому реально больше восьмидесяти, и он соответствует своему возрасту.

Дрянь в его дымке ползала медленно. Устало, что ли. Она словно была такой же старой, как её носитель.

Я начал считать, пытаясь подстроить своё дыхание под ритм ауры Дроздова.

Раз. Два, три. Пауза. Раз. Два, три.

На четвёртом круге сошлось.

Ощущение оказалось странным до чёртиков. Будто идёшь рядом с кем-то по коридору и без всяких усилий попадаешь в его шаг. Само собой выходит.

Никакой боли. Вообще ничего. Просто ровное медленное движение, в которое я вписался как родной.

Хрена себе. Так это работает.

«Молодец, — с одобрением заметил Мозгоед. —А теперь отваливай».

«Погоди, я только…»

«Псих. Правило три. Уходишь до того, как…»

«Ладно, ладно!»

Я моргнул и отвёл взгляд. Ровно на секунду. Потом снова глянул на дымку Дроздова и просто охренел.

Ритм движения поменялся.

Раз-два, пауза. Раз-два.

Дрянь в его ауре теперь ползала медленнее. Ровно настолько, чтобы мне было удобно за ней успевать.

Не только я подстроился под неё, но и она уловила моё дыхание.

«А я тебе говорил,— захихикал Мозгоед. —Ты же никогда меня не слушаешь. Их ауры чувствуют телепата, кретин. Кстати, насчёт кретина. А ты на хрена сказал, что не умеешь бить по мозгам?»

Переход был такой резкий и неожиданный, что я не сразу понял, о чём он вообще спрашивает. Сообразил через пару секунд.

«Потому что так они верят, будто у меня только идёт переход с первой на вторую ступень».

«О господи… Псих… ты и правда кретин…»

«В смысле? Почему кретин? Старейшие хотели знать, могу ли я больше, чем мне положено в новом статусе. Я сказал, что не могу, потому что если пацан с недельным Даром способен бить по мозгам…»

Я не договорил. Меня буквально пронзила мысль, от которой стало очень хреново. А вернее, не мысль. Воспоминание.

Бункер. Восемь инквизиторов. Четверо мёртвых, четверо превратились в овощей. По любому их нашли и всё зафиксировали. А потом подали отчёт Совету.

Твою мать. Реально кретин…

«Ага,— оживился Мозгоед. —Дошло. Быстро соображаешь, аж горжусь».

«Куликов спрашивал не просто так? Не ради того, чтобы выяснить, на что я способен, а на что нет. Они и так знают, верно?»

«Куликов вообще ничего не делает просто так, Псих. Ни один Старейший не делает. Ты думаешь, они смогли бы подмять всю Конфедерацию под себя, если бы были идиотами? Куликову велели спросить — он спросил. А орал, багровел и лез в бутылку, чтобы ты видел перед собой дурака с раздутым эго. Дураков недооценивают».

Я откинулся на спинку кресла. Обвёл взглядом Старейших. Теперь даже Дроздов, похожий на человека с альцгеймером, вовсе не казался мне таким уж дряхлым и болезным. Вполне возможно, это только маска.

Весь разговор с Советом, кстати, тоже выглядел иначе. Они ехали сюда, уже понимая мои возможности, но хотели проверить, скажу я правду или нет. Если скажу — всё нормально. Просто у пацана слишком резко проявился Дар, он ещё не умеет им управлять. Случайно грохнул четверых инквизиторов и столько же покалечил.

Если совру — всё серьёзнее. Значит, мои действия были продуманными и новоявленный телепать представляет угрозу.

Я соврал.

«Доказательств у них нет, Мозгоед. Свидетелей не осталось. Может, это вообще кто-то другой угондошил их цепных псов».

«Конечно. У нас же телепаты по стране бегают толпами. Псих, ты сам дал им подтверждение и доказательства. Своей ложью».

«Твою мать… А ты⁈ Какого хрена промолчал? Почему не одёрнул меня?»

Мозгоед выдержал паузу ровно настолько, чтобы я успел разозлиться как следует, потом ехидно ответил:

«Так ты же не слушаешь. Какой смысл? Только сегодня утром послал меня дважды. Прямым текстом. Помнишь?»

Я скрипнул зубами. Вектор снова покосился в мою сторону, но сразу же отвёл взгляд.

«То есть ты обиделся. И из-за этого позволил мне совершить глупость?»

«Я не обижаюсь, Псих, а делаю выводы. Ты сказал, что справишься сам. Ну вот, справился».

Мне пришлось отвлечься от беседы с телепатом на самом интересном месте. Потому что обсуждение моей персоны резко завершилось.

— Полагаю, вопрос исчерпан, — произнесла Лозинская, глядя на предводителя Девятки. — Виктор Рубин остаётся в Авангарде. Наставником назначается Аркадий Воронцов. Программа обучения на его усмотрение, отчёт Совету раз в семь дней.

Решение, принятое Советом было настолько совпадающим с интересами Апогея, что это даже выглядело как-то неприлично.

Куликов немедленно заворочался в кресле, демонстрируя недовольство.

— Я не согласен, — буркнул он. — Пацана надо изучать, а вы ему сразу красивую жизнь на блюдечке с голубой каёмочкой подсовываете. не заслужил еще.

— Степан Григорьевич… Не начинай, — осекла Медведя Лозинская.

— А я не начинаю, — упрямо ответил Куликов. — Говорю, отдаём непонятно что непонятно кому.

Берг снял очки, покачал головой. Шейн что-то тихо произнёс себе под нос. Дроздов снова принялся расспрашивать остальных интересуясь, что он упустил.

Теперь вся эта возня Старейших казалась мне слишком подозрительной.

И только Апогей сиял как начищенная медь. Мне интересно, он реально не чувствует во всем этом подвоха?

— Обещаю, вы не пожалеете, — заявил Воронцов с максимально серьёзной физиономией. — Из парня выйдет толк.

Я еле сдержал смех. Это просто какой-то цирк, честное слово. Причем цирк с хреновыми клоунами.

Куликов возмущается, Берг качает головой, но молчит, Шейн бурчит в сторону. Ни один из них не сказал «я против» так, чтобы это реально звучало категорично и непоколебимо.

При этом решение объявила Лозинская. Не Раменский. То есть председатель Совета вообще не стал озвучивать вердикт лично, а спихнул это на неё. Будто вопрос настолько мелкий, что не стоит особого внимания.

А по итогу меня вообще передали с рук на руки Апогею, который мечтает свергнуть Совет с его пьедестала.

Весь прикол в том, что Старейшие развели не только меня. Их спектакль предназначался в том числе и для Апогея. Думаю, Совет прекрасно знает, что задумал Воронцов. Не в деталях, конечно, но общий замысел — как минимум. Иначе Лозинская вчера на сцене не намекала бы ему на плохое поведение.

Но вместо того чтобы ударить предводителя Девятки по рукам и сказать ему, что им известно о заговоре, они сами

Твою мать… Как же мне все это не нравится…

Еще, будто назло, чертова пиявка именно сейчас решила показать характер. По сути Мозгоед реально меня подставил своим молчанием. Я забыл про этот сраный бункер, потому что там меня не было. Там был он.

«Наш красавчик уверен, что вертит стариками как хочет» — хмыкнул телепат.

«А на самом деле?»

«На самом деле, Псих, ты только что видел, как рыба искренне считает, что это она ловит рыбаков, а не они ее».

— На этом закончим, — подвела итог Лозинская. — Надеюсь все всё поняли и больше у нас не возникнет недоразумений. Так ведь, Виктор?

Я открыл было рот, чтобы ответить, но она уже отвернулась к Дроздову и что-то начала ему втолковывать. Вот и поговорили.

Старейшие начали подниматься. Не спеша, солидно.

Девятка тоже встала. Тут же начался шум, скрип кресел, Горнило хлопнул Апогея по спине, Бастион что-то весело загундел про то, что теперь у них есть свой домашний телепат.

Я остался сидеть. Просто не сообразил, надо мне вставать или нет.

А потом заметил, что Раменский не двигается.

Все члены Совета поднялись, а он так и сидел в своём кресле. Смотрел на папку, которая всё это время лежала перед ним закрытая. Он её ни разу не открыл. Хотя явно приносил не просто так.

Председатель Совета положил ладонь на обложку, медленно потянул папку со стола. Затем посмотрел на меня. В какой-то момент я подумал — сейчас он что-то скажет.

Секунда.

Две.

Потом Раменский нахмурился. Едва заметно, буквально на миллиметр свёл брови. Так морщатся, когда в последний момент вспомнили что-то важное или резко передумали делать запланированное.

Он поднялся, сунул папку под мышку и пошёл к дверям, ни слова не сказав. Ни мне, ни Апогею, ни кому-либо ещё. Остальные члены Совета потянулись вслед за ним.

Я смотрел им вслед и четко понимал одно — в папке лежит нечто важное. То, что имеет отношение ко мне. Раменский точно хотел показать ее содержимое, но не сделал этого.

Старейшие вышли их зала, в помещении сразу стало громче, будто кто-то прибавил звук. Девятка активно радовалась своей первой победе. Идиоты.

Пульс подошёл ко мне и хлопнул по плечу.

— Поздравляю, — сказал он. — У нас все получилось. Теперь ты с нами.

Я натянуто улыбнулся. Потому что был уверен совершенно в обратном. В этом зале действительно кое-кто одержал победу. Но это точно были не одаренные.

Глава 8

— Так, — Апогей хлопнул в ладоши. — Празднуем!

— Чего? — не понял я.

Причём действительно не понял. Лично мне показалось, что повода для торжества точно нет. А то и наоборот. Впору рыдать тихонько в уголочке. Имею в виду, конечно, не себя. А вот Апогею можно и поплакать. Его гениальный план по захвату власти полностью контролируется Советом. А там, может, и совсем дело хреновое. Может, они готовят улыбчивому блондинчику такую подставу, что он окуклится. Другой вопрос — судя по радостным лицам Девятки, никто из них не догадывается о реальном положении дел.

«Не вздумай открывать придуркам глаза, — вылез Мозгоед. —Пусть искренне верят в свой охренительный ум. В то, какие они молодцы — вот-вот дрюкнут Старейших по полной».

«Считаешь, мне так выгоднее?»

«Считаю, для тебя так сейчас безопаснее. Очевидно — Совет ведёт свою игру. В том числе у них есть сценарий и для тебя. Ляпнешь кому-то из Девятки правду, эти идиоты непременно обосрутся и натворят глупостей. Главное, что мы с тобой понимаем настоящий расклад. Спасать надо свою задницу, Псих, а не всех подряд. Если пытаться вытащить тонущего кретина, который не вкуривает, что тонет, он и тебя утащит на дно».

Пожалуй, доводы телепата были разумными. Стоит придержать мысли насчёт Старейших при себе. По крайней мере пока. А дальше будет видно.

— Эй, ребята, — Апогей подошёл ко мне, положил руку на плечо и обернулся к остальным, — Псих спрашивает, что мы собрались праздновать.

Пульс сорвался с места, в одно мгновение оказался рядом. Я даже слегка прибалдел от того, насколько быстро он перемещается.

— Твоё назначение в Авангард, — радостно сообщил Соломин. — И твоё поступление в Девятку. Первое пополнение за чёрт его знает сколько лет. Такое грех не отметить.

Только Пульс договорил, Горнило взревел так, что у меня зазвенело в правом ухе. Он прямо с пола прыгнул вверх, приземлился на стол и принялся скакать по нему как двинутый орангутанг. Учитывая его внешность, даже, наверное, горилла. Потом соскочил со стола на пол, подбежал и хлопнул меня по спине здоровенной ладонью. Я чуть не улетел в дальний угол зала. Благо Апогей уже убрал руку с плеча, но ещё не отошёл далеко — успел меня поймать.

— Наконец-то! — продолжал бесноваться Горнило. — Двадцать лет вдевятером сидим! После моего прихода состав не менялся. Я на эти рожи уже глядеть не могу без содрогания!

Он снова загоготал во весь голос.

— Дим, ты только пацана не убей в первый же день, — заметил Бастион. — Он какой-то щуплый.

— Да я аккуратно!

— Ты в прошлом году так же аккуратно журналисту ключицу сломал.

— Так он сам полез обниматься! — со смехом начал оправдываться Горнило. — Ненавижу, когда простецы меня лапают. Сразу хочется кому-нибудь свернуть шею.

— Потому что ты слишком грубый, — хмыкнула Штиль. — Мне вот нравится общаться с простецами.

— Ну да, ну да… — тихо прокомментировала Мираж. — Мы все в курсе, как ты с ними «общаешься».

Последнее слово Графиня выделила особенно. Намёк был прямее некуда. Так понимаю, Штиль практикует свои соблазнительные навыки не только на Апогее.

Я с любопытством покосился в сторону Воронцова. Интересно, он как-то отреагирует? Речь идёт о шлюшеской натуре его женщины, между прочим.

Апогей всё так же радовался, и ему, судя по всему, было плевать. Какие высокие, однако, отношения.

«Он не расценивает простецов как конкурентов, Псих, — пояснил Мозгоед. —Для него это домашние зверюшки, с которыми Штиль периодически играется».

— Погодите, — Пульс оживился. — А ведь мы теперь не Девятка.

Все резко замолчали. Это выглядело странновато. Только что гоготали, переговаривались — и вдруг тишина. Биполярочка в чистом виде.

— В смысле? — не понял Горнило.

— В прямом. Нас теперь десять. — Соломин обвёл собравшихся рукой,

— Десятка, — предположил Бастион.

— Что за бред… — поморщилась Штиль. — «Десятка Авангарда». Будто сраная карта из колоды. Не плетите ерунды. Девятка — это бренд. Плакаты, реклама, книжки, всевозможный мерч. Никто ничего менять не будет. Совсем умом тронулись? Десятка… Пипец.

Брюнетка фыркнула и покосилась в мою сторону недовольным взглядом. Будто это я предложил переименоваться.

— Тогда телепат вроде как лишний? — снова загоготал Горнило.

Честно говоря, до близкого знакомства он казался мне вполне адекватным. В том смысле, что бесил меньше, чем тот же Апогей. Всего пару часов в компании татуированного бородача — и я осознал своё заблуждение.

— Телепат вроде как бесплатное приложение к взрослым дядям и тётям. — Штиль улыбнулась мне так, что я на всякий случай отступил на полшага. — Милый бонус.

— Не, ну реально смешно выйдет, — подключился Бастион. — Представь, выходим мы на сцену вдесятером, а ведущий объявляет: «Девятка Авангарда!» И один лишний стоит.

— Мы ему дадим табличку «Я тоже тут».

— Не! Будет ошиваться за кулисами!

— Пусть его Мираж прячет! Под юбку!

Ржали уже все. Даже Панацея. Особенно старался Вектор. При этом его взгляд оставался внимательным, фиксирующим. Наверное, запоминает, что рассказать Совету в очередном доносе.

Я натянуто улыбнулся. Типа оценил шутку. Полчаса назад эти кретины не смели опустить задницы в кресла без разрешения Совета. А сейчас — радуются какой-то фигне. Ведут себя так, будто уже свободны. Старейших нет, значит, и поводка нет. До завтра.

— Слушайте, — сказал я. — А откуда тогда десятое кресло?

Тут же наступила тишина.

— Чего? — переспросил Бастион.

— Кресло. — Я показал в сторону места, на котором провёл последний час. — Если Девятка — это бренд и вас всегда девять, то почему за столом с самого начала стоит десять кресел? Десятое не докупали, оно такое же, как остальные. Значит, был один заказ, одна партия.

Горнило фыркнул и уставился на кресла. Потом на Бастиона, будто молча спрашивал: что ответить? Бастион пожал плечами и посмотрел на Штиль. Та моментально глянула на Апогея.

Красиво пошло. Как костяшки домино.

— А чёрт его знает, — сказал наконец Бастион и почесал затылок. — Слушай, вот реально. Просто стоит и стоит. Может, запасное? Мало ли, вдруг какое из наших сломается.

Теперь чуть не заржал я. Могли бы соврать что-то хотя бы отдалённо похожее на правду.

Воронцов улыбнулся ещё шире прежнего, снова подошёл ко мне и положил руку на плечо.

— Это просто мебель, Псих, — сказал он весело. — Дизайнер посчитал, что круглый стол на девять мест выглядит криво, и добавил десятое для симметрии. Всё, тайна раскрыта.

— Круглый стол на девять мест выглядит нормально, — сказал я.

— А дизайнер был другого мнения, — мягко заявил Воронцов. И тут же, не давая мне открыть рот, добавил: — Так, я не понял. Мы празднуем или потрындим да разойдемся? Горнило, жратву заказал?

— Пять сек, босс. — Горнило радостно хлопнул в ладоши. — Сейчас всё будет.

Тема десятого кресла закрылась так быстро, будто её и не было.

— Погодите, прямо здесь отметим появление нового члена Девятки? — Пульс оглянулся по сторонам, поморщился. — Может, рванём в какой-нибудь бар? Закроем его до утра. От Башни уже тошнит, честное слово.

Однако идею Соломина никто не поддержал. Остальных одарённых всё устраивало. Пульс покривился ещё немного, потом вроде смирился.

Апогей подошёл к дверям, открыл их, куда-то в коридор отдал распоряжение, чтобы принесли еды. Через пять минут в зал Совета потянулись люди в униформе обслуги с тележками. Как в кино. Еда на серебряных подносах, кувшины с соком, лёд в ведёрках, здоровенное блюдо с чем-то морским и розовым. Я эту хрень даже опознать не смог.

Кресла Старейших увезли из комнаты. Все девять. Двое парней справились за полминуты и даже не запыхались.

— Слушайте, — сказал я. — А как же… ну… работа?

Бастион как раз тащил к бару ведёрко со льдом. Обернулся, не выпуская его из рук, посмотрел на меня как на идиота, будто я ляпнул глупость.

— Какая работа? — искренне удивился он.

— Обычная. Вы же спасаете людей. А если сейчас где-нибудь рванёт? Землетрясение, пожар, авария. Кто поможет? Мы все в говно будем.

Тишина продержалась ровно секунду. Потом вся Девятка снова грохнула смехом. Бесит, честное слово. Появилось сильное желание взять ту самую розовую дрянь и засунуть каждому в глотку.

— Вы слышали? — простонал Бастион. — Он думает, мы дежурим, как полицейские. Или как эти… Скорая помощь.

— Пацан. — Горнило вытер глаза тыльной стороной ладони. У него от смеха аж слёзы брызнули. — В Авангарде две сотни одарённых. Всех мастей. Вот они и катаются по вызовам, круглые сутки, посменно. Нас вызывают, когда наступает такой трындец, где нужен мощный Дар. Либо мы сами от нечего делать мотаемся по городу и ищем, чем развлечься. Как, например, было с той ювелиркой, где ты встретился с Апогеем. Мы Девятка, пацан. У нас есть дела поважнее. Съёмки, телевидение, выступления перед публикой. Как ты думаешь, почему за нами везде таскаются операторы? Спасение, о котором никто не узнал, не приносит пользы ни спасённому, ни спасателю.

Он сказал это спокойно. Даже как-то доброжелательно. Потом взял бокал с барной стойки и отвернулся. Разговор для него закончился.

«Ну что,— довольно протянул Мозгоед. —Нравится тебе вся эта изнанка грёбаной супергеройской жизни?»

«Да мне вообще плевать. Я никогда не обольщался на их счёт. Просто думал, хотя бы работу выполняют на совесть. Получается, ни черта подобного».

Через полчаса зал Совета было не узнать.

Свет приглушили, откуда-то заиграла музыка. Горнило устроился прямо на мраморной столешнице, свесив ноги, и бил пяткой в резную тумбу стола. Бастион занял бар. Мешал в шейкере что-то мутное, гремел им над головой, как шаман бубном. Пульс с бокалом в руке листал сториз в телефоне и хихикал, время от времени показывая экран Штиль, а та смеялась в ответ.

Только Апогей и Панацея тактично уединились в углу. Они что-то обсуждали, но очень тихо. За музыкой и шумом невозможно было разобрать, что именно. Рядом кружил Вектор. Он так без палева вытягивал шею и косил в сторону этой парочки глазами, что только идиот не понял бы — чувак пытается

В какой-то момент стукач подошёл слишком близко. Тут же прямо перед ним материализовалась Мираж. Эта Графиня вообще постоянно то пропадала, то появлялась. Её прикалывала реакция остальных, когда она резко возникала прямо из воздуха. Правда, конкретно сейчас дело было не в приколе. Мираж перегородила Вектору дорогу и с милой улыбкой поинтересовалась, не хочет ли он помочь Бастиону с коктейлями.

Мне тоже сунули в руку бокал с шампанским. По-моему, это был Стикс, даже не успел сообразить. Я сделал глоток, поморщился, поставил его на стол.

«Правильно, — одобрил Мозгоед. —Телепату бухать нежелательно. Они об этом знают, так что имей в виду — будут настойчиво предлагать. Обычный человек или одарённый в пьяном угаре просто чудит, а телепаты слетают с катушек, могут много интересного показать и рассказать. Будь настороже, Псих».

Не успел Мозгоед высказаться, как рядом снова нарисовался Стикс, с очередным бокалом, и буквально впихнул его мне. Я не стал спорить, взял шампанское, сделал вид, будто пью. На самом деле тихонько фланировал по залу туда-сюда мимо кадок с цветами и при каждом проходе незаметно выливал туда содержимое бокала порциями. При этом усердно делал вид, будто мне мандец как весело.

На самом деле именно сейчас снова вернулась та ненависть, которую всегда испытывал к Девятке. За последние сутки она вроде притихла, я её практически не чувствовал ни в бассейне, ни во время совета. Но теперь идиотское поведение одарённых вытащило эмоцию обратно.

Я уселся в своё кресло, откатился в сторону и принялся наблюдать за Девяткой. Оказалось, это весьма полезное занятие. Тем более что постепенно они сами прилично налакались и уже не так обращали внимание на меня.

Например, Горнило. Здоровяк слез со стола, отошёл к стене, вытащил из кармана кожаных штанов блистер. Развернулся к остальным спиной, достал три капсулы, похожие на витамины. Потом подумал секунду и выдавил четвёртую.

Вот это «подумал» было особо интересным.

Так добавляют не витаминку и даже не таблетку, а ложку сахара, когда чай кажется несладким. Когда прежней нормы перестало хватать, а на сколько именно её надо поднять, ты ещё не понял и берёшь на глаз.

Горнило закинул в рот все четыре капсулы разом, запил коктейлем. Смял пустой блистер в кулаке, сунул обратно в карман. В урну не бросил, хотя она стояла в двух шагах. Минуты через три он вернулся к столу.

Я вдруг понял, что одарённый изменился. Всё это время от здоровяка шло тепло. Как от нагретой солнцем стены — сидишь рядом и чувствуешь. Сейчас тепло пропало. Полностью. Любопытно…

«Ага, — оживился Мозгоед. —Здоровяк себя тушит. Внутри у него градус такой, что органы варятся всмятку, вот он и глотает химию, чтобы не свариться до конца. Причём глотает регулярно, не разово. это началось лет десять назад. Какой-то побочный эффект Дара. Догадайся с трёх раз, что с ним будет, если однажды не привезут коробочку».

Вторым объектом моего внимания стал Бастион.

Он минут на пять куда-то делся. Я поискал его взглядом, нашёл в самом дальнем углу, с телефоном, прижатым к уху. Одарённый стоял вполоборота и прикрывал микрофон ладонью. Из-за музыки не было слышно ни черта.

Сначала Бастион говорил. Быстро, много, словно оправдывался, и попутно загибал пальцы на свободной руке. Раз, два, три. Дошёл до четырёх, сбился, начал заново с мизинца.

Он перечислял. Сроки или суммы, других вариантов нет.

Потом замолчал и стал слушать. Долго. Секунд сорок, наверное. Только пару раз кивнул.

Знакомая картина, если честно. В Инкубаторе так разговаривали пацаны, которые заняли и не отдали. Тот же наклон башки, та же попытка что-то объяснить и то же понимание, что объяснять бесполезно.

В конце он провёл ладонью по затылку. Раз. Второй. Третий.

«Вот это, Псих, самое любопытное из всего, что ты сегодня видел,— заметил Мозгоед. —Не то, что член Девятки должен. А то, что есть люди, которым плевать, кто он такой. Им известны грешки Бастиона, потому и не боятся выставлять счет».

Бастион сунул телефон в карман. Постоял пару секунд, глядя в пол. Потом развернулся и вернулся обратно уже улыбающийся. Заорал что-то весёлое, хлопнул Горнило по спине, сгрёб со стола первую попавшуюся тарелку, принялся уминать закуски. Только на настоящую весёлость это не тянуло вообще.

Третьей стала Мираж.

Она сидела в кресле, откатив его к стене. Не пила. Не разговаривала. За весь вечер к ней подошли ровно один раз — Стикс, с бокалом. Одарённая качнула головой, и он не стал уговаривать. Хотя мне впихивал шампанское дважды.

Смотрела Мираж в одну точку. Пальцы левой руки шевелились на подлокотнике. Раз, два, три. Пауза. Раз, два, три.

То же самое я видел несколько часов назад и списал на абсольвиум. Подумал, дамочку колбасит от колец Старейших, вот она и отбивает ритм, чтобы отвлечься. Только сейчас колец в комнате больше нет.

Мне стало любопытно, куда она пялится. Я откатился в кресле немного вбок и проследил за направлением её взгляда.

Графиня смотрела в стену. Просто в стену, отвечаю. Пустая стена, на которой нет вообще ни хрена.

Я поднялся, прошёлся мимо, к столу за минералкой. Медленно.

Мираж не моргнула. Не проводила меня взглядом, как делает любой нормальный человек, когда перед его носом кто-то маячит. Она выглядела как форменная сумасшедшая. У неё ещё и губы еле заметно двигались. Беззвучно. В том же ритме, что и пальцы.

«Не лезь к ней», — сказал Мозгоед.

«Почему?»

«Она информационная клептоманка и параноик. Собирает компромат на всех. Вообще на всех. У неё в башке чёрт знает что. Там сведений хватит на сотню государственных архивов. Сейчас сидит и наводит порядок на „полках“. Если полезешь, психанёт всерьёз. Ей кажется, все так и норовят украсть ценные сведения».

Телепат помолчал мгновение, а потом со смешком добавил:

«Зашибись супергерои, да? Один глотает химию, без которой сдохнет. Второй игроман. Третья просто двинутая на всю голову. Вот такая у нас, мать её, Девятка».

Я промолчал, но с выводом телепата был совершенно согласен. Изнанка «белой курточки» оказалась грязной и некрасивой.

Еще одно подтверждение пришло минут через двадцать.

В зале появилась очередная горничная. Прикатила тележку со свежей закуской. На вид девчонке было не больше двадцати. Она подъехала к столу, начала перекладывать тарелки. Быстро, ловко, без заминки.

Стикс сидел ближе всех. Он развернулся к ней, что-то сказал вполголоса — я не расслышал, — потом улыбнулся. Вежливо, доброжелательно, как воспитанный человек.

Девчонка улыбнулась в ответ. Но дымка

Ужас. Животный страх и паника. Причём среагировала девушка конкретно на Стикса, который с ней просто заговорил.

Горничная сделала всё, что должна, развернулась, очень быстро рванула к выходу. Стикс проводил её взглядом до самых дверей, затем медленно поднял бокал к губам, сделал глоток и облизнулся.

Прачки в подвале что-то трепали про его любовь к женскому полу. Так понимаю, не всегда это случается по обоюдному согласию.

Мне стало так мерзко, что захотелось свалить побыстрее. Сначала придушить их тут всех… нет, взорвать им мозги. А потом уйти из зала, с двадцать пятого этажа и вообще из грёбаной башни.

Я глянул на часы, которые висели на стене. Время близилось к восьми вечера. Свалить реально пора. Скоро позвонит Зубов.

Дождался, пока Горнило заорёт очередной тост, и тихо вышел.

Никто не окликнул.

По коридору двигался быстро. Белый ковёр глушил шаги, музыка за спиной становилась тише.

Добрался до своей двери, приложил руку, дождался щелчка и вошёл в апартаменты.

Глава 9

Свет включать не стал. За окном горели огни города, из-за этого по всей гостиной плясали жёлтые полосы — отблески рекламных билбордов и вывесок. Прошёл к тумбе, посмотрел на телефон. Он лежал всё там же, на месте, экраном вверх.

Двадцать минут девятого. Прошли ровно сутки с того момента, как я покинул Дворец Конфедерации. Зубов говорил, что позвонит через двадцать четыре часа. Пора бы уже.

Взял мобильник, сел на диван. Приготовился.

«Волнуешься?»— влез Мозгоед.

«Нет».

«Врёшь. У тебя пульс скачет. Мне-то не заливай, я внутри сижу».

Экран вспыхнул. Вибрация пошла по ладони, короткая и злая. Зубов, ясен хрен, вырубил звук ещё до того, как отдал мне эту штуку.

Я нажал приём и заорал в трубку максимально жизнерадостно:

— Дядюшка! Привет! Ну наконец-то, я весь день жду!

Тишина.

Она длилась пару секунд, не больше. Я ждал — что цербер ответит. Он мог не понять. Мог рявкнуть «Рубин, ты чего несёшь». Мог просто сбросить звонок.

— Здорово, племяш, — прозвучал наконец знакомый баритон.

Голос ровный, чуть усталый. Так разговаривает мужик, который весь день горбатился, вернулся домой и теперь вынужден слушать родню.

Зубов всё понял. Отлично.

— Как дела, племянничек?

— Да вообще супер. Кормят хорошо, спал на кровати размером с твоё жилище. Много новых друзей.

— Ну ясное дело, ты же у нас теперь звезда. Слушай, времени нет совсем, быстро скажу. Тут тётка твоя объявилась. Тётка Алла. Хотела увидеться, но ей завтра в полдень уезжать из города. Передала кое-какие гостинцы. Потом позвоню, договоримся, где встретиться. Наберу через пару дней.

В трубке щёлкнуло, и звонок оборвался.

Я посмотрел на мобильник, усмехнулся.

Зубов красавчик. Он не только дал мне понять, что завтра будет ждать в салоне Аллочки в двенадцать, но и уложился меньше чем в минуту. Чтобы его не успели запеленговать. Если бы мы говорили дольше, те, кто слушает мобильник, успели бы отследить, откуда пришёл звонок.

Они же не дебилы, сто процентов уже изучили моё личное дело. А там даже близко нет никакого дяди, ни родного, ни пятиюродного.

Мать с родственниками не общалась. Насколько мне известно, они не одобрили её выбор. Была только та тётка, с которой у нас не сложились семейные отношения. Вернее, матери она сестра, двоюродная. Про остальных мне ничего не известно.

Отец вообще сирота. Он не любил вспоминать свое детство.

Но теперь инквизиторы, а я уверен, что прослушка в их зоне ответственности, ни черта не могут доказать, что мне звонил левый тип, к тому же Зубов. Исключительно потому, что он не дал им возможности отследить, откуда поступил звонок.

Я положил телефон обратно на тумбу. Не стал его прятать или перекладывать в другое место. Уверен, завтра, как только покину апартаменты, мобильник опять проверят. Чтобы как минимум посмотреть входящий номер. Его, кстати, тоже удалять не стал. Пусть думают, что мне нечего скрывать. Или что я дебил.

Сходил в ванную, умылся, почистил зубы. Стянул чёрную футболку с треугольником и глазом, кинул на кресло. Штаны туда же. Только собрался двинуть в спальню, как в дверь постучали. Тихо, но уверенно.

Горничная с ужином? Очень маловероятно. Весь персонал знает, что Девятка зажигает в зале Совета.

Апогей? Этот бы не стучал, просто открыл бы с пинка, и все.

«Осторожнее»,— коротко сказал Мозгоед.

«Без тебя знаю», — огрызнулся я.

Натянул штаны обратно, дошёл до двери, открыл.

В коридоре стояла Панацея. Босая. Туфли она держала в руке. Так понимаю, от зала до моих апартаментов блондиночка шла на цыпочках, чтобы никто не застукал. Иначе с хрена ли ей разуваться.

Одарённая посмотрела налево, потом направо, и только после этого шагнула вперёд, оттеснив меня плечом.

— Закрой, — коротко приказала на ходу.

— Зашибись поговорили, — буркнул я ей вслед, но створку всё же прикрыл.

Панацея прошла в гостиную. Уселась на диван как ни в чём не бывало. Закинула ногу на ногу, туфли швырнула рядом.

— Привет, — усмехнулся я. — Зайдёшь? А, чёрт. Ты уже зашла. Не спросив моего согласия.

Блондиночка посмотрела на меня недовольным хмурым взглядом, а потом спросила:

— Тебе что было велено? Валить из Башни и не появляться Апогею на глаза. А ты вернулся. Объясни мне, Псих, ты кретин?

«Ах-ха-ха!— заржал Мозгоед. —Гляди-ка, наша красавица мучается тем же вопросом, который не даёт покоя и мне».

— И сядь уже, не маячь, — Панацея махнула рукой в сторону кресла, стоявшего в углу.

Я молча подошёл к нему, уселся. Про себя подумал, как же они меня все задолбали. Даже этот невинный ангелочек в белоснежных одеждах явилась и ведёт себя так, будто я тут полный кусок дерьма. А мы вообще-то совершенно ничем не отличаемся друг от друга. Кое в чём даже превосхожу их всех вместе взятых.

— Было бы неплохо, если бы ты вела себя нормально, а не как конченая сука, — спокойно и доброжелательно произнёс я вслух.

Одна бровь одарённой удивлённо изогнулась.

— Было бы неплохо, — передразнила она меня, — если бы ты слушал умных людей и держался подальше от Девятки. Про Совет вообще молчу. Давай не будем тратить время, изображая из себя добрых приятелей. Не за этим пришла сюда. Слушай внимательно и запоминай всё, что сейчас скажу.

Я небрежно пожал плечами.

— Он утром объяснил. Когда мы были в бассейне. Вы хотите скинуть Совет.

Панацея усмехнулась. Совсем невесело.

— Это ты так решил? Потому что Аркадий сказал нечто подобное в присутствии других членов Девятки? Ну да, официальная версия нашего заговора звучит именно так, но это неправда. Вернее, не совсем точная формулировка задуманного Апогеем. Никто Совет свергать не собирается. Он всего лишь планирует подчинить их себе. Поменять сознание Старейших, чтобы они искренне верили, что должны служить Воронцову. Хочет сделать из них своих слуг. Конечно, он говорит «наших слуг», но я в отличие от остальных членов Девятки не обольщаюсь, потому что слишком хорошо знаю Апогея.

Панацея помолчала пару секунд, затем выдала основную мысль, которая была гораздо интереснее предыдущих:

— Для этого нужен телепат, который залезет им в головы и сделает так, чтобы они сами, добровольно, с большим удовольствием выполняли приказы Воронцова.

Я откинулся на спинку кресла, при этом изучая красивое лицо Панацеи. Нет, не врёт. Не похоже на то. Думаю, Апогей реально именно это и задумал.

— И ты, значит, против? — спросил вслух.

— Против.

— Почему? Тебя эти девять ублюдочных простецов дрюкают точно так же, как остальных. Ты вроде должна быть за.

Панацея склонила голову к плечу, посмотрела на меня из-под полуопущенных ресниц, затем спросила:

— Ты знаешь, что такое Год Ноль? Вернее, не так… Ты знаешь, как случился Год Ноль на самом деле? Это тебе Аркадий успел поведать?

— В общих чертах. Сказал только, что сами Старейшие его и устроили.

— Правильно, — кивнула блондиночка. — А теперь подумай. Девять простецов устроили катастрофу, в которой похоронили половину старого мира. Буквально. Потом вышли из всего этого дерьма чистенькими. Героями, спасителями. Построили на руинах новое государство, посадили себя во главе и полвека держат всё в своих руках. Для этого мало быть просто сволочами. Здесь надо иметь фантастический ум, стратегическое мышление, отсутствие гуманизма и великолепное терпение. Поверь, у Совета всего этого с избытком. Аркадий считает, что способен переиграть Старейших. Я думаю иначе.

— Воронцов знает твоё мнение?

Панацея снова усмехнулась и невесело.

— Я говорю ему об этом последние четыре года каждый день. С того момента, как он загорелся идеей найти подходящего телепата…

— Стоп, — я поднял руку. — Ты сказала «подходящего телепата». А что, есть ещё какие-то? Мне казалось, эта ветвь Дара сдохла очень давно. Разве я не единственный?

Панацея зависла на мгновение. Она поняла, что ляпнула лишнего, но было уже поздно. Потому сейчас лихорадочно соображала, как поступить дальше — соврать или ответить правду.

— А ты быстро соображаешь, — сказала блондиночка наконец.

— Ты не ответила.

— Отвечу. Только сначала уясни одну вещь. Всё, что ты сейчас услышишь, — секретная информация, и за неё можно поплатиться жизнью. Даже такому, как ты. Особенно такому, как ты.

Панацея подалась вперёд.

— Одарённым не обязательно родиться, Псих. Одарённого можно сделать.

Я молчал. Не потому, что охренел, насчёт экспериментов это мы как раз в курсе. Зубов рассказывал про своего пацана что-то такое. Просто ждал продолжения.

— Есть препарат, — пояснила подружка Апогея. — Не таблетка, не укол, а целый курс. Он длится около года, вводится по схеме, и половину этого времени человеку очень плохо. Дальше все просто. Организм либо принимает, либо нет. Работает это только на детях. Верхняя граница — тринадцать лет, дальше шанс обнуляется. То есть, настоящий Дар, полученный от рождения, включается в раннем детстве, а тут есть запасное окно лет в семь. Не буду блистать научными терминами, по-простому говоря, дело в пубертате, в перестройке организма. После тринадцати определённые функции организма блокируются, препарат не подействует. Ну и ещё одно. Нужны определённые показатели по здоровью. Только один из десяти тысяч может оказаться подходящим.

Один из десяти тысяч…

Я сидел в кресле, смотрел на блондиночку и прикидывал в уме. Препарат, которого официально не существует. Врачи, лаборатории, оборудование. И дети, которых надо где-то взять, где-то держать год, а потом куда-то деть тех, кто не потянул. То есть тех, кто умер, если называть вещи своими именами.

Такое можно провернуть, только если у тебя в руках медицина, фармацевтика, транспорт, деньги и вся отчётность в стране. Причём одновременно. То есть Совет.

Подозрения Зубова подтвердились. Они реально пытаются клепать одарённых сами, не дожидаясь милости от природы. Впрочем, думаю, всё гораздо интереснее. Вполне возможно, что одарённых в принципе они сами и создали. Взялся же этот препарат откуда-то.

«Соображай дальше, — тихо подсказал Мозгоед. —Ты ещё одну вещь не додумал».

Я промолчал. Потому что на самом деле как раз очень даже додумал.

Панацея сказала — «подходящего телепата». Значит, были неподходящие. Те, кого пытался слепить Воронцов в тайне от Совета. Вряд ли они дали бы ему добро на такое, тем более если учитывать конечную цель предводителя Девятки.

Вслух, конечно, ничего не сказал. Не идиот. Спросишь такое напрямую — Панацея сразу поймёт, сколько я успел вытащить из одной её оговорки, и чёрт его знает, как тогда блондиночка будет себя вести.

— Ясно, — произнёс вместо этого. — Только не понял, при чём тут я. Телепатов-то среди ваших подопытных, как понимаю, не выросло.

— Не выросло, — согласилась блондиночка. — В том и дело. Оказалось, телепаты — это не то же самое, что остальные. С ними всё сложнее. Кроме того, думаю, искусственно созданный телепат всё равно будет отличаться от рожденного. Разница примерно как между настоящей рукой и протезом. Протез двигается, им можно взять чашку, но играть на пианино он не будет никогда. Сделанный Дар работает ровно на том уровне, на котором его собрали, и выше не поднимется. Он просто есть, и всё. Аркадию нужен не любой телепат. Ему нужен такой, который будет становиться сильнее.

— И тут появляюсь я, — усмехнулся.

— Верно. — Панацея посмотрела на меня. — Семнадцать лет. Простая семья, никаких династий. Дар вылез неделю назад, сам, без инициации, без Центра, вообще без ничего. Чисто теоретически это невозможно. Не в смысле «редко бывает», а «так не бывает никогда».

— Может, меня тоже сделали, — усмехнулся я.

Блондиночка даже не улыбнулась.

— Тогда ты бы давно стоял на учёте в Авангарде.

Она поднялась с дивана. Наклонилась, подобрала свои туфли.

— Всё. Я сказала больше, чем собиралась.

— Погоди-ка…

— Не погожу. — Панацея

Она пошла к двери. Босиком, всё так же беззвучно.

У самого выхода обернулась.

— Да… имей в виду, если надумаешь прислушаться к моему совету, исчезнуть я тебе помогу. Ты реально пропадёшь с радаров, и никто не сможет тебя найти.

Блондиночка переступила порог. Створка закрылась почти без звука.

«Ну что, — жизнерадостно поинтересовался Мозгоед. —Как тебе новости?»

«Это не новости. По сути она сказало то, о чем мы и так догадывались».

Я поднялся из кресла, дошёл до кухонной зоны, налил воды из-под крана. Выпил залпом, налил ещё.

Значит, вот оно как.

Никакого бунта. Никакой революции. Апогей не собирается ломать систему, он собирается забрать её себе целиком, вместе со всеми потрохами. Пусть Старейшие сидят в своих кабинетах, подписывают бумажки, руководят заводами, дают интервью. Пусть страна работает как работала. Только править теперь всем этим будет Воронцов. Руками Совета.

Красиво. Даже слишком красиво. Ни одного трупа, ни одного взрыва, ни одного скандала в новостях. Просто в один прекрасный день девять человек проснутся и искренне решат, что всю жизнь мечтали слушаться мальчика в белой курточке.

Поставил стакан в раковину. Пошёл в спальню, снова стянул штаны. не успел кинуть их в шкаф, как в дверь снова постучали.

Да чтоб тебя… Я сегодня чрезвычайно популярен. Вчера меня в этой башне не знал никто, а теперь очередь как в поликлинику.

Одел штаны обратно. Подошел к двери, открыл.

На пороге стоял Бастион. Довольная физиономия, улыбка до ушей, в руке бутылка чего-то тёмного.

— О, ты тут! — обрадовался он. Будто могло быть иначе, — Слушай, ну ты чего свалил-то? Мы тебя потеряли. Горнило уже орет, что телепата украли. Пошли обратно, там веселье в самом разгаре.

Улыбался Бастион почти даже искренне. Добродушный такой чувак, свой в доску.

Только вот пришёл он один. И бутылку притащил не для компании, а конкретно для меня. И прежде чем шагнуть внутрь, точно так же как Панацея оглянулся по сторонам.

«Этот пришел исключительно ради шкурного интереса,— хмыкнул Мозгоед, —Сидит по уши в долгах, и вдруг в Авангарде появляется одаренный, который умеет залезать в чужие головы. Отличный способ решить проблемы.»

— Слушай, — сказал я Бастиону, настойчиво выпихивая его плечом обратно в коридор. — Сорян. Давай завтра. Устал, сил вообще нет.

Улыбка на роже Бастиона слегка померкла. На долю секунды, не больше.

— Да не вопрос, — он махнул рукой. — Конечно, отдыхай. Первый день, все дела. Завтра поговорим.

— Ага.

Я захлопнул дверь, вернулся в гостиную, потянулся к штанам, чтобы снять их, но в проследний момент передумал. Постоял немного, потупил, затем сел на диван, приготовился ждать.

«Ты чего?— оживился Мозгоед. —Решил спать сидя?»

«Погоди. Есть ощущение, что придётся ещё раз одеваться. Надоело скакать с этими дебильными штанами».

Я не ошибся.

За следующий час ко мне постучали трижды.

Первым явился Пульс. Заявил, что просто мимо шёл. Спросил, всё ли нормально, и минуты две рассказывал, какая у него аудитория на стримах и как круто будет, если мы что-нибудь замутим вместе.

Вторым пришёл Горнило. Этот вообще не стал придумывать поводов, спросил сразу в лоб, могу ли я что-нибудь сделать с человеком, если он, допустим, очень сильно мешает. Я сказал, что не могу. Здоровяк покивал и ушёл разочарованный.

Третьим в апартаменты постучал Вектор. Стоял в дверях, мялся, говорил тихо, пытался заглянуть через мое плечо. Спросил, как мне тут. Потом поинтересовался, что думаю про Совет. Дальше я не стал слушать. В наглую закрыл дверь перед его рожей, даже внутрь не пустил.

И все они являлись ко мне в тайне друг от друга. Это было самое забавное..

После Вектора я подождал ещё минут двадцать. Убедился, что гостей больше не предвидится, только после этого наконец разделся, дошёл до кровати и рухнул в дурацкое одеяло, похожее на приплюснутое облако.

Необходимо выспаться. Завтра в полдень меня ждёт Зубов, а я еще не придумал, как соскочить из башни и не спалиться перед Апогеем.

Глава 10

Утро началось с повторного изучения чёрной формы в гардеробной. Надевать похоронную робу с геометрическим глазом на груди желания не прибавилось, но выбора пока не предвиделось. Рабочий костюм, в котором я блистал на мероприятии Авангарда, так и не вернули. Наверное, обслуга решила — негоже телепату таскать простецкое тряпьё. Мои вещи остались у Зубова в гараже. Махровый халат для вылазки в город совершенно не годился. В итоге всё-таки пришлось натягивать выданную экипировку.

План побега из Башни сформировался ещё ночью. В качестве инструмента я решил использовать Пульса. Он поможет мне свалить отсюда. Время было как раз около половины одиннадцатого, можно приступать к реализации задуманного.

Соломин обнаружился на двадцать пятом этаже, в зале Совета возле бара. Стример хлестал апельсиновый фреш и листал ленту в телефоне.

— Здаров, телепат! — Пульс вскинул руку, заметив моё появление. — Выспался?

— Вполне. Только вот проблема нарисовалась. — Одёрнул чёрную куртку и презрительно скривился. — Выгляжу как могильщик. В таком дерьме перед камерами светиться не собираюсь. Нужен нормальный прикид.

Одарённый оценивающе оглядел мою фигуру.

— Согласен, мрачновато. Дизайнеры Авангарда иногда перегибают с пафосом.

— Покажешь, где одеваются настоящие звёзды? — Закинув удочку, выдержал паузу и только потом продолжил: — Заодно подписчиков порадуешь. Эксклюзив: первый выход нового члена Девятки в народ. Можно запустить стрим. Подписота взвоет от восторга.

В глазах повелителя электричества защёлкали цифры невидимого калькулятора. Соломин мгновенно просчитал охваты, лайки и количество будущих репостов. Тщеславие сработало безотказно.

— А ты шаришь в контенте, Псих! — Никита хлопнул ладонью по стойке. — Идём.

— Отлично. — Я изобразил радость, но тут же задумчиво уточнил: — Апогей нормально отреагирует? Он вроде как мой наставник. Отпрашиваться не надо?

Пульс замер. Едва заметно, буквально на долю секунды. Его челюсть слегка напряглась.

Хм… Какой неожиданный поворот. Мне даже не надо видеть ауру Соломина, чтобы понять, что он сейчас чувствует.

Раздражение, густо замешанное на зависти. Соломин ненавидит сам факт того, что Воронцов стоит на ступень выше. На публике они — одна команда, верные соратники, а на самом деле золотой мальчик с миллионной аудиторией откровенно бесится от превосходства

«Да потому что каждый из этих кретинов мнит себя круче остальных», — ехидно констатировал Мозгоед.

«Плевать. Главное, что раздутое эго стримера работает нам на руку».

— Нормально отреагирует, — отмахнулся Соломин, моментально пряча гнев. — Ты не в самоволку сваливаешь, а со мной едешь закупаться приличными шмотками. Погнали. Я знаю отличный бутик.

Пульс спрыгнул с барного стула и рванул к выходу. Мне не оставалось ничего другого, как проследовать за ним.

Дорогу до элитного торгового центра проделали на крутом спортивном электрокаре Соломина. Всю дорогу он одной рукой крутил руль, а другой пытался настроить летающую камеру-дрон размером с теннисный мяч. В какой-то момент мне захотелось долбануть его мордой о приборную панель. Идиот так увлёкся, что мы дважды чуть не вхреначились в ограждение.

К счастью, на место прибыли в целости и сохранности. Я, конечно, не знаю, может, одарённым ни черта не будет, если на скорости впечататься в бетон, но когда тачка затормозила, стало даже как-то спокойнее.

Как только миновали раздвижные двери на первом этаже, Никита запустил эфир.

— Салют, Конфедерация! С вами Пульс, и сегодня у нас особенный гость! Вы просили, вы умоляли, и я привёл его! Псих, скажи всем привет!

Камера зависла на уровне моего лица. Пришлось выдавить дружелюбную ухмылку.

Пульс тут же толкнул меня в плечо и загыгыкал, как дурачок.

— Смотри, смотри! Понеслась!

Я посмотрел в угол экрана, где мигали сердечки и цифры подключившихся к стриму. Счётчик буквально взбесился. Десять тысяч. Пятьдесят. Двести.

Лента комментариев превратилась в сплошной смазанный поток. Текст летел снизу вверх, перекрываясь яркими вспышками платных стикеров и уведомлениями о переводах.

«Охренеть, это реально он!»

«Телепат в эфире!»

«Псих, прочти мои мысли!»

«Что за похоронный прикид? Дайте парню нормальные шмотки!»

«Пульс красава, первый выцепил новичка!»

Виртуальная толпа бесновалась. Пользователи жаждали зрелищ, требовали немедленно продемонстрировать Дар, закидывали трансляцию деньгами. Десятки сообщений сливались в единую истерику сетевого обожания. Но больше всего меня поразило то, что все эти люди называли меня именно Психом. Не Витей.

Я спросил Соломина, почему.

— Твоя физиономия уже появилась на сайте Девятки, — ответил он невозмутимо. — Апогей велел оставить тебе интернатовское погоняло. Сказал, для телепата самое то. Ты же не против?

Я хотел ответить, что вообще-то о таких вещах спрашивают до публикации, а не после, но не стал. Чёрт с ним, сейчас это всё не имеет значения.

Хотя, думаю, даже если бы высказал недовольство, Пульс не обратил бы на это внимания. Он откровенно кайфовал от успешного стрима. Его раздутое эго жрало этот хайп огромными порциями. Соломин умело подогревал интерес: картинно благодарил за крупные донаты, зачитывал самые провокационные вопросы, без остановки заигрывал с аудиторией.

«Посмотри на этих идиотов,— презрительно фыркнул Мозгоед. —Знаешь, иногда я понимаю, почему одарённые не любят простецов. Бестолковое стадо, которое ведётся на красивую обёртку».

«По хрену,— отозвался я. —Чем сильнее сетевой шум, тем быстрее сбегутся зеваки в реале. Нам нужна давка».

Ради запланированного мною побега пришлось немного подыграть Пульсу. Пару раз кивнул в объектив дрона, бросил несколько нейтральных фраз о том, как счастлив вступить в Авангард. Чат немедленно ответил новой волной восторженного воя.

Сетевой ажиотаж достаточно быстро перекинулся в реальность. Это было именно то, что я и хотел. Фанаты быстро вычислили локацию по дорогому интерьеру на заднем фоне трансляции и дружно рванули на поиски Соломина. Не прошло и пяти минут, как вокруг нас начали собираться обожатели Девятки. Ещё через десять проходы заблокировала плотная людская стена.

Секьюрити магазина спешно выставляли хромированные ограждения, чтобы сдержать напор и создать для нас коридор, по которому можно пройти хоть куда-то, но было уже поздно.

«Пора, Псих, — деловито высказался Мозгоед. —Самое время подкинуть дров в костёр».

Естественно, план в ночи я сочинял не один, пиявка принимала участие. Телепат не только был в курсе задуманного, но и являлся идейным вдохновителем некоторых деталей побега. Потому что мне надо не просто свалить, а сделать это максимально без последствий. Мол, оно само так вышло, набежали люди, устроили сумасшедший дом, оттеснили меня от Соломина. Ну а дальше… не ожидал я такого ажиотажа. Пришлось прятаться и выбираться из торгового центра самому.

По сути, мне нужно всего лишь час времени. Максимум — два с дорогой. Пока доберусь до салона Аллочки, пока поговорю с Зубовым и быстро вернусь обратно. Нормально, уложусь.

Но прежде всего необходимо создать то самое сумасшествие фанатов, на которое можно будет списать случившееся. Они, конечно, и без моей помощи пёрли дуром, однако их сдерживали уважение и любовь к Девятке, поэтому границу никто не переступал. А надо, чтобы совсем сорвало крышу.

Пока Пульс подписывал открытки со своим изображением, я потянулся к аурам тех, кто стоял чуть дальше. Их дымки полыхали оранжевым любопытством и жёлтым нетерпением. Поймал общий ритм толпы — тяжёлый, ожидающий чуда. Вклинился сразу в несколько десятков сознаний. Чуть сдвинул ползунок восприятия, превратив фанатский восторг в одержимость. Добавил каплю первобытной агрессии.

Сработало моментально. И самое главное — всё получилось почти легко, даже не было отката.

Людская масса глухо выдохнула и подалась вперёд. Простецы отбросили всякую осторожность. Фанаты попёрли напролом, отпихивая друг друга локтями, сминая соседей. Задние ряды жёстко надавили на передние. Металлические стойки с оглушительным звоном рухнули на блестящий пол. Толпа прорвала кордон и хлынула прямо на нас. Те, кто стоял впереди, буквально оказались смяты напирающими сзади людьми.

— Эй, народ, полегче! Вы так покалечитесь! — заорал Пульс.

Не думаю, что его на самом деле волновало благополучие обезумевших фанатов. Тут дело в другом. Если кто-то пострадает, Соломину прилетит за это от Совета. Уже дураку понятно, что за каждый косяк одарённые получают звездюлей от своих хозяев.

Ладони стримера засветились синеватым электрическим контуром. Соломин бросился наперерез самым ретивым фанатам, пытаясь остановить прорыв. Его внимание, объектив дрона и усилия охраны полностью переключились на обезумевших людей.

«Идеально,— хмыкнул Мозгоед. —Готов к новому фокусу? Назовём это „отвод глаз“».

«Валяй. Только быстро».

«Ты не можешь исчезнуть, как Мираж, мы сработаем тоньше. Заставь этих кретинов поверить, что стоишь на пару метров правее. Создай свой ментальный слепок и вбей в их восприятие».

Я закрыл глаза на долю секунды. Сформировал в сознании собственный образ — неподвижный, с фальшивой ухмылкой, смотрящий в объектив дрона. Скомкал эту картинку вместе со своей волей и перенёс

Вот тут всё вышло не так легко, как с эмоциями. Резкая боль прострелила правый висок, перед глазами поплыли тёмные круги, но фокус удался. Ровно в том месте, куда послал энергию Дара, появился… я сам. Реально. Очень настоящий, между прочим.

«Какого хрена сам вижу свою иллюзию? Она ведь должна работать только на толпу»

«Так ты же её создал,— хмыкнул телепат. —Она в твоей башке висит как якорь. Давай, пора валить».

Толпа разделилась. Часть всё ещё атаковала Пульса, который пытался одновременно и успокоить особо ретивых, и вытащить из-под их ног пострадавших, вторая половина кинулась к несуществующему мне.

Я сделал шаг в сторону. Потом ещё один. Затем сорвался с места и рванул к служебному выходу. Плечом задел какого-то здоровяка. Тот мазнул по мне ошалелым взглядом и тут же отвернулся, не зафиксировав присутствия. Его мозг стёр лишний объект из зрительного канала, списав столкновение на давку.

Обогнув сцепившихся с подростками охранников, добрался до железной двери с надписью «Только для персонала». Нажал на ручку. Щелчок замка утонул в воплях толпы.

Оказавшись в узком бетонном коридоре, ускорил шаг. Гул торгового зала остался позади, отсечённый тяжёлой створкой.

«Сработало»,— выдохнул про себя.

«Ещё бы, — самодовольно отозвалась телепатическая пиявка. —Учись, пока даю такую возможность».

«Вот это и настораживает. С хрена ли ты такой покладистый? Помогаешь, учишь. В чём подвох?»

«Псих, фу быть таким!— обиделся Мозгоед. —Мы с тобой в одной лодке. Ты забыл? Нам нужно завершить синхронизацию».

«А дальше?»

Я нёсся по ступеням вниз, чтобы попасть на внутреннюю парковку, поэтому у меня даже мысли получались обрывочными.

«В смысле дальше?»— натурально удивился телепат.

«Что будет дальше? После синхронизации?»

Мозгоед завис. Я прежде не мыслил так глобально, хотя вопрос был очень даже уместным. Вот я попал в Авангард. Ок. Допустим, реально выясню всё, что касается синхронизации, и допустим, её итог меня даже устроит. Но что после этого? Остаётся Апогей с его планами, Совет, который ведёт двойную игру, Зубов, ищущий следы сына. Или подразумевается, что мы синхронизируемся, а потом просто исчезнем?

В принципе вариант неплох. Будучи полноценным телепатом, я скорее всего смогу забить большой и толстый хрен вообще на всех. Однако что-то мне подсказывает, не о таком будущем мечтал телепат, просидевший уйму времени в стеклянной коробке. Вряд ли ему захочется тихой спокойной жизни в уединении.

Вот эти мысли я и высказал Мозгоеду, пока спускался на парковку.

«Ну… в принципе, почему нет? Деньги мы всегда сможем добыть, где спрятаться тоже найдём…»— слишком покладисто ответил он.

Брешет. Сто пудов брешет. Как же заставить эту дрянь говорить правду…

Служебный выход привёл меня в нужное место, как я и рассчитывал. Парковка была забита машинами и служебными фургонами. Народу особо не наблюдалось. Ясен хрен. Они сейчас все возле Пульса.

Я замер у двери, принялся взглядом сканировать потолок и углы. Здесь по-любому есть камеры слежения. Не смертельно, но хотелось бы уйти совсем чисто.

«Смотри, вон, у мотоцикла трётся тип в кожанке, — подсказал Мозгоед. —Справа, за белым грузовиком».

Я обернулся. За одним из фургонов действительно стоял мотоцикл и байкер. Высокий, плечистый, крепкий как бык. У парня явно что-то не заладилось. Он хлебал из банки пиво и матерился вслух, вспоминая какого-то Кузьму. Обещал пробить ему голову, а потом переломать руки и ноги. Странная последовательность, но кто я такой, чтобы судить чужие заскоки.

«Он агрессивен,— продолжал поучать меня телепат. —Если такой тип вдруг начнёт сбивать камеры, никто не удивится. Мужик уже на взводе».

В общем-то идея была не сказать чтобы крутая, но конкретно в той ситуации единственная.

Увеличить уровень злости и ярости байкера не составило труда. Он и правда был уже готов устроить погром, тем более неведомый Кузьма далеко, до него ещё надо добраться. А тут имеется прекрасная возможность выплеснуть гнев.

Минуты через две парень в кожаной куртке схватил стоящую неподалёку урну и швырнул её в камеру, которая смотрела как раз на пятачок возле служебного выхода. Если бы я сделал шагов пять, сразу попал бы в зону её видимости.

Дури у байкера оказалось с избытком, как и злости. Тяжёлая металлическая урна прилетела ровно в «глазок». Следом были расхреначены ещё пять камер, и все по пути следования к выезду со стоянки.

Я ждал, пока этот придурок переместится в другой угол, и побежал к автоматическому шлагбауму. Будки и охранника тут не было. Уровень не тот.

Выскочил на улицу, к дороге, и чуть не оказался под колёсами жёлтого седана со знаком такси.

Я распахнул заднюю дверь, плюхнулся на потёртое сиденье.

— Эй, ты чего, больной⁈ — взвился водитель, тучный мужик с блестящей лысиной. — Чуть не сбил тебя к чертям собачьим!

Он не узнал меня. Либо стрессанул из-за моего внезапного появления, либо оказался редким исключением, которое не фанатеет по Девятке.

— Давай, поехали, — коротко велел я.

— Куда поехали, ты чё, пацан, очнись. Во-первых, у меня обед, я уже и навигатор выключил, и рабочую программу на стоп поставил. Во-вторых, у тебя бабки-то есть? Ездок.

Спорить или уговаривать не было ни времени, ни желания. Я сконцентрировался на ауре таксиста. Грязно-зелёная усталость и глухое раздражение пульсировали прямо над его макушкой. Сформировал мысль в плотный ментальный сгусток и аккуратно вогнал в центр этой зелени. Чуть придавил чужую волю, заменяя упрямый отказ везти левого пацана на категоричное желание выполнить заказ.

Таксист часто заморгал. Лицо моментально разгладилось, раздражение в дымке погасло.

— Понял. Куда едем? — спросил он абсолютно ровным голосом.

Я назвал адрес — тот сквер, в котором Панацея спасала инфарктника. Водила, конечно, на перерыве, маршрут не отслеживается, но лучше перестраховаться.

«Схватываешь на лету,— хмыкнул Мозгоед с явным удовлетворением. — Кстати… Заметил? С каждым днём ты используешь Дар всё лучше и лучше. Сначала была толпа простецов, потом байкер, теперь таксист. Пару суток назад от такого напряга ты бы уже загнулся, умывшись кровью. А тут — только немного в виске постучало. Дар разгоняется и крепчает».

«Я безумно счастлив», — мысленно отозвался в ответ.

«Брешешь, — констатировал телепат. —Ну да ладно. Ты сегодня молодец, сделаю вид, что поверил».

Минут через тридцать такси свернуло в нужный квартал. Одинаковые панельные многоэтажки, узкие дворы, обшарпанные фасады. Контраст с вылизанной до блеска Башней Авангарда казался разительным. Седан остановился у тротуара, напротив

Я выскочил из тачки, предварительно велев водиле забыть последние полчаса своей жизни и отправляться домой. Дождался, пока тачка уедет, и только после этого двинул к крыльцу «Афродиты».

До нужных ступеней мне оставалось не больше пары метров, когда сбоку, из глубокой тёмной арки, раздался короткий тихий свист.

Я резко остановился. Повернул голову.

Зубов стоял в тени грязной кирпичной стены. Он махнул рукой и тут же скрылся за мусорными баками. За теми самыми, которые я использовал как укрытие во время первой встречи с Панацеей.

Глава 11

Я нырнул в тёмную арку. Не успел сделать и пары шагов, как из-за баков ко мне метнулась тень. Чья-то тяжёлая рука вцепилась в куртку, рванула на себя и тут же со всей дури долбанула меня о грязную кирпичную стену. Раньше от такого удара у меня бы точно что-нибудь сломалось. Например, пара рёбер. Но сейчас я даже боли не почувствовал. Такое чувство, что стена пострадала гораздо больше от нашего столкновения.

Переварить данный факт не успел. Голова работала медленнее, чем рефлексы тела. Новые рефлексы, имею в виду. Внутри моментально свернулась ртутная пружина. Без какого-либо напряга с моей стороны. Ещё несколько дней назад мне пришлось бы сосредоточиться и сделать усилие, а тут — всё произошло само собой. Буквально секунда, и я был готов ударить ментально того, кто вытирает мной стены.

Честно говоря, сам не понял, как вообще успел остановиться. Хотя… Мне кажется, я и не успел. Просто в моей башке истошно завопил Мозгоед.

«Стой, придурок! Это свои! Зубов!»

Именно этот крик в последнее мгновение сработал как стоп-кран. Причём реально в последнее. Энергия удара уже готова была вырваться наружу. Моя левая рука взметнулась вверх и сжала конечность цербера. Ту самую, которой он держал меня за шиворот. Пальцы правой сжались в кулак, будто собираюсь выписать бывшему воспитателю хороший хук.

На самом деле физического удара не было бы. Но сейчас я впервые ощутил, как ртуть пронеслась от солнечного сплетения к кулаку. То есть она реально бьёт. Не просто вырывается на свободу, а летит целенаправленно в башку противника.

«Угомонись, кретин!»— снова рявкнул телепат.

Я моргнул. Раз, другой. Самое интересное, лицо Зубова увидел не сразу. Вместо его физиономии передо мной почти минуту клубилась чёрная, глухая аура.

«Твою мать… я что, буду теперь вот так видеть людей?»

Наверное, мой мысленный вопрос прозвучал слегка нервно.

«Ты их так будешь чувствовать,— раздражённо ответил Мозгоед. —Радуйся, Псих. При таком раскладе глаза на хрен не нужны. Даже в кромешной темноте сможешь определить по ауре, кто перед тобой. Сказал же, твой Дар растёт и крепчает. Только… слишком быстро».

Я снова моргнул и только после этого картинка прояснилась. Дымка расползлась в стороны, вместо неё появилась злая рожа цербера. Зубов всё ещё сжимал в кулаке ткань моей куртки и прижимал меня предплечьем к стене.

Во второй руке он сжимал небольшую коробочку, размером не больше пачки сигарет. Молча, не говоря ни слова, бывший воспитатель прошёлся этой хреновиной вдоль моего тела.

«Хрена се…. — восхитился телепат. —Армейский сканер изотопных меток и жучков. Неплохо экипирован наш вояка. Хотя… учитывая его прошлое, думаю, он способен раздобыть подобную игрушку парой звонков».

Коробочка тихонько трещала и попискивала, но пока Зубов проверял меня на предмет прослушки, ни разу не пискнула. Уже радует.

Убедившись в отсутствии лишних «ушей», цербер разжал пальцы, выпустил наконец мою крутецкую похоронную куртку и отступил на шаг.

«Какая трогательная встреча, — ехидно протянул Мозгоед. —Родственнички воссоединились. Дядюшка и племянничек. А тут рядышком, за углом, ещё и тётушка Алла. Сейчас расплачусь».

«Если ты не заткнёшься, я решу, что встреча с Зубовым радует тебя слишком сильно. Гляди, как растрынделся».

Телепат громко фыркнул и затих.

Я одёрнул куртку, исподлобья глянул на бывшего воспитателя. Думаю, он теперь реально бывший. Обратная дорога в интернат ему заказана. Смешно, если честно. Бывший военный, бывший воспитатель. Не задалась у Зубова карьерная лестница.

— Какого хрена ты устроил в торговом центре? — рявкнул вдруг цербер. — Трансляция на миллионную аудиторию. Я ехал на встречу на автобусе. И там почти каждый пялился в телефон. Половина города, если не весь город, смотрели этот грёбаный цирк Пульса. Ты на хрена отправился в Девятку? Рожей светить? Автографы раздавать? Ты инструмент, Рубин. Инструмент молча и тихо выполняет порученную ему работу.

— А не пошёл бы ты на хрен, дядюшка, — жёстко огрызнулся я в ответ. Оправдываться точно не собирался. — Как, по-твоему, мне удалось бы свалить из Башни? Чтоб ты понимал, вчера собрался Совет Старейших на предмет изучения моей личности. Они решили оставить новоиспечённого телепата в Девятке под контролем Апогея. Этот белобрысый придурок теперь мой грёбаный куратор и наставник. Чисто теоретически без его разрешения я вообще не должен никуда уходить. Пришлось импровизировать.

Цербер ещё несколько секунд сверлил меня взглядом. Аура бывшего воспитателя застыла неподвижно, но по её краю скользнула еле заметная нить расчёта. Он понимал логику.

— Допустим, — сухо процедил Зубов. — Думаешь, ты сможешь объяснить своё исчезновение во время стрима Пульса?

— Думаю, что тебя это не должно колыхать. Главное — мы встретились, и нам надо до хрена обсудить, а не тратить время на дебильные разборки.

Цербер хмыкнул, но спорить больше не стал. Он сунул руку в карман куртки, вытащил крошечную телесного цвета нашлёпку, похожую на пластырь. Протянул эту хреновину мне.

— Держи.

— Что это? — я осторожно принял непонятную штучку.

— Военный крипто-передатчик, — с невозмутимым видом ответил Зубов, будто речь идёт о… не знаю… о целлофановом пакете для мусора. — Парни знакомые подогнали. Клеится за ухо, прямо на кожу. Очень чувствительный, говорить можно даже самым тихим шёпотом. Это не открытая линия, не ссы. Я не буду слушать тебя круглосуточно. Будем использовать исключительно для связи. Работает по принципу рации или телефона. Надавил пальцем — сказал, отпустил — приём отключился. Если мне потребуется тебе что-то сказать, почувствуешь лёгкую вибрацию. Значит, надо отойти в сторону или остаться одному и связаться со мной. Прослушать или запеленговать невозможно. Когда работает, даёт фоновый шум, который перекроет любую прослушку.

Я покрутил нашлёпку в пальцах. Она казалась невесомой. Не будет слушать меня круглосуточно? Ага. Щас. Так и поверил.

Глянул Зубову в глаза, усмехнулся и спрятал чип в карман куртки.

— Когда понадобится, тогда поставлю.

— Не доверяешь? — спокойно поинтересовался цербер.

Даже не стал строить из себя святую невинность. Ясен хрен, не доверяю.

— Ну хорошо, — пожал Зубов плечами. — Воспользуешься при необходимости. Только учти, если тебе вдруг понадобится срочная помощь, придётся выкручиваться самому. А мог бы сразу связаться со мной. — Он указательным пальцем постучал по своему уху. — У меня вообще-то стоит такая же.

— Вот и пусть стоит, — хмыкнул я. — Значит, быстро отреагируешь, когда потребуешься. Теперь по делу. Что там с картриджами?

Зубов ответил не сразу. Вытряхнул сигарету, щёлкнул зажигалкой.

— Глухо, — выдохнул он дым в проём арки. — В музей ходу нет. Там уже второй день отираются мутные граждане. Думаю, ждут, когда кто-то явится за проектором. Они знают, что из бункера пропали записи, терпения им хватит. По ночам тоже дежурят. Неприметный фургон на стоянке стоит до самого утра. У одного коллекционера нашёл действующую модель, но его тоже пасут.

Я завис на несколько секунд, соображая над сказанным цербером. А потом в башке что-то щёлкнуло.

— Стоп. Не с той стороны заходим, Иван Сергеевич. Мы пытаемся добраться до аппарата. А надо, чтобы он приехал к нам. Например, в Башню Авангарда.

Правая бровь Зубова дёрнулась. Видимо, это был знак вопроса.

— Пульс, — пояснил я. — Он же стримит на миллионную аудиторию и удавится за охваты. Если Соломин попросит проектор для эфира — привезут с курьером под расписку. Нужно просто подать ему идею замутить стрим на тему раритетных вещичек, которые существовали до Года Ноль.

Цербер подумал немного, потом кивнул:

— Ок. Схема рабочая, можно попробовать. Но когда проектор окажется в Башне, тебе надо будет провести туда и меня. Как понимаешь, картриджи мы будем изучать вместе. Просто так я их не отдам. — Зубов усмехнулся, посмотрел на мой карман, куда ушёл его чип. — У нас такой уровень доверия, что обзавидуешься.

— Договорились.

Я сделал вид, будто мне по фигу на условие старшего воспитателя. На самом деле соврал, конечно. Картриджи буду смотреть один. Особенно те четыре, которые остались спрятаны в гараже. Просто Зубову пока не надо об этом знать.

— Есть новости, которые будут тебе интересны, — я сразу перескочил на другую тему. — Ты был прав. Не все одарённые рождаются сами. Некоторых создают искусственно. Работает только на детях до тринадцати лет. Дальше шанс нулевой. Плюс нужны идеальные показатели. Подходит один из десяти тысяч.

— Так и думал. — Зубов не выглядел взволнованным. — Надо найти место. Где они всё это мутят. Бункер законсервирован давно. Думаю, остальные тоже. Чисто теоретически самое подходящее место — грёбаный Центр Реабилитации. Вряд ли этих детей держат с одарёнными вместе. Скорее всего, есть какое-то закрытое отделение, может, отдельный корпус. Не знаю. Нам нужно выяснить место. Тебе надо этим заняться.

Я посмотрел на цербера, потом не выдержал и засмеялся.

— Иван Сергеевич, ты меня за идиота держишь? Каким хреном я окажусь в Центре Реабилитации, если вчера сделал всё возможное, чтобы туда не попасть?

— Не как объект, Рубин. Не тупи. Как посетитель. Используй Панацею, как использовал Пульса. Она там бывает часто. Типа официальное лицо медицинской корпорации. Трётся в больничках и санаториях Раменского постоянно. В Центре тоже бывает.

— Легко сказать. Панацея далеко не дура. Всяко поумнее Соломина.

— Ну ты у нас тоже чёртов гений, — хмыкнул Зубов. — Придумай, как провернуть это дельце. Главное — попасть в сам Центр, найти следы или направление.

Он поднял руку, посмотрел на часы.

— Всё. Тебе пора «найтись». Иначе будет выглядеть подозрительно. Связь завтра так же, в двадцать минут девятого вечера.

— Да, — я поморщился, мысль о возвращении в Башню раздражала. — Расходимся. До завтра что-то решу.

Почти уже вышел из арки, когда Зубов меня окликнул.

— Эй, Рубин.

Я обернулся.

— А того парня ты убил зря. Меня сложно назвать поборником чистоты и справедливости, но он точно не должен был умереть.

Наверное, в этот момент моя рожа выглядела максимально удивлённой. Да что там удивлённой, я просто охренел. Выходит, это Зубов утащил труп администратора и убрал следы крови?

— Да, — ответил цербер, хотя вслух никто ничего не спрашивал. Думаю, он всё понял по моей ошалевшей физиономии. — Я пошёл за тобой сразу же. Инструмент оставил возле распределительного ящика. Хотел убедиться, что ты не передумаешь. Потом пришлось срочно хватать бедолагу и тащить в кладовку. Фантастически повезло, что она там вообще была, прямо перед коридорчиком, который ведёт на сцену. Запихнул покойника, схватил тряпки и средства для мытья полов. В кладовке лежал инструмент уборщиков. Еле уложился до твоего возвращения в компании Апогея.

Так вот почему Зубов смотрел на меня с таким видом, будто я задушил котёнка, когда мы с инквизиторами проходили мимо. Он буквально за пять минут до этого работал чистильщиком.

— Спасибо, — я небрежно повёл плечом. — Ты же его не оставил в той кладовке? Не то чтобы меня тоже можно было назвать поборником чистоты и справедливости, но… что дальше было с трупом?

— Думаю, тебе этого лучше не знать, — с абсолютно серьёзным лицом ответил цербер. — Не потому что правда ранит твою нежную душу, я в последнее время сомневаюсь, что у тебя она вообще есть. Просто для меня так безопаснее. Скажу одно. В кладовке по-прежнему стоят вёдра с тряпками и моющие средства. Всё ровно, не ссы.

Я молча развернулся, вышел из арки.

Топал в сторону остановки и отчего-то злился. Слова Зубова про отсутствие души слегка меня задели. Ну как слегка… Охренеть как задели.

«Да хорош тебе, Псих, какая разница, что там думает сраный цербер. Он обычный простец, ему не понять, каково это — быть одарённым. Да ещё таким».

«Иди в жопу. И прекрати ковыряться в моих мыслях. Это бесит ещё сильнее, чем отповедь бывшего вояки, который так-то на войне мочил людей».

«Я не ковыряюсь. Просто, когда ты нервничаешь, то сильно открываешься. Меня долбит твоё настроение прямо в темечко».

«У тебя нет темечка».

«А вот это было жестоко,— фыркнул телепат. —У меня нет темечка, ручек и ножек. Бьёшь прямо по больному».

Пришлось оборвать наш диалог на столь эмоциональном месте, потому что впереди замаячила остановка с людьми. Собственно говоря, она и была моей целью. Решил проехать несколько кварталов на автобусе, чтобы оказаться поближе к торговому центру, где остался Пульс.

Автобус пришёл

К счастью, на меня никто не обращал внимания. Я сложил руки на груди, чтобы прикрыть чёртов треугольник с глазом, капюшон натянул на голову поглубже. Проехал шесть остановок, вышел и ещё минут десять топал пешком.

«План есть?— поинтересовался Мозгоед. —Как поведёшь себя в Башне? Что скажешь?»

«Буду полагаться на наглость. У неё, знаешь, охренительный процент попадания».

На четвёртом перекрёстке поймал такси. Остановилась серая машина с шашечками на крыше, за рулём сидел молодой парень лет двадцати пяти.

Я плюхнулся на переднее сиденье, скинул капюшон и повернулся к нему так, чтобы он сто процентов рассмотрел мою физиономию.

— Привет. Мне в Башню Авангарда.

Водила открыл рот, чтобы ответить. А потом просто завис.

Это надо было видеть. Он смотрел на меня секунды три, не мигая, потом медленно перевёл взгляд на свой телефон, закреплённый на панели, потом снова на меня. У него аж кадык дёрнулся.

Дымка полыхнула так ярко, что я невольно зажмурился. Оранжевый, белый, снова оранжевый. И запах — сладкий, как переваренное варенье. Восторг чистой воды, без примесей.

— Ты… — казалось, он не верит своим глазам. — Это ты… Псих?

— Ага.

— Твою… ой, извините. Твою… — водила таращился на меня так, что стало тревожно, не вывалятся ли его глазные яблоки прямо на коврик. — Я тебя… Ух… Охренеть!

— Слушай, поехали, а? Реально опаздываю.

— Да! Да, конечно!

Парень вдавил педаль в пол, тачка рванула с места так, что меня вжало в спинку.

Всю дорогу он трындел без остановки. Про то, что смотрел церемонию с женой и оба расплакались после моего выступления. Про то, что теперь у каждого есть шанс, вот же как оказалось. Я кивал и смотрел в окно.

Расплачиваться, кстати, было нечем. Совсем. Ни карты, ни налички у меня нет. Но это входило в план. Воздействовать на сознание водилы тоже не стал. Он должен помнить, откуда меня забрал.

Башня выросла впереди минут через двадцать. Такси притормозило у самого входа на территорию.

— Подожди тут, — сказал я, выбираясь наружу. — Две минуты.

— Да хоть час! — с энтузиазмом отозвался таксист.

Я промаршировал к стеклянным дверям. Там стояли двое в костюмах, не инквизиторы.

Тот, что справа, увидел меня первым. Его аж подкинуло на месте. Он тут же вытащил рацию и что-то забормотал в неё, потом развернулся ко второму, толкнул его локтем. Этот тоже уставился на меня, как на чудо. Дымки у обоих плыли грязно-жёлтым, с рваными серыми языками по краю. Что-то похожее на страх, но пока ещё не лично за себя. Будто угроза есть, но далёкая. Думаю, всю охрану уже нагнули за то, что я свалил из башни с Пульсом без ведома Воронцова.

— Апогея позовите, — велел я, как только подошёл ближе.

— Уже, — быстро ответил тот, что справа. — Уже вызвали. Секунду, вы… вы постойте здесь, ладно? Вот тут постойте.

Он произнёс это почти умоляюще.

Не прошло и минуты, как сверху, прямо с неба, ухнуло что-то белое. Феерично так ухнуло, со свистом и развевающейся курточкой. Мой чёртов куратор решил сократить путь и спустился по воздуху.

Охранники тут же синхронно шагнули назад.

Апогей замер напротив меня. Улыбка на месте. Растрёпанные волосы на месте. Всё как надо.

Только вот пальцы левой руки у него подрагивали, а на правой щеке еле заметно дёргался нерв. И дышал Воронцов через нос, слишком ровно. Так дышат, когда очень хочется кого-нибудь придушить.

— Витя, — сказал он мягко.

— Псих.

— Псих. — Улыбка стала шире. — Ты где был?

— Слушай, оплати дорогу человеку. — Я кивнул в сторону такси. — Он меня бесплатно привёз.

Воронцов на секунду замер. Потом всё-таки повернул голову, посмотрел на серую машину, затем повернулся к охранникам. Те всё поняли без лишних слов, сорвались с места и едва не сбивая друг друга кинулись к тачке.

Апогей в два шага оказался рядом, схватил меня чуть выше локтя.

— Ты где был? — повторил он.

Я свободной рукой аккуратно разжал пальцы Воронцова. По одному. Затем так же спокойно освободил родную конечность и отодвинулся.

— Шмоток хотел прикупить. Слушай, кстати. Мне вообще-то бабки положены? Или как? Сегодня пришлось просить помощи Пульса. Не собираюсь с утра до ночи рассекать в этом похоронном виде. А потом начался какой-то дурдом. Люди словно взбесились. Думал, затопчут меня, честное слово. Кто же знал, что Пульс так популярен. В итоге блукал почти час по кварталам, надеялся дойти пешком. Хорошо, попался добрый человек и подвёз.

Я высказался, потом обошёл предводителя Девятки и двинулся к дверям. Сделал несколько шагов, остановился, обернулся.

— Дайте мне бабла. Не будьте крысами. А то как-то даже неприлично.

Апогей втянул воздух через ноздри с таким звуком, будто он сейчас издаст паровозный гудок. Не знаю, что ему не понравилось? Может, слово «крыса», а может, моё хамское поведение. Надеюсь, и то, и то.

Глава 12

Стеклянные створки дверей разъехались в разные стороны. Я вошёл в здание. Сзади хлопнула дверца такси и раздался восторженный бубнёж. Это охрана оперативно рассчитывалась с моим невольным спасителем, а он что-то увлечённо у них выпытывал. Наверное, просил достать автограф кого-нибудь из Девятки. Лично меня постеснялся беспокоить.

Тут же за моей спиной послышались шаги. Лёгкие, пружинящие. Воронцов решил проглотить «крысу» и поспешил вслед за мной. Боялся, что телепат снова исчезнет у него из-под носа. Мало ли. Слишком шустрый достался ему подопечный.

У меня даже появилась шальная мысль приколоться и рвануть в противоположную сторону, чтобы посмотреть, как блондинчик будет себя вести. Еле удержался, честно говоря. Подумал, хватит на сегодня приключений.

В итоге Апогей догнал меня в холле, у самой рамки.

Я, не дожидаясь своего куратора, проскользнул в конструкцию из абсольвиума. Как обычно, не испытал ни малейшего напряга. Только лёгкое ощущение неприятной щекотки.

Остановился, обернулся. Хотелось полюбоваться, как Воронцова снова будет корёжить из-за абсольвиума.

Предводитель Девятки на мгновение сбился с шага, поморщился. Но уже через мгновение улыбка вернулась на его самодовольную рожу. Только руки он спрятал в карманы куртки, чтобы скрыть дрожь. В прошлый раз, когда он проходил через

И всё-таки некоторые эмоции Апогей сдержать не смог. Стоило ему приблизиться к рамке, плечи его едва заметно дёрнулись. Спина на секунду сделалась деревянной. Шаг, другой — и вот он уже стоит рядом со мной, скалится как ни в чём не бывало.

— Идём, — бросил Воронцов мягким, добрым голосом.

Будто мы старые приятели, которые встретились после долгой разлуки.

Я молча двинул к лифту. Этот кретин топал рядом. Стоило нам подойти к кабине, он осторожно отодвинул меня в сторону и скользнул в открытые двери первым. Дождался, пока я тоже войду, затем нажал кнопку двадцать пятого этажа.

Кабина бесшумно рванула вверх.

Несколько секунд мы просто молча пялились в разные стороны. Я на двери, он на меня. Разглядывал как чёртову картину в музее. Судя по застывшей идиотской улыбке, которая утратила даже намёк на естественность, решал — наказать непослушного пацана за несанкционированную прогулку или сделать вид, что ничего страшного не произошло.

— Пульс практически сразу доложил о случившемся, — нарушил тишину предводитель Девятки.

Говорил он по-прежнему мягко, без упрёка. Ну чисто отец родной или этакий старший товарищ, добрый и понимающий. Не знал бы о его реальных замыслах, поверил бы, что блондинистый придурок реально испытывает ко мне дружескую симпатию.

— Совет, кстати, тоже видел трансляцию. Ну… не они сами, конечно, видели, Старейшим некогда ковыряться в соцсетях. Им доложили. Чтобы ты понимал, за нами постоянно… — Апогей сбился, помялся немного, потом всё-таки подобрал подходящую формулировку. — За нами приглядывают. Что делаем, куда идём, какие посты выкладываем. Стоило Пульсу запустить стрим, специальные админы тут же начали мониторить ситуацию. Как только ты исчез из эфира, Совет моментально получил отчёт. Естественно, позвонили мне. Интересовались, куда делся наш телепат.

— И что ты им сказал? — лениво спросил я, продолжая увлечённо разглядывать двери.

На самом деле вопрос этот задал исключительно для порядка. Потому что должен был задать. Волнения или переживания из-за Старейших у меня не имелось. Хотя, наверное, должно быть. Так-то они могут наказать особо ретивых собачек. Тех, кто рвёт поводок и убегает. Но мне отчего-то было искренне наплевать на эту компашку старичков.

Плохо. Отсутствие страха — это прямо какая-то напасть. Из-за неё и страдаю в большинстве случаев. Когда человек не боится, он теряет чувство самосохранения. Вот у меня его точно нет.

Апогей небрежно пожал плечами.

— Сказал, что всё хорошо и ты сразу вышел на связь. Сказал, что ты уже со мной. — Он выдержал идеальную паузу, у него это выходит просто замечательно, потом добавил многозначительно: — Но тебя со мной не было.

— Объяснял же, — я начал раздражаться, причём не наигранно, а вполне по-настоящему. — Пошёл покупать шмотки, начался грёбаный дурдом, потом выбрался из центра и шлялся по улицам. Неужели с первого раза не понятно?

— Ну да, ну да… — Воронцов с умным видом покивал головой.

Рожа у него при этом была такая, что сразу становилось понятно — он сильно сомневается в правдоподобности озвученной версии.

В принципе, я и не рассчитывал, что он вот так запросто с первых же минут поведётся. Каким бы кретином ни был предводитель Девятки в моём понимании, это лишь я его так вижу. На самом деле какая-никакая соображалка у него имеется. Иначе он бы не был тем, кем является.

Тут фишка в другом. Воронцов не может доказать, что я вру, поэтому и вынужден принимать что дают.

Створки наконец разъехались, мы вышли на двадцать пятом этаже. Апогей сразу прямой наводкой двинул к своим апартаментам. Мне не оставалось ничего другого, как идти следом. Приглашения вслух не прозвучало, но оно подразумевалось само собой.

Воронцов прижал руку к такому же устройству, которое имеется у моей двери, створка открылась, и мы переступили порог его жилища. Здесь за минувшие несколько дней ничего не изменилось. В гостиной стояли всё тот же диван, те же кресла, дубовый стол, шкаф с вещами. На столе по-прежнему валялись какие-то графики и документы. Работает бедолага в поте лица над своей узнаваемостью. Мне бы его проблемы.

Апогей скинул свою белую куртку на спинку кресла. Одёрнул такую же безупречно белую футболку, пригладил растрёпанные волосы коротким жестом. Затем плюхнулся на мягкое сиденье, закинув ногу на ногу. Подбородком указал в сторону дивана, стоящего напротив.

Я подумал пару секунд, в итоге принял приглашение. Торчать истуканом посреди чужой гостиной было бы чрезвычайно глупо.

— Повтори, что с тобой произошло, — велел он. — Медленно, подробно, с самого начала. Хочу понять, как вести диалог с Советом, когда они узнают, что тебя привёз таксист. А они узнают, уверяю тебя. И поднимут хай на всю Башню. Ты же теперь ценное приобретение Авангарда, тебя надо беречь и взращивать.

«А-ха-а!— тут же загоготал Мозгоед. —Ой, не могу. Ну дебил, честное слово. Думает, что ты поведёшься на такой отмаз».

«Он спрашивает не из-за Совета?»

«Конечно! Хочет понять, где ты его поимел,— фыркнул телепат. —Чувствует подвох, но слишком глуп, чтобы поймать ниточку. Его глупость — итог самолюбования и раздутого эго. Как и у всей этой компашки. Ему проще думать, что ты реально заблудился, чем поверить, что какой-то пацан хитрее самого Апогея. Повтори придурку, ради бога. Только коротко и без деталей. Чем больше подробностей, тем проще спалиться на вранье».

Я как попугай снова принялся рассказывать о случившемся. Воронцов меня выслушал молча, потом спросил:

— Служебный выход, говоришь? Как-то подозрительно быстро ты его обнаружил.

— Да чтоб тебя… — я тяжело вздохнул и закатил глаза. — Там надпись висела большими буквами, прикинь? Грамоте меня в интернате выучили, если что. Читать умею.

Апогей тихо рассмеялся, типа оценил шутку. На самом деле его глаза оставались всё такими же холодными и сканирующими.

— Слушай… а камеры на парковке? — тон предводителя Девятки стал ещё мягче. Такими темпами он скоро начнёт мурлыкать. — Там их шесть. Одну разбили урной. Швырнули прямо в объектив. Остальные пять расхреначили следом. Какой-то очень злой байкер. Совпадение?

Внутри неприятно кольнуло. То есть записи из торгового центра Воронцов уже просмотрел, но опять же, вытащить из них прямое доказательство, что побег был запланированный, не смог.

— Слушай, я в тот момент спасал свою шкуру от фанатов нашего грёбаного стримера, — мой голос прозвучал ровно, с нужной долей обиды. — Какой, на хрен, байкер? Какая урна? Хочешь выставлять претензии — собери

Апогей, не моргая, изучал меня несколько секунд. Искал следы вранья или отголоски недоговорённостей. Хрен нашёл, естественно. В конце концов, я телепат — это первое, а второе — три года в Инкубаторе здорово научили меня врать. Там с честными ответами вообще было хреново. В большинстве случаев они заканчивались путешествием в карцер.

— Хорошо, — кивнул наконец Воронцов. — Давай закроем эту тему, вижу, она тебя нервирует. Думаю, если бы ты врал, то выглядел бы гораздо увереннее. Ну или не показывал бы настолько наглядно своё раздражённое состояние. Впрочем… — Он подался вперёд, посмотрел мне в глаза. — Тебе ведь незачем врать? Да?

— Аллилуйя! — я вскинул руки вверх. — Неужели до тебя дошло.

«Смотри, Псих, — забубнил Мозгоед. —Он только сделал вид, будто поверил. На самом деле глянь на его рожу. Наш красавчик не купился целиком. Слишком чисто ты испарился из кадра, а потом так же чисто исчез с радаров».

«Не дурак, сам вижу. Главное, что сейчас его моя версия устроила. Вполне правдоподобно выглядит. Детдомовец впервые оказался в центре внимания целой толпы обожателей. Испугался и сбежал. Ты прав. Воронцову проще поверить в тупость семнадцатилетнего пацана, чем признать, что его поимели».

Предводитель Девятки поднялся, подошёл к столу, выдвинул ящик. Достал чёрную матовую карту с эмблемой Авангарда. Бросил её передо мной на низкий столик.

— Тебе открыт счёт в банке. На первый месяц хватит за глаза. Потом будут новые поступления. Старую карту гражданина можешь выкинуть, она тебе больше не нужна. Пользуешься только банковской. Для всего остального достаточно назвать имя.

Он замолчал, оглядел меня с ног до головы.

— Насчёт формы. Нравится тебе или нет, она останется такой. Мы её не выбираем, решает отдел маркетинга. Но обычные шмотки прикупи. Согласен, для повседневных выходов твой костюм не очень подходит. Не всем повезло, как мне, Панацее или Мираж. Некоторым приходится таскать на себе вот такое дизайнерское убожество. И вот ещё что. Без спроса из Башни больше не выходишь. Имею в виду конкретно моё разрешение. Ясно?

Я нахмурился, скривился:

— Ты прикалываешься? Может, мне и поссать ходить теперь с твоего разрешения?

— Если понадобится, то да, — ласково подтвердил блондин. — Ты больше не интернатский беспризорник, Псих. Ты лицо Авангарда. Более того, ты член Девятки. Твои дебильные поступки отражаются на мне. Они автоматом становятся моими дебильными поступками. А я, знаешь ли, не люблю выглядеть кретином.

Он подошёл ближе. Наклонился вперёд, одной рукой упираясь о подлокотник дивана. Правда, хватать меня больше не стал.

— Завтра в шесть утра мы встретимся с тобой в учебном классе. Начнём заниматься по-нормальному, как положено.

— В учебном классе? — я усмехнулся. — Тут и такое имеется? Думал, вы уже закончили с уроками. Так-то взрослые люди. Супергерои, спасители нации.

Воронцов помолчал пару секунд, потом констатировал:

— М-да… с твоим чувством юмора надо что-то делать. Тебе за него будет часто прилетать. Главное, что ты должен сейчас усвоить: через неделю, когда я буду подавать отчёт Совету, ты должен выглядеть в этом отчёте хорошим мальчиком, который изо всех сил рвётся служить Конфедерации. То есть в реальности служить Старейшим. Если мы хотим, чтобы все было хорошо, ты должен четко выполнять мои указания. Договорились?

— В шесть так в шесть, — я небрежно дёрнул плечом.

— И на Пульса не обижайся, что он сразу же сообщил о твоей пропаже. — Улыбка Воронцова стала ещё шире. Когда же у него рожа лопнет? — Он сделал ровно то, что должен. Захочешь сходить в народ ещё раз — скажи мне. Организую как надо.

Апогей высказался, выпрямился и наконец отошёл от дивана. Я мысленно выдохнул. Тот факт, что белобрысый придурок стоял слишком близко, едва не дышал мне в лицо, нервировал очень сильно. Приходилось сдерживаться, чтобы не отпихнуть его.

Я сунул карту во внутренний карман куртки. Пальцы вскользь мазнули по крохотному квадратику. Чип Зубова лежал на месте. Надо его перепрятать, а то он такой мелкий — потеряется, хрен заметишь.

— Ну что ж, выводы сделаны, распоряжения приняты. Завтра в шесть в учебном классе…

Поднялся с дивана, собираясь свалить к себе. Часы показывали начало третьего, впереди была куча времени, и мне очень хотелось провести его в одиночестве. Обдумать разговор с цербером, прикинуть, как подкатывать к Пульсу с проектором, а к Панацее с Центром.

Не срослось.

— Куда собрался? — поинтересовался Воронцов.

— К себе.

— Не-а. — Он мотнул головой. — День только начался. Спускайся на двадцатый, там спортзал. Тебя ждут.

Я бестолково посмотрел на предводителя Девятки.

— Какой ещё спортзал? Ты вроде сказал, занятия начнутся завтра в шесть.

— Занятия — завтра. — Апогей развёл руками, будто извиняясь. — А сегодня физподготовка. Псих, ты пойми одну вещь. Дар — это хорошо, но у нас тут не кружок телепатов. Тебе придётся выезжать на объекты. Завалы, пожары, потопы, какой-нибудь придурок, захвативший заложников. Иногда надо очень быстро бежать, иногда таскать людей на себе, иногда постараться не сдохнуть в первые десять минут, пока не подтянутся остальные. Мы, конечно, одарённые. Наши тела, рефлексы, возможности тела в разы круче, чем у простецов. Но мы не бессмертные. В этом не надо заблуждаться.

Он помолчал, наблюдая за моей реакцией. Я решил не огорчать куратора, у него сегодня утро и так не задалось. Удивлённо похлопал глазами и что-то промычал. Наподобие «да ладно⁈».

— Кроме того, — продолжил Воронцов, — ты сегодня прогулялся без спроса. Считай, это воспитательная мера. Мне надо, чтобы вечером ты был выжат как лимон, лежал у себя в комнате и точно никуда не рвался. Так что дуй на двадцатый, повеселишься от души. Заскочи только переодеться в спортивки.

Я кивнул и вышел из апартаментов Апогея. Быстро метнулся к себе, переоделся. Можно было бы, конечно, послать его на хрен, но какой смысл лезть на рожон. Хочет физподготовку, будет ему физподготовка.

Спортивный костюм,

«Красавец,— оценил Мозгоед. —Осталось косу выдать, и можно на подработку в морг».

«Заткнись».

«Да ладно тебе. По-моему, всё очень даже весело».

Спортзал занимал весь двадцатый этаж, как и бассейн.

Тут было заметно холоднее, чем везде, градусов на пять. Помещение уходило вдаль так, что противоположная стена терялась в перспективе. Резиновое покрытие, разметка на полу, стеклянная стена с видом на серые крыши.

Слева тянулись ряды тренажёров. Их там стояли десятки, ряд за рядом, блестящие и явно новые. Дальше — свободные веса, стойки со штангами, помосты. За ними — ринг. Настоящий, с канатами. Ещё дальше виднелись маты, какая-то полоса препятствий с бетонными блоками и кусками арматуры. В самом конце этажа шла беговая дорожка. Не тренажёр. Настоящая дорожка, кругом, метров на двести.

Они просто запихнули внутрь Башни грёбаный стадион.

Народу не было вообще. Ни одного человека. Вернее, так мне показалось в первые секунды. Потом со стороны ринга донёсся глухой ритмичный звук. Бум. Бум-бум. Бум.

Я двинулся туда, огибая стойки со штангами.

В дальнем углу, возле ринга, висела тяжёлая груша. Здоровенная, чёрная, кожаная. Она моталась из стороны в сторону так, будто её лупили кувалдой.

На самом деле грушу молотила Штиль.

Выглядела подружка Апогея как всегда сексуально. Чёрные волосы собраны на затылке, короткий топ, лосины, руки замотаны бинтами. На её коже блестела испарина, что совсем не портило общей картины, а наоборот, добавляло брюнетке животного магнетизма.

Твою мать. Я почему-то был уверен, что эта дамочка максимум ходит по подиуму и облизывает губы на камеру.

Одарённая заметила меня не сразу. Пробила ещё серию, остановила грушу ладонью, придержала и обернулась.

Секунду смотрела молча. Затем на её красивом лице медленно расползлась улыбка. Очень нехорошая, надо сказать, улыбка. Такая, от которой мне стало понятно — физподготовка у нас выйдет крайне увлекательная. Не для меня, конечно. Думаю, Штиль намерена хорошенько развлечься за мой счёт.

Одарённая подняла руку, смахнула тыльной стороной кисти пот со лба. Не спеша.

— Смотрите-ка, — протянула она низким, довольным голосом. — К нам пожаловал целый телепат. Ну что, пацан. — Брюнетка выдернула зубами конец бинта и начала неторопливо разматывать правую руку. — Сейчас мы с тобой потренируемся.

Глава 13

Штиль намотала на руку бинт, прихватила зубами край, затянула. Кивнула на маты, которые лежали за рингом.

— Шуруй туда. До ринга пока не дорос, — с усмешкой заявила она и двинулась в указанном направлении.

Я пошёл следом. Сказать, конечно, хотелось многое по поводу её «не дорос», однако придержал мнение при себе. Так-то брюнетка права. Думаю, чисто физически она по-любому круче меня.

Маты оказались жёсткими, синими, с потёртостями по углам. Тут явно тренировались миллион раз и, судя по вмятинам, по-серьёзному.

— Правила простые, — сказала брюнетка, разминая шею. — Я бью, ты стоишь. Устоишь минуту — молодец. Не устоишь, — она окинула меня взглядом с головы до ног, — ну, тогда будем поднимать.

— Я могу тебя тоже бить?

Штиль обернулась. На её лице медленно проступила та самая улыбка, от которой хочется либо признаться сучке, что она самая привлекательная женщина Конфедерации, либо свалить как можно быстрее.

— Попробуй, — коротко ответила одарённая.

«Не пробуй, — влез Мозгоед. —Эта дрянь тебя провоцирует. Хочет, чтоб ты напал первым и раскрылся. Лучше не дёргайся. Пока старайся держаться подальше от неё, избегай контакта. Уклоняйся, прыгай, бегай, что угодно. При желании она тебя реально размотает».

Совет был дельный. Ауры у Штиль нет, читать нечего — ни цвета, ни запаха, пустой вакуум там, где у нормального человека клубится хоть что-то. Значит, предвосхитить удар не смогу. Можно только наблюдать за телом, за движением. Хоть какой-то шанс не отхватить мандюлей в первые же пару минут.

Штиль замерла. Я как идиот буквально вперился глазами в её ноги. Мне показалось, по ногам смогу понять, куда будет бить.

Собственно говоря, тактика сработала. Брюнетка перенесла вес на правую. Носок чуть развернула наружу. Значит, удар прилетит тоже справа.

Только её рука рванула вперёд, ушёл влево, подставил предплечье. Сила, с которой одарённая била, оказалась такой, что моя несчастная конечность онемела до локтя. Ни хрена себе.

— О, — обрадовалась Штиль. — Молодец. Быстрый.

Тут же ударила снова. Ударила по корпусу, коротко, без замаха.

Тело среагировало само. Резко, зло, гораздо быстрее, чем я успел подумать. Моя собственная рука ушла в блок так быстро, что меня самого повело вперёд. Едва не клюнул носом в мат. Штиль воспользовалась моментом. Просто отступила в сторону и легонько подтолкнула в спину ладонью. Ну как легонько… Я и так потерял равновесие, а от её толчка вообще улетел вперёд. Рухнул мордой в мат, едва успел кувыркнуться в падении, чтобы не разбить себе нос.

— Оп, — раздался сверху насмешливый голос. — Первый пошёл.

«Кретин,— вздохнул Мозгоед. —Говорил же, тебе дали ключи от гоночной тачки, а ты жать на газ только и умеешь. Сила есть. Управления нет. Хотел блок поставить, в итоге сам себя мордой швырнул на пол. Сучка только немного помогла».

Я поднялся. Сплюнул в сторону. Вернулся в исходную позицию, посмотрел на брюнетку исподлобья и коротко высказался:

— Ещё.

Штиль приподняла бровь. По-моему, ей понравилась моя настойчивость и нежелание сдаваться.

— Смотрите-ка. Не ноет. — Она качнулась с пятки на носок. — Обычно мои спарринг-партнёры уже после первого раза вспоминают, что у них где-то важная встреча.

— А у меня нет важных встреч.

— Заметила.

Штиль пошла по кругу. Я поворачивался за ней, держал дистанцию. Пытался по её телу определить, что она задумала, — ни черта не получалось. Одарённая двигалась слишком ровно.

Не успел моргнуть глазом, как получил правой в скулу. Потому что, идиот, отвлёкся на левую. Она её специально напрягла чуть сильнее. Моя голова мотнулась, в глазах на секунду поплыло.

«Она с тобой играет,— сообщил Мозгоед. Спокойно так, буднично. —Могла уже трижды уложить. Ей интересно не побить тебя, а посмотреть, как ты дёргаешься. Ты для неё новая игрушка, Псих. Свежая».

Вот это как раз бесило сильнее оплеух.

Плюнул на осторожность и пошёл вперёд сам.

Знаю, глупо. Умный на моём месте отступил бы, потянул время, дождался, пока брюнетка заскучает и потеряет ко мне интерес. Только осторожность — не моё. Внутри уже сворачивалась знакомая ртутная пружина, тяжёлая,

Рванул вперёд. Расстояние между нами сократилось за долю секунды — теперь моё тело хотя бы стало быстрее. Замахнулся, целясь одарённой в челюсть.

И тут же понял, что промахнулся мимо всего сразу.

Штиль просто не оказалось там, куда я бил. Она качнулась в сторону, позволила мне пролететь мимо, поймала за запястье и легонько потянула в ту же сторону, куда я и без того нёсся по инерции. Этого хватило. Меня развернуло, повело, и пол снова оказался слишком близко.

Приложился боком, хорошо так приложился. Воздух вышел из лёгких с громким хеканьем.

— Второй пошёл, — почти ласково произнесла темноволосая где-то надо мной.

Перевернулся на спину, полежал пару секунд, тупо пялясь в потолок. Он был далеко, лампы горели ровным холодным светом. Одна мысль всё-таки пробилась сквозь злость — хорошо хоть тут никто не снимает. Не хватало ещё, чтобы вся Конфедерация любовалась, как новоиспечённого телепата возят мордой по матам.

— Вставай, малыш. — Штиль присела рядом на корточки. От её близости стало неуютно. Она, в отличие от меня, дышала ровно, даже не запыхалась, зараза. — Слушай, ты собираешься хотя бы пару раз меня шлёпнуть? Люблю, когда мужчина доминирует.

— Считай, тебе сегодня разрешили быть главной, — буркнул я в ответ.

Штиль рассмеялась. Пожалуй, это был настоящий, искренний смех.

Она склонила голову набок и принялась разглядывать меня, как товар на витрине.

— Знаешь, что забавно, малыш? Аркаша отправил тебя именно ко мне.

— И что тут забавного? — мрачно поинтересовался я, вставая на ноги.

— А то. — Штиль тоже поднялась, сделала шаг назад. При этом продолжала с улыбкой пялиться на мою мрачную рожу. — Понимаешь, Апогей ни в кого просто так не вкладывается. Ни силами, ни ресурсами, ни временем. Совсем. Я его очень хорошо знаю. И если он вдруг начинает возиться с кем-то лично, тратить своё время, приставлять учителей, значит, ему от этого кого-то очень сильно что-то нужно. Именно ему, понимаешь?

Одарённая посмотрела мне в глаза.

— И речь сейчас не о том, что мы обсуждали в бассейне. Я говорю о конкретных интересах самого Апогея, — закончила она.

Сказала легко, между делом, с той же насмешкой, с какой рассуждала про доминирование. Будто несёт ерунду, просто трепется.

«Так-так-так…. — тихо протянул Мозгоед. —Сучка, похоже, догадывается, что наш красавчик радеет не только за интересы всей Девятки».

— И что же ему от меня нужно? — спросил я, отряхивая штаны.

— А вот это, малыш, самый главный вопрос. — Штиль отвернулась и неторопливо пошла к груше, на ходу перематывая сбившийся бинт. — Только я его, например, задавать не буду. Думаю, Аркашу моё любопытство разозлит. А я, знаешь, не люблю, когда он злой. Тогда доминирование перерастает в откровенное БДСМ. Но ты…

Она обернулась через плечо:

— Ты можешь ненароком, невзначай попытаться выяснить истинные мотивы нашего предводителя. — Брюнетка остановилась, ударила по кожаному боку груши. — Иди сюда. Будешь отрабатывать удары на предмете. Ты не только до ринга не дорос, но и до спарринга.

«Она что-то знает?»— спросил я мысленно Мозгоеда.

«Нет, — ответил телепат. —Но чувствует двойное дно в аркашином плане. Интереснее другое. Ты заметил, что при Апогее наша красотка демонстрирует раздражение в твою сторону, а наедине пытается наладить контакт?»

«Контакт?— истерично хохотнул я про себя. —Ты называешь это попыткой наладить контакт? Серьёзно? По-моему, она только глумится и всячески меня доводит».

«Поверь мне, Штиль сейчас ведёт себя с тобой как очень хорошая девочка», — хмыкнул Мозгоед.

«И ты, конечно, снова не помнишь, откуда так хорошо знаешь членов Девятки?»

«Ясен хрен», — невозмутимо ответила телепатическая пиявка и примолкла.

Как выяснилось, спарринг был только разминкой. Разогревом перед основным блюдом.

Следующие два часа Штиль гоняла меня так, что к концу тренировки я мечтал только об одном — чтобы она наконец снова начала меня бить. Хоть какое-то разнообразие.

Сначала одарённая заставила отрабатывать удары по груше. Не абы как, а правильно — с разворотом корпуса, с переносом веса, чтобы сила шла от бедра, а не от плеча.

Первые минут двадцать лупил по чёртовому кожаному мешку так, что сбил костяшки в кровь. Брюнетка стояла рядом, придерживала грушу и лениво комментировала каждый мой косяк. А косячил я часто. Оказалось, попасть кулаком туда, куда целишься, если ты одарённый, — целая наука. Потому что меняющееся тело вкладывало в удар втрое больше, чем рассчитываешь.

Потом были уклонения. Штиль просто кидала в меня мячи. Обычные теннисные мячики, целую корзину. Кидала быстро, зло, стараясь непременно попасть в лицо. Моей задачей было уворачиваться от ударов, не сходя с места.

Думаю, можно не уточнять, что первую сотню мячей я собрал собственной физиономией. Ко второй сотне начал что-то соображать. Тело училось быстрее, чем голова, — корпус реагировал сам собой, башка без подсказки и участия мозга уходила вправо или влево. Когда начали пятую корзину, я пропускал уже примерно один бросок из пяти.

Дальше была работа ног. Челночный бег между конусами, приставные шаги, прыжки. Штиль хлопала в ладоши, задавая ритм, и с каждой минутой ускорялась. Ноги горели. Лёгкие горели. Всё горело. А ещё я люто её ненавидел. Даже начал опасаться, как бы мой Дар не вышел из-под контроля и брюнетке не прилетел бы нехилый такой ментальный удар. Было бы неловко.

Финалом тренировки стала полоса препятствий в дальнем конце зала — та самая, с бетонными блоками и кусками арматуры. Брюнетка гоняла меня по ней без перерыва, засекая время. Первые раз пять я собрал все препятствия всеми частями тела. К последним — начал попадать в проёмы, куда надо, а не куда получится.

«Смотри-ка, — прокомментировал Мозгоед где-то на седьмом круге. —Организм-то приспосабливается. Ещё пару таких дней, и будешь скакать как блоха. Тело хотя бы начнёт слушать команды мозга, а не ломиться вперёд».

Я на комментарии телепата вообще перестал отвечать. Не было сил. Дышал, как загнанная псина.

Отпустила меня Штиль, наверное, часов в пять. Точнее не скажу — часов в зале не наблюдалось, а спрашивать не хотелось. Просто в какой-то момент брюнетка махнула рукой, бросила короткое «на сегодня

Я с них не вставал полчаса, не меньше. Пытался прийти в себя. Потом кое-как поднялся, доковылял до лифта и поехал к себе на двадцать пятый этаж. Естественно, всю дорогу матерился, и даже не мысленно.

Зато остаток дня прошёл совершенно бездарно. По-другому не скажешь.

Первым делом залез в душ и минут двадцать просто стоял под горячей водой, пока мышцы хоть немного не отпустило. Костяшки саднили, скула гудела, всё, что можно было отбить, — отбил. Мозгоед успокаивал, что регенерация своё возьмёт, просто с непривычки телу нужно чуть больше времени — синяки не пуля, но и не пустяк. Мол, посплю ночку, утром встану как новенький.

В итоге я попросил его заткнуться и не трогать меня несколько часов. Как ни странно, телепат послушался. Наверное, понял, что моё терпение реально на пределе.

Потом явилась горничная с обедом. Та же, что приходила в первый день. На этот раз девчонка краснела чуть меньше, но заигрывала гораздо откровеннее. Пришлось даже немного нагрубить. А то она одни только тарелки расставляла минут десять. Не знаю, как не пороняла всё на пол. Сложно адекватно выполнять свою работу, когда то и дело косишь из-под опущенных ресниц и постоянно выставляешь грудь.

Как только горничная вышла, накинулся на еду. Смолотил вообще всё. Даже мелькнула мысль, не попросить ли добавки. В итоге не стал. После еды навалилась ещё большая тяжесть, мне лень было даже поднять руку и нажать кнопку вызова прислуги.

Оставшееся до сна время провёл в полнейшем безделье.

Побродил по апартаментам. Более внимательно изучил гостиную, кухонную зону, содержимое холодильника — забитого под завязку, кстати. Полистал каналы на здоровенном телевизоре. Как и следовало ожидать, почти на всех крутили что-то про Девятку. На одном как раз показывали прошедшую церемонию в записи.

Минуты две любовался собственной физиономией на весь экран, потом выключил. Чуть не стошнило. Видок у меня был какой-то ублюдский.

Подошёл к окну во всю стену, постоял, разглядывая город внизу. Отсюда, с высоты, он казался ненастоящим — макет, а не место, где живут люди. Серые коробки домов, ниточки дорог, редкие пятна зелени. Где-то там, в промзоне, прятался гараж Зубова. Где-то там сидел Гнус со спичкой в зубах и Люк со своей странной книжкой. Я вдруг понял, что мне их не хватает. Реально.

К вечеру окончательно навалилась тупая усталость. Только уже не та, что была после тренировки. Эта казалась другой и больше напоминала бестолковую маяту от безделья.

Можно, конечно, было бы выйти из апартаментов, пошляться по Башне, найти кого-то из Девятки. Но зачем? Делать вид, как я счастлив находиться в Авангарде, — да ну его на хрен. Только не сейчас. А в остальном — мне даже поговорить с ними не о чем. Это не считая того, что они все мне далеко не друзья и даже не приятели.

Потом произошла ещё более странная штука. Я вдруг понял, что мне не хватает не только Гнуса и Люка, но даже общество Зубова было бы сейчас кстати. С ним хотя бы можно прикольно лаяться.

Как только подумал о цербере, вспомнил про чип, который он мне дал.

«Как думаешь, реально не будет следить за мной через эту штуку?»— спросил Мозгоеда.

«Не поверишь, но я в этом даже уверен,— ответил телепат. — Зубов, конечно, конченый, это факт. Но при этом, если он сказал, что чип работает только когда ты нажмёшь, мужику можно верить. Думаю, ему вообще можно верить».

«Ниче се. Ты стал относиться к нему по-другому».

«Всё познаётся в сравнении, Псих. Когда вокруг только шакалы и гиены, начинаешь ценить волка за его прямоту. Этот если укусит, то в схватке, а не исподтишка».

Я подумал немного, подошёл к шкафу, открыл его. Сунул руку в карман куртки и вытащил чип. Повертел его в пальцах. Маленькая, почти невесомая хреновина. В принципе, если никто не полезет ковыряться за моим ухом, то и не заметят. А мне, наверное, так будет спокойнее. Цербер был прав, ситуация может сложиться всякая. Вдруг мне придётся срочно искать помощи.

Не думаю, конечно, что цербер запросто явится в Башню и раскидает Девятку или замочит Старейшин, но в одном Мозгоед прав. Зубов придумает, как вытащить меня из задницы, если таковая нарисуется.

Приклеил нашлёпку за ухо, прижал. Кожу чуть стянуло, потом отпустило. Осталось проверить, как эта штуковина работает.

Надавил пальцем на чип и тихонько высказался:

— Эй, лошары. Как вам там в гараже, не сыро? А я тут, знаете ли, кайфую. Кровать королевская, жратва на подносе, вода тёплая. Завидуйте, неудачники.

Отпустил палец. Зачем-то покрутил головой по сторонам. Зубов говорил, прослушка идёт на хрен, когда чип в работе. Соответственно, моих слов никто, кроме старшего воспитателя, не услышит.

Секунды три ничего не происходило. Потом что-то щёлкнуло, и я услышал отчётливо знакомый голос. Сухой, без единой эмоции.

— Работает. Отбой.

И всё. Ни «здорово», ни «наконец-то». Зубов в своём репертуаре.

Я хмыкнул. В принципе, штука и правда прикольная. Звук у неё тихий, но в присутствии посторонних, конечно, лучше не включать. Всё равно услышат.

«Милый у тебя дядюшка, — ехидно прокомментировал Мозгоед. —Душевный. Меня аж на слезу пробило».

«Пошёл ты»,— беззлобно, больше для порядка буркнул я.

«Пока пойду, — согласился телепат. —До завтра. Хотя нам так-то надо решать проблемы с синхронизацией, заниматься твоим обучением, набираться опыта».

«И чё не решаем, не занимаемся, не набираемся?»

«Потому что ты сейчас не годишься ни на что. Аморфная мякина, а не телепат. Отдыхай, Псих».

Вот тут я точно не собирался спорить. Снял одежду, забрался в постель, выключил свет и закрыл глаза.

Завтра вставать в несусветную рань. Апогей велел быть в учебном классе к шести. Первое занятие с моим долбаным наставником. Ну поглядим, поглядим, что он мне приготовил…

Глава 14

Без пяти шесть я уже топтался у нужной двери. Как найти учебный класс, мне подсказала девушка из обслуги. Когда вышел из комнаты, она как раз катила тележку с едой. Видимо, не только нам с Апогеем не спится в такую рань.

А проснулся я реально ни свет ни заря. Тело ломило после вчерашней экзекуции Штиль, скула отливала нежным баклажановым цветом, костяшки затянулись коркой. Мозгоед вчера обещал, что встану как новенький, оказался брехлом. Впрочем, ничего нового.

«Твоя регенерация не считывает травмы как опасные для жизни», —

«И что толку тогда от неё, если она включается только когда я могу сдохнуть?»

«Оценишь в нужный момент»,— категорично подытожил телепат.

Спорить я не стал. В конце концов, и правда не помираю же. Шрамы даже украшают мужчину. Вернее, в моём случае не шрамы, а синяки.

Учебный класс располагался на двадцать четвёртом этаже. Никаких парт, никаких досок. Обычная переговорная — длинный стол, мягкие кресла, стеклянная стена с видом на всё те же серые крыши. Тускло, уныло, но дорого.

Апогей был уже на месте.

Свежий, бодрый, будто спал не меньше десяти часов на пуховом облаке. Белая футболка, растрёпанные волосы и счастливая улыбка прилагались. Перед ним на столе стояла чашка кофе, от которой поднимался парок. Рядом — стакан, но не с кофе. Сок. Апельсиновый.

— Доброе утро, — сказал Воронцов, кивнул на стакан. — Это тебе. Кофе не наливаю, извини. Лишнее.

«Что за прикол?— тут же спросил я Мозгоеда. —Мне что, нельзя пить кофе?»

«Нежелательно, — ответил мой невидимый кореш. —Обычного человека он бодрит, тебя может превратить в батарейку „Энерджайзер“. Для нестабильного телепата это чревато последствиями».

Я молча сел напротив Воронцова, придвинул стакан. От заботы предводителя Девятки хотелось поёжиться, как от чужой холодной руки на затылке.

«Не расслабляйся, — снова вылез Мозгоед. —Он тебя приручает так же, как ты будешь приручать ауры Старейших. По капле. Ты пьёшь его сок и уже чуть меньше хочешь двинуть ему по башке. Замечаешь?»

«Вообще нет. Как хотелось, так и хочется».

— Ну что, — Апогей отхлебнул кофе, поставил чашку ровно на прежнее место, миллиметр в миллиметр. — Давай честно, Псих. Учить тебя телепатии я не могу. У меня нет твоего Дара, понятия не имею, как оно устроено изнутри. Как забраться человеку в голову и управлять его сознанием — для меня тёмный лес.

— Логично, — согласился я. — Тогда не совсем понятно, как будет проходить обучение?

— А вот так, — усмехнулся Воронцов.

Он наклонился, вытащил из сумки, стоявшей у ножки стола, книгу. Положил передо мной.

Книжонка была большая и старая. В тёмном тканевом переплёте, с обтрёпанными углами. В углу виднелся какой-то штамп, похожий на государственную печать.

— Вот наш помощник, — сказал Апогей. — Учебник, по которому мы будем ориентироваться.

Я протянул руку, взял книгу. Раскрыл её наугад.

«…носитель третьей ступени способен считывать поверхностный вербальный поток объекта на дистанции до полуметра. При переходе к четвёртой отмечается…»

Пролистнул дальше.

Схемы. Кружочки, стрелочки, столбики — ступени, расписанные по порядку, от нулевой до шестой. Рядом — колонки наблюдений. Текст написан сухо, по-медицински.

«Субъект демонстрирует», «зафиксирована реакция», «рекомендовано снизить нагрузку во избежание…»

Больших трудов мне стоило оставаться спокойным. Язык, которым была написана книга, я уже видел. Слово в слово, оборот в оборот. Так писал человек в той чёрной тетради из бункера.

«Носитель». «Инициация». «Уровень глубины».

Будто и книгу, и тетрадь писала одна рука. Или одна лаборатория.

Перевернул на первую страницу, поискал автора.

Нашёл. Внизу, мелкими буквами значилось: «Сост. Э. Р. Гольц, при участии…» — дальше строчка была затёрта, не разобрать.

— Слушай, — я поднял взгляд на Воронцова. — А это вообще откуда? Кто такой Гольц?

Апогей улыбнулся. Легко, чуть виновато — мол, рад бы ответить, да сказать особо нечего.

— Древность жуткая, — сказал он и махнул рукой. — Этот экземпляр остался ещё с тех времён, когда одарённые только-только появились. Тогда телепатов хватало, вот умные люди и понаписали всякого — как их учить, как развивать. Потом ветвь заглохла, телепаты вымерли, и всё это стало никому не нужно. Пылилось в архивах. Я, когда понял, что ты за птица, попросил поднять что найдётся. Вот, нашлось.

Гладко сказал. Спокойно. Без запинки.

Врёт. Он точно знает, откуда книга. Знает, кто такой Гольц. Зуб даю, это кто-то из тех мудаков в белых халатах, которые ставили эксперименты в бункере.

— Ясно, — сказал я и снова уткнулся в страницы.

«Брешет», —коротко подтвердил Мозгоед.

«Сам вижу».

«Молодец, что не стал его пытать дальше. Пусть считает тебя дурачком, которому можно спокойно ездить по ушам».

— Так, — Апогей забрал книгу у меня из рук. Аккуратно, но настойчиво. — Читать будем вместе. С собой забирать запрещено, извини, вещь редкая. Начнём с азов. С самого начала.

— С какого начала? — не понял я. — У меня вроде бы уже не нулевой уровень.

— Вот сейчас и проверим, — кивнул Воронцов.

Он открыл книгу на первых страницах, развернул ко мне, ткнул пальцем в абзац.

— Первое упражнение. Для нулевой ступени, для сопляков, которые только-только нащупали Дар. Простейшее. Считать один верхний слой. Самую поверхность. Что человек чувствует прямо сейчас, сию секунду. Не нырять, не рыться, не лезть в воспоминания. Снять верхушку и отпустить. Как пенку с молока. Понял? Ты нечто подобное уже делал во время встречи с Советом.

— Вот именно, что делал, — хмыкнул я. — Детский сад.

— Да? — улыбка Воронцова из просто счастливой превратилась в насмешливую. — Ну покажи этот детский сад.

Он поднялся, подошёл к двери, приоткрыл её и сказал что-то в коридор. Через минуту в класс вошёл мужик в серой форме обслуги. Немолодой, лысоватый, с ведром и шваброй наперевес.

Опять уборщик? Если для экспериментов телепата они всё время будут таскать уборщиков, скоро полы мыть придётся самой Девятке.

— Поставь, — мягко велел Апогей мужику, кивнув на ведро. — Тебе надо просто провести с нами пять минут. Ничего страшного не случится.

Уборщик с сомнением посмотрел на предводителя Девятки, но ведро всё-таки поставил. Естественно. Никто не спорит с Воронцовым и уж тем более не отказывает. Дымка мужика плеснула ровным жёлто-серым — растерянность, лёгкая тревога.

— Давай, Псих, — сказал Апогей, обернувшись ко мне. — Только верхний слой. Что он сейчас чувствует. Одну эмоцию, аккуратно. И всё.

Делов-то. Первый слой я снимал ещё в интернате. Со Скотины читал не напрягаясь, с Клопа, с Гнуса — да с кого угодно. Верхушка эмоций — это вообще ни о чём, это я умею давным-давно.

Прикрыл глаза, потянулся к жёлто-серой дымке. Легонько, собираясь только тронуть поверхность.

И провалился.

Не удержался на верхушке ни секунды. Меня утащило вниз, сразу, рывком, будто ступил на тонкий лёд, а он возьми и проломись. Поверхность мелькнула и пропала, я

— Стоп, — резко сказал Апогей.

Я вынырнул. Открыл глаза.

Мужик стоял бледный, его качало из стороны в сторону. Из левой ноздри ползла тонкая струйка. Он поднёс к лицу ладонь, вытер пальцами под носом, тупо посмотрел на кровь. Потом на меня — с испугом, будто я его ударил.

— Что… — тихо, растерянно произнёс он. — Что это было?

— Всё хорошо, — Воронцов оказался рядом с бедолагой раньше, чем я успел моргнуть. Положил ладонь на плечо уборщику, интонацию голоса сделал тёплой, сочувствующей. — Голова закружилась, бывает. Душно тут у нас. Иди умойся, отдохни. Свободен на сегодня.

Мужик закивал, подхватил ведро и почти выбежал из класса. На пороге ещё раз оглянулся. Дымка у него теперь была одного цвета — липкий болотный страх. Похоже, мыть полы самостоятельно придётся мне. В своих апартаментах.

Я смотрел ему вслед и ждал, когда внутри что-нибудь шевельнётся. Ну, жалость там, например. Или неловкость. Хоть что-то.

Не шевельнулось. Совсем. Мужику чуть мозги не вывернул, напугал до усрачки — а мне ровно. Отметил это как факт, спокойно, будто в блокнот записал. И только потом, с запозданием, стало слегка не по себе. Не от того, что человеку поплохело. А от того, что мне на это плевать.

Снова.

«Не смеши,— тихо протянул Мозгоед. —Ты в концертном зале админа замочил, и хрен где зачесалось. Теперь ждёшь от себя самого человеческого сочувствия за маленькую порцию пролитой крови?»

Воронцов вернулся к столу, допил кофе, отставил чашку. Поднялся, прошёлся вдоль стеклянной стены, посмотрел на серые крыши внизу. Потом заговорил — ровно, буднично, будто продолжал урок.

— Знаешь, Псих, а давай-ка на мне попробуем. — Он обернулся. — Считай верхний слой у меня. Что я сейчас чувствую.

Я насторожился. Предложение звучало… неправильно. С чего вдруг предводитель Девятки добровольно подставляет мне своё сознание для экспериментов? Тем более после того, как я на сцене вытащил кое-что очень личное и он об этом знает.

«Осторожно, — коротко сказал Мозгоед. —Попахивает подставой».

«В курсе. Не идиот».

— Зачем это тебе? — спросил вслух.

— Затем, что тебе надо учиться, — невозмутимо ответил Воронцов. — Прислуги на тебя мы не напасёмся. Тащить сюда людей со стороны — глупо. Уверен, добровольцев найдётся до хрена, но это лишний геморрой. Фанатов потом не вытолкаешь.

Голос ровный, выражение лица искреннее, открытое. А глаза… Вот глаза были странные. В них плескалось что-то, чего я раньше не видел. Не насмешка, не расчёт. Скорее — ожидание и потребность. Будто он прямо до одури хотел дать доступ к своему сознанию.

«Он что-то задумал…— задумчиво произнёс Мозгоед. —Дело не в уроке. Белобрысый ублюдок буквально всей своей смазливой рожей сигнализирует, чтобы ты соглашался».

— Ок, — я пожал плечами, будто ничего удивительного не происходит. — Давай пробовать на тебе.

Прикрыл глаза, потянулся к тому месту, где у нормального человека клубится дымка. У Апогея её не было — вакуум, глухая пустота. Но за этой пустотой была та самая стена, которую я пробил в концертном зале.

Вдохнул, выдохнул, а потом вхреначился в эту стену. И, само собой, провалился.

Меня утащило вглубь мгновенно, безо всякого сопротивления. Слишком легко. Так легко, что я даже не успел испугаться. Просто ухнул вниз, как в открытый люк.

Только внизу оказалось не то, что я ожидал.

Ни хаоса чужих картинок, ни обрывков, ни мешанины воспоминаний. Там была одна-единственная сцена, чёткая, выстроенная, будто её специально приготовили как спектакль.

Ночь. Кабинет. Большое окно во всю стену, за ним — тёмный город в огнях. У окна стоит Апогей. Тот же и не тот. Без этой вечной приклеенной улыбки. Лицо усталое, жёсткое. Он пялится в стекло, на своё отражение, а потом медленно поворачивается.

И смотрит прямо на меня.

— Если ты это видишь, — Воронцов усмехнулся, — значит, мои подозрения верны и твой Дар гораздо сильнее, чем показываешь. Я понял ещё там, на сцене, когда ты влез мне в голову и вытащил то, что не должен был увидеть никто.

Сказать, что я охренел, — это не сказать ничего. Чёртов Апогей заготовил специальное воспоминание для меня. Типа записал послание и оставил лежать прямо на самом виду, чтобы оно сразу попало мне в руки как грёбаное письмо. Это как вообще?

— Мы сейчас, скорее всего, сидим на уроке, — продолжал Воронцов, — и я не могу сказать всё это вслух. Ты уже понял почему — по всей Башне стоит прослушка. Кое-где я её заменил, не без помощи Пульса. Кое-где не могу. Иначе Совет заподозрит. Поэтому я приготовил для тебя это воспоминание.

Воронцов помолчал, а потом вдруг тихонько рассмеялся.

— Боже… многое отдал бы сейчас, чтобы увидеть твои настоящие эмоции. Вот тебя, наверное, плющит от шока. Но не будем тратить время. Я должен рассказать кое-что важное.

Он отошёл от окна, встал ровно посредине комнаты.

— Ты думаешь, одарённые появились просто так? Природа, гены, счастливый случай? Нет. Одарённых делают. Вернее, не так. Их сделали много лет назад. Одарённых придумал Совет. И делать начал не после Года Ноль, а задолго до него. Брали детей — из приютов, из бедных семей, из тех, по кому никто не станет плакать. Вводили сыворотку. Большинство сдыхало. Кому-то везло.

Картинка на секунду дрогнула. Очень быстро, прямо в этом воспоминании, мелькнуло ещё одно. Размытое, нечёткое. Та самая операционная — белый кафель, скучающие люди в халатах, палка у детской шеи. И тут же исчезла.

— Я был одним из первых, — невозмутимо вещал Воронцов. — Вернее, не так. Нас было трое, тех, кто выжил и у кого сыворотка сработала по полной. Она не убила меня, а сделала одарённым. Я мог менять вес чего угодно — от камня до горы. Мог летать как чёртова ракета. Мне тогда только исполнилось десять.

Пауза.

— Год Ноль устроили не Бог и не природа. Это проект Совета. Наше первое полноценное задание. Я обрушил ледники. Они сползли в океан за считаные недели. Стикс их растопил — вода его слушается, ты знаешь. А Панацея… Панацея была рядом, чтобы мы не сдохли от перегрузки. Поддерживала нас, пока мы спускали старый, привычный мир в сортир, как дерьмо.

Я слушал Воронцова и отчётливо

— В моём личном деле написано, что мне тридцать пять, — Апогей усмехнулся. — На самом деле, как ты понимаешь, я намного, намного старше. Но Совет решил сделать ход конём. После Года Ноль меня, Панацею и Стикса припрятали от лишних глаз до поры до времени. Потом подобрали мальчика, максимально похожего на меня. Это было несложно. Каждый раз, когда он совершал очередной «подвиг», я находился рядом, в тени. На самом деле это работал мой Дар, а пацан… он просто играл роль. Когда мальчик подрос, его… — Воронцов замялся на секунду, — его убрали. Скажем так. А я смог выйти под свет софитов. Со Стиксом и Панацеей сделали то же самое. Нашли им подростков-двойников. Сначала в Девятке было всего трое членов, и Девяткой нас никто не называл, потом появились остальные, по одному.

Воронцов заложил руки за спину, прошёлся по комнате, остановился, снова посмотрел вперёд.

— Я рассказываю тебе это не просто так. Ты должен понять одну вещь, прежде чем решишь, на чьей стороне будешь. Совет — не спасители. Совет — палачи, которые сначала утопили половину планеты, а потом слепили из этого красивую сказку и полвека доят выживших. А мы с тобой, Псих… мы с тобой одной крови. Потому что все рождённые одарённые… — Апогей снова замолчал, и мне сильно это молчание не понравилось. Я сразу понял, что услышу. — Потому что все эти детишки — мои потомки и потомки Стикса. А Панацея их мать, ну или бабка. Тут смотря какой период времени брать. Сначала было несколько человек, потом их скрестили с простецами. В большинстве случаев следующее потомство получалось обычным. Количество рождённых одарённых оказалось минимальным. Сам Дар тоже трансформировался. Кроме того, в реабилитационном центре им вкалывали сыворотку, чтобы появились новые ветви. Гасили моё наследство или наследство Стикса, но усиливали другие возможности. Чтобы не было вопросов, первых детей, тех, кого зачали мы, отдали в определённые семьи. Но по официальной версии все они типа родились у богатых мам и пап. Сам понимаешь. И вот, Псих, у меня появилась возможность изменить всё, что создали грёбаные старикашки. Отомстить им за то, что нас использовали как скот. Говорю тебе честно и откровенно.

Воронцов подался вперёд, будто я реально стоял прямо перед ним в момент, когда он записывал своё послание.

— Ты мне нужен, Псих. Очень. Без тебя мы не сможем добиться торжества справедливости.

Предводитель Девятки высказался, а потом сделал несколько шагов назад. Картинка начала гаснуть. Ночное окно, город, усталое лицо — всё поплыло, размазалось.

Меня вышвырнуло обратно.

Я открыл глаза и сразу увидел Апогея, но уже настоящего. Он стоял напротив — улыбчивый, растрёпанный, с пустой кофейной чашкой в руке.

Под носом стало тепло. Я машинально вытер лицо тыльной стороной ладони. Кровь. Ну ясен хрен.

— Как дела? Получилось? — буднично поинтересовался Воронцов.

Хотя по его взгляду и по довольной роже прекрасно было видно — он и так знает ответ.

— Получилось, — мой голос звучал хрипло. — Ты в хорошем настроении, тебе очень любопытно, как будет проходить обучение.

— Какой ты молодец, — Воронцов хлопнул в ладоши и громко рассмеялся. — Ну, думаю, на сегодня практики хватит, вон как тебя размотало, кровь идёт. Давай просто почитаем теорию по первым ступеням, а потом пойдём к остальным, надо устроить сбор. Сегодня по графику у нас запланировано несколько спасений, которые мы должны сделать сами.

— Отличная идея, — механическим голосом ответил я и даже попытался улыбнуться.

На самом деле в данный момент у меня была только одна эмоция — шок, а на языке вертелась только одна фраза — да ну на хрен!

Глава 15

Собрание Девятки Воронцов устроил в зале совета.

Все члены нашей супергеройской организации расселись по местам. Апогей, как положено, устроился во главе, в кресле с высокой спинкой. Я занял своё десятое. Даже Вектор явился, сидел и разглядывал ногти с таким видом, будто важнее их сейчас ничего в мире нет.

На экранах, висящих над столом, появилась карта Конфедерации, разбитая на квадраты. Квадраты были раскрашены в разные цвета и обозначены номерами. Как детская раскраска.

— Итак, — Апогей постучал пальцем по столу. — Разбираем зоны. Горнило — юго-восток. Стикс — побережье. Бастион…

Дальше я слушать перестал. Мне было ну очень плевать, кто в какой квадрат поедет спасать простецов на камеру. После откровений Воронцова в башке творилось чёрт знает что.

«Мозгоед», — позвал я пиявку.

«М-м?»— отозвался он лениво, будто его оторвали от заслуженного отдыха.

«Ты подозрительно спокоен после того, что устроил белобрысый кретин».

«А чего ты от меня ждёшь? Я должен рвать волосы на голове? Ну так с этим проблема. У меня нет ни волос, ни головы. Если хочешь, можешь взять это важное дело на себя».

«Хватит юродствовать. Скажи, Воронцов сказал правду или очередной спектакль для наивного пацана?»

Телепат ответил не сразу. Это уже настораживало. Обычно он тянет паузу, если собирается выдать что-нибудь хреновое. Я прямо почувствовал, как он там, внутри, что-то взвешивает.

«Правда, — сказал наконец Мозгоед. —Всё, что он показал, — правда. Чисто технически Год Ноль устроили белобрысый ублюдок и Стикс, по приказу Совета».

«Но? Я же чувствую, сто пудово есть это долбаное „но“».

«Есть».

Снова последовала пауза.

«Говори уже, чёртова пиявка», — я начал заводиться.

«Не нервничай, Псих,— хмыкнул телепат. —Твой дружок сказал правду, но не всю. Про четвёртого умолчал».

Я от неожиданности выронил из рук бутылку с водой. Как раз взял её со стола, чтобы сделать пару глотков. Во рту пересохло.

Воронцов осёкся, посмотрел на меня с осуждением. Я грохотом пластика о пол помешал ему что-то втолковывать Миражу про центральный квадрат.

— Сорян, — быстро наклонился, поднял бутылку. — Продолжайте, продолжайте.

Предводитель Девятки одарил меня ещё одним недовольным взглядом, затем вернулся к планированию зон ответственности.

«Какой ещё, на хрен, четвёртый?— мысленно рявкнул я Мозгоеду. —Блондинчик сказал, было трое. Трое выживших».

«Четверо, Псих», — слегка устало поправил меня невидимый кореш.

«И где тогда четвёртый? Почему Апогей про него вообще не упоминал?»

Мозгоед снова помолчал, а потом с неохотой ответил:

«Потому что четвёртый был телепат».

Бутылка снова выскочила из моих рук, еле успел поймать её на лету.

«Ты издеваешься?

«Нет, — произнёс Мозгоед совершенно будничным тоном. —Ошибаться точно не могу, потому что четвёртый — это я».

В башке противно загудело, в ушах появился шум. Похоже, так мой организм отреагировал на стресс. А я реально был в стрессе. За последние двадцать минут на меня вывалилась правда, от которой хотелось биться лбом о стену.

Я уставился на экран, хотя по сути ни черта не видел. Просто смотрел в одну точку. Рядом бубнил Апогей, кивал Бастион, зевал Вектор. А в моей голове медленно, со скрипом, поворачивались шестерёнки.

«Нет, ты точно издеваешься. Глумишься»,— сделал я вывод.

«Ни разу».

«То есть ты был в числе первых одарённых, созданных Советом? А чего же, сука, молчал об этом всё это время⁈»

«Почему сразу молчал?— обиженно отозвался телепат. —Я и сам вспомнил только в момент, когда Апогей устроил нам занимательный экскурс в прошлое. Никаких подробностей, ни хрена конкретного нет. Можешь даже не пытать. Но что я был четвёртым — знаю точно. Как будто кто-то пальцем ткнул: вот оно».

Ага. Вспомнил. Только что. Как удобно.

Я слишком хорошо знаю эту его песенку. «Не помню», «беспамятство», «побочный эффект извлечения». Каждый раз, когда разговор подходит к чему-то по-настоящему важному, у Мозгоеда внезапно случался провал в памяти. Выборочный такой провал. Прицельный.

Зато теперь понятно, откуда пиявка знает Девятку — повадки, привычки, кто с кем спит, кто чем болен.

«Стоп, — я начал соображать быстрее. —Если ты один из первых, но при этом знаком с каждым сидящим в этой комнате, значит, тебя в бункер засунули не до Года Ноль. А после. Это случилось не более двадцати лет назад. И все они, чисто теоретически, с тобой тоже знакомы. Однако при этом после катастрофы о телепатах никто не слышал. Это как вообще?»

«Тут даже не надо быть гением, Псих, чтобы выстроить логическую цепочку. Совету был нужен телепат, чтобы после Года Ноль держать под контролем людские массы. Ну… не всех, конечно, сразу, это совсем уж фантастика. А вот влиять на особо недовольных, отслеживать инакомыслящих…»

«Так какого чёрта ты оказался в стеклянной банке в виде светящейся медузы?»

«Ну… насколько могу судить по новым воспоминаниям, я был менее сговорчивым, чем остальные. Вернее, совсем несговорчивым. О существовании телепатии поэтому и не заявляли, а все эксперименты свернули. Тех, кого успели создать с таким же Даром кроме меня, угондошили, хотя телепаты из них вышли слабенькие. Меня держали в заточении, как грёбаную принцессу. Дракон тоже был. Вернее, много драконов. Умники в белых халатах, которые постоянно накачивали меня каким-то дерьмом… думаю, поэтому воспоминания смутные. Я почти всё время был угашенный».

«То есть после тебя они решили не рисковать и не плодить других телепатов?»

«Угу. Одному не могли дать ума, куда ещё-то. Когда стало понятно, что я становлюсь сильнее… даже несмотря на попытки докторишек держать меня в состоянии овоща и пользовать мои способности только по запросу… Совет решил извлечь мой Дар и замуровать его в бункер. С их точки зрения это была отличная идея. Они уже не могли справляться со мной».

«Слушай… Но в тетради и в лабораторных записях упоминался какой-то Девятый…»

«Девятый—это порядковый номер, кретин,— фыркнул Мозгоед. —Объект номер девять. Из первого потока выжило нас четверо: Стикс, Апогей, Панацея и я, но по счёту в эксперименте мой номер был девятым. Это про меня написано. Я был девятой попыткой».

Телепат помолчал немного, а потом вдруг разозлился:

«И вообще, отстань. Сам в шоке. У меня психологическая травма из-за новой открывшейся информации. При этом один чёрт большую часть своего же прошлого не помню. Знаю одно: девятый — это я, телепат — это я, четвёртый — тоже я, и в стеклянную банку посадили меня. Извлекли Дар, спрятали его…»

«Как можно извлечь…»

«Отстань, говорю, — окончательно распсиховался Мозгоед. —Дай подумать и успокоиться, может, ещё что всплывёт».

Опять двадцать пять. Как удобно у него память работает. Открывается ровно на том, что можно показать, и захлопывается там, где показывать ни черта не хочется.

Я обвёл взглядом зал. Апогей всё ещё делил карту. Кажется, дошли до северных квадратов. Никто в мою сторону не смотрел, всем было плевать.

Внезапно меня царапнула ещё одна мысль. Совсем уж неприятная.

«Погоди-ка. Если вы, четверо, — самые первые. И если от вас потом пошли все рождённые одарённые, как Апогей рассказывал… То я, получается, чей-то потомок? Из вашей весёлой компашки?»

Мозгоед тяжело вздохнул.

«Чисто теоретически, — произнёс он, в голосе не было ни капли обычного ехидства, —не кого-то. Видимо, мой».

Вот теперь я реально завис.

«Видимо?»

«Угу. Был один прецедент… Я ухитрился сбежать от мудаков, которые держали меня в лаборатории, и почти два месяца прятался в городе…»

«То есть ты — мой прапрадед или кто там».

«Не прапрадед, Псих. Ты что, считать не умеешь? Говорю же, меня как белобрысого и Стикса в качестве быка-осеменителя не использовали. Ссали. Но когда мне удалось сбежать… В городе познакомился с девушкой. Она не знала, кто я. Но помогла мне. Похоже, я… ну… типа батя твой. Настоящий. Всё. Отбой. Мне нужно побыть одному».

Мозгоед заткнулся и явно ушёл куда-то вглубь сознания, потому что у меня снова появилось ощущение пустоты, как уже бывало раньше, если эта гнида не хотела разговаривать.

Я сидел идиот идиотом, таращился в одну точку, но при этом до ужаса хотел взять что-нибудь и разбить. Например, рожу Мозгоеда. Проблема только в том, что рожи у него нет. А у меня, оказывается, вся жизнь строилась на лжи. Мать… Она что, реально мутила с…

Фу, блин! Фу! Даже думать об этом не хочу.

Помимо злости, которая бурлила во мне, как чёртова лава, имелось ещё одно ощущение. Чисто интуитивная уверенность.

Что-то Мозгоед опять не договаривает. Не врёт, но охренительно утаивает.

Насчёт нашего родства… Думаю, тут он реально сказал правду. Потому что… как иначе у меня мог появиться Дар? Наверное, я даже где-то в глубине души давно всё понял, просто не хотел об этом думать. А вот с остальным…

Я бы сказал, признания Апогея подтолкнули Мозгоеда к некоторым откровениям, на которые он как бы совсем не рассчитывал. Ему пришлось. Потому что в любой момент предводитель Девятки мог лупануть мне всю правду про того же четвёртого, и тогда я сложил бы картинку самостоятельно.

— Псих.

Я поднял взгляд на Воронцова. Большой босс смотрел прямо на меня и, по-моему, был недоволен отсутствием заинтересованности с моей стороны.

— Ага, слушаю… — ложь вышла даже почти правдоподобной. На самом деле я, конечно же, ни хрена не слушал. Какие к чертям собачьим разделы территории и подвиги, когда тут такое открылось.

— Ты со мной, — с лёгким раздражением продолжил Воронцов. — Мы берём Восточный квадрат. Собирайся, выезжаем через час. — Он чуть расслабился и подмигнул. — Поедешь смотреть, как работают настоящие герои.

— Обожаю героев, — буркнул я.

Сбор закруглили минут через двадцать. Апогей ткнул в последний квадрат, сказал что-то про сроки, и Девятка потянулась на выход.

Я тоже поднялся, пошёл вместе со всеми. Мозгоед по-прежнему молчал. Забился куда-то вглубь и не отсвечивал. В башке было пусто и тихо. Непривычно. За последние дни я успел притерпеться к тому, что эта пиявка комментирует практически каждый мой шаг, а теперь — тишина. И почему-то от этой тишины было не легче, а наоборот, муторно.

Впереди, прямо передо мной, топали Пульс со Стиксом. Соломин что-то втолковывал товарищу, размахивая руками. Я краем уха зацепился за его трёп.

— … да говорю тебе, всё через даркнет крутится, — Пульс понизил голос, но не сильно. Действительно, кого ему бояться? — Взломы, сливы, торговля данными. Я в этой теме давно. Знаю всех, кто там чего-то стоит. Надо кого-то в сети найти или, наоборот, закопать — это ко мне.

— Угу, — Стикс лениво кивнул. Ему явно было по фигу.

— Не «угу», а серьёзно. Захочу — про любого всё вытащу. Где живёт, с кем спит, сколько должен и кому. — Соломин довольно осклабился. — Люди думают, они в сети невидимки. Идиоты.

Я уставился на Пульса, анализируя его слова.

Взломы. Даркнет. Сливы… Что-то засвербело в районе мозжечка. А потом как обухом по голове ударило.

Гнус. Его брат. Костя. Тот самый, что вляпался по-крупному, а потом пропал на пять месяцев. Толик говорил чётко — последнее дело брата было связано с одарёнными. Костя — хакер, копался в чужих данных. Куда-то влез, перепугался и исчез.

А кто в Девятке заведует всей цифрой? Кто хвастается, что достанет в сети кого угодно и закопает кого угодно?

Пульс.

Если брат Гнуса встрял в дерьмо, связанное с одарёнными, то это по-любому касается Соломина. Может, напрямую, может, краем, но ниточка тянется к нему. Слишком уж всё сходится.

Взял на заметку. Пока просто на заметку. Копать некогда, у меня своего дерьма по горло — биологический папаша в башке живёт как пиявка. Полный треш. Но отметку сделал. Глядишь, и правда помогу Гнусу найти брата.

Пульс свернул к лифту, вошёл в кабину, поехал вниз вместе с остальными. Мы с Апогеем остались вдвоём. Топали зачем-то в конец коридора.

Воронцов шагал рядом, руки в карманах, и вроде бы смотрел прямо перед собой. Но я уже неплохо изучил этого блондина. Он хотел что-то спросить и прикидывал, как половчее это сделать.

— Ну как ты? — произнёс наконец Воронцов. Легко, будто между прочим. — После утра.

Вот оно.

Вслух он не может спросить про то, что было в учебной комнате. Про воспоминание у ночного окна, про Год Ноль, про троих. Всюду прослушка, он сам об этом предупреждал. Поэтому и полез окольным путём — «как ты после утра». Осторожно так, вроде и не о чём конкретном, а на деле пытается понять, как на меня подействовало его признание.

Я хмыкнул про себя. Знал бы ты, дружок, какую занимательную историю мне рассказали позже…

— Да вообще зашибись, — ответил с усмешкой. — Столько всего интересного узнал. Думаю, завтра ещё больше узнаю.

— Рад, что тебе нравится, — Апогей улыбнулся шире. Он думал, речь идёт о нём, а я вообще-то имел в виду Мозгоеда. — Ты, главное, доверяй мне. Я тебя не подведу.

— Ага, — кивнул я. — Верю.

Соврал, конечно. Но получилось убедительно.

Буквально через секунду раздался писк. Я опустил взгляд, пытаясь найти источник звука. Пищал браслет на руке Воронцова. Широкий, матовый, с узким экраном — сначала принял его за обычные умные часы.

Апогей глянул на него, улыбка разом сползла с лица.

— Началось, — сказал он.

— Что началось?

— Работа. Смотри, — Воронцов поднял руку и развернул браслет ко мне. — На экране — точка на карте, координаты. Такие браслеты у всех членов Девятки. Через них получаем сведения, что произошло и в каком месте. Сейчас сигнал идёт с нашего квадрата. Дом сложился. Люди под завалами.

Он вытащил из кармана мобильник, нажал кнопку вызова и почти сразу заговорил с кем-то:

— Это я. Восточный квадрат, обрушение жилого дома. Координаты уже должны быть у вас. Вы где сейчас?

Ответили ему коротко, я не расслышал. Но по тому, как Апогей поморщился, понял — что-то не срастается.

— Два часа? — переспросил он. — Пробки, ясно. Ладно. Ускорьтесь. Я буду спасать простецов медленно и печально, но два часа до хрена.

Скинул звонок, повернулся ко мне и объяснил спокойно, будто в этом нет ничего такого:

— Группа маркетинга. Камеры, свет, оператор. Им до места добираться часа два. Пробки на выезде из центра.

— И что? — не понял я сначала. — Там же люди могут погибнуть. При чём тут камеры?

— При том, Псих, что тебе уже объясняли принцип нашей работы, а ты его прослушал. Спасение, которое никто не снял, — это просто зря потраченное утро. — Воронцов сказал это ровно, без тени смущения. — Ладно… Прибудем на место, там разберёмся. Пока осмотрюсь, разберу верхние плиты. Простецов начну вытаскивать сразу, но надо будет оставить с десяток до приезда камер. Чтобы финалочка вышла красивая и эффектная. Вечером вся Конфедерация будет реветь от умиления.

Я молча посмотрел на белобрысого ублюдка. Слов у меня не нашлось.

Люди сейчас задыхаются под завалом. Может, кого-то додавливает прямо в эту минуту. А народный герой будет тянуть время, чтобы оператор успел приехать и поймать удачный ракурс.

Вот тебе и спаситель. Вот тебе и Авангард нации.

Ненависть, которая за последние дни то притухала, то вспыхивала снова, опять поднялась откуда-то из груди к горлу. Знакомое чувство. Кислое, обжигающее.

Апогей будто и не заметил моей реакции. А может, заметил, но ему было плевать. Наоборот, оживился, подмигнул.

— Идём. Покажу кое-что.

Он быстрым шагом подошёл

Я двинул следом. Не то чтобы мне хотелось, но выбора особо не было.

— Смотри, — Апогей кивнул на город внизу. — Отсюда всё как на ладони. Люблю этот вид. Когда паришь над всем этим, начинаешь понимать, кто ты есть на самом деле.

— Философ, — буркнул я.

Он рассмеялся. Подошёл вплотную к стеклу, толкнул створку ладонью. В лицо тут же ударило холодным ветром.

— Знаешь, в чём разница между мной и остальными? — спросил он, глядя вниз. — Они боятся высоты. А для меня высоты не существует. Я вообще ничего не боюсь. Это, знаешь ли, очень освобождает.

— Слушай, а мне-то ты это зачем рассказываешь? — я начал подозревать неладное.

Апогей повернул голову. Улыбнулся. Широко, тепло, по-доброму.

Потом резко, без всякого предупреждения, схватил меня за шиворот.

— Э! Ты чего… — это всё, что я успел крикнуть.

Потому что в следующее мгновение блондинистый ублюдок шагнул в открытый проём и потянул меня за собой. Прямо, мать его, в пустоту.

Глава 16

Сердце ухнуло в пятки, желудок остался где-то на двадцать пятом этаже. Ветер ударил в лицо, засвистел в ушах, рванул одежду.

Первые пару минут я тупо орал. Не геройски, ни разу. Пожалуй, впервые у меня появилось чувство, очень напоминающее страх. Честно говоря, необычное ощущение. Единственное, это была не полноценная эмоция, когда реально боишься чего-то, а банальная реакция мозга, который точно знает, что мы с ним, в отличие от блондинистого урода, летать точно не можем. И в нашем случае это будет самая нелепая смерть — расхреначиться о землю в лепёшку.

— Не дёргайся! — крикнул Воронцов сквозь свист. — Держу крепко!

А я как бы и не дёргался. Висел, как долбаный щенок, которого ухватили за шкирку. Пальцы Воронцова натянули ворот куртки так, что ткань врезалась в горло.

Внизу проносились крыши, провода, коробки домов. Всё маленькое, ненастоящее. Расстояние до земли было не меньше нескольких сотен метров.

Орать я перестал достаточно быстро. Надоело. Ну и ещё заработала голова. Рефлексы на пару с чувством самосохранения притупились. Либо Апогей меня удержит, либо нет. От моего вопля ни хрена не изменится.

Тот факт, что он тащил меня как мешок дерьма, вполне устраивал. Всяко лучше, чем парить в обнимку с белобрысым кретином.

Мозгоед упорно молчал. Видимо, безоговорочно верил, что предводитель Девятки точно дотащит меня до места в целости и сохранности.

Ну и хрен с ним. Хоть отдохну. К тому же после установленного факта родства теперь не очень понимаю, как мне себя вести с пиявкой. В нашем случае счастливые объятия и слёзы радости маловероятны.

Апогей поднялся над облаками. Ну и я вместе с ним, само собой. Внизу расстелилось серое ватное одеяло, рваное, с прорехами, сквозь которые проглядывала земля. А сверху вдруг оказалось солнце. Яркое, чистое, какого в городе не увидишь. Красиво, чего уж там.

Правда, имелись и минусы. Ветер драл одежду сильнее, лез под куртку. Холод пробирал до костей. Дышать было тяжеловато, воздух словно стал реже. Обычный простец на моём месте уже раза три обоссался бы, потом словил бы паническую атаку и начал задыхаться, а под конец задубел бы на этом ветру до синевы. Мне же просто было некомфортно. Холодно, муторно, и желудок норовил вывернуться. Видимо, одарённые легче переносят полёты.

Полёты… Зашибись у меня жизнь.

Самое интересное, Воронцов вообще никуда не спешил. Мы не неслись со скоростью кометы, хотя, уверен, так он тоже умеет, а просто быстро плыли над облаками.

— Слышь, — крикнул я. — А чего так медленно? Так-то у людей жопа какая-то происходит.

— Всему своё время, — отозвался он спокойно.

Ах да. Камеры. Как я мог забыть.

Летели долго. Имею в виду долго для Апогея. Минут тридцать, наверное. Воронцов время от времени поглядывал на браслет. Сверял, наверное, успеет ли явиться к нужному времени группа маркетинга.

Наконец внизу, сквозь прорехи в тучах, показался город. Небольшой, серый, каких по Конфедерации сотни. Апогей пошёл на снижение. Через пять минут стало видно то, ради чего мы явились. В одном из окраинных районов стоял разрушенный дом. Вернее, то, что от него осталось.

Пятиэтажка сложилась как карточный домик. Это при том, что здание было старое, ещё до Года Ноль. А тогда строили основательно. Дом буквально смяло, этажи легли друг на друга, будто сверху наступили гигантским ботинком. В воздухе висело облако бетонной пыли, оно ещё не осело. Неподалёку от здания мигали сигнальные огни спасателей и скорых. Оцепление тоже имелось.

По завалам ползали, как букашки, крохотные фигурки.

Мы приземлились чуть в стороне от развалин, на пятачке, свободном от обломков. Ноги коснулись земли, и я чуть не рухнул мордой в грязь. После полёта конечности не хотели нормально выполнять свои функции.

Апогей осторожно выпустил мою куртку. Сразу отходить не стал. Наверное, чтобы поддержать, если понадобится.

Я наклонился вперёд, опёрся ладонями о колени. Надо было немного подышать.

К нам тут же бросились люди — местные спасатели. Лица серые от пыли и страха. Один из них, самый главный, видимо, с ходу начал докладывать:

— Господин Воронцов! Наконец-то! У нас тут взрыв бытового газа. До кучи один придурок устроил ремонт, снёс несущую стену. Вот оно и схреначило весь дом разом. Там… там люди в третьем подъезде, мы не можем…

— Спокойно, — Апогей поднял ладонь. Знакомый жест. «Никто не упадёт». — Я уже здесь. Всё будет хорошо.

И, что удивительно, ему сразу поверили. Я это видел по дымкам спасателей. Прилетел спаситель, теперь всё наладится.

Знали бы они, что спаситель мог быть здесь ещё минут двадцать назад…

Апогей двинулся к завалу. Шёл целеустремлённо, с решительным выражением на смазливой роже. Попутно оглядывал руины, как хозяин, который вернулся домой и обнаружил поломку. Я поплёлся следом.

Вблизи всё выглядело куда хуже, чем с высоты. В некоторых местах из-под плит торчали остатки мебели. Где-то в глубине завала кто-то тихо, монотонно звал на помощь — уже без сил, на одной ноте. Пахло бетонной пылью, горелой проводкой и той самой сернистой вонью бытового газа, от которой щипало в носу.

А ещё был запах, которого не чувствовал никто, кроме меня. Сладковатый, приторный, тошнотворный. Он существовал не снаружи, а в моей голове. Я сразу понял, что это. Так у

Я сглотнул подкативший к горлу комок. Сладковатая вонь в башке усилилась.

Воронцов остановился перед огромной бетонной плитой, перекрывшей вход в подъезд. Поднял руку.

Плита дрогнула. Заскрежетала. А потом медленно, будто в невесомости, поползла вверх. Многотонная дура поднялась в воздух легко, как пушинка. Воронцов повёл ладонью в сторону — плита послушно уплыла и опустилась поодаль.

Под плитой открылся тёмный провал. Оттуда доносились особо громкие крики.

— Псих, — не оборачиваясь, сказал Апогей. — Иди сюда. Для тебя есть работа.

Я подошёл. Заглянул в провал. Людей почти не было видно, но я точно знал, их там немало. Даже не из-за криков. Эти крики слились в одно монолитное «спасите». Просто чувствовал… ну, наверное, ауры. Как говорил Мозгоед. Выходит, телепаты реально и такое умеют.

Дымки простецов ощущались мной, как огоньки сквозь туман. Штук пятнадцать, может, двадцать. Разбросаны по всему завалу, на разной глубине. Одни ярче, другие едва теплятся. В нескольких местах — те самые сладковатые пятна, как лужицы разлитого сиропа. Погасшие. Мёртвые.

— Псих, — обернулся Апогей. — Для тебя есть работа. Ты их чувствуешь? Людей под завалом.

— Чувствую, — ответил я. Сейчас скрывать возможности Дара было как-то по-скотски, что ли. — Около двадцати человек. Может, чуть больше. Пятеро уже мертвы.

Воронцов глянул на меня с интересом. Кажется, немного удивился.

— Хорошо. Даже отлично. — Он понизил голос. — Значит, слушай. Я сейчас начну разбирать завал. Сверху вниз, слой за слоем. Быстро не выйдет — плиты тяжёлые, надо аккуратно, чтоб не добило тех, кто ещё живой. Провожусь минут сорок, а то и час.

— А те, кто внизу? — спросил я. — Которые совсем плохие? Они час не протянут.

— Вот. — Апогей улыбнулся, будто я сказал что-то приятное. — Соображаешь. За этим ты и нужен.

Он повернулся ко мне вполоборота, положил руку на плечо. Со стороны — мудрый учитель наставляет ученика. В реальности — сейчас будет что-то крайне неправильное. Прямо видел это по роже блондина.

— Попробуй дотянуться к тем, кто совсем плох. К самым тяжёлым. Возьми под контроль их сознания. Внушай, что всё хорошо, что помощь рядом, что их вот-вот вытащат. Пусть верят и цепляются за жизнь. Мне нужно, чтобы к приезду операторов они ещё дышали. Живого спасённого мы покажем на камеру, о мёртвых в репортаже не должно быть ни слова. Понял?

Я молча смотрел на него. Просто не знал, что сказать.

— Слышишь… — в итоге слова сами сорвались с языка. — А тебе вот ну вообще по хрену, что там умирают люди?

— Псих, — Апогей чуть сжал плечо. — Там умирают простецы. Да, жалко. Но простецов очень много. Если погибает пять человек, они даже не замечают потери. Конфедерация как муравейник. Сюда после Года Ноль стянулась чёртова уйма людей. Ты знаешь цифры? У нас население перевалило за пять сотен миллионов. Врубаешься? Считай, это естественный отбор.

— Аааа… — протянул я, продолжая пялиться на Апогея. Попутно соображал, как бы не взорваться и не разбить блондинистому ублюдку его красивый аристократический нос. — Отбор… Ну ясно.

— Вот и молодец, — Воронцов хлопнул меня по плечу. Он не услышал сарказма в моём голосе. Или не захотел услышать. — Действуй.

Я потянулся к ближайшей тусклой ауре. Она мерцала где-то в глубине, справа, под тремя слоями бетона. Слабая, серая, с чёрными дырами в дымке. Похоже, человеку совсем плохо. Какие-то органы уже либо отказали, либо вот-вот откажут.

Осторожно нырнул в чужое сознание. И тут же чуть не рванул обратно. Внутри — сплошной ужас пополам с болью. Такой плотный, что меня самого повело. Человек всё понимал. Понимал, что придавлен, что не выберется, что сейчас, вот прямо сейчас, всё закончится.

Я не стал погружаться глубже. Просто слепил картинку — тёплую, спокойную. Что помощь уже здесь. Что плиту сейчас поднимут. Что всё будет как раньше. Вбил это в чужое сознание аккуратно, тонким слоем, поверх боли.

Аура дрогнула. Серость чуть отступила, по краю пробилось слабое тепло. Человек внизу перестал паниковать. Затих. Поверил.

— Молодец, — одобрил Апогей, наблюдавший за мной. — Видишь, как просто. Работай дальше. Я начинаю разбирать сверху.

Он отвернулся, поднял обе руки, и одна из плит поползла вверх.

Я переключился на следующую ауру. Приготовился нырять. Но именно в этот момент очень невовремя, в районе груди появилась уже знакомая ртутная кислота. Ненависть.

К Воронцову, к грёбаному отделу маркетинга, к системе, в которой человеку позволяют умирать исключительно ради красиво снятого кадра.

«Слышь, народный мститель… — голос Мозгоеда прозвучал для меня максимально неожиданно. Думал, он теперь до завтра не появится. — Чё у нас за двойные стандарты, а? Главное, если ты сам кого-то убил, это типа недоразумение. Ни вины, ни угрызений совести не испытываешь. А систему ненавидишь. Одарённые слишком плохие и жестокие. Ты знаешь, или крестик сними, или трусы надень».

' Да пошёл ты… — мысленно буркнул я. — Тоже нашёлся моралист.'

Телепат хмыкнул выразительно, но больше ничего не сказал.

Следующие полчаса прошли у меня крайне напряжённо. Я нырял из одного сознания в другое, без перерыва.

Работа оказалась поганая, если честно. В первую очередь приходилось заниматься теми, кто уже почти готов был уйти. Я забирался им в головы, а потом создавал ощущение покоя и уверенность, что помощь уже близко. Хотя на самом деле хрен его знает, как скоро появится этот грёбаный отдел маркетинга и Апогей ускорится. Зуб даю, он мог бы раскидать плиты за пять минут.

Воронцов тоже был занят делом, создавал видимость тяжёлой и очень активной работы. Впрочем, кое-что полезное он реально всё-таки сделал. Вызвал Вектора и Панацею.

Первым появился Вектор. Просто раздался хлопок, а потом этот тип возник прямо из воздуха рядом с завалом. Всё та же серая, болезненная физиономия и наглухо застёгнутый костюм. Апогей выдернул его с другого квадрата, чтобы использовать как очень быструю скорую помощь. Не в смысле медицины, а как транспорт.

Когда из-под плит начали вытаскивать первых людей, Вектор хватал тех, кто был в более-менее нормальном состоянии, и тащил их в областную больницу, расположенную за сотню километров от городка.

Вообще, конечно, Дар Юрия Барсукова со

После третьего хлопка и перемещения я кое-что заметил. Каждый прыжок давался Вектору всё тяжелее. С виду он держался ровно — обхватил раненого, исчез, вернулся. Лицо каменное, движения чёткие. Но это была маска. Юрий изо всех сил старался не показать, что ему очень хреново.

В какой-то момент, прежде чем прыгнуть, он на секунду прикрыл глаза и покачнулся. Едва заметно. Тут же выпрямился, будто ничего не произошло. Ещё через пару перемещений посерел лицом сильнее прежнего, и у края воротника проступило то самое тёмное пятно, которое я заметил во время встречи с Советом.

Я бы сказал, что господин Барсуков охренительно серьёзно болен. Но тщательно это скрывает. Типа — все в порядке, работаю. Только каждый прыжок сто процентов отнимал у него силы.

И дело даже не в том, что Юрий тратит энергию собственного тела. Так-то суть его перемещений на самом деле крайне удивительна и мне, к примеру, непонятна. Как такое вообще возможно? Основной проблемой Вектора было именно физическое недомогание.

Хотел было спросить Мозгоеда, но в последний момент передумал. Его недавнее высказывание про двойные стандарты сильно меня разозлило. Пусть посидит в одиночестве, пиявка чёртова. Подумает о своём поведении.

Минут через десять после появления Вектора привезли Панацею. Апогей и ее сорвал с квадрата, где она дежурила. Одарённая прилетела на вертолёте. Высадилась эффектно. Вертушка зависла на расстоянии ста метров от земли, блондиночка красиво спрыгнула вниз. Её белый плащ разлетелся в стороны, волосы рассыпались по плечам. Приземлилась она как в кино, опираясь на одно колено и правую руку. Такой кадр пропал.

Правда, надо отдать должное, она тут же приступила к работе. Её зоной ответственности стали те спасённые, кто совсем плох. Кого нельзя транспортировать с помощью Вектора.

Блондиночка делала все быстро, грамотно. Опускалась на колени прямо в бетонную крошку, клала ладони на поломанное человеческое тело — раны тут же начинали затягиваться, кости вставали на место.

Пару человек она реально вытащила с того света — они уже не дышали. Но не всех. Над одной старухой Панацея просидела минут пять, потом поднялась и молча покачала головой. Не смогла. Или не захотела тратить силы — кто её разберёт.

В любом случае, получается, воскрешать Панацея не умеет. Она возвращала к жизни только тех, кто отдал концы буквально две-три минуты назад. Максимум семь. В итоге у нас всё-таки имелось в наличие пять трупов. Как я с самого начала и определил. Они погибли до появления Апогея.

Помимо звёздного состава Девятки на месте трагедии работали ещё обычные одарённые из Авангарда. Послабее, попроще, без короны на голове.

Первый — здоровенный, коренастый мужик. Он руками растаскивал плиты. Как оказалось, его конёк — многократно увеличенная сила и крепкие, почти железобетонные кости. Второй, тощий парень, работал с оборванными кабелями, обесточивал сеть. Потом подсвечивал своими ладонями темноту в завалах. Этакий лайтовый вариант Пульса. Третья, женщина лет тридцати, искала пустоты и места, где мог случиться повторный обвал плит. У тётки, похоже, Дар как у Сиротина.

Эта троица пахала молча, без пафоса. Они в этом городке работают в филиале Авангарда, им аплодисменты и фанатские толпы не положены.

Фанаты, кстати, тоже обозначились. Куда без них. Какие-то дебилы пронюхали, что на месте трагедии работает Девятка, и минут за двадцать к оцеплению стянулась огромная толпа идиотов, выкрикивающих признания в любви Апогею и Панацее. Вектор на хрен никому не был интересен.

Где-то через час, если прикидывать в общей сложности, наконец раздался вой полицейской сирены. Появилась машина маркетологов в сопровождении сотрудников внутренних органов. Ну а потом… Потом начался спектакль, всё как положено. Камеры, интервью, спасённые на руках у Апогея. Бодрые спасённые, которых уже подлечила Панацея.

Те пять трупов, которые больше ничего и никому не могли сказать, ни в камеру, ни без неё, оттащили в сторону ещё до того, как заработали операторы. Потом Вектор шустро перетаскал их в неизвестном направлении. Может, в морг, а может, на городскую свалку. Чёрт его знает.

Простецов же пятьсот миллионов, как сказал Апогей. Гибель пятерых ничего не изменит.

Глава 17

Когда завалы окончательно разобрали, начался второй акт спектакля. Апогей пошёл в народ.

Он стоял в кольце камер, микрофонов и восторженных физиономий фанатов. Отвечал на вопросы, улыбался. Кому-то жал руку, кого-то хлопал по плечу. Позади него санитары грузили в скорые последних спасённых — тех, кого белобрысый мудак припас напоследок ради красивого кадра. Народный герой во всей красе.

Толпа за оцеплением скандировала его имя и уже привычно выкрикивала слова любви.

На меня всем было плевать, и слава богу.

Я воспользовался моментом, отошёл в сторону. Подальше от галдежа. На самом деле искал Вектора. Появилась у меня одна задумка, которую намеревался воплотить сразу же.

Барсуков обнаружился за грудой битых плит. Он не участвовал в цирке. Сидел прямо на бетонном обломке, ссутулившись, опустив руки между колен. Отдыхал. Или пытался найти в себе источник второго дыхания. Всех, кого надо, он уже перетаскал — живых по больницам, мёртвых куда-то с глаз долой. Отработал своё. Теперь про него забыли, как про использованную тряпку.

Я подошёл, встал рядом. Он не поднял головы.

— Чё тебе? — глухо спросил Вектор.

— Ничего, — я пожал плечами. — Хочу просто постоять рядом.

— Ну стой.

Вблизи одарённый выглядел ещё паршивее. Серая кожа, запавшие щёки, под глазами залегли тёмные круги. Чёрное пятно на шее выползло чуть выше, за воротник уже не пряталось. Дышал он тяжело, с присвистом, будто каждый вдох давался с трудом.

Я прикрыл глаза, потянулся к тому месту, где у Вектора должна была быть дымка. Наткнулся на глухую стену — плотный вакуум, как у Апогея. Вдохнул, надавил и тут же провалился в сознание Вектора.

Лучше бы не проваливался, если честно.

Первым делом меня накрыло болью. Чужой, но настоящей, что свело зубы. Она была везде — в костях, в мышцах, под кожей. Тупая, тянущая, постоянная. Такая, к которой невозможно привыкнуть, но с которой почему-то живёшь.

Тело Вектора я ощутил как своё. И оно… разваливалось. Иначе не скажешь. Что-то в этом одарённом было безнадёжно сломано, изношено, стёрто в труху. Каждый прыжок — я это буквально почувствовал — убивал Вектора. Мне показалось, когда он перемещается с помощью своих необъяснимых скачков, где-то в пространстве остаётся

Самое интересное — Барсуков про это знал. Точно знал, что умирает. А он реально скоро сдохнет. Ну как скоро. Не сегодня и не завтра, но через пару лет точно. Может, быстрее.

Где-то там, в глубине сознания Вектора, тикал счётчик. Прыжок — минус силы. Ещё прыжок — минус годы.

А ещё там была обречённость. Спокойная такая, ровная. Как у человека, который уже всё для себя решил и просто досиживает отведённое. Ему нечего было терять. Совсем нечего. У Вектора не осталось ни надежды, ни будущего, ни даже страха. Всё выгорело.

Любопытно… Пожалуй, тогда можно предположить, почему он стучит Совету. Может, те обещали ему помощь, к примеру. А может, поддерживают таблеточками, как Горнило.

Я вынырнул.

Открыл глаза, выдохнул. В висках противно ломило, к горлу подкатывала тошнота. Оттого, что я побывал внутри умирающего человека и прочувствовал это на собственной шкуре.

Вектор так и сидел, ссутулившись. Даже не дёрнулся. Ему было абсолютно, совершенно плевать на всё происходящее.

— Что, — не поднимая головы, произнёс он, — насмотрелся?

— Почувствовал? — усмехнулся я.

— Нет. — Вектор наконец посмотрел на меня. Глаза у него были усталые, выцветшие, как у старика. — Но ты телепат. А телепаты, я так понимаю, только и делают, что лезут людям в башку. Логично, что и в мою залез. Ну и как? Понравилось?

Врать смысла не было.

— Не особо, — честно ответил я.

Вектор усмехнулся. Криво, одним углом рта.

— Ага. Мне тоже не нравится.

Мы помолчали.

Барсуков снова уставился в землю, будто на этом разговор закончился. Наверное, для него так и было. Пришёл телепат, покопался в башке, ушёл. Дело житейское.

Только я уходить не собирался.

Присел рядом на соседний обломок. Бетон холодил задницу даже сквозь чёртову форму. Вектор покосился на меня, но ничего не сказал. Сил, похоже, не осталось даже на то, чтобы послать.

Я снова прикрыл веки, потянулся к нему. На этот раз хотел нащупать ту самую боль. А потом сделал то же самое, что проворачивал последний час, — вложил Вектору ощущение покоя и лёгкости. Будто нет никакой боли, а ему на самом деле сейчас очень даже хорошо.

Одарённый вскинул голову. Резко, будто его окликнули.

— Ты… — выдохнул. — Ты чё сделал?

— Легче стало? — спросил я.

Вектор медленно, очень медленно выпрямился, расправил плечи. Провёл ладонью по лицу, стирая с него что-то невидимое, потом поднёс ладонь к глазам и уставился на неё так, будто видит впервые.

— Первый раз за… — Он осёкся. Сглотнул. — Не помню, за сколько времени… Не болит.

— Ненадолго, — честно предупредил я. — Это иллюзия, которую создал у тебя в голове. Ты всё так же умираешь, дружище, только ощущения будут поприятнее. Ну и конечно не на постоянку. Думаю, через час эффект пройдёт. Возможно, получится сделать это насовсем. Но я не уверен.

— Слушай, а почему Панацея тебе не поможет? — спросил я.

Вектор посмотрел на меня как на идиота.

— Панацея, — повторил он с непонятной интонацией. — Панацея лечит то, что можно вылечить. А я обречён. К тому же организм одарённых совсем не такой, как у простецов. Она пыталась, но…

Барсуков замолчал.

— Не вышло? — поинтересовался я.

Хотел, чтобы голос звучал участливо, но, по-моему, вышло не очень. Сильно попахивало сарказмом. После сегодняшнего «спасения» людей не получалось относиться к Девятке с уважением.

— Не вышло. — Вектор дёрнул плечом. — Она сказала, невозможно остановить гниение, если оно везде.

— Слушай, — сказал я. — Давай обойдёмся без танцев с бубнами, скажу как есть. Мы с тобой не кореша и вряд ли таковыми станем. Но помочь друг другу можем.

Вектор молчал, ждал. Хотя бы слушал — уже неплохо.

— Я могу делать так. — Кивнул на него. — Глушить. Каждый день, если надо. Тебе станет полегче. Не вылечу, врать не стану, но передышку дам.

— А взамен?

Быстро соображает. Умирающие вообще соображают быстро — им некогда, время поджимает.

— А взамен ты будешь отвечать на вопросы, которые задам, — сказал я. — Иногда рассказывать что-нибудь интересное. То, что касается меня. Например, что говорят остальные за моей спиной. Что задумали Старейшие.

Вектор смотрел на меня долго. Осмысливал предложение.

— Ты в курсе, что я стучу Совету, — сказал он вдруг. Не спросил — сказал. — Ты залез мне в башку, не мог не увидеть.

— Видел, — не стал отпираться.

Хотя конечно ни хрена не видел, потому что не смотрел. Эта чёртова боль заполнила всё сознание Барсукова, перекрывая всё остальное.

— И всё равно предлагаешь? — искренне удивился Вектор.

— А мне-то что? — Я хмыкнул. — Стучишь и стучи. Совету, Апогею, хоть господу богу. Плевать. Ты мне интересен не потому, что честный, а потому что суёшь свой нос во всё. Твоя работа в качестве стукача Старейших тут даже плюс, а не минус. Ну и конечно, хотелось бы, чтобы о моей персоне ты не докладывал.

Вектор снова замолчал. Потом сказал, глядя куда-то в сторону остатков завала, где ещё копошились обычные спасатели:

— Знаешь, что самое смешное, пацан? Я двадцать пять лет в Авангарде. И ты первый, кто вообще заметил, что мне больно. Апогей знает. Панацея знает. Всем плевать. Работает прыгун — и ладно. Сдохнет — нового найдут. — Он повернулся ко мне. — А ты не то чтобы пожалел. Тебе тоже плевать, я же вижу. Но ты хотя бы честно предложил взаимообмен.

— Ну так что? — спросил я. — По рукам?

Вектор помолчал ещё секунду. Потом протянул руку. Серую, с проступившими венами, чуть подрагивающую.

— По рукам, Псих.

Я пожал её. Кожа у него была холодная. Как у покойника.

Вектор отпустил мою конечность, снова ссутулился на своём обломке. Разговор был окончен — по крайней мере, для него. Я поднялся, отряхнул зад от бетонной крошки.

И тут в башке наконец подал голос Мозгоед. Впервые за последний час.

«Ловко»,— только и сказал он.

Одно слово. Ни подколки, ни лекции, ни привычного глумления на три абзаца. С тех пор как выяснилась правда о нашей связи, о том, насколько она тесная, телепат стал какой-то… замкнутый, что ли. Интересно, он реально с самого начала не знал, что я его сын? Или звездит? Сын… как же мерзко это звучит и ещё более мерзко

Не то чтобы я был великим моралистом, но, честно говоря, хотелось бы задать пару вопросиков матери и отцу. Юридическому отцу имею в виду. Которого я всю жизнь считал единственным. Жаль, что поговорить с ними уже не получится.

«Что ловко?»— спросил на всякий случай.

Пиявка так ухитряется выдавать свои перлы, что за каждым словом может прятаться двойной или тройной смысл. Папаша у меня конченый интриган, чего уж скромничать.

Ответа не последовало. Мозгоед снова забился куда-то вглубь.

Ну и хрен с ним.

Я повернулся, чтобы двинуть обратно к скорым, — и чуть не влетел лбом в белое.

Панацея.

Стояла в паре шагов, а я, идиота кусок, даже не услышал, как она подошла. У этой блондиночки походка такая, что хоть в воровской гильдии преподавай. Только что рассекала где-то у камер, любила простецов на публику, а теперь — вот она, тут. Всё в том же белом, только по подолу пошли грязно-серые разводы от бетонной пыли. Единственное живое пятно на её идеальном облике.

Смотрела одарённая не на меня. На Вектора.

Тот поднял голову, встретился с ней взглядом — и отвернулся. Быстро. Будто провинившийся пацан. Или как человек, который с какого-то перепуга боится эту красавицу с незапятнанной репутацией.

— Иди, — сказала ему Панацея. Мягко, но так, что стало ясно — это не просьба.

Вектор молча встал и пошёл. Побрёл прочь, по битому бетону, ссутулившись сильнее прежнего.

Панацея дождалась, пока он скроется. Только потом перевела взгляд на меня.

— Что ты с ним делал? — спросила она.

— Разговаривал.

— Ты залез ему в голову?

— И это тоже, — не стал отпираться. — Было любопытно, что с ним не так. Он умирает. Ты же в курсе?

Панацея молчала секунду. Разглядывала меня. Не зло, не с угрозой. Скорее — устало.

— Ты вообще понимаешь, во что вляпался? — произнесла она наконец. — Как тебе ещё объяснить, что лучший и самый разумный поступок с твоей стороны — это быстро свалить подальше от Девятки, Совета и Апогея?

— Ты твердишь одно и то же. Свалить, свалить, свалить. С хрена ли? Нормальных объяснений так и не было озвучено, — хмыкнул я. — То, что Апогей строит в голове планы, — его личная проблема. Силком он меня не заставит участвовать в безумных идеях. И потом… После интерната в Авангарде прям совсем неплохо. Кормят, поят, дали королевскую кровать. Нарядили как очень дорогого могильщика. Зачем мне отказываться?

— Не паясничай. — Голос Панацеи остался ровным, но в нём прорезалось что-то жёсткое. — Я тебе один раз уже говорила и повторю ещё раз. Беги, Псих. Пока можешь. Пока ты ещё что-то решаешь сам.

— А то что? — Я скрестил руки на груди. — Слушай, вы такие интересные. Апогей твердит: доверяй мне. То ты: беги. Определитесь уже между собой, а? Кстати…

Я подался вперёд, понизил голос.

— Наш спаситель в белой курточке успел рассказать мне кое-что интересное. Ты у нас, оказывается, мать. Даже не так. Мать. С большой буквы. Понаплодили одарённых, которые бегают по Конфедерации и не знают, кем являются их настоящие родители. Но выглядишь хорошо, — я подмигнул блондиночке, — прямо секси. Сроду не подумаешь, что ты у нас уже старенькая. Честно говоря, в моём интернате тебе бы вдул каждый второй.

— Я тебя предупредила, — спокойно ответила Панацея.

На её красивом лице не дрогнул ни один мускул. А я очень старался вывести эту чистоплюйку из себя. Хотел посмотреть, насколько она на самом деле стерва.

Одарённая развернулась и двинула к своему дружку Апогею. Судя по всему, его сольное выступление подходило к концу.

— Эй! — окликнул я блондиночку. — Так почему ты не стала лечить Вектора? Он сказал, дело в какой-то там сраной гнили, но, думаю, ты ему соврала.

Панацея остановилась, несколько секунд смотрела на меня. Я уж думал, не ответит.

— Потому что мне запретили, — произнесла она наконец.

Развернулась и пошла к камерам. Каблуки — а она реально была на каблуках, посреди грёбаного завала — застучали по уцелевшему куску асфальта.

Через три шага остановилась. Снова обернулась и выдала:

— Не давай Вектору пустую надежду. Можешь помочь — помоги. Но имей в виду, он всё равно умрёт.

Потом уже окончательно повернулась ко мне задницей. Весьма симпатичной, кстати, задницей. И поструячила к Апогею.

Любопытно выходит. То есть ей запретили лечить бедолагу Вектора. Интересно, кто? Старейшие или Воронцов?

«Соображаешь», — коротко отметил Мозгоед из своего угла.

И снова замолк.

К Башне мы вернулись тем же макаром, каким прибыли на завал, — Вектор с громким хлопком растворился в пространстве, Панацея загрузилась в вертолёт. Меня Апогей потащил за шиворот над облаками.

На обратном пути он выглядел необычайно довольным, чуть ли не мурлыкал. Ещё бы. Репортаж отсняли, простецов спасли, народ порыдал от умиления. Рабочий день удался.

Воронцов закинул меня снова через то же окно на двадцать пятый этаж.

— Отдыхай, — сказал он. — Завтра встречаемся в учебном классе в шесть утра.

И упорхнул к себе, весь такой окрылённый. В прямом смысле.

Я доковылял до апартаментов, приложил ладонь к панели. Дверь щёлкнула.

Стянул с себя пропахшую бетонной пылью форму, залез в душ. Выбрался, натянул чистые шмотки и отправился на поиски Пульса. Пора заняться вопросом проектора. Чем быстрее Соломин поведётся на мои манипуляции, тем больше вероятность, что картриджи удастся просмотреть.

Нашёл его быстро — в зале Совета, конечно же у бара. Он развалился в кресле, и как обычно залипал в телефон. При виде меня расплылся в улыбке.

— О, телепат! — обрадовался он. — Ну как дежурство? Смотрю, тебя уже отпустили? Впечатлён героизмом Девятки?

— Чрезвычайно, — буркнул я, плюхаясь в соседнее кресло.

Соломин глянул на меня с интересом.

— Что такое? — спросил он. — Не понравилось спасать человечество?

— Да я просто в ахере, как это прекрасно, — ответил ему без малейшего намека на восторг. — Мечта детства сбылась, не поверишь.

Пульс хохотнул. Он то ли не уловил сарказма, то ли ему было плевать. Скорее и то и другое.

Я помолчал немного, выдержал паузу. Потом закинул удочку.

— Слушай, мне понравилось быть участником твоего стрима. Популярность скакнула мгновенно. Хотелось бы ещё. Но без огалделых фанатов. В общем, у меня появилась идейка. Только тебе, наверное, не потянуть. Слишком сложно.

Пульс клюнул сразу. Даже не

— В смысле не потянуть? — Соломин выпрямился. Лицо у него стало такое, будто ему сейчас в душу плюнули, — Ну-ка давай, что там у тебя, рассказывай.

— Да ерунда. — Я махнул рукой. — Просто подумал… Народ же тащится от всего, что было до Года Ноль. Старый мир, романтика, все дела. А что, если замутить стрим про раритеты? Реальные вещи из прошлого. Не картинки в учебнике, а настоящие. Взять какую-нибудь древнюю технику, показать, как она работала. Прикинь, живьём, в эфире.

Пульс задумался.

— Хм… — протянул он. — А ведь неплохо. Ретро сейчас в тренде. Молодёжь по нему угорает.

— О чём и речь, — поддакнул я. — К примеру, старый проектор. Ну, эти, с картриджами, которыми до катастрофы пользовались. Их же почти не осталось. Найдёшь такой, притащишь в студию, покажешь, как он крутит запись, в которой показан наш мир до Года Ноль. Это же мандец насколько круто контент.

— Проектор… — Соломин прищурился. — Да, знаю такие. Раритет, но достать можно. У коллекционеров, в музее. Под расписку привезут, если попросить от имени Авангарда. Никто не откажет.

Я мысленно выдохнул. Отлично. Этот самовлюблённый кретин не заподозрил подвоха.

— Идея огонь, — Пульс уже загорелся. — Слушай, ну да, можно вместе замутить. Народ вообще с катушек слетит. Представляешь заголовок: «Псих и Пульс листают прошлое»?

— Супер! Только организацию на тебе. Я в этих ваших эфирах ни бум-бум.

— Не вопрос! — Соломин вскочил на ноги. — Завтра же начну пробивать проектор. Дня за три-четыре достану. Всё будет тип-топ.

Он завис на мгновение, потом вдруг посмотрел мне в глаза и сказал совершенно серьезно:

— А ты нормальный, оказывается. Не то что эти. — Одарённый кивнул куда-то в сторону, видимо, подразумевая остальную Девятку. — С тобой поговорить можно по-человечески.

— Ага. Я вообще душка. Уверен, мы сто процентов подружимся.

Улыбнулся Пульсу максимально искренне. Про себя подумал, как же зашибись, что в этой компашке есть только один телепат — я. Если бы кто-то из Девятки хотя бы на пару секунд имел возможность увидеть мои настоящие мысли и чувства… они бы очень сильно охренели.

Глава 18

Следующие два дня прошли на удивление одинаково. Как под копирку.

Подъём в несусветную рань, стакан апельсинового сока вместо кофе, потом — учебный класс на двадцать четвёртом этаже. И, конечно же, Апогей. До тошноты свежий, будто и не ложился, с той же книгой Гольца в тканевом переплёте. Мы читали теорию. Ступени, уровни глубины, механика погружения — всё то, что тот неизвестный учёный из бункера записывал сухим медицинским языком.

Врать не буду, польза от уроков была. Я учился держаться на первом слое, не проваливаясь вниз. Учился снимать эмоцию аккуратно, не разматывая человека до кровавой юшки из носа. Оказалось, это как с мышцей — сначала не получается вообще, потом кое-как, а потом всё выходит само собой. К концу второго дня снял верхушку с горничной, которая приносила завтрак, и она даже не морщилась. Прогресс.

Ещё Апогей гонял меня по управлению телом. Не Даром — именно телом. Учил не вкладывать в движение втрое больше силы, чем нужно. После экзекуции Штиль это оказалось кстати.

Всё это время Мозгоед вёл себя тихо. Комментировал редко, коротко, будто экономил слова. Я его не теребил. Не потому что стесняюсь или страдаю из-за сложившейся между нами ситуации. Хрен там. Просто ждал. Телепат не сможет сидеть молча вечно. Он просто специально играет сейчас в отшельника, чтобы я сам начал его дёргать, что-то спрашивать и так далее. Знаю его эту стратегию. На самом деле надо просто подождать, и пиявку прорвёт. Ещё пару дней тишины, максимум, потом он не выдержит.

Ещё одним ежедневным ритуалом стали встречи с Вектором.

Схема выработалась быстро. Утром, после уроков, я находил его — обычно он торчал где-нибудь на нижних этажах, подальше от остальных, — прикрывал глаза, нырял в сознание Барсукова и глушил боль. Вкладывал ощущение покоя поверх той серой мути, которая грызла его изнутри. Он оживал, переставал горбиться, дышал ровнее, даже цвет лица менялся с трупного на просто бледный.

Вектор мои усилия оценил. Как и то, что я держал данное слово. Он не благодарил, не рассыпался в любезностях. Но я-то два раза наведывался к нему в башку. Поэтому смену эмоций с недоверия на симпатию сразу уловил.

Взамен я пока ничего не требовал. Не потому что весь из себя скромный. Нет. Я просто готовил одну очень большую просьбу. В моей голове начал формироваться план, как попасть в Центр без последствий, и главная роль в этом плане была отведена Барсукову.

Правда, прежде чем озвучивать Барсукову эту самую просьбу, следовало разобраться с одной мелочью.

А точнее — с большой такой, жирной проблемой.

Весь мой охренительный план держался на закрытом блоке в Центре Реабилитации. Там, по идее, искусственно лепят одарённых из детей, там же должны быть документы, которые ищет Зубов. Всё логично, всё складно.

Только вот незадача. Существование этого блока — не факт. Это версия. Догадка цербера, высказанная в грязной арке возле салона Аллочки.

«Чисто теоретически самое подходящее место».

Теоретически, мать его.

А просить Вектора я собирался не теоретически. Мне нужно, чтобы он прыгнул в конкретную точку. Реальную. Ту, которая существует не в предположениях Зубова, а на самом деле.

Прыгать наугад, в надежде, что цербер угадал, — идиотизм.

Значит, сначала надо убедиться, что блок реально существует. И желательно узнать, где именно он находится, чтобы Вектору было куда целиться.

Вопрос — как?

Ответ пришёл сам собой. Даже противно, до чего очевидный.

Панацея.

Она типа сотрудник медицинской корпорации. Мотается по больницам и санаториям Раменского, светлый ангел Конфедерации, спасительница больных детишек. К тому же «мамочка», как и Апогей, в курсе тех экспериментов, которые мутит Совет.

Оставалось всего ничего. Влезть ей в голову. Затея паршивая с какой стороны ни глянь.

Панацея — не горничная, с которой можно снять верхушку между делом. И не Вектор, который сам подставляет башку в обмен на передышку от боли. У неё, как у любого одарённого, нет ауры. Вакуум, глухая стена. Чтобы влезть, придётся пробивать эту стену, как я пробивал Апогея на сцене. Блондиночка может почувствовать. К тому же она прекрасно работает с телом, а значит, совсем точно заметит чужое присутствие.

Если подружка Воронцова хоть на секунду ощутит, что телепат ковыряется в её

Момент подвернулся сам, на третий день, через час после урока с Воронцовым. Я как раз позавтракал и собрался идти к Вектору.

Вышел из апартаментов, двинул к лифту. Но не дошёл. Где-то в противоположном конце коридора, в районе комнат Апогея, кто-то очень зло шёпотом что-то вычитывал неизвестному собеседнику. Голос был женский. Скорее похожий на змеиное шипение.

Я замер, прижался к стене. Осторожно продвинулся в сторону, откуда доносились звуки.

Панацея и Воронцов. Они стояли в нише у панорамного окна. Апогей не улыбался. Вообще. Физиономия у него была мрачная, взгляд опущен вниз. Блондиночка говорила что-то ему в лицо, быстро, резко, тыкала пальцем в грудь. Слов я почти не разбирал — долетали обрывки: «…ты не понимаешь…», «…угробишь всех…», «…сколько раз повторять…».

Старая песня, судя по всему.

Апогей ответил — коротко, спокойно. Так тихо, что я не разобрал. И это спокойствие Панацею добило. Она буквально взорвалась от ярости. Мне показалось, дамочка сейчас натурально вцепится в смазливую рожу предводителя Девятки.

«Если хочешь забраться стерве в голову — делай это сейчас».

Впервые за эти дни Мозгоед выдал целое предложение. Лениво, будто нехотя оторвавшись от своих обид.

«Смотри-ка, ожил», — отозвался я.

«Не язви. Я тут, между прочим, страдаю. Мне тяжело принять всплывшие воспоминания. Но раз уж ты собрался лезть в сознание этой сучки, грех не подсказать. Иначе по своей кретинской привычке всё запорешь».

«Валяй, раз такой добрый».

«Она сейчас на пике эмоций. Понимаешь, что это значит?»

«Что можно словить по башке, если полезу?»

«Это значит, дубина, что надо пробовать. Когда человека колотит от эмоций, ему не до контроля. Сучку кроет от бешенства. Все её датчики сейчас развёрнуты на Апогея. Ныряй, пока она занята. Только быстро».

Совет был дельный. На удивление.

Я закрыл глаза. Потянулся к Панацее. Позиция получилась максимально неудобная, если честно. Эти двое стояли на приличном расстоянии, а я вжимался в стену как сопля, которую высморкали мимоходом.

Мысленно нащупал плотную преграду, гладкую, как отполированный камень. Сосредоточился, аккуратно надавил.

Пленка, закрывающая сознание блондинки, поддалась не сразу. Она была не такая, как у Апогея, — жёстче, холоднее. Но Панацею и правда трясло от нервного напряга, благодаря этой трясучке она вообще ни хрена не замечала вокруг. Внутри себя тоже. Проникновение телепата реально могло считаться ею как невроз из-за общения с Апогеем.

Как только оказался в сознании одаренной, офигел от той бури, которая там творилась. Будто попал в центр торнадо, честное слово. Меня чуть не смело. Её эмоции были настолько сильными, что на мгновение потерял ориентацию, где я, а где она.

Злость на Воронцова. Страх — не за себя, за что-то большее. И усталость. Давняя, накопленная за много лет.

Я не стал задерживаться в этом урагане. Протолкнулся вперёд, глубже. При этом усиленно думал о Центре Раменского. Надеялся, мои собственные мысли сработают как механизм поисковика в интернете. Надо только ввести правильный запрос.

Картинка развернулась мгновенно, чёткая, как кадр из фильма.

Помещение. Не операционная, скорее лаборатория — стерильная, залитая холодным белым светом. Кафель, стойки с оборудованием, мониторы. На кушетке — ребёнок. Пацан лет десяти, худой, с проступившими под кожей венами. Его выгибало дугой, колотило в судорогах, изо рта шла пена. Рядом пищали приборы, кто-то в халате орал цифры.

Панацея была там. Стояла на коленях у кушетки, прижимала ладони к груди пацана. Её руки светились мягким, тёплым. Она вытаскивала мальчишку с того света, потому что сыворотка внутри него сжигала всё живое.

Буквально через секунду картинка сменилась. Теперь это было помещение, похожее на холл. Мягкий диван, рядом кулер. Блондиночка сидела, откинув голову назад. Видимо, отходила после «лечения». На стене, за её спиной, я увидел табличку. Синюю, с белыми буквами.

«Центр реабилитации. Корпус „Д“. Отделение адаптации».

Есть.

Вынырнул слишком резко, меня сразу же повело в сторону. Благо опирался на стену, иначе точно упал бы. В носу стало горячо. Провёл под ним пальцем — кровь. Немного, но есть. Голова загудела, в глазах поплыли тёмные пятна.

А вот между Панацеей и Воронцовым ничего не изменилось, блондиночка всё ещё продолжала вычитывать дружку. Значит, не заметила.

Пронесло.

«Чисто сработал, — с ленивым одобрением протянул Мозгоед. —Прям горжусь».

«Заткнись, а? Так… что мы имеем. Блок реален. Он находится в корпусе „Д“».

«Реален, реален. Зубов твой не такой уж дурак, оказывается. Ну что, теперь дело за прыгуном?»

«Ты опять подсматриваешь мои мысли?»

«Только когда ты слишком сильно думаешь, Псих».

«Слушай, а почему я вижу воспоминания по-разному? У некоторых оказываюсь прямо на месте главного героя, наблюдаю его глазами. У некоторых со стороны».

«Зависит от объекта. С простецами ты влазишь в шкуру участника событий. С одарёнными такое не прокатит. Ты просто сторонний свидетель событий».

Я отлепился от стены, вытер кровь рукавом чёрной куртки — один хрен цвет подходящий, ничего не видно, — и двинул к лифту, в противоположную от Панацеи и Апогея сторону.

Самое время наведаться к Вектору.

Барсукова нашёл на пятнадцатом этаже, в бассейне. Одетого полностью. Плавать он явно не собирался, просто хотел побыть один. Кроме него здесь больше не было членов Девятки. Одарённый сидел на полу у дальнего окна и пялился на город.

Я опустился рядом. Молча, без никому не нужных приветствий, прикрыл глаза, нырнул, приглушил боль. Вектор выдохнул, расправил плечи, серость на его лице снова чуть отступила.

— Спасибо, — буркнул он.

— Слушай, — начал я вместо обмена любезностями. — Есть новости. По тебе.

Вектор покосился на меня, но ничего не сказал. Ждал.

— Тебя можно вылечить, — рубанул я прямо в лоб. — Есть средство. Вакцина, стабилизатор, чёрт знает, как оно там называется. Штука, которая остановит твою болезнь.

Барсуков смотрел на меня секунды три. Потом усмехнулся. Криво, устало.

— Ты либо дурак, либо издеваешься, — сказал он. — Панацея отказалась, сказала, это невозможно. Сам светлый ангел Конфедерации. А ты, пацан, значит, умнее её. Нашёл лекарство. Ага.

— Она соврала, — пожал я плечами. — Сегодня тренировался, лазил в голову нашей блондиночке. Набираюсь опыта. С одарёнными самое то. В процессе наткнулся на одну интересную инфу. Имеется в Центре Реабилитации закрытый блок. Корпус «Д». Думаю, ты про него знаешь. Вы все про него знаете. Там среди вакцины, которую используют для создания одарённых, лежит средство для тебя.

— Брешешь, —

В первую очередь его смутило то, что я чётко назвал место, где находится закрытый блок, и спокойно говорил о сыворотке для создания одарённых. По мнению Вектора, новый член Девятки мог узнать это только одним образом. Реально залезть в башку кому-то из коллег. Барсуков же не в курсе, что их предводитель ещё пару дней назад устроил мне забавный экскурс в историю.

— Ну как хочешь, — легко согласился я. — Дело твоё. Не веришь — не верь. Мне-то что.

Поднялся, отряхнул зад. Развернулся, собираясь уходить.

— Хотел как лучше, — бросил через плечо. — А ты уж сам решай, подыхать тебе или как. По хрену, честно говоря.

Двинулся к лифту. Медленно.

— Погоди, — тихо окликнул меня Барсуков.

Я продолжал идти, игнорируя его просьбу.

— Да погоди ты, сказал! — в голосе Вектора появились отчаяние и мольба.

Только тогда остановился и обернулся.

Одарённый вскочил на ноги и теперь смотрел на меня с надеждой.

— Ты уверен? — спросил он тихо. — Точно не ошибся? Не показалось тебе там ничего?

— Нет, — изобразил на лице сомнения. — Не уверен. Я телепат без году неделя. Мог что-то не так понять, мог не туда залезть. Гарантий никаких.

Вектор моргнул. Не ожидал, похоже, такого откровенного ответа. На то и был расчёт, дурачок.

— Но вот что скажу, — продолжил я. — Меня кое-что сразу зацепило, ещё там, на завале. Как так — тебя вылечить нельзя? С чего вдруг? Панацея простецов чуть ли не с того света вытаскивает пачками, а своего, из Девятки, бросила подыхать. Странно же. Вот я и полез именно за этой информацией. Искал в башке нашей красотки конкретно тебя. Почему нельзя помочь. И нашёл.

Выдержал паузу, позволяя Барсукову проникнуться, только потом продолжил:

— Оказалось — можно. Просто тебе врут. Зачем? Не знаю. Это уже другой вопрос.

Вектор молча смотрел на меня, переваривал.

— Ей запретили тебя лечить, — добавил я. Это был финальный аргумент.

Вот теперь Вектор поверил. Потому что Совет с его скотским отношением к Девятке и правда мог запретить по своим, только им известным причинам. Думаю, Юрий сам об этом неоднократно думал и подозревал.

— Как мы туда попадём? — спросил Барсуков глухо.

Всё. Рыбка на крючке. Он не стал больше рассуждать или выпытывать подробности, сразу перешёл к делу. Причём, это особенно смешно, даже не усомнился, что я пойду с ним. Типа впрягся же в эту историю, теперь буду помогать до конца. По-моему, Вектор думает обо мне гораздо лучше, чем есть на самом деле.

— Ну смотри. — Я вернулся, подошёл к Барсукову, встал рядом. — Через дверь в корпус «Д» не пройдёшь. Нас просто не пустят. Не для того от тебя прятали лекарство, чтобы дать до него добраться. Туда только один путь. Твой прыжок.

Вектор долго молчал. Почти минуту, не меньше.

— Я туда оборудование таскаю иногда, — сказал наконец. — Место знаю. Прыгнуть могу. Тебя возьму с собой. Ты ведь понимаешь, без твоего Дара ничего не получится. Ты отвлечёшь охрану и персонал. Затуманишь им мозги.

— Договорились, — кивнул я Барсукову и потопал к лифту. Настроение было великолепное. Из всех сил держал постную физиономию, чтобы не разулыбаться.

Дело сделано. Вектор согласен. Сегодня ночью мы наведаемся в закрытый блок. Ну разве не повод для веселья?

Оставалось решить ещё один вопрос. Относительно проектора.

Пульс обещал, что его привезут через день, то есть ещё вчера. Но я пока не вижу ни проектора, ни Пульса. Он куда-то пропал и не светится. Значит, надо узнать, где эта чёртова железка, когда приедет и не сорвётся ли всё в последний момент. Если проектор не появится в Башне, комбинация с картриджами полетит к чертям собачьим.

Я вызвал лифт, поднялся на двадцать пятый и рысью двинул к покоям Соломина. Его апартаменты располагались через несколько дверей от моих.

Постучал, но, если честно, не надеялся застать Пульса дома. Думал, придётся побегать по Башне и поспрашивать, кто в последний раз видел нашего стримера и куда он мог подеваться.

Как ни странно, Соломин оказался на месте. И даже почти сразу открыл дверь. Взъерошенный, без наушника в ухе, с телефоном в руке. Физиономия перекошенная, злая. Явно только что с кем-то ругался.

— О, телепат. — Он выдавил из себя подобие улыбки, но получилось так себе. — Заходи, чего стоишь.

Я вошёл. У Соломина все комнаты были забиты техникой — камеры, штативы, какие-то провода, кольцевые лампы. На столе — открытый ноутбук, рядом ещё два компа с озрительно здоровыми экранами.

— Ну как там наш проектор? — спросил я, изображая лёгкий интерес. — Едет?

Пульс закатил глаза, швырнул телефон на диван.

— Едет, чтоб его. — Он запустил пятерню в волосы, окончательно их растрепав. — Слушай, ну ты не поверишь, какие вокруг тупые люди. Достали, честное слово. Я им говорю — Авангард запрашивает, официально, под расписку. А они мне про какие-то согласования, про акт передачи, про страховку раритета. Бюрократы сраные. Два дня мурыжат из-за бумажки, которую подписать — пять минут.

— То есть не будет? — я нахмурился, изобразил разочарование.

— Да будет, будет! — Соломин махнул рукой. — Завтра. Точно завтра. Мне уже пообещали, курьер с утра выезжает из хранилища. Стрим я на послезавтра поставил, анонс уже висит, народ ждёт. Обратного пути нет.

Он плюхнулся в кресло, выдохнул.

— Ты не думай, я всё контролирую, — добавил уже спокойнее. — Просто бесит, когда из-за какой-то писанины приходится ждать и менять планы. Мы же Девятка. Нам всё на блюдечке должны подносить, а не…

Дальше он завёл шарманку про то, как тяжело быть звездой, когда кругом идиоты. Я слушал вполуха, кивал в нужных местах и думал о своем.

Главное, что проектор завтра окажется в Башне. У меня будет ровно один день до стрима, чтобы просмотреть записи из бункера. Потом его снова увезут. То есть за сутки предстоит метнуться в закрытый блок, а потом каким-то удивительным образом наведаться в гараж и забрать картриджи у Зубова. Удивительным, потому что мне запрещено покидать Башню одному.

Ну ничего. Что-нибудь придумаю.

Глава 19

Вечером, ровно в десять, я вышел на связь с Зубовым. Не могу сказать, что сильно хотелось, но разговор был необходим.

Задёрнул шторы, на всякий случай. Мало

— На связи. — Голос цербера звучал бодро, несмотря на позднее время. Значит, не спал.

— Нашёл способ попасть в закрытый блок, — сказал я без предисловий. — Сегодня ночью иду. Он находится в корпусе «Д». Людей там мало, думаю, всё пройдёт ровно. Стартую в час ночи, на месте буду почти сразу.

Зубов помолчал несколько секунд, потом спросил:

— Как?

— Не важно. Главное, что появилась возможность туда попасть. Слушай, мне нужны данные того пацана. Которого ты ищешь. Имя, возраст, когда забрали. Надо знать, что искать.

Снова повисла тишина. Долгая. Я уж подумал, что связь оборвалась.

— Иван Сергеевич? Ты тут?

— Тут, — глухо отозвался старший воспитатель. — Дмитрий. Зубов. Дмитрий Иванович Зубов. Ему полных семнадцать. Должно быть. Рождён четвёртого апреля. Забрали семь лет назад ровно в день рождения.

Голос у цербера оставался таким же безэмоциональным, как всегда. Непробиваемый сукин сын.

Ну, собственно говоря, я что-то такое и ожидал. С самого начала подозревал, что пацан старшему воспитателю кровный родственник.

— Ищи любые сведения, — добавил Зубов. — Мне надо знать, жив ли он. Но главное, ищи доказательства, что Совет занимается экспериментами над обычными детьми. Это самое важное.

— Да ок. Слушай… И передай тётушке Алле, что я её очень люблю. Надо бы встретиться.

— Непременно.

Чип щёлкнул, связь оборвалась.

Я посидел ещё немного в темноте, глядя на задёрнутые шторы. Потом пошёл собираться. Приближалось время встречи с Вектором.

Барсуков ждал меня на пятнадцатом этаже. Там же, у бассейна. Встречу мы назначили на час ночи, из расчёта, что народ в Башне уляжется и успокоится.

Ночью этаж выглядел иначе. Свет притушили, вода застыла чёрным зеркалом, пальмы в кадках торчали кривыми тенями.

Барсуков на этот раз не изображал монумент, а метался вдоль стеклянной стены туда-сюда, потирал ладони, всё время оглядывался по сторонам. Дёрганый, как воробей на электрическом проводе.

— Готов? — спросил я, подходя ближе.

Он вздрогнул, обернулся. В полумраке его серое лицо казалось совсем мёртвым.

— Готов, готов, — зачастил Вектор. — Чего тянуть-то? Пошли уже. Или ты передумал? Ты же не передумал, а?

Одарённый явно был на взводе.

Я прикрыл глаза, нырнул в глубину его сознания, приглушил боль. Утреннюю дозу он уже получил, но перед делом, которое нам предстоит, лишним не будет. Вектор выдохнул, расправил плечи — правда, ненадолго. Через секунду снова начал суетиться.

— Спасибо, — буркнул. И тут же: — Слушай, а точно там оно есть? Ну, средство. Точно? Ты же говорил…

— Говорил, — оборвал я его. — А ещё говорил, что не уверен. Надеюсь, всё сработает.

Барсуков глубоко вздохнул.

— Ну что, погнали?

— Погнали, — кивнул я.

Вектор шагнул ближе, ухватил меня за плечо. Пальцы у него были холодные, цепкие. Неприятненько, если честно. Захотелось дёрнуть плечом и скинуть руку одарённого.

— Держись крепче, — выдохнул он. — Отпустишь — придётся собирать потом по кусочкам. Если найду.

— Умеешь ты приободрить.

— Да погоди ты. — Он нервно облизнул губы. — Слушай сюда, коротко объясню, как работает мой Дар. Я не бегаю из точки в точку, как все думают, а вырезаю кусок пространства в начальной точке и сшиваю его с конечной. Между этими двумя отрезками, — Вектор замялся, подбирая слово, — между ними изнанка. Мы её пройдём быстро. Главное — не дыши, не дёргайся, не отпускай меня. И ещё… Что бы ты там ни почувствовал, ни увидел, ни услышал — не верь. Это не по-настоящему. Изнанка любит показывать всякое. Особенно таким, как ты.

Вектор схватил меня, прижал к себе, бок о бок. Закрыл глаза, замер. Лицо его разгладилось, стало сосредоточенным.

Секунду ничего не происходило. Потом воздух вокруг нас загустел. Мир схлопнулся.

Пятнадцатый этаж с чёрным бассейном и кривыми пальмами исчез разом. А вместе с ним пропал пол под ногами, стены, свет, воздух. Меня выдернуло из реальности и поволокло сквозь что-то, чему названия нет. Не темнота. Не пустота. Оно просто было тесное, холодное, давило со всех сторон разом, будто протискиваешься между двумя бетонными плитами, а они сходятся.

Длилось это долю секунды, но я успел почувствовать эмоции Вектора. По-настоящему, изнутри, как тогда на завале.

Барсукова буквально разрывало на части. Ему самому было тяжело пробиваться сквозь эту дрянь, а уж тащить меня в довесок тем более. Я ощутил, как из Вектора вытекает жизнь. Отвечаю. Просто почувствовал это.

Потом изнанка выплюнула нас наружу.

Под ногами появилось что-то твёрдое, меня повело в сторону. Руки Вектора разжались, и я влетел плечом в стену, сполз на пол. К горлу подкатила тошнота, в ушах звенело, перед глазами плясали белые пятна. Ощущение — будто меня разбили на тысячу осколков, кое-как собрали обратно, но пару деталей поставили не туда.

Рядом тяжело дышал Вектор.

Я проморгался, поднял голову.

Барсуков стоял на четвереньках, упершись ладонями в пол. Его колотило. С серого лица капал пот, из носа тянулась струйка крови. Дышал он с хрипом, с присвистом, будто через дырявое лёгкое. Чёрное пятно на шее выползло из-под воротника и стало больше, чем обычно. Заметно больше.

— Живой? — тихо спросил он, не поднимая головы.

— Вроде. А ты?

Я оперся о стену, кое-как встал. Ноги держали плохо. Ну его на хрен, такой Дар. Лучше уж быть телепатом.

— Пойдёт, — ответил Барсуков. — Дай минуту. Отдышусь.

— Отдышись, отдышись… — кивнул я, а сам принялся осматриваться по сторонам.

Мы оказались в узком техническом коридоре. Бетонные стены, трубы под потолком, тусклые дежурные лампы через каждые несколько метров. Пол — серый линолеум, потёртый, в тёмных разводах.

В конце коридора виднелась металлическая дверь. Над ней — табличка.

«Корпус „Д“. Технический вход. Отделение адаптации».

Есть. Попали куда надо. Вектор не подвёл.

Барсуков с трудом поднялся, привалился спиной к стене, вытер кровь под носом тыльной стороной ладони. Размазал по щеке, стало только хуже.

— Дальше по коридору, — выдавил он. — За той дверью — закрытый блок. Ночью тут народу немного, но дежурные есть.

— Насчёт этого не переживай, — ответил я. — Разберёмся. Приходи в себя. А то нам так-то ещё обратно выбираться.

Вектор молча кивнул.

Я подошёл к металлической двери, положил ладонь на холодную створку. Прислушался. Тихо.

Затем потянулся Даром вперёд, за дверь, ощупал пространство.

Там находились двое. Дымки

Ну что, пацаны. Спать так спать.

Я осторожно начал наваливать обоим ощущение усталости и тяжести в веках. Ленивое тепло, от которого голова клонится на грудь и появляется желание вырубиться на пару часиков.

Одна дымка мягко поплыла, размякла. Уснул. Второй держался чуть дольше, потом тоже сдался.

— Готово, — сказал я. — Спят. Пошли.

Толкнул дверь.

Она поддалась без единого звука. Но самое любопытное, на двери не было замка. Имею в виду, электронного. Да чёрт с ним, электронного, хоть бы шпингалет какой-нибудь поставили.

Либо Раменский совершенно уверен в своей службе безопасности, которая следит, чтобы сюда не попали посторонние, либо в Центр сложно попасть в принципе. Поэтому на его территории к секретности относятся проще.

За дверью начинался тот самый закрытый блок. Он сильно напоминал обычную больничку. Вернее, дорогую больничку.

Длинный коридор, светлый, вылизанный. Стены выкрашены в спокойный голубоватый цвет. Тут же несколько картин с приятным морским пейзажем. Мягкое освещение. Линолеум блестит.

Дежурные обнаружились сразу за поворотом. Двое парней, в белой медицинской форме. Один обмяк в кресле, запрокинув голову, второй улёгся башкой прямо на стол. Рядом с его правым ухом стояла кружка с недопитым чаем.

Я аккуратно заглянул в сознание обоих. На глубину лезть не стал, чисто прошёлся по верхам, закрепил состояние сна, чтобы не подорвались раньше времени.

Барсуков кивнул, верно оценив мои манипуляции, дождался, пока я закончу, затем двинул вперёд. Я пошёл вслед за ним.

Теперь по правой стороне и по левой появились двери палат. Одинаковые, с узкими окошками из мутного стекла на уровне лица. Рядом с каждой — табличка с номером и какими-то кодами.

Я заглянул в первое окошко.

Пусто. Небольшая комната, достаточно комфортная. Не то что в бункере. Тут тебе и широкая кровать, и шкафы, и личная ванная комната. Постель аккуратно застелена. И никаких признаков присутствия. Как гостиничный номер, из которого только что выехали. Или в который никто не заезжал.

Заглянул во вторую палату — то же самое. Третья, четвёртая, пятая — аналогично.

Любопытно.

Я-то думал, тут этих подопытных пруд пруди, а по факту — ряды пустых комнат. Видимо, не так просто подобрать подростка с подходящими для внедрения Дара данными.

Прошёл дальше.

Остановился возле последних двух палат. Заглянул в окошко.

Там сидел на кровати пацан, лет одиннадцати. Худой, коротко стриженный, в тёмно-синем костюме, похожем на тюремную робу. Он раскачивался из стороны в сторону, мерно, как маятник. Взгляд у парня был пустой, бессмысленный. Из правого уголка рта тянулась тонкая струйка слюны.

Я аккуратно прощупал его сознание. Сплошной белый шум и ни одной мысли. Вообще.

В соседней палате обнаружился ещё один человек. Девчонка, чуть постарше. Она лежала на койке, свернувшись калачиком, лицом к стене. Спала слишком крепко для обычного сна. Скорее всего, под какими-то препаратами.

«Ты же не собираешься их спасать?»— лениво поинтересовался Мозгоед.

«Проснулся? —хмыкнул я.— Странно. Думал, вообще не появишься».

«Псих, вопрос был совсем другой. Ты же не планируешь вытаскивать этих двух бедолаг?»

«Нет. Успокойся. Самому ещё надо выбраться».

Похоже, программа по созданию одарённых буксует. У Совета есть деньги, лаборатории, оборудование, но нет главного — материала. Теперь понятно, почему они так вцепились в меня. Телепат, который проявился сам, без сыворотки, без их лабораторий, — действительно ценный материал.

«Самое время постоять и подумать, —буркнул Мозгоед.— Потом проанализируешь. Дело сначала».

«Ну ты красавец. Сам иди и займись делом», —раздражённо отозвался я.

«Псих, мог бы — пошёл. А сейчас из нас двоих только ты способен что-то сделать. Мы в закрытом блоке, надо искать информацию по синхронизации. Бегом».

«И по сыну Зубова».

«Да по хрену на Зубова! Нам нужна синхронизация!»

«Без тебя разберусь», —огрызнулся я и демонстративно оборвал разговор.

— Слушай, — обернулся к Вектору. — Ты тут бывал. Где они держат документы, дела, всё такое? Должно же быть какое-то место. И в каком виде? Электронный? В компе?

Барсуков нахмурился, посмотрел на меня внимательно.

— Ты же говорил, мы идём за лекарством для меня. При чём тут документы? — задал он логичный, в общем-то, вопрос.

— Да, конечно, — пожал я плечами. — Просто раз уж оказались тут… Мне было интересно, откуда взялся мой Дар. Это ж очевидно, что телепатами просто так все подряд не становятся. Хочу глянуть, вдруг есть что-то по мне. Мало ли. Может, меня всё-таки сделали, а потом… ну хрен его знает… сбежал я.

— Ну… насчёт побега маловероятно, — хмыкнул Вектор. — Ладно, если хочешь глянуть архивы… Это тебе дальше, в конец блока. Там отдельное крыло с кабинетами персонала. Насколько мне известно, архивы здесь хранят по старинке, в бумажных папках. Сеть — сильно ненадёжное хранилище. Любой комп могут взломать.

— Отлично. Веди.

— А потом будем искать лекарство? — спросил он после короткой паузы.

— Зуб даю, — не моргнув глазом соврал я.

Вектор кивнул и заковылял вперёд.

Довёл меня до нужной двери, сам остался в коридоре. Типа встал на стрёме.

За дверью, которая опять была не закрыта, обнаружилось просторное помещение без окон. Вдоль стен тянулись металлические стеллажи, доверху забитые папками. Папки были расставлены по годам и пронумерованы.

Я прошёлся вдоль стеллажей, вчитываясь в наклейки.

Забрали Диму семь лет назад. Значит, ищу нужный год. Нашёл секцию — целый стеллаж. Провёл пальцем по корешкам, вытащил наугад одну папку, раскрыл.

На первой же странице — фото мальчишки. На вид лет девяти, испуганный. Далее шла основная информация — имя, дата рождения, откуда забрали. Потом — колонки цифр, графики, пометки врачей. В самом низу стоял штамп: «Исход: летальный».

Закрыл. Взял следующую.

То же самое. Фото, данные, штамп.

Третья. Четвёртая. Летальный. Летальный. Летальный…

У них что, вообще ни хрена не получалось? Хотя, если, как говорила Панацея, один на тысячу… Тогда вполне понятно, почему такой плачевный результат.

Я перебирал папки одну за другой, от красных штампов начинало рябить в глазах. Несколько раз попадался другой, синий: «Исход: адаптация неполная. Перевод в сектор наблюдения». И только штук пять с зелёным штампом: «Эксперимент окончен удачно».

«Найди уже сопляка Зубова и давай займёмся нашим вопросом»,— снова вылез Мозгоед.

Мне показалось, пиявка сегодня была слегка на взводе.

Я пробежался по датам, нашёл апрель. Выбрал букву «З». Через пару минут обнаружил нужное.

Вытащил папку. Раскрыл.

С фотографии

Внизу, после всех данных и записей врачей, стоял красный штамп.

Да чтоб тебя… пацан реально умер. Всё это время цербер просто держался за надежду, которую сам себе придумал. Откуда он вообще взял, что его сын жив? Объяснений, кстати, по этому поводу не было.

Я закрыл папку, сунул её под футболку.

«Воруем документики, да, Псих?»— тут же съязвил Мозгоед.

«Заткнись».

«Заткнусь, когда мы наконец займёмся настоящим делом, а не благотворительностью».

«Да всё! Я готов искать информацию по синхронизации. Только где? Здесь, похоже, хранятся исключительно личные дела. Нам нужно что-то типа медицинских записей, фиксированных данных».

«Слушай… —протянул Мозгоед задумчиво. — Могу ошибаться… но… кажется, нам нужно в операционные блоки. Вернее, не прямо в них, а к ним. Думаю, записи по всем операциям хранятся где-то рядом».

«Ты это знаешь или предполагаешь?»

«Предполагаю, ясен хрен! —раздражённо ответил телепат.— Нет воспоминаний, есть только логика, Псих».

Я молча пожал плечами и вышел в коридор.

Вектор тут же кинулся мне навстречу.

— Ну что? — зашептал он. — Всё? Идём искать лекарство?

— Ага, — ответил я. — Слушай, а где тут операционные? Все лекарства находятся рядом с ними.

Барсуков смотрел на меня несколько секунд. Потом кивнул.

— Идём, я отведу тебя.

Операционный блок оказался ещё дальше, в самом конце крыла. Вектор ковылял впереди и нервничал всё сильнее. Он оглядывался через каждые пять шагов, вытирал взмокшие ладони о штаны, перебирал губами, будто что-то тихонько шепчет себе под нос.

— Да не дёргайся ты так, — бросил я ему в спину. — Всё будет хорошо.

Про себя, конечно, подумал совсем другое. Кому-кому, а Вектору точно хорошо не будет. Скоро он узнает, что никакого лекарства нет. Расстроится, наверное.

«Ты переживаешь за него?»— хмыкнул Мозгоед.

«Вообще по хрену».

«Вот и чудно. Самим бы со своими проблемами разобраться».

Коридор упёрся в широкие двустворчатые двери с круглыми окошками. Над ними висела табличка «Операционный блок. Стерильная зона». Рядом, чуть в стороне, виднелась ещё одна комната со стеклянными перегородками вместо стен.

— Вот, — сказал Вектор, кивнув на неё. Голос дрожал. — Тут. Я контейнеры сюда таскал. Тут они держат… всё это. Лекарства, записи.

— Отлично.

Я вошёл в комнату.

Небольшое помещение, что-то среднее между аптечным складом и кабинетом. Вдоль одной стены — холодильники с прозрачными дверцами, за стеклом рядами стояли ампулы, флаконы, боксы с маркировкой. Вдоль другой — стеллаж с папками и коробками. Стол, компьютер, стопки распечаток.

Подошёл к стеллажу, начал вытаскивать папки одну за другой.

Это и правда были протоколы процедур. Расписанные по этапам, с графиками, дозировками, схемами.

«Мозгоед, —позвал пиявку.— Тут всё про то, как делают одарённых из простецов. Сыворотка, инициация, вся эта кухня. Но про нас с тобой — ни хрена. Про мой случай, про то, что у меня уже готовый Дар, про то, как мы связаны. Где искать синхронизацию?»

Пиявка не ответила.

«Мозгоед? Але. Оглох?»

Тишина.

Внезапно от двери, за спиной, раздался голос. Спокойный, мягкий, до тошноты знакомый.

— Ну привет, воспитанник. Не спится?

Я обернулся.

На входе, привалившись плечом к косяку, стоял Апогей.

Белая курточка, растрёпанные волосы, дежурная улыбка на смазливой роже. Стоял расслабленно, будто заглянул проведать соседа. За его спиной, в коридоре, маячили ещё две фигуры.

Панацея. И Стикс.

Глава 20

Я отступил к стеллажу, чисто рефлекторно. Как загнанная крыса, которая готовится к нападению. А что-то мне подсказывает — нападение точно будет. Вряд ли эта троица явилась сюда помочь мне искать информацию.

Апогей заметил. Улыбнулся шире.

— Да ты не дёргайся, — сказал он мягко. — Мы просто поговорим. Пока.

Он отлепился от косяка, вошёл в комнату не спеша, вразвалочку. За ним, помедлив, шагнула Панацея. Стикс остался в дверях, перекрывая выход. Замер, как памятник, скрестив руки на груди. В неизменном своём смокинге. Кто вообще ходит по секретным лабораториям в смокинге?

Я быстро прикинул расклад. Трое. Все — из первого потока, самые старые, самые сильные. Апогей с гравитацией, Стикс с водой, Панацея, способная остановить сердце. И все против меня одного.

Вектор маячил где-то за спиной своих дружков и совершенно не выглядел ни спуганным, ни удивлённым.

Собственно говоря, все вопросы типа «а как они сюда попали?», «а как узнали?» отпали разом. Этот мудак меня сдал.

Хреновый расклад. Максимально хреновый.

И самое главное — Мозгоед упорно молчал. Будто и нет его вовсе. Ну не мудак тебе?

— Что, язык проглотил? — Апогей склонил голову набок, разглядывая меня. — Обычно ты более разговорчивый. Дерзкий такой. Мне даже нравилось.

Я молчал. Смотрел на него исподлобья.

— Ладно, — вздохнул Воронцов. — Раз молчишь, буду говорить я. Наверное, гадаешь, как так вышло. Как это наш телепат, весь такой хитрый, весь такой умный, оказался в ловушке. Отвечаю. Ты, Витя, в ней уже семнадцать лет. С самого рождения.

Я продолжал молча пялиться на Воронцова, не произносил ни слова.

Апогей подошёл к столу, сел на него. Расслабленно так, по-хозяйски. Явно собрался говорить долго. Любит он это дело — покрасоваться. Я бы на его месте поменьше трындел. Как же хорошо, что предводитель Девятки совсем не похож на меня.

— Давай с самого начала, — начал он. — Итак… Жил-был телепат. Хотя нет, погоди. Надо по-другому. Жили-были девять простецов, мечтающих захапать весь мир в свои жадные ручонки. Они создали одарённых. Первых одарённых. Это ты уже в курсе. Только было нас не трое, как я тебе рассказывал, а…

Апогей выдержал паузу. Наслаждался моментом, кретин.

— А четверо, Витя. Нас, первых, было четверо. Телепат в том числе. Сильный, зараза. Настолько сильный, что его перестали контролировать. Не буду вдаваться в подробности, это всё утомительно. Скажу только, что Старейшие приняли решение закрыть данное направление своего проекта. Уничтожить телепата как явление. Не сразу, конечно. После Года Ноль. Сильно «после». Если говорить более точно, около восемнадцати лет назад. Ты, наверное, спросишь, как так? Почему нигде не упоминается телепатия? Есть только некоторая информация о появлении такого Дара, а потом официальная версия, по которой она якобы сама умерла. Так вот. После Года Ноль телепата держали под замком. У него была своя работа, и он её выполнял. Ему для этого не требовалось бегать по Конфедерации. Дар у придурка оказался

Воронцов помолчал, наблюдая за мной. Ждал реакцию. Ничего не получил.

— Хм… Значит так… Ни удивления, ни вопросов. Ну ладно. Тогда продолжим. — Он заёрзал на столе, усаживаясь поудобнее. — Чтоб ты понимал, извлечение Дара — это был первый опыт. Такого прежде не делали. Но у нас всё получилось. Говорю «нас», потому что я, Стикс и Панацея принимали непосредственное участие. Да…

Апогей усмехнулся.

— Знаешь, этот мудак так нас бесил… Он всё время высказывал своё, на хрен никому не нужное, мнение. То, что мы послушные собачки Совета. Типа он не такой. Он весь из себя революционер. Так что, когда Старейшие сказали извлечь Дар, мы согласились. Основную работу сделала, конечно, Панацея. Она у нас талантливая девочка. Я и Стикс просто помогали. Остальные знали о том, что затеял Совет. Но…

Воронцов развёл руками.

— Всем было по хрену, если честно. Каждый опасался за свою задницу. И только потом меня вдруг зацепила одна забавная деталь… Этот телепат мог спрятаться так, что его вовек бы не нашли. Мог сбежать, залечь на дно, исчезнуть. Он был на это способен, зуб даю. А он взял и сдался. Добровольно. — Апогей прищурился. — Такие, как он, просто так не сдаются, Витя. Значит, была причина. И я решил её найти.

Он соскочил со стола, прошёлся вдоль стеллажей, остановился, резко развернулся и посмотрел снова на меня. Сплошной спектакль.

— Копал долго. Втайне от всех. Даже своим ближайшим друзьям ничего не сказал. И знаешь, что нашёл? — Одна бровь Воронцова насмешливо поползла вверх. — Женщину. Обычную. Учительницу. Видишь ли, прежде чем у Совета лопнуло терпение, наш телепат сбежал и почти полгода прятался среди простецов. Там он познакомился с этой особой. Мимоходом, ничего серьёзного. По крайней мере, она так думала. Бедняжка даже не знала, кто он такой. А через какое-то время эта женщина вышла замуж. За инженера. Хороший, спокойный мужик. И родила ребёнка.

Апогей снова сделал паузу, изучая меня пристальным взглядом.

— Только вот незадача. Ребёнок родился на месяц раньше срока. Официального срока, я имею в виду. А по факту — точно в срок. Просто зачат он был чуть раньше, чем познакомились будущие муж и жена.

Воронцов улыбнулся. Тепло, почти ласково.

— Соображаешь, к чему клоню?

Я молчал. Челюсть сжал, смотрел в одну точку. Пусть думает что хочет.

— Вот и я сообразил, — кивнул Воронцов. — Ребёнок от телепата. Кровный. Наследник. А наследник телепата — это, брат, штука редкая и очень, очень ценная. Ценнее всего, что делают в этом грёбаном центре. Прежде наш революционер категорически отказывался плодить себе подобных. Они, бедненькие, умаялись клепать телепатов искусственным образом. И один чёрт ни хрена у них не выходило.

Он снова подошёл к столу, оперся о него рукой. Честно говоря, еле сдерживал себя, чтобы не попросить белобрысого кретина ускориться. Этак мы до утра будем слушать его истории.

— В общем, стал я приглядывать за ребёночком и его мамашей, — продолжил Воронцов. — За тобой приглядывать, Витя. Ты ведь уже понял, что речь о тебе? Издалека, тихонько. Ты рос себе, а я смотрел. Ждал, проявится Дар или нет. Только вот проблема нарисовалась. Каждый ребёнок в Конфедерации проходит плановые медосмотры. И на этих осмотрах инквизиторские сканеры засекают любого одарённого сопляка. В таком случае ты попал бы в руки Совета. А я этого совсем не хотел. Ты нужен был лично мне.

Тут он впервые глянул на Панацею. Быстро, коротко. Та стояла молча, с каменным лицом, смотрела в пол.

— И тогда я пришёл к твоим родителям, — сказал Апогей. — Лично. Тебе было лет пять. Представился другом того самого телепата. Мол, знал я твоего настоящего отца, хороший был человек, просил приглядеть. Твоя мать сначала в отказ — не было, мол, никакого телепата, ты что несёшь. Потом поверила. Люди вообще легко верят, когда им говоришь то, что укладывается в их страхи. А она боялась. За тебя. Видела же, что с тобой что-то не так. Головные боли эти твои, врачи, психиатры. — Он усмехнулся. — Я предложил помощь. Сказал, есть способ. Порошок. Совсем чуть-чуть, в еду. Чтобы придержать то, что в тебе просыпается. Пока достигнешь тринадцати лет и тебя не перестанут проверять, как и всех остальных.

Вот тут я не выдержал. Удивлённо посмотрел на предводителя Девятки.

— Да. Да. Да… Абсольвиум, — подтвердил Апогей, будто прочитал в моём взгляде вопрос, которого я не задал. — В микродозах. Он глушил твой Дар. Ровно настолько, чтобы сканеры на осмотрах его не засекли. Твоя мать сыпала порошочек в кашу каждое утро и думала, что лечит родного сыночка. А на самом деле держала тебя под колпаком. Моим колпаком. — Он развёл руками. — Забавно, да?

Я не ответил. Не знаю, что этот мудила увидел забавного. По мне так вообще ни черта не смешно.

— Ну а дальше — дело техники, — продолжил Воронцов. Ему снова не стоялось на месте, и он принялся ходить туда-сюда. — Абсольвиум делал своё дело. Дар твой спал, сканеры на осмотрах молчали, Совет о сыне телепата ни сном ни духом. Красота. Оставалось только ждать. Пока тебе стукнет тринадцать. Пока эти дурацкие плановые проверки закончатся раз и навсегда.

Он остановился у стеллажа, вытащил наугад одну папку. Повертел в руках, не глядя сунул обратно.

— И вот тебе тринадцать. Проверки позади. Абсольвиум можно убирать. — Апогей посмотрел мне в глаза. — Только тут возникла новая закавыка. Родители. Пока ты жил с мамой и папой, забрать тебя было… неудобно. Мамаша твоя вцепилась бы намертво. Инженер тоже не подарок. Начались бы вопросы, заявления, полиция. Лишний шум. А мне шум был ни к чему.

Он улыбнулся. Широко, искренне.

— Сообразительный ты парень, Витя. Наверняка уже понял, к чему я веду.

Я понял. Ещё как понял. Но внешне виду не показал. Стоял, смотрел.

— Авария на трассе, — сказал Апогей буднично, будто о погоде. — Лоб в лоб с фурой. Мгновенно, без мучений. Я в этом смысле даже гуманный, представь. Мог бы растянуть, а сделал быстро.

Он сказал это спокойно. Ровно. Без тени каких-либо эмоций. Так сообщают, что

Внутри у меня ничего не шелохнулось. Ни ярости, ни боли, ни желания вцепиться ему в глотку. Пусто. Как всё последнее время. Я даже отметил это отстранённо — вот белобрысый мудак говорит, что убил моих родителей, а мне… ровно. Совсем ровно.

Может, оно и к лучшему. Ярость мешает думать.

— Не хочешь мне вмазать? — с интересом спросил Воронцов, наблюдая за мной. — Обычно на этом месте люди бросаются в драку. Или хотя бы орут. А ты стоишь. Молчишь. — Он склонил голову набок. — Знаешь, а это даже жутковато. Ты мне не поверил, что ли?

— Продолжай, — сказал я.

Первое слово за всё время.

Апогей моргнул. Потом рассмеялся. Негромко, довольно.

— Оп-па. Заговорил. Ну хорошо. Продолжаю.

Он снова начал расхаживать по комнате.

— Родители погибли. Ты остался один. По закону тебя должны были определить к родне. И родня нашлась — тётка, двоюродная сестра матери. Милейшая женщина. Правда, племянника своего терпеть не могла с первого дня. — Апогей ухмыльнулся. — Ну, тут я ей чуток помог. Подкинул деньжат. Даже не сильно большую сумму. За скромное вознаграждение тётушка с большим облегчением сплавила тебя в интернат. В определённый интернат. Тот, который находился ближе всего к башне Авангарда. Я снова наблюдал. Три года. Самое обидное — абсольвиум тебе перестали давать, а Дар всё не проявлялся и не проявлялся. Честно говоря, начал опасаться, что все мои усилия пропали зря. Что я всё-таки ошибся и ты не получил Дар своего папаши.

Я слушал и молчал. Складывал факты, которыми сыпал Воронцов.

— А потом ты дозрел, — сказал он. Впервые в его голосе прорезалось что-то живое. Азарт. — Дар проснулся. Сам, безо всякой инициации. Как я и рассчитывал.

Он подошёл ближе. Остановился в паре шагов.

— Ювелирный магазин на Смольной. — Апогей широко улыбнулся. — Думаешь, я там случайно оказался? Народный герой, мимо проходил, дай спасу простецов? Нет, Витя. Я был рядом с тобой. И когда ты вырубил того грабителя, понял. Дозрел. Проснулся. Мой телепат наконец готов.

Он развёл руками, будто представлял меня невидимой публике.

— Визитку я тебе тогда оставил не просто так. Проверял, позвонишь или нет. Ты позвонил. И всё завертелось. Инквизиторы, погоня, церемония, Девятка. Ты думал, это ты хитрый. Ты думал, это ты всех переиграл — вышел на сцену, объявил себя, пролез в Авангард. — Апогей покачал головой, почти сочувственно. — А на самом деле ты просто шёл по дорожке, которую я тебе протоптал. Семнадцать лет топтал, Витя. Шаг за шагом.

Он замолчал. Смотрел на меня, ждал — сломаюсь, взорвусь, хоть что-нибудь.

Я стоял.

— И вот ещё что, — добавил Воронцов тише. — Раз уж мы начистоту. Твой настоящий отец. Тот телепат. Ты, наверное, надеешься, что он где-то там, живой. Прячется, ждёт. — Он качнул головой. — Нет. Мёртв. Дар из него вытащили, а самого — уничтожили. Совет так решил. Так что сирота ты кругом, Витя. И по маме с папой, и по кровному папаше. Совсем один.

Апогей сказал это и замолчал. Окончательно.

Теперь все трое одарённых — Панацея, Стикс и Воронцов — смотрели на меня, ждали.

Ждали чего? Что я заплачу? Упаду на колени? Начну умолять?

Смешно.

Я молчал. Смотрел на Апогея. И это молчание, похоже, его наконец вывело из себя. Улыбка на смазливой роже дрогнула. Совсем чуть-чуть, но я заметил.

— Знаешь, что я в тебе не понимаю, Витя? — сказал он, склонив голову набок. — Нормальный человек на твоём месте уже бы или обосрался, или полез в драку. А ты стоишь как истукан. Молчишь. Ну да ладно. Твоё дело.

Улыбка вернулась на место, только теперь в ней не было ни капли тепла. Деловая такая улыбка. Рабочая.

— Перейдём к сути. Раз уж мы всё равно тут собрались.

Апогей заложил руки за спину, прошёлся передо мной.

— Ты, наверное, думаешь, я хочу заполучить ручного телепата. Домашнего зверька, который будет читать за меня Совет, копаться в чужих башках, таскать секретики. — Он покачал головой. — Нет, Витя. Это мелко. Ручной телепат будет сидеть на поводке, а поводок можно перерезать. Мне нужна телепатия. Здесь. — Он постучал пальцем себе по виску. — Внутри меня.

Вот теперь я и правда напрягся. Не показал виду, но напрягся.

— Мы уже один раз извлекали Дар, — продолжил Воронцов буднично. — Из твоего папаши. Получилось. Значит, получится снова. Правда, теперь нам предстоит более сложная операция. Вытащить Дар из носителя и вложить в другого. В меня. Представляешь, что это будет? Апогей, который поднимает в воздух что угодно — и читает мысли. Который видит любого насквозь. Который знает, что задумал каждый из этих старых пердунов в Совете. — Он мечтательно прикрыл глаза. — Никаких поводков. Никакого абсольвиума. Я стану сильнее всех. Сильнее Совета. Сильнее всего, что когда-либо существовало.

Воронцов открыл глаза, посмотрел на меня.

— Кстати, насчёт абсольвиума. Забавно, мой способ спрятать тебя от Совета дал ещё один эффект. Тебе теперь плевать на этот сраный металл. Видимо, организм пропитался. Чёрт его знает. Надеюсь, эта способность тоже перейдёт ко мне. Так что прости, Витя, но… ты просто сырьё. Выращенное мной. — Он повернулся к Панацее. — Милая, начинай.

Блондиночка шагнула вперёд. Она даже не прикоснулась, не подошла ближе. Просто сделала рукой какой-то замысловатый жест, и меня буквально скрутило. Резко, без предупреждения. Будто кто-то запустил пальцы под рёбра и сжал все внутренние органы разом. Сердце споткнулось, пропустило удар. Потом ещё один. В лёгких кончился воздух — не потому, что перехватило дыхание, а потому что они просто перестали работать. Что-то в животе свело судорогой, к горлу подкатила желчь.

Я упал на одно колено. Хотел вдохнуть — не смог. Хотел ментально ударить суку — но в голове всё плыло, мысли рассыпались, я не мог собрать их в кучу.

Панацея смотрела на меня сверху. Без злости. Без удовольствия. С той же усталостью, что и всегда. Она просто гасила мои органы один за одним, спокойно и методично, как гасят свет в комнатах перед уходом.

— Не сопротивляйся, — сказала блондиночка тихо. — Так легче. Поверь.

В глазах потемнело ещё сильнее. Я отчётливо понимал: сейчас вырублюсь. Не умру. Думаю, им нужен живой телепат, по крайней мере пока.

А потом грохнуло.

Выстрел. Оглушительный. Стекло перегородки разлетелось во все стороны, Панацею крутануло на месте и

Хватка на моих внутренностях разжалась. Воздух хлынул в лёгкие разом, я захрипел, согнулся, закашлялся.

В коридоре напротив стеклянной комнаты, где находилась вся наша дружная компания, стоял Зубов. С такой же флегматичной рожей, как и всегда. В руке у него был… да я даже хрен знаю, что это. Типа автомат, но более мощный, и стрелял он не очередью, а одиночными.

За цербером маячили Гнус и Сиротин. Оба при оружии. Я поднялся с колена и тактично сдвинулся в сторону, подальше от траектории, по которой может выстрелить рыжий. Этот легко угробит своих же, из него стрелок очень хреновый.

Стикс дёрнулся к церберу, но тут же получил выстрел прямо в ногу. Надо признать, старший воспитатель совершенно не старался быть вежливым.

Тут же со стороны мелькнула тень. Вектор, ссыкливая крыса, решил помочь Апогею. Не успел. Третий выстрел прилетел ровно ему в живот. Учитывая, что эта хреновина в руках Зубова выглядела вполне серьёзно, стреляла она тоже не мелкими пульками. У Панацеи и у Стикса вместо обычных ран теперь были очаровательные дырки. Реально.

Соответственно, Вектору не повезло больше всех. Не уверен, что тут даже сраная регенерация поможет. Ну и потом, у него просто не будет времени на лечение. Об этом я позабочусь.

Ну а самое главное — Апогей больше не улыбался. Ему стало совсем не весело.

— Ты же понимаешь, — усмехнулся я, теперь пришло моё время говорить, — если дёрнешься, сожгу тебе мозги к чертям собачьим. Так что даже не пытайся использовать Дар.

Обвёл взглядом остальных. Панацею, которая, сжав зубы, пыталась остановить своё кровотечение, и Стикса, который рванул кусок от рубашки и теперь перевязывал ногу.

— Расслабьтесь, коллеги, — мой голос звучал спокойно, будто ничего из ряда вон выходящего не произошло. — Мой друг знает, что обычным оружием вас не возьмёшь. Он немного покумекал и добавил в патроны абсольвиум. Так что с лечением придётся обломаться. Теперь мы поговорим по-взрослому.

Глава 21

«Ну наконец-то. Я уж думал, ты и правда решил поиграть в героя, один на один разобраться с этой троицей».

Голос Мозгоеда звучал очень даже бодро, будто не он только что изображал пустоту.

«А если бы и один, — отозвался я мысленно, не сводя глаз с Апогея. — Ты бы так и сидел молча?»

«Конечно нет, Псих. Я просто копил силы. Тут такое дело намечается, что мне лучше быть в форме. —Он хмыкнул.— А ты молодец. Не растерялся. Хотя, признаюсь, я уж думал, нам придётся туго, когда сучка взялась за твои потроха».

Апогей стоял напротив, стиснув зубы. Улыбки как не бывало. Он больше не изображал из себя доброго парня — теперь на смазливой роже читалась холодная, злая работа мысли. Прикидывал, гад. Искал выход. Дар применить боялся — знал, что я не шучу насчёт мозгов.

Панацея сползла по стене и села на пол, зажимая простреленное плечо. Стикс закончил перевязывать ногу обрывком рубашки и теперь пялился на меня исподлобья. Вектор валялся в коридоре. Этот уже не шевелился. С ним покончено. Видимо, состояние болезни у Барсукова было такое, что говорить о какой-то регенерации точно не приходится.

Интересно, он с самого начала задумал подставить меня или это было сиюминутное решение? Хотя… какая на хрен разница.

На самом деле появление цербера меня ни капли не удивило. Наоборот. Я на это и рассчитывал.

Когда вчера докладывал по чипу, дал ему конкретную наводку, жирный такой намёк. Прямо звать на помощь не стал. И вещи своими именами не называл. Чип, конечно, не прослушивается, Зубов клялся. Но клятвы клятвами, а мало ли. Вдруг у Совета найдётся умелец, который и невозможное вскроет. Так что я просто обозначил место и время. А цербер — мужик тёртый, сам сообразил, что к чему. Не идиот же. Он понял, что мне нужна помощь. Особенно после фразы про тётушку Аллу.

Не то, чтобы я был уверен, что в закрытом блоке меня ждет подстава, но предчувствие имелось. Решил перестраховаться. Как видим, не зря.

— Сразу понял? — спросил я цербера, продолжая при этом изучать взглядом Апогея.

— Угу, — отозвался старший воспитатель.

Он приблизился к Стиксу.

— Встал и перешёл к подружке, — качнул стволом в сторону Панацеи. — Если дёрнешься, продырявлю башку, ни один Дар потом не поможет.

Стикс, тихо выматерившись сквозь зубы, двинул к блондиночке, остановился возле неё и точно так же сел на пол.

— Ты как насчёт абсольвиума сообразил? — спросил цербер, не глядя на меня.

— Да потому что ведёшь себя слишком уверенно. Я тебя уже раскусил, Иван Сергеевич. Если так свободно стреляешь в этих мудаков, значит, патроны сто процентов с сюрпризом. Да и вон, — я кивнул на Панацею со Стиксом, — смотрю, как им хреново.

— Вы не понимаете… — начал было Апогей.

— Заткнись, — по-доброму посоветовал я ему. — Пока просто стой и молчи. Мне надо подумать, что с вами делать.

«Правильно, —вклинился Мозгоед.— Давай к делу, Псих. Время поджимает. Не для того я тебя так долго вёл, чтобы ты сейчас в самый ответственный момент всё просрал».

«Вёл?»

«Помогал. Не цепляйся к словам. Слушай сюда. Ситуация — лучше не придумаешь. Они хотели извлечь Дар из тебя и впихнуть белобрысому. Так вот. Мы сделаем наоборот».

«В смысле наоборот?»

«В прямом. Извлечём Дар из них. Из всех троих. И знаешь, что самое приятное? Тебе даже руки марать не придётся. Аппаратура тут ни при чём, она для простых случаев. У нас есть кое-что получше. —Телепат почти мурлыкал от удовольствия.— У нас есть Панацея. Та, что умеет вытаскивать Дар. Она это уже делала однажды. Со мной. Сука белобрысая».

Я молчал. Слушал.

«Ныряй в неё, —продолжал Мозгоед. — Я подскажу, как всё провернуть. Она ранена, ослаблена. Самое то. Берёшь сознание суки под контроль — и её же руками вытаскиваешь Дар. Сначала из Стикса. Потом из Апогея. А напоследок… — он выдержал паузу, — напоследок она вытащит Дар из самой себя».

Красиво. Не поспоришь.

«А Дар потом куда?» —спросил я.

«А это уже моя забота, —быстро ответил телепат.— Ты доставай, дальше я всё решу. У меня опыт, знаю, что с

— Ладно, — сказал я вслух. Апогею. — Знаешь, а твоя идея с извлечением мне даже нравится. Только с одной поправкой.

Воронцов прищурился.

— С какой?

Я улыбнулся ему. По-настоящему, широко. Наверное, впервые за последние четыре года после смерти родителей.

— Извлекать будем не из меня.

Апогей дёрнулся было — то ли сказать что-то, то ли рвануть вперед. Не успел.

Я нырнул в Панацею.

Стена-вакуум, которую обычно пробивал с трудом, на этот раз поддалась почти легко. Абсольвиум сделал за меня половину работы — придушил её Дар, а вместе с ним и защиту.

«Молодец, —зашелестел Мозгоед.— А теперь глубже. Не барахтайся на поверхности. Тебе нужен не первый слой и даже не второй. Тебе нужна её воля. Возьми её целиком».

Я нырнул глубже. Туда, где сама суть человека. В мозг блондинки, в центр её сознания. Нашёл пульсирующее ядро, то, которое заставляет двигаться, говорить, дышать. Ухватил. Сжал.

Панацея вскинула голову. Глаза у неё расширились, потом остекленели. Тело обмякло, а через секунду выпрямилось — но уже не само по себе. Теперь ниточки были у меня.

Странное ощущение, если честно. Будто натянул на себя огромную перчатку, прямо башкой в неё влез. Её руки — мои руки. Её боль в плече — где-то на краю, чужая, приглушённая, тоже моя. Её Дар — тлеющий, но живой — тоже мой.

— Не торопись, Псих. Тебе не кажется странным… — Апогей напрягся, подался вперёд. — Тебе не кажется странным, что после такого шума до сих пор не появилась охрана?

— Стой где стоишь, — рявкнул Зубов. Затем через плечо крикнул Гнусу: — Иди сюда, сопляк. Следи за Стиксом, а я возьму на себя белобрысого.

Толик тут же шустро переместился в комнату, подошёл к Стиксу и ткнул тому в голову ствол пистолета. Сиротин остался в коридоре. На всякий случай.

Потому что Апогей прав. Охрана уже должна появиться, а её нет. Либо они не слышали, что происходит в закрытом блоке, что маловероятно. Оружие Зубова так хреначит, слышно за километр. Либо… либо кто-то позаботился, чтобы охрана не пришла.

«Не отвлекайся. Работай с сучкой, —одёрнул меня Мозгоед.— Они там без тебя разберутся. Теперь Стикс. Подведи её к нему. Пусть положит ладони. Она знает как — тело помнит процедуру, даже если абсольвиум глушит. На хрен твой психованный цербер вообще притащил эти патроны? Было бы легче без долбаного металла».

«Не отвлекайся, работай с сучкой, — передразнил я телепата. — Зубов сделал всё правильно».

«Ладно. Давай, веди Панацею».

Я направил блондинку к Стиксу. Тот дёрнулся, попытался сдвинуться в сторону, но Гнус ещё сильнее надавил стволом на башку одарённого. Толик, как и Сиротин, за всё время не сказал ни слова. Я видел, что ему до усрачки страшно, но он держался. Так-то не каждый день вступаешь в схватку с членами Девятки, которые считаются неубиваемыми и непобедимыми. Ну… не такие уж они крутые. Что тут ещё скажешь.

— Не рыпайся, — посоветовал цербер Стиксу. Сам он уже стоял возле Апогея, направив чудо-автомат прямо в грудь белобрысому мудаку. — Мой напарник молод и горяч. Может пальнуть на нервах. Имей в виду, у него пули тоже с начинкой.

Панацея подошла к Стиксу. Забавно, но она пыталась сопротивляться. Я сжал светящееся ядро чуть сильнее. В итоге блондиночка не опустилась на колени, а буквально рухнула, будто её толкнули в спину.

Ладони Панацеи легли Стиксу на грудь. Я почувствовал, как Дар подружки Воронцова сопротивляется, не хочет включаться. Не угадала, малышка. Сегодня командовать парадом буду я.

«Вытаскивай его Дар».

Приказ был прямой и максимально точный. Сознание Панацеи ещё пару секунд потрепыхалось, а потом дело пошло.

Стикс закричал.

Из него что-то потекло. Светящаяся хрень, наподобие той субстанции, из которой была сделана медуза в бункере.

«Дааа… —довольно протянул Мозгоед.— Совет, конечно, сделал фантастическую штуку. Их сраная сыворотка так изменила наши организмы, что охренеть можно. Она вырастила в нас Дар, как опухоль. А опухоль всегда можно вырезать».

Светящаяся хреновина вытекала из Стикса из центра его груди, вытекала и собиралась в шар, который завис прямо в воздухе. Потрясающее зрелище, надо сказать.

Наконец струйка стала совсем тонкой, а потом вообще оборвалась. Шар сформировался полностью и теперь висел в нескольких сантиметрах от тела своего бывшего владельца.

«Вели Панацее, пусть направит его в тебя», —скомандовал Мозгоед.

«Ты серьёзно?»

«Более чем. Зачем пропадать добру. Сейчас мы поглотим Дар Стикса, потом сделаем то же самое с Апогеем, ну и напоследок заберём способности самой Панацеи. Ты разве против? Прикинь, будешь и летать, и лечить, и гидрокинез в довесок. Красота».

«Меня не разорвёт от такого количества?»

«Верно мыслишь, Псих. Кого-то другого однозначно порвало бы как хомячка, но не нас. Мы телепаты».

Я велел Панацее направить светящийся шар в моё тело. Лицо блондинки дёрнулось от напряжения. Она всё ещё пыталась сопротивляться. Хрен там. Светящаяся фиговина медленно поплыла ко мне.

Честно говоря, было немного жутковато. Успокаивало одно. Нечто подобное я уже переживал в бункере. Это первое. А второе — Мозгоед находится во мне, он не позволит случиться плохому, потому что напрямую зависит от целостности моего тела. Если говорит, ничего не случится, значит, так и будет. По крайней мере пока.

В грудь ударило холодом, потом теплом. По телу прошла судорога. Но не такая, как в бункере. Слияние с Мозгоедом проходило гораздо болезненнее. А это… ну чёрт его знает… Я как будто проглотил что-то колючее и непривычное. В остальном — всё было вполне нормально.

Стикс обмяк, притих. Глаза стали совсем пустые.

«Что с ним? Мы ж забрали только Дар».

«Ой, Псих, тебе не по хрену? Первые одарённые жили со своими способностями больше полусотни лет. Для них Дар — это самая суть. Стикс теперь просто пустая оболочка. Живой, но недееспособный. Как овощ».

— Твою мать, — прошептал Апогей. Впервые в его голосе прорезалось что-то настоящее. Страх.

— Теперь к нему, — велел я Панацее, кивнул в сторону Воронцова.

Блондинка двинулась к своему дружку. По её лицу текли слёзы. Отвечаю. Самые настоящие. Но при этом она даже не могла открыть рта и произнести хоть слово.

Апогей попятился, вскинул руку — хотел давить Даром, наплевав на мои угрозы. Но я был быстрее. Ткнул ему в башку иглой боли — коротко, зло. Апогей взвыл, схватился за голову, рухнул на

Ладони Панацеи легли ему на виски.

— Витя, — прохрипел он снизу вверх. — Витя, погоди. Ты допускаешь ошибку. Что-то не так…

— Заткнись, — сказал я.

А потом из него потекла та же самая светящаяся субстанция.

Апогей заорал так, что зазвенело в ушах. Его нить была толстая, мощная, ярче, чем у Стикса. Дар вытекал из народного героя, и он на глазах сдувался, гас, скукоживался.

«В себя, —торопил Мозгоед, и в голосе его теперь дрожало нетерпение.— Давай, Псих. Забирай. Осталось чуть-чуть».

Когда шар Воронцова сформировался окончательно, Панацея снова направила его ко мне. Стоило Дару предводителя Девятки просочиться в моё тело, мир качнулся. На секунду показалось, что я вешу тонну и ничего разом. Гравитация Апогея легла внутрь, рядом с водой Стикса, рядом с моей телепатией.

Воронцов упал лицом в пол и вообще перестал двигаться. Хотя дышал. Его лопатки поднимались и опускались. Живой.

Осталась Панацея.

Я велел блондинке заканчивать и вывести свой собственный Дар. Она приложила правую ладонь к груди. Слёз больше не было. Подружка Воронцова смотрела на меня, прямо в глаза.

— Сорян, — сказал я ей.

Не знаю зачем. Просто вырвалось. Она единственная из этой троицы говорила мне «беги». Хоть что-то человеческое в ней было.

Буквально мгновение — и целительство потекло из неё наружу — мягкое, тёплое, тихое. Дар блондинки уходил почти покорно. Я впустил его последним, и меня наполнило странным теплом, будто внутри зажглась лампа.

Панацея осела рядом с Апогеем. Тихо. Без крика.

Три Дара. Все три. Во мне.

Я стоял посреди комнаты, полный чужой силы под завязку, и голова кружилась от того, сколько всего теперь во мне помещалось. Гравитация. Вода. Целительство. Телепатия.

«Вот теперь, —голос Мозгоеда почти дрожал от нетерпения. — Вот теперь, Псих. Последний шаг. Раскройся мне. Полностью. Дай помочь тебе всё это связать, иначе не удержишь, разорвёт. Открой мне доступ. Быстро».

Я усмехнулся.

— Знаешь, папуля, — сказал почему-то вслух, чётко, чтобы он услышал каждое слово. — На каждую крутую жопу найдётся свой хрен с винтом.

А потом ударил. По твари, что сидела внутри меня всё это время в ожидании этой самой секунды.

Удар вышел не такой, как по простецам.

По простецу я бил, как молотком по яйцу — раз, и готово. А тут молоток встретил не яйцо, а бетонную плиту. Мозгоед не охнул, не поплыл, не рассыпался. Он ответил.

Мир вокруг схлопнулся во второй раз за ночь. Я провалился в белую комнату. Наподобие той, где сидел Штык, когда его чуть не размазало от моего удара.

И в этой комнате стоял он.

Впервые за всё время я его увидел. Не медузу из банки. Человека. Вернее, то, что от него осталось. Смутную фигуру, сотканную из той же светящейся дряни. Внутри неё шевелились чужие лица — десятки, сотни. А поверх всех — одно. Моё. Ну, почти моё. Такое, каким я стану лет через сорок.

«Зря ты это, Псих, —сказал Мозгоед. Голос был уже не ехидный. Ровный, тяжёлый.— Зря».

«Да пошёл ты, мудила. Я знаю, что ты затеял».

«Да ну».

«Давно подозревал. Картинка сложилась полностью, когда вскрылась наша кровная связь. —Я говорил спокойно, не торопился. Спешить теперь некуда, время внутри моего собственного сознания тянется иначе. — Ты вёл меня сюда, в этот сраный корпус „Д“, к встрече с троицей первых одарённых, которые непременно захотят вытащить мой Дар. Ты подталкивал меня вперёд, пинком перекидывал через ступени. А потом удивлялся, типа ну надо же, как быстро я учусь».

Фигура молчала.

«Умный мальчик, —произнёс Мозгоед. В его голосе прорезалось что-то похожее на гордость. Удивительный мудак, отвечаю.— Но ты не понимаешь одного. Это я вытащил тебя из того интерната и направил к бункеру. Я подтолкнул Штыка — думаешь, он сам полез? Я. Разжёг в нём злобу, довёл до драки. Я устроил нам встречу — тянул к себе через кровную связь, шаг за шагом. Я сделал тебя тем, кто ты есть. Мы одно целое, Псих. Телепаты — не отдельные люди. Мы как нейроны одного мозга. Части единого. Ты и я — это давно уже я».

И вот тут он совершил ошибку. Поторопился. Потянулся ко мне — забрать, впитать, размазать мою личность и осесть в теле хозяином. Уверенный, что сильнее меня.

Вместо того чтобы защищаться, я нырнул в его память.

Картинки понеслись, рваные, чёткие, чужие и мои разом.

Вот он — ещё в теле, ещё человек — в дешёвой съёмной комнате. Полгода бегает от Совета. С ним молодая женщина. Моя мать. Она смеётся, не зная, кто лежит рядом с ней в постели. Он смотрит на неё и думает не о любви. Он думает: сойдёт. Здоровая, крепкая, сильная ментально. Сможет выносить наследника.

Вот он узнаёт, что она беременна. И — впервые за всю его поганую жизнь — чувствует торжество. Получилось. Ребёнок есть, теперь его надо сохранить и вырастить до нужного момента.

Вот его берут инквизиторы. Он мог бы уйти — я это видел, чувствовал, он реально мог раствориться, и никто бы не нашёл. Но вместо этого сдался. Дал им извлечь Дар. Не чтобы спасти женщину. Чтобы усыпить бдительность Совета. Пусть думают, что телепат мёртв, Дар в банке, тема закрыта. Уже тогда он знал, что вернётся в два раза сильнее, что заберёт Дар у Панацеи, Апогея и Стикса. Что нагнёт Совет и уничтожит Старейших. Это его конечная цель. Знал, что мальчика вырастит стойким к абсольвиуму, а значит, Совет не сможет сделать ровным счётом ничего.

Потом ещё одно воспоминание.

Операционная. Его пристёгивают ремнями. Рядом — трое. Пока Панацея тянет из него Дар, пока ему режут самую суть, — он смотрит на Апогея. И работает. Лезет белобрысому в башку, вкладывает туда готовый план на ближайшие семнадцать лет. Тихо, глубоко, чтобы тот не заметил. Желание стать телепатом. Мысль. «Совет держит тебя на поводке. Ты сильнее их. Найди ребёнка, который скоро родится».

Смешно. Всё, что делал Апогей все эти годы — слежка, абсольвиум, авария, интернат, ювелирка, — было вложено белобрысому кретину телепатом, который заранее всё просчитал. Апогей считал себя кукловодом, но сам был марионеткой. Жаль, белобрысый уже не узнает правды. Хотел бы посмотреть на его рожу.

Я вынырнул из памяти Мозгоеда. Мне казалось, что прошла целая вечность, на самом деле секунды.

Мой сраный папаша всё понял.

«Я дал

«Ты вырастил себе удобное тело».

И вот тут он всё-таки дрогнул. Пошёл ва-банк. Навалился, попёр, попытался смять меня разом — вся его мощь, весь опыт, все чужие лица оскалились и кинулись на меня.

Страшно не было. У меня вообще с этим давно проблемы, я же говорил.

А ещё — я был дома. Это моя башка. Мой мозг. Моё сознание. Он гость. Пиявка. Присосавшаяся тварь.

Я не стал отбиваться. Вместо этого сделал то же, что он хотел сделать со мной. Только лучше. Раскрылся — но не для того, чтобы впустить. Чтобы проглотить.

«Псих! —заорал телепат. Впервые в его голосе был страх. Настоящий, как у Апогея. — Псих, я твой отец!»

«А я твой сын. И что? Тебе на это было по хрену. Ты готов был уничтожить мою личность, лишь бы захапать тело, которому плевать на абсольвиум. Так что пошёл к чёрту, мудила».

Он ещё бился. Долго, отчаянно, цеплялся за каждый закоулок моего сознания, где успел пустить корни. Выл, угрожал, умолял. Обещал сделать меня богом. Обещал разорвать. Я не слушал. Просто вбирал его в себя — медленно, кусок за куском, вместе со всем, что в нём есть.

Мозгоед был прав в одном. Телепаты — не отдельные люди. Мы части единого. Только тварина думал, что целым станет он. А теперь целым буду я.

Последнее, что от него осталось, — тонкий, гаснущий шёпот. Уже без слов. Просто отголосок. А потом и он растворился.

Наступила тишина.

Настоящая. Полная. Впервые за последнее время в моей голове не было никого, кроме меня.

Я открыл глаза.

Прошло, наверное, секунды три. Не больше. Зубов всё так же стоял возле лежащего на полу Апогея, Гнус караулил неподвижного Стикса. Панацея валялась прямо посреди комнаты. Сиротин топтался в коридоре и пялился на нас через разбитое стекло. Никто ничего не заметил. Для них я просто на пару секунд закрыл глаза.

— Слушай, — Зубов посмотрел в коридор, — Воронцов был прав. Странно, что охрана никак не реагирует. Да и мы, честно говоря, в сам корпус попали легко. Чтобы войти на территорию, пришлось попотеть. А вот здесь уже было легко. Ни один на пороге не встретился. Проскочили как к себе домой. Гнус замки открывал тихо, конечно, и камеры отключил. Однако… реально странно.

— Ничего странного… — хрипло ответил я. — Думаю, они тихо-мирно спят где-нибудь в уголочке. Их усыпил один мудак, который сильно хотел, чтобы нам никто не мешал.

— Ещё один мудак? — ужаснулся Гнус. Это была первая фраза, сказанная Толиком с момента, как они появились в коридоре.

— Не ссы, — хмыкнул я. — Его больше нет.

Прислушался к своим ощущениям. Внутри было тихо и спокойно. Мой Дар, Дар Апогея, Панацеи и Стикса — они будто слились в одно целое. Забавно. Теперь я грёбаный супергерой. По-настоящему.

Эпилог

Старейшие сидели молча и смотрели на меня так, будто искренне, всей душой желали, чтобы я сдох.

В общем-то, желание понятное.

Собрал я их рано утром. От лица Апогея — разослал через его же браслет короткое сообщение: срочный сбор, всем явиться, дело чрезвычайной важности. Старичьё, конечно, поворчало насчёт несусветной рани и охреневшего предводителя Девятки, но приехало. Все девять. Видимо, не каждый день Воронцов вызывает Совет, а не наоборот. Старейшие решили — произошло что-то из ряда вон выходящее. Собственно говоря, не ошиблись.

Теперь мы очень мило сидели друг напротив друга. С одной стороны стола я, с другой — Совет.

Наше общение началось около получаса назад, без прелюдий. Сообщил Старейшим, что троицы первых одарённых больше нет. Апогей, Стикс и Панацея отныне — пустые оболочки, живые овощи. Их Дар у меня. И что с этого утра Авангардом заправляю я.

Сначала Старейшие посмеялись. Подумали, у меня поехала крыша.

Потом попытались поставить на место наглого телепата.

Раменский первым потянулся за телефоном — вызвать инквизицию. Лозинская крутанула на пальце своё колечко из абсольвиума, будто это могло меня остановить. Куликов что-то пытался вякать.

Пришлось показать им пару фокусов.

Раменского я поднял в воздух. Легко, без напряга. Председатель Совета завис под потолком, растопырив конечности, телефон выпал из его руки, грохнулся об пол.

Куликову сломал ногу. Медведь взвыл, схватился за колено. Пока он орал, я срастил ему кость обратно.

Из Лозинской начал тянуть жидкость. Медленно. Она захрипела, побледнела, губы посинели. Хватило минуты для глубокого раскаяния дамочки.

Когда показательные выступления были окончены, сообщил старичью, что свои кольца из абсольвиума они могут засунуть куда подальше. Мне плевать на них.

И вот теперь у нас наступил момент прямого диалога. Совет решил, будто я хочу с ними договориться. Идиоты.

— Послушай, мы готовы… — начал Раменский.

— Заткнись, — осёк я его. — И внимательно слушай, что сейчас скажу. Начну с главного, чтобы у вас не осталось глупых иллюзий. У меня есть доказательства. Про Год Ноль, который устроили не боги и не природа, а вы. Про то, как вы клепаете одарённых из обычных детей в корпусе «Д». Доказательства весьма конкретные. Картриджи с записями первых опытов, они датированы. Каждый начинается с того, что вслух произносится дата и год. Я успел просмотреть несколько — весьма познавательное кино. К тому же я немного убрался в закрытом блоке, забрал оттуда все материалы. Вакцину тоже. Считайте, её больше нет, она уничтожена.

— Не может быть… — не удержался Куликов. — Нам бы сообщили. Охрана…

— Охрана спит вместе со всем персоналом и проснётся где-то… — я посмотрел на часы, висевшие на стене, — минут через десять, наверное. Потому пришлось вас поднять рано и поторопить, чтобы приехали в Башню. Так что ждите звонков из своего сраного центра. А пока не отвлекайте. Всё, о чём сказал, весь компромат, лежит в надёжном месте. На тот случай, если кому-то из вас придёт в голову взбрыкнуть, я устрою крутой прямой эфир на всю Конфедерацию. Миллионы граждан увидят правду. Как думаете, с какой скоростью они толпой снесут вашу службу безопасности, ваши особняки и офисы, а потом порвут виновников Года Ноль на мелкие кусочки?

Я замолчал, позволяя Совету переварить новое положение вещей. Их рожи вытянулись ещё больше. Старичьё, мягко говоря, было в полнейшем охренивании. Сегодняшнее утро полностью перевернуло их жизнь с ног на голову.

— А я говорил, — тихо произнёс Третьяков. — Я вам говорил тогда. Не надо было прятать его

Я усмехнулся.

Значит, вот как. Старейшие с самого начала знали, что бункер вскрыт и Мозгоед пропал. Потому что я о папаше так-то не говорил ни слова. Я вообще не объяснял, как так вышло, что трое сильнейших одарённых Конфедерации превратились в идиотов, пускающих слюни.

То есть Совет ещё во время первой встречи понимал, что исчезновение медузы скорее всего связано со мной. Предполагали, что внезапное появление взрослого телепата может быть закономерностью, а не случайностью. Но сделали вид, будто не в курсе. Считали себя умными, опытными, всесильными. Были уверены, что переиграют всех — Апогея, меня, любого из Девятки. Представляю, как им сейчас тошно.

— Послушай, это был редкий Дар, мы думали, что сможем его использовать… — начала Лозинская, развернувшись к Третьякову.

— Вот бы вы заткнулись, — оборвал я тётю. — Разбираться, что было правильно, а что неправильно, будете потом. Сейчас у нас на повестке дня совсем другие вопросы. Если конкретно — схема, по которой будет складываться наше взаимодействие дальше.

Лозинская замолчала, зыркнула на меня с ненавистью.

По её лицу я видел — она лихорадочно пытается понять, где же они прокололись, но не понимает. Потому что никто из Совета не знал обо мне. Папаша очень хорошо всё спланировал, а Воронцов отлично реализовал план телепата, вложенный ему в голову.

— Первое. — Я обвёл Совет взглядом. — Девятки больше нет. Есть Авангард, и во главе Авангарда — я. Официально останется красивая вывеска, плакаты, вся эта мишура для людей. Но больше никаких съёмок рекламы и всей этой чуши. Авангард будет выполнять свою прямую функцию, помогать людям. По поводу Апогея, Панацеи и Стикса — придумаете красивую историю, вы это умеете. Погибли при выполнении долга. Народ порыдает и скоро забудет. На смену старым героям придут новые, которых по всей Конфедерации почти две сотни. Это понятно?

Раменский медленно кивнул. Один за всех.

— Второе. — Продолжил я. — Корпус «Д» закрывается. Сегодня. Программу сворачиваете. Больше никаких экспериментов. Одарённые будут появляться только естественным путём.

— Ты не понимаешь, — тут же взвился Куликов. — Сильный дар лишь у первых… был. У второго поколения куда ни шло. Третье совсем слабое. Кровь разбавляется. Такие, как ты, вымрут. Одарённые рождаются всё реже.

— Это ты не понимаешь, — я усмехнулся. — Нас и не должно было быть. Мы аномалия, уроды, которых создал ваш грёбаный Совет. Вымрем — ок. Значит, так правильно. А пока будем работать, делать что-то полезное.

— А если… если мы откажемся завершать программу? — спросила Лозинская.

— Ты глупая? — поинтересовался я ласково. — Или мне снова надо рассказывать про прямой эфир и компромат? Так я не попугай.

Она молча покачала головой, но упираться не стала.

— Третье. — Мой голос звучал спокойно и даже, наверное, лениво. — Вы продолжаете управлять своими заводами, портами и телевышками. Мне это всё на хрен не сдалось. К тому же схема работает пятьдесят лет, имею в виду с разделением сфер влияния. Зачем её ломать? Это может привести к кризису. Именно поэтому вы ещё живы. В любом другом случае давно раздавил бы вашу кучку как тараканов. Но теперь монополия корпораций закончится. В каждой отрасли другие производители или компании получат возможность развиваться. Честная конкуренция, мать её. Вы с таким не знакомы, вернее, совсем забыли, как оно выглядит. Ну ничего, вспомните снова. И самое главное — с этого дня вы работаете на меня. Тихо, послушно, без самодеятельности. Раз в неделю — совет под моим руководством и отчёт от каждого. Вопрос есть?

— Хотелось бы подробнее… — Раменский начал подниматься из кресла, намереваясь выступить сразу за всех своих коллег.

— Подробнее будет на следующем совете, который состоится через семь дней, — оборвал я старейшего. — Сейчас, знаете, уморился. Насыщенная была ночка. Да и вам надо время, чтобы приготовить мне подробный расклад по работе каждой корпорации. Так что всё. Свободны.

Старейшие ещё пару минут сидели на местах и смотрели на меня как бараны. Они то ли не могли поверить, что всё происходящее реально, то ли ждали от меня каких-то дополнительных требований. Например, денег, реального статуса, хрен его знает чего ещё. Потом поняли, что конкретно для себя я просить ничего не собираюсь, и медленно потянулись к выходу.

Раменский вышел последним. У самой двери обернулся, посмотрел на меня. Долго. Так, как смотрят на что-то, чего не понимают и уже не надеются понять. Потом отвернулся и скрылся за дверью.

Не прошло и минуты, как в зал Совета просочился Зубов.

Он вошёл один. Флегматичный, как всегда, руки в карманах.

— Ну как там наши суперзвёзды? — спросил я.

— Приходят в себя. — Зубов пожал плечами. — После таких перестановок стресс. Оно и понятно.

По возвращении из Центра я первым делом, ещё до Совета, собрал остатки Девятки. Пятерых: Горнило, Бастиона, Штиль, Пульса, Мираж. Собрал и знатно тряхнул. Объяснил новый расклад: никакой Девятки, никаких небожителей. Теперь они обычные одарённые и будут пахать наравне с остальными двумя сотнями.

Естественно, они попытались использовать Дар. Пришлось каждому показать, кто теперь в доме хозяин — иглой боли, по-быстрому. Угомонились. Сидят сейчас по комнатам, злятся, бесятся. Только сделать ни хрена не могут. И знают это.

— Перестраиваться им придётся, — заметил Зубов, глядя в окно. — Всю жизнь были богами, а стали как все. Не каждый переварит.

— Переварят. Или нет. Мне без разницы. Что там Гнус?

— С Пульсом собирается ехать за братом.

Я молча кивнул. Всё верно. Про брата мы тоже выяснили. Хакер копался в сети, наткнулся на сведения, что у Соломина есть свои дата-центры, которые на него работают. Пульс, естественно, сразу отследил проникновение. Нашёл гнусовского брата и забрал его. Посадил в один из центров.

Цербер несколько секунд смотрел на меня, а потом спросил:

— Рубин. Ты уверен? Насчёт Димы.

— Думаю, да, — ответил ровно. — Личное дело у тебя. Я ведь отдал, ты сам всё читал. Вряд ли оно фальшивое.

— А звонок? — глухо спросил он. — Пять лет назад. Голос. «Папа».

— Ошибка, — сказал я. — Просто какой-то пацан набрал не тот номер. А ты в тот вечер был с пьяных глаз и услышал то, что хотел услышать.

Зубов отвернулся, уставился в

— Хреновая ошибка, — произнёс он наконец.

— Ага, — согласился я. Потом, сам не знаю зачем, добавил: — Зато эта твоя хреновая ошибка в итоге свела нас вместе.

— Ладно, — цербер оторвался от окна. — А с этими что делать? С Апогеем, Панацеей, Стиксом.

— Пусть живут, — пожал я плечами. — В том же корпусе «Д», в отдельных палатах. Они теперь овощи, вреда от них ноль. Подбери персонал, который присмотрит. Молчаливых.

— Сиротин вроде изъявил желание, — кивнул цербер. — Говорит, привык к одиночеству. Для него такая работа самое оно.

— Сиротин мелкий… — начал я, но потом осёкся. — Учитывая, что рыжий за свою недолгую жизнь пережил, в принципе не такой уж он и сопляк. С тремя «пациентами» справится. — Ладно. Только дай ему в помощь кого-нибудь. С персоналом вообще сегодня надо решить. Башня больше не будет курортом Девятки. Это просто офис Авангарда.

Зубов снова кивнул. Такой расклад он счёл вполне адекватным.

— А я, значит, при тебе, — сказал он. Не спросил — уточнил.

— При мне. — Я посмотрел на бывшего старшего воспитателя. — Правой рукой. Мне нужен кто-то, кто не боится и не лижет задницу. Таких мало. Ты подходишь.

Цербер хмыкнул. Ни «спасибо», ни «согласен». Просто хмыкнул — по-своему, по-зубовски. Этого хватало.

Он двинулся к двери. У порога остановился, глянул через плечо.

— Отдыхай, Рубин. Утро было длинное.

И вышел.

Я остался один в зале Совета. В огромном, пустом, тихом зале. Встал с кресла, подошёл к окну. Время было реально раннее. Солнце только встало. И оно отчего-то сегодня казалось по-особенному ярким.

— Вот и всё… — сказал вслух, потому что мысленно говорить теперь не с кем. — Поглядим, как оно будет дальше.

От авторов:Уважаемые читатели, мы закончили эту серию на трех томах, как и планировали. Таким образом, как и задумывалось.

Сегодня у нас стартовала новая книга.

Оказался в 1827-м, в теле пропащего графского сына. Долги, разорённое имение и преступление, в котором не виноват — вот моя новая реальность. https://author.today/reader/654519/6265891

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Псих. Расплата