Плавание по Миссури
Джеймс Шульц
Плавание по Миссури
Скала Цитадель, из «Карандашных набросков Монтаны» А.Е. Мэтьюса
Я думаю, что мне нужно пробраться на Территорию раньше остальных, потому что тётя Салли собирается усыновить меня и воспитать в цивилизованном духе, а я этого не вынесу. Я уже был там раньше.
Гек Финн
Вступление
В этом кратком предисловии к «Плаванию по Миссури» сегодняшним читателям хотелось бы рассказать кое-что об авторе, том, что его окружало, и немного о книге.
Об авторе
Визит к родственникам в Сент-Луис Джеймс Уиллард Шульц впервые встретился с людьми с Дальнего Запада. Ещё когда он был подростком в Нью-Йорке у него развилась сильная любовь к жизни на свежем воздухе. Беспокойный и трудный юноша, которого исключили из военного училища, был взволнован рассказами о приключениях среди индейцев и бизонов.
Итак, весной 1877 года семнадцатилетний Шульц сел на пароход «Бентон», направлявшийся вверх по реке Миссури на территорию Монтана:
«Я видел каждый фут берегов Миссури, 2600 миль, которые лежали между Миссисипи и пунктом нашего назначения, фортом Бентон, где заканчивалось судоходство. Я увидел прекрасные рощи и пологие зеленые склоны в нижнем течении реки, странные «бесплодные земли» над ними, а также живописные утёсы и стены из песчаника, которые ветер и буря придали им всевозможные фантастические формы, характерные для верхнего течения судоходной части реки… После того, как мы достигли страны бизонов, было много мест, мимо которых я проплывал с сожалением; я хотел остановиться и исследовать их[1].»
В форте Бентон юноша подружился с Джозефом Киппом, опытным индейским торговцем, который сопровождал индейцев-черноногих по равнинам центральной Монтаны. Шульц близко познакомился с племенем и его владениями, принимал участие в охоте на бизонов и военных походах. Апикуни, или Далекая Белая Накидка, как черноногие называли Шульца, женился на молодой индианке в 1879 году. Натаки (Женщина Красивый Щит) родила ему его единственного ребенка, Харта Мерриама Шульца, известного как индейский художник Одинокий Волк. После истребления стад бизонов семья поселилась в резервации черноногих близ Браунинга, штат Монтана. Не уделяя особого внимания своему ранчо, Шульц с удовольствием водил охотничьи компании в близлежащие Скалистые горы. Он также проводил много времени, беседуя с известными воинами черноногих и слушая их воспоминания о прошлых приключениях.
Среди постоянных клиентов Шульца был Джордж Бёрд Гриннелл, выдающийся натуралист и исследователь истории индейцев. Вместе они исследовали скалистые, покрытые льдом горы к западу от резервации. Красота величественных вершин и спокойных горных озер вдохновила Гриннелла на проведение кампании по сохранению этого района. Шульц помогал ему в написании статей для журналов и репортажей. В конце концов, законодательство закрепило за этим районом статус национального парка Глейсир. Вполне уместно, что некоторые природные объекты парка носят имена этих двух людей: ледник Гриннелла, водопад Гриннелла, озеро Гриннелла и гора Гриннелла; гора Аппекунни, ручей Аппекунни и водопад Аппекунни (Аппекунни – это написание Гриннеллом индейского имени Шульца). Названия перевала Ружейный Прицел и горы Стрельбы напоминают об охотничьей экспедиции этой пары в 1890 году. Многие другие горные вершины носят имена индейцев-черноногих, рекомендованные Шульцем.
Будучи редактором популярного журнала о природе «Лес и ручей», Гриннелл поощрял своего друга публиковать истории о приключениях черноногих, которые он часто рассказывал у костра. Так начался двадцатилетний период творчества Шульца, в течение которого он обращался к читателям этого журнала, излагая своё личное видение на жизнь индейцев и жизнь на границе. Гриннелл позаимствовал некоторые материалы Шульца, чтобы опубликовать их в книге «Рассказы из вигвамов черноногих» в 1892 году. Большинство рассказов Шульца вышли под псевдонимом или под его индейским именем; даже многие персонажи его рассказов были переименованы. Вероятное объяснение было дано в рассказе о Джозефе Киппе, опубликованном в 1906 году:«Он все еще жив; и поскольку в ходе этой истории я могу рассказать о некоторых вещах, которые мы делали вместе, о чем мы оба теперь искренне сожалеем, я не буду называть его настоящего имени». (Иногда они обманывали индейцев).
Осенью 1901 года Шульц и его жена решили проплыть по реке Миссури. Во время путешествия Натаки пожаловалась на боли в пальцах. Они подумали, что это ревматизм, но боль распространялась и усиливалась. После поездки врач диагностировал у неё неизлечимое заболевание сердца. Конец описан в последнем абзаце «Моей жизни среди индейцев»: «В течение одиннадцати месяцев мы делали всё, что могли, и вот однажды моя верная, любящая, добросердечная маленькая женщина скончалась и оставила меня. Днем я думаю о ней, ночью она мне снится. Я бы хотел, чтобы у меня была вера, которая учит нас, что мы встретимся снова на другом берегу. Но для меня все выглядит очень мрачно». Это был удар, от которого Шульц так до конца и не оправился.
В следующем году Шульц и его клиент были арестованы за незаконный отстрел дичи. После того, как дело несколько раз продолжалось, Шульц переехал на Западное побережье. (Обвинения против него были сняты в 1915 году). В Калифорнии Шульц работал рекламным агентом в нефтяной компании, а позже литературным критиком в «Лос Анджелес Таймс». Занимая эти должности, он продолжал писать для «Лес и ручей». Пиком этого сотрудничества с Гриннеллом стала публикация отдельными главами в 1906 году автобиографической книги «Моя жизнь среди индейцев»; вскоре после этого она была опубликована отдельной книгой. На каждой странице этой книги выражена любовь к земле и ее навсегда ушедшему прошлому:«Обширные бурые равнины, далёкие, стройные, с плоскими вершинами холмы; еще более далёкие гигантские горы с голубыми склонами, острыми пиками и заснеженными шапками; запах шалфея и дым походного костра; гром десяти тысяч топот бизоньих копыт по твёрдой сухой земле; протяжный, меланхоличный вой волков, нарушающий ночную тишину – как же я любил всё это!»
Большинство книг и статей, которые в те дни читала широкая публика, изображали индейцев жестокими дикарями, бесчувственными примитивами, ленивыми подопечными или беспомощными жертвами предначертанной им судьбы. Во введении к книге «Моя жизнь индейцев» Гриннелл хорошо подытожил глубокое понимание и уважение Шульца к индейцам:
«Автору удалось проникнуть за завесу расового безразличия и непонимания и приблизиться к сердцу народа, о котором он пишет. Никогда прежде не было написано столь откровенного описания повседневной жизни индейцев. Сочувственное понимание, которое проявляется повсюду, убедительно. Мы чувствуем, что изображенные мужчины и женщины – это настоящие
Широкое признание, которое получила книга «Моя жизнь среди индейцев» за многие годы, прошедшие с момента ее публикации, свидетельствует о ее превосходстве.
Воодушевленный успехом своей первой книги, Шульц всерьез занялся писательством. Большая часть его работ была опубликована серийно в молодёжных журналах, таких как «Американский юноша», «Жизнь юноши» и «Св. Николай», прежде чем выйти в виде книги. В период с 1906 по 1940 год он написал тридцать семь книг, как художественных, так и документальных. Хотя они были наиболее популярны среди молодежи, эти книги представляют непреходящий интерес для читателей всех возрастов, желающих понять мысли, чувства и привычки индейцев равнин.
Начиная с 1915 года, Шульц почти каждое лето возвращался в резервацию черноногих, чтобы навестить старых друзей, услышать новые рассказы и получить новое вдохновение для будущих книг. Он также удалился в хижину в Белых горах восточной Аризоны, где познакомился с индейцами хопи. Шульц писал книгу «В Великом лесу апачей», когда узнал, что индейский агент хопи и миссионеры из резервации пытаются подавить их религию. Письма протеста, которые посыпались после публикации этой книги, помогли убедить комиссара по делам индейцев отменить запрет на индейские церемонии. Шульц также возглавлял организацию влиятельных людей, целью которой была защита прав американских индейцев и реформирование политики американского Бюро по делам индейцев.
В 1927 году Шульц познакомился с Джесси Дональдсон, молодой преподавательницей английского языка в государственном колледже Монтаны, которая заинтересовалась его творчеством. Они сотрудничали при написании романа «Дети бога Солнца» еще до того, как поженились в 1931 году.
Джесси проявляла неподдельный интерес к профессии своего мужа, и друзья Шульца из племени черноногих с готовностью приняли её. В период Великой депрессии они жили в резервации черноногих, где Джесси разработала программу ремесел, чтобы возродить почти утраченные навыки ручной работы индейцев. После их переезда в форт Вашаки, штат Вайоминг, в 1940 году, болезнь и старость помешали Шульцу писать. Его конец лучше всего описала Джесси:«Я должна была понимать, что его время пришло. Черноногие всегда говорили, что, когда мимо проезжает вождь, обязательно начинается буря. 11 июня 1947 года в резервации Уинд-Ривер в Вайоминге выпало четыре дюйма снега. В тот день днем Апикуни скончался.»
Описание местности
В период от 600 до 60 миллионов лет назад территория современной Монтаны неоднократно затапливалась мелководными морями с востока. Воды оставили слои отложений толщиной в тысячи футов. В центральной части Монтаны, в районе, о котором пойдет речь в этой книге, эти слабо консолидированные отложения представлены в основном песчаником, известняком и мягкими глинами. Около 60 миллионов лет назад началось крупное поднятие, примерно в центре которого находился континентальный водораздел. Некоторые ручьи, текущие на восток, слились, образуя реку Миссури. Скудные осадки и, как следствие, отсутствие растительности привели к серьезной эрозии рыхлого материала во время нечастых, но сильных летних ливней. В результате образовался лабиринт крутых оврагов, протянувшихся на многие мили по обоим берегам Миссури и вверх по её притокам. Французские исследователи назвали ихmauvaises terres, что означает «дурные земли».
Дурные земли вдоль Миссури, или овраги, недаром так называются. Они действительно были «дурными» для любого, кто пытался их пересечь. Крутые склоны, нехватка воды, щелочность воды в тех скудных источниках, которые удаётся найти, запутанные лабиринты и почти невыносимая летняя жара в сочетании делают дкрные земли местом, которого лучше избегать. Можно пройти по ним вверх по Миссури, но не вглубь. В качестве последнего препятствия глинистые почвы, когда намокают, превращаются в печально известную реку миссурийскую грязь – жирную, липкую, бесконечную массу грязи, по которой практически невозможно передвигаться. Даже сегодня моторизованный транспорт останавливается, когда бесплодные земли становятся мокрыми. Но, несмотря на всю свою негостеприимность, эта местность, как показывает рассказ Шульца, невероятно красива. Охристые, лиловые и серые почвы, серебристые заросли полыни, зеленые сосны-пондерозы, прохладные оливкового цвета заросли ивняка, темно-синие холмы вдалеке и лазурное небо создают красочную картину. Изрезанный, кажущийся пустынным пейзаж прекрасен просто потому, что он естественный. Пожалуй, это самый известный участок реки Миссури в центральной части Монтаны – это район белых скал между фортом Бентон и рекой Джудит, где встречаются скульптурные образования из белого известняка и возвышающиеся контрфорсы из темных вулканических интрузий. В 1833 году немецкий принц Максимилиан цу Вид взволнованно записал:«Здесь, по обе стороны реки видны самые странные формы, и вам может показаться, что вы видите колоннады, маленькие круглые колонны с большими шарами или плоской плитой наверху, маленькие башни, кафедры проповедников, органы с их трубами, старые руины, крепости, замки, церкви с остроконечными башнями, и так далее – почти каждая гора имеет на своей вершине что-то похожее на какое-то сооружение.»Некоторым из наиболее впечатляющих достопримечательностей были даны причудливые названия: скала Цитадель, Дыра-в-стене, скала Пароход, скала Орёл.
История реки Миссури отражает историю Монтаны в девятнадцатом веке. На её водах и берегах разыгрывались настоящие драмы – научные исследования, торговля мехами, золотая лихорадка и сражения с индейцами. Известно, что первыми белыми людьми, поднявшимися по могучей реке, были участники экспедиции Льюиса и Кларка. Оба – Мериуэзер Льюис и Уильям Кларк были проницательными наблюдателями и в 1804 году они оставили яркие и увлекательные описания верховьев Миссури. Они тщательно изучили флору, фауну и физиографию этой удивительной земли, дали названия многим природным особенностям и были очарованы ею.«Холмы и речная грязь, которые мы сегодня преодолели, имеют самый романтический вид».Думать о реке Миссури – значит думать о Льюисе и Кларке.
Вскоре после возвращения экспедиции распространился слух, что верховья Миссури богаты пушниной. В течение следующих тридцати лет охотники за пушниной и торговцы Мануэль Лиза, Эндрю Генри и Джордж Друйяр, среди прочих, поднимались вверх по реке на килевых лодках, чтобы осваивать богатства северных Скалистых гор. Индейские торговцы основали на реке посты, где вели свои операции – форт Маккензи, форт Бентон, форт Чардон, форт Юнион и другие.
В 1860-х годах в горах у истоков реки было обнаружено золото. На пароходах и в плоскодонках прибывали тысячи обезумевших искателей золота, направлявшихся на россыпные работы в Вирджиния-Сити и ущелье Последнего Шанса. Это движение людей и припасов вверх по Миссури ознаменовало пик активности на реке. Однако даже после того, как золотая лихорадка
За последние сто лет река стала менее значимой для жизни в Монтане. Когда по реке перестали ходить, люди покинули этот регион. Поселенцы, наводнившие штат в начале двадцатого века, избегали засушливых, неплодородных берегов реки. Немногие скотоводы пасли свои стада на берегах реки, почти не затрагивая их. При таком незначительном внимании овраги по берегам реки Миссури остались в основном нетронутыми. По этой причине и сегодня можно пробежать по порогам Мертвеца, полюбоваться на величественную скалу Ла-Барж, разбить лагерь на Коровьем острове, прогуляться по траншеям лагеря Кука и увидеть эту землю почти такой же девственной, какой была она в тот день, когда Льюис и Кларк впервые её увидели.
С другой стороны, когда кто-то хотел использовать реку или изменить ее русло, это мало кого волновало. В 1930-х годах федеральное правительство построило плотину Форт-Пек и водохранилище. В то время как это было нужно для борьбы с наводнениями и выработки электроэнергии, но также уничтожило ряд уникальных особенностей 130-мильного участка дикой реки. Современный путешественник не сможет повторить и половины путешествия Шульца или Льюиса и Кларка по свободно текущей реке. Как писала об этом национальная Газета Парковой Службы:«Земля, которая когда -то была берегом реки, затоплена, и события прежних времен приобретают характер мифа, навсегда скрытого от взора.»
Участок реки между фортом Бентон и водохранилищем Форт Пек является последним нетронутым участком Миссури со свободным течением. Будем ли мы использовать его для работы большего количества генераторов или сохраним как историческую и природную ценность? Думаю, я знаю, как бы отнесся к этому Джеймс Уиллард Шульц.
О книге
Когда осенью 1901 года Шульц и Натаки решили проплыть по Миссури, им очень хотелось снова увидеть реку и ее извилистые изгибы, побывать на местах своих прежних приключений, вспомнить свои самые счастливые дни.«Изменчивый, бурлящий поток, причудливые скалы, красиво заросшая лесом тихая долина обладали для нас особым очарованием, которого не было ни в одном месте великих гор».
Описание их последнего путешествия и все воспоминания, которые оно вызвало, стали темой книги «Плавание по Миссури». Впервые она была опубликована в двенадцати частях, или главах, в журнале «Лес и ручей», между 15 февраля и 24 мая 1902 года, и до сих пор не была сведена воедино и опубликована в виде книги. Текст, представленный здесь, в основном такой, каким он был первоначально, с небольшими редакторскими изменениями, и следует отметить, что написание имён собственных Шульцем может отличаться от того, которое используется сегодня. Некоторые длинные абзацы были разделены для удобства чтения. Были добавлены несколько редакторских заметок, помогающих уточнять или объяснять некоторые места.
Сегодня история этого замечательного путешествия практически неизвестна, за исключением горстки поклонников Шульца, но это маленькая жемчужина, литературный и описательный шедевр, который заслуживает того, чтобы его опубликовали. Это почти так же, как если бы Гек Финн, совершив одно путешествие по реке, отправился на запад, вырос и совершил ещё одно. Река даёт Шульцу возможность описывать места, условия, людей и события, происходившие на ее берегах в то время и ранее, вплетаться в индейскую мифологию, комментировать события прошлого, восхищаться красотой природы и размышлять о судьбе всего этого перед лицом развития цивилизации. То, что он рассказывает о жизни на берегу реки, относится к прошлому, но в нем есть кое-что интересное для нас сегодня.
ЮДЖИН ЛИ СИЛЛИМАН
ДИР ЛОДЖ, МОНТАНА
I
Наконец-то наши мечты были близки к осуществлению. Мы давно планировали путешествие вниз по Миссури. из форта Бентон, откуда начинают ходить суда, до какого-то места – какого, решим позже, и вот мы здесь, с загруженной лодкой, готовые к отплытию. Лодка, которую мы назвали «Хороший Щит», была всего лишь простой плоскодонкой с острым носом, длиной около девятнадцати футов и шириной в пять футов. Не сказать, чтобы она была очень красивой, но всё же надежной, лёгкой в управлении и вполне годилась для наших целей. В ней была наша палатка, печка, постельные принадлежности, одежда, оружие и боеприпасы, провизия на месяц или около того, и еще оставалось много места.
Нам так не терпелось отправиться в путь, что мы погрузились при свете фонаря. Но теперь небо на востоке окрасилось в малиновый цвет и было уже достаточно светло, чтобы разглядеть фарватер. Быстрое течение мягко подбрасывало и покачивало наше суденышко, словно говоря: «Давайте, зачем медлить? Поднимайте якорь, и я быстро унесу вас в страну вашей мечты.» Что ж, река течет как текла.
– Поднимайся на борт и занимай место на корме, – сказал я Сах-не-то (жена Шульца, Натаки, также известная как Женщина Прекрасный Щит), и как только она это сделала, я оттолкнулся от берега. Плюх! Сах- не-то бросила в воду маленький расшитый бисером мешочек из оленьей кожи. Что в нём было, я не знаю, да и не спрашивал. Но я услышал её тихую молитву:
– Духи воды, обитатели глубин, примите мою скромную жертву. Сжальтесь над нами, умоляю вас; не увлекайте нас навстречу смерти в своё холодное, тёмное царство; не выбрасывайте нас на скалы, скрытые пенящимся течением. Сжальтесь, сжальтесь. Примите моё подношение, молю вас, и не причиняйте нам вреда.
Сах-не-то не забыла богов и дьяволов своего народа, хотя и была замужем за бледнолицым все эти двадцать с лишним лет. Миссионеры и их вероучения для неё ничто; солнце, великолепное, ослепительно сияющее светило, является добрым и живым правителем мира. С его помощью и посредством жертвоприношений можно удержать злых духов от причинения вреда.
Я взялся за вёсла и сделал несколько длинных, уверенных гребков; благодаря быстрому течению мы понеслись вниз по течению со скоростью не менее пяти миль в час. Казалось, прошло всего мгновение или два с тех пор, как мы отчалили, и вот мы уже в нижней части города, напротив старого глинобитного форта, то есть того, что от него осталось. От огромной крепости с толстыми стенами (форта Бентон) сейчас не осталось ничего, кроме юго-восточного бастиона, и он тоже давно бы рухнул, если бы щедрый и движимый заботой об интересах общества один из старожилов не покрыл его крышей
Сах-не-то долго и печально смотрела на одинокий бастион.
– Как хорошо я помню, – сказала она, – как мы с отцом и матерью приходили в этот форт торговать. Когда наступала весна и лошади набирались сил, наевшись свежей зелёной травы, целый лагерь собирался здесь, чтобы обменять добытые зимой шкуры и меха. Независимо от того, насколько велико было расстояние от реки Красного Оленя на севере, возможно, от Йеллоустона, или от подножия Скалистых гор, или от какого-нибудь места далеко вниз по реке, мы всегда приезжали сюда ранней весной. Когда люди из форта видели, что мы спускаемся с холмов в долину, они поднимали большой флаг и стреляли из пушки, чтобы поприветствовать нас. В те дни нас было много, и когда мы двигались, люди ехали верхом, а лошади, которые тянули волокуши и вигвамные шесты, тянулись по равнинам широкой темной полосой длиной в несколько миль. Когда мы приближались к форту, впереди ехали великие вожди, гордые воины, одетые в свои военные наряды. И когда поднимался флаг и гремел пушечный залп, они стреляли из своих ружей и бросались к воротам, распевая песню радости и дружбы.
Затем выходил великий белый вождь, пожимал им руки и приглашал их войти, чтобы попировать, покурить и рассказать о том, что они пережили зимой. И пока они сидели в комнате с великим белым вождем, отряд за отрядом торопливо спускались с холма, женщины кричали и нахлестывали лошадей, шесты для вигвамов гремели и лязгали, волокуши подпрыгивали, когда их поспешно тащили вперед. А потом один за другим, по двое, по трое и по пятеро на равнине у реки начинали ставить вигвамы, разводить костры, и вскоре сотни столбов дыма поднимались к облакам.
Когда пир и беседа заканчивались, вожди расходились по вигвамам, и каждый приносил с собой какой-нибудь подарок. Мой отец всегда приносил мне что-нибудь со стола белого, а я высматривала его и бежала ему навстречу. Иногда он приносил мне сухарик, иногда кусок сахара, и, взяв их у него, я убегала в наш вигвам и показывала маме то, что он мне дал. В те дни такие мелочи очень ценились, особенно детьми; только раз или два в год они становились счастливыми обладателями галеты или кусочка коричневого сахара. Но нет, мы никогда не были голодны. в вигваме всегда было мясо – мясо бизона, вапити, оленя и антилопы; и у нас были ягоды, много, разных видов, сушёные на зиму.
Далее мы проехали мимо форта и спустились по отмели Шонкин к устью одноименного ручья, который берет начало в горах Хайвуд на юге. Больше это не ручей. Когда-то это был большой ручей с чистой горной водой. В его прозрачных глубинах водились стаи форели, а бобры перекрывали его своими плотинами. Затем пришел белый человек и использовал эту воду для орошения обширных участков бесплодной равнины, так что теперь по старому руслу не течет ничего, кроме небольшого количества коричневой щелочной воды. Форель мертва, бобры исчезли и никогда не вернутся.
Чуть дальше мы миновали «Гроскондунез». Здесь река Тетон делает изгиб к югу, в крайней точке которого она отделяется от Миссури только узким, острым и высоким хребтом. Вдоль его вершины проходит старая индейская тропа, которая ведет от форта к устью Мариас. Именно здесь в 1865 году вождь племени пиеганов Маленький Пёс встретил свою смерть, убитый своими же соплеменниками.
В то время пиеганы были непримиримыми врагами белых. Они приходили в форт, заявляя о мире, и обменивали свои шкуры, но отряды их воинов в любое время года отправлялись в путь, даже иногда далеко на юг, по Калифорнийской сухопутной тропе, в поисках скальпов и добычи. Из всего племени только Маленький Пёс был другом белого человека и всеми доступными ему средствами старался поддерживать мир со своим народом, даже застрелил одного или двух самых упрямых и кровожадных. Он был особым любимцем управляющего Американской меховой компании майора [Эндрю] Доусона, который время от времени дарил ему много ценных подарков и часто отправлял его вниз по Миссури на лодках компании, чтобы он мог увидеть мир. Его воины боялись его, потому что он правил ими железной рукой, и они завидовали милостям, которые ему оказывают. Ни у кого не было такого прекрасного оружия, таких ярких одеял, таких замечательных сёдел и уздечек, как у него.
Однажды четверо или пятеро самых вспыльчивых воинов собрали тайный совет и решили, что, если племя хочет и дальше добывать скальпы и трофеи, их вождь должен умереть. Лагерь в то время находился в устье реки Мариас, примерно в двенадцати милях от форта, и они знали, что Маленький Пёс был там в гостях у агента и собирался вернуться домой в тот же день. И они подъехали к Гроскондунесу и затаились в засаде. В сумерках он неторопливо подъехал верхом, напевая свою любимую военную песню. Все как один, они подняли ружья и выстрелили в него, и он упал с лошади без крика или стона, замертво.
Как ни странно, все его убийцы умерли в течение года; кто-то в бою, кто-то от болезни, а один упал, когда гнался за бизонами. Люди говорили, что это произошло потому, что солнце разгневалось на их злодеяния и покинуло их. Это был несчастливый день для племени, когда был убит их вождь. Освободившись от оков его железной воли, храбрецы начали систематическую войну против белых. На одиноких трапперов и охотников, лесорубов, живших вдоль реки, путешественников по Орегонской тропе и тропе между фортом Бентон и приисками к западу от него было совершено множество нападений, многие были убиты. И вот наступило то январское утро 70-го года, когда полковник [Э. М.] Бейкер и две его роты пехоты поднялись на край утеса на реке Мариас, откуда открывался вид на часть лагеря пиганов, примерно на восемьдесят вигвамов.
Это была настоящая резня! Там белые отомстили за смерть многих несчастных пионеров, у которых осталось много беспомощных жен и детей. Из всех обитателей этих восьмидесяти
Маленький Пёс был дядей Са-не-то. Поэтому неудивительно, что, когда мы проезжали мимо места его безвременной кончины, она на какое-то время впала в уныние. Но в такое прекрасное утро невозможно долго предаваться грустным мыслям. С ясного неба светило солнце. река быстро текла среди узких полос леса, окаймлявших берег, окрашенных ранними заморозками в желтый и красный цвета. Здесь мы миновали отвесный берег, тянувшийся от кромки воды до уровня равнины. На противоположном берегу был пологий склон, поросший серой полынью и бизоньей травой. Сороки с нестройными криками перелетали через ручей взад и вперед. Утки летали в поисках какой-нибудь грязной заводи, где можно было бы найти сытный завтрак. То тут, то там на берегу выстроились стайки кур, которые вышли на свой утренний водопой. Острохвостые тетерева – это интересные птицы. Вы когда-нибудь подходили прохладным морозным утром к стайке и видели, как они бегают, гоняясь друг за другом, и всё время издают свой особенный и неповторимый говор? Черноногие говорят, что у них есть свой язык, и они разговаривают друг с другом так же хорошо, как и люди.
Утро выдалось слишком погожее, чтобы грести, а через час после восхода стало слишком жарко, чтобы сильно напрягаться; поэтому мы позволили лодке плыть по течению, время от времени опуская вёсла, чтобы удержать ее на струе.
Было десять часов, когда мы добрались до отмели Брюле и, миновав неспокойный участок, мы вышли на берег, чтобы размять ноги и собрать немного бизоньих ягод. Именно здесь в 1833 году мистер Джеймс Кипп основал торговый пост для Американской меховой компании. Следует помнить, что, когда Джордж Кэтлин, индийский художник и филантроп, посетил верховья Миссури в 1832 году, мистер Кипп возглавлял представительство компании в селении манданов, и они стали большими друзьями. Построенный здесь форт просуществовал недолго; черноногим в конце концов удалось сжечь его со всем содержимым и убить часть его обитателей. После недолгих поисков мы нашли на месте форта было всего несколько длинных, низких, поросших травой земляных насыпей и несколько растрескавшихся от огня камней на том месте, где раньше стояла печная труба.
Пока Сах-не-то собирала ягоды, я спугнул стайку цыплят и подстрелил трёх из них из своего охотничьего ружья, прежде чем они успели улететь за пределы досягаемости. Затем мы снова поднялись на борт и продолжили наше путешествие. В полдень мы прибыли к устью реки Мариас, в двадцати двух милях от форта Бентон. Это та самая река, которую Льюис и Кларк считали главным руслом Миссури и по которой они шли некоторое время, пока не убедились в своей ошибке. Это большая река, протекающая по огромной территории горной страны, её основными притоками являются река Срезанных Берегов, Двух Талисманов, Барсучий, Берёзовый и Дюпюйер. Все они начинаются в твердынях Скалистых гор и питаются вечными льдами и снегами более высоких хребтов. Мы высадились на сухой песчаной отмели в устье реки и пообедали, запивая завтрак большими глотками прохладной, но слегка мутноватой воды.
– Эта также вода из Двух Талисманов, – сказала Са-не-то. – Наверное она протекала мимо нашего ранчо в предгорьях. Возможно, наш сын видел, как эти самые капли стекали по камням у брода.
Мы отдохнули час и продолжили путь. Проезжая мимо Испанских островов, Са-не-то обнаружила стайку зеленокрылых чирков, спавших на отмели. Я перестал грести и поднял ружье, а она направила лодку прямо к ним. Когда мы оказались в тридцати-сорока ярдах от них, они начали беспокойно вытягивать шеи и ковылять к кромке воды. Там они взлетели, но при звуке выстрела пять из них упали в воду, и вскоре мы их подобрали.
В половине пятого мы увидели «Угольные отмели», названные так из-за залежей некачественного бурого угля на утесах в нижней части большой долины. С рассвета мы прошли сорок две мили. Я вспомнил, что во время моего последнего путешествия вниз по реке в апреле 1882 года мы разбили лагерь на ночь в узкой полосе зарослей хлопковых деревьев и ив, и велел Са-не-то направить лодку туда. Высадившись, мы обнаружили, что находимся на мерзком месте – территории овцеводческого ранчо, но в память о старых временах я решил разбить там лагерь, и через несколько минут палатка была поставлена, в печи из листового железа разожжён огонь и начались приготовления к вкусному ужину.
Зима 1881-1882 годов была последним удачным сезоном в торговле шкурами бизонов в верховьях Миссури. Я был нанят мистером Джозефом Киппом [сыном-полукровкой Джеймса Киппа] и в течение нескольких лет жил у него на торговом посту Кэрролл. В марте 82-го у нас закончилось виски, и вокруг нас разбили лагерь тысячи индейцев кри, черноногих и Крови. В каждом вигваме было множество отличных шкур на продажу, но наш запас тканей, провизии, красной краски и медных украшений был совсем не тем, чего они жаждали
– Дайте нам огненной воды, – говорили они, – и вы получите шкуры.
Поэтому я отправился в форт Бентон по суше, построил большую плоскодонку, загрузил ее двадцатью бочками дешёвого виски и доставил в Кэрролл быстро, как только мог. Менее чем через две недели после того, как я высадился на берег, у нас были шкуры, все до единой. Насколько я помню, во время этого грандиозного веселья в лагере не было ни одной ссоры со смертельным исходом. Это было незабываемое зрелище: несколько тысяч индейцев, мужчин и женщин, пили, танцевали, пели и делали самые странные вещи. Однажды несколько молодых индейцев кри и черноногих поссорились из-за права собственности на бутылку спиртного, и в ход пошли ружья и ножи. Тогда Воронья Лапа, вождь черноногих, и Большой Медведь, вождь кри, ворвались в возбужденный круг с ружьями наготове.
– Кто бы ни затеял драку, – сказал Воронья Лапа, – будь то Кри или черноногий, им придётся сразиться с нами.
– Ай, – сказал Большой Медведь, – он читает наши мысли. Возвращайтесь в свои вигвамы, глупые юноши, и стыдитесь своих горячих и дурных слов.
Они тут же ускользнули.
Пока я сидел и размышлял о тех старых добрых временах, у Са-не-то была занята ужином, и теперь она объявила, что все готово. Поджаренные на углях птички, печёный картофель, горячие бисквиты, тушёная брусника и чашка черного кофе.
Над долиной уже давно сгустились сумерки. На небе появились звезды, совы начали свой ночной концерт, на противоположном берегу реки завыл койот. Ничто не нарушало нашего спокойствия, кроме отдаленного блеяния проклятых овец. И вот, выкурив пару сигарет, мы отправились спать, с удовольствием предвкушая, мимо каких прекрасных пейзажей нам предстояло проехать завтра.
II
Из страны грёз нас вернул пронзительный свист и хлопанье крыльев. Многочисленные стаи водоплавающих птиц носились вверх и вниз по реке, но не обошлось и без серых гусей, и их крики было особенно приятно слышать. Было половина пятого. Я встал и зажег фонарь, а затем набил печку корой хлопкового дерева, так что её верх и стенки мгновенно раскалились. Приготовление завтрака не заняло у Сан-не-то много времени. Запеченный чирок, жареный картофель, горячие оладьи и крепкий ароматный кофе стали для нас обильной и сытной трапезой.
На рассвете мы все упаковали и спрятали в «Хорошем щите». Ночью сильно похолодало, и от воды поднимались тонкие струйки тумана. Однако они не могли скрыть вида на русло, поэтому мы вышли в струю и налегли на весла. От Угольного Берега до устья Маленького Песчаного ручья, примерно в пяти милях, река течёт почти строго на север; затем снова поворачивает на восток. Когда мы проплывали мимо этого ручья, Сах-не-то заметила стаю гусей, сидевших на нижней точке острова напротив него.
– Прекрати грести, – сказала она. – Там несколько белошеих.
Но не успела она договорить, как они начали сигналить и, поднявшись с берега, полетели вниз по реке. Затем они развернулись и вернулись, поднимаясь всё выше и выше по мере приближения. Они были, вероятно, ярдах в восьмидесяти от нас, когда пролетели прямо над нами, но я рискнул выстрелить и был несколько удивлен, увидев, как один из них, кувыркаясь и кружась, упал в воду с таким всплеском, что от него высоко поднялись мелкие брызги. Мы придержали лодку и подождали, пока птица подплывёт к нам, а затем подняли её. Это была молодая и очень упитанная птица.
В пяти милях ниже Малого Песчаного ручья мы подошли к первому из замечательных образований, которые старая река в течение бесчисленных лет постепенно открывала нашему взору. Здесь, в центре широкой ровной долины, возвышается холм Стог, круглый, с зазубренными краями, сложенный из тёмной вулканической породы, высотой в несколько сотен футов. В нижней части его склонов вертикальны, а затем резко наклоняются и сходятся, образуя острую вершину. Это странное зрелище – одинокий холм, возвышающийся на ровной равнине. К северу от него и к югу, за рекой, возвышаются утёсы из белого песчаника и голубой глины; нигде не видно ни одного, похожего на этот. Судя по тому, что видно с реки, сомнительно, что на него можно взобраться.
Орлы, похоже, считают это место безопасным для выращивания своих птенцов и устраивают на нем гнезда каждый сезон. Проезжая мимо, мы увидели пару птиц, парящих над ним.
Недалеко от холма Стог долина становится намного уже. Широкие низины исчезают, и с обоих берегов начинается крутой подъём к подножию утесов. Они сложены из песчаника различной степени плотности и имеют цвет от коричневого до ослепительно белого. Некоторые из них настолько мягкие, что дожди и растаявший снег оставляют на них бороздки и вырезают их с точностью резца скульптора. Тут и там вдоль этих скал, иногда группами от десятков до сотен, разной высоты, стоят стройные колонны из песчаника, увенчанные круглыми кусками темного и более твердого камня, словно гигантские каменные грибы. И снова в поле зрения появляются всевозможные фантастические очертания, которые мое бедное перо совершенно не в состоянии описать. С помощью фотоаппарата я пытался запечатлеть некоторые примечательные особенности долины, но расстояние было слишком велико. Ничто, кроме холста и красок, созданных рукой великого художника, не могло бы точно их передать.
Вдоль каньона, как его можно точно назвать, река течет очень быстро. Вскоре мы добрались до устья Орлиного ручья, в четырнадцати милях от нашей утренней отправной точки. Прямо под нами возвышается тонкая каменная стена, поднимающаяся от кромки воды на несколько сотен футов и уходящая на север, пока не переходит в утес из песчаника. Стена сложена, слой за слоем, из каменных блоков одинаковой толщины и ширины, но разной длины, которые, как ни странно, всегда перекрываются, так что ни один промежуток не превышает высоты блока. На противоположном берегу реки можно увидеть продолжение этой стены, выступающее из южного обрыва. Сколько времени потребовалось старой реке, чтобы пробить в ней брешь длиной в полмили?
Сах-не-то сказал, что эта великая стена была построена Стариком, когда он создавал мир. Я возразил против её теории на том основании, что ни один человек не смог бы поднять эти массивные блоки.
– Просто прыгнув, – ответила она, – он создал хребет мира (Скалистые горы). Почему же тогда у него не было силы поднять эти камни?
Я не ответил. Конечно, это была не более чем басня, как и известные нам некоторые другие; например, скала, из которой хлынула вода при ударе посоха некоего жившего в давние времена человека.
Река течет вдоль огромной стены с угрюмым ревом, сражаясь с огромными валунами, которые преграждают ей путь. Это обманчивая река, эта старая Миссури, обычно такая тихая в своем течении к морю, что можно подумать, будто в ней нет жизни. Но там, где ей преграждает путь камень или коряга, появляется шипение и рёв, и вода начинает бурлить, что говорит о её силе и стремительности. И ещё в её недрах происходит постоянное засасывающее кружение, которое слишком хорошо объясняет причину, по которой лучшие из пловцов боятся по ней плыть; подводное течение подхватывает их и объявляет своими. Тонущему в этом потоке не приходится подниматься дважды или трижды, прежде чем он окончательно погибнет. Однажды погружённое в воду, его тело всплывет лишь спустя долгое время после смерти, во многих милях от места происшествия, где его могут найти выброшенным на берег и наполовину занесенным песком. Много лет назад одну из таких жертв реки мы и нашли, оставленную отступающими водами на пологом берегу – вздувшуюся бесформенную фигуру. Мы привязали несколько камней к её поясу ивовыми прутьями и утопили на глубине. Кем он был и как встретил свою судьбу, мы так и не узнали.
На протяжении нескольких миль ниже Орлиного ручья есть много узких стен вулканической породы, образовавшихся в давние времена, и песчаниковых образований, некоторые из которых поднимаются над кромкой воды. Почти все они
Еще час ленивого дрейфа привел нас к порогам Киппа, названным в честь бесстрашного преемника Льюиса и Кларка, который основал отделение Американской меховой компании в устье Мариас в 1833 году. Здесь, во время своего путешествия вверх по реке на своей длинной, с глубоким килем лодке, он обнаружил, что вода настолько мелкая, что ему пришлось тащить грузы волоком. Вода не могла быть ниже, чем в тот момент, когда мы преодолевали рифы, потому что мы несколько раз зацепили гравий на дне, а лодка имела осадку всего в одиннадцать дюймов. Мне показалось, что я вижу, как эти крепкие кордельеры сгибаются, напрягаясь, дергая за длинную веревку, с помощью которой они тащили свою тяжело нагруженную лодку против быстрого течения. То по пояс, а то и по шею в холодной воде, то пробираясь вброд по зыбучим пескам или илу, то снова продираясь сквозь заросли ив и колючих кустов шиповника, они трудились с утра до позднего вечера. Грубая веревка натерла им плечи, и на них образовались твёрдые мозоли, которые каждое утро трескались и кровоточили. Вода и песок покрыли их ноги волдырями. Вечером они собирались у костра и сушили одежду, пока поглощали свой простой ужин из мяса и чая. Затем, укрывшись в зарослях ивняка или полыни, подальше от затухающего пламени костра, они ложились спать, положив рядом только что заряженные кремнёвые ружья, надеясь, что их не потревожит крадущийся военный отряд.
Но в их жизни была и светлая сторона. Ведь не всегда она была борьбой с быстрым течением реки. Были и счастливые зимние дни: азарт погони, приятные вечера в тёплых покоях на посту. А потом, весной, долгое, восхитительное плавание в три тысячи миль до Сент-Луиса, встречи с друзьями и возлюбленными, грандиозные попойки. Чего бы мы, современные охотники-дилетанты, не отдали за то, чтобы увидеть долину Миссури, кишащую дичью, какой она была тогда – бесчисленные стада бизонов, вапити и оленей, стада антилоп и козлов, стада волков и повсюду гризли, поодиночке, парами, тройками и десятками. О, вот это была жизнь!
Чуть ниже порогов Киппа, на северной стороне, находится темный утес, выступающий из реки, который называется Орлиная скала. На самом его верху Сах-не-то обнаружила нечто, что, как она была уверена, слегка шевелилось. Я достал подзорную трубу и увидел, что это был одинокий снежный рог, баран, который стоял на краю обрыва, наблюдая за нами и время от времени притопывая передними ногами. И так он стоял, пока мы не скрылись из виду. В двух милях от порогов, которые мы миновали, возвышается утёс Цитадели, также расположенный на северном берегу реки. Его длина составляет не менее четверти мили, а его вершина внешне напоминает средневековые крепости на картинках. Можно было легко представить, что он кишит людьми в доспехах, ощетинился сверкающими пиками и остриями. Нас несло течением мимо него, и мы наслаждались видом на него с разных точек, я тем временем рассказывал Сах-не-то о древних крепостях, на которые он был похож, и о людях тех времен, которые носили кольчуги, стальные шлемы и чьим оружием были лук и стрелы, копья и мечи.
– Какими же глупыми они были, – сказала она. – Мужчины не могут сражаться, отягощенные массой железа; битва принадлежит тем, кто проворен и быстроног.
Обогнув поворот, мы увидели Соборную скалу – тёмное нагромождение вулканической породы на южной стороне, поднимающееся прямо из воды на высоту нескольких сотен футов. Сторона, обращенная к реке, заканчивается тонким шпилем, и от основания этого сооружения он тянется обратно к обрыву, как крыша церкви. Мы проплыли совсем близко от его покрытой шрамами ото льда стены, и медленное движение воды там указывало на большую глубину.
– Несомненно, – сказала Са-не-то, – кто-то из Подводных Людей должен жить там, внизу; они любят глубокие, тихие места.
Пройдя еще полмили, мы подошли к узкой полоске хлопковых деревьев и ив, кустов ежевики, окаймлявших берег; сразу за ними у подножия холма виднелась узкая ровная полоска поросшей травой земли.
– Почему бы не разбить лагерь? – спросила Сах-не-то. И, несмотря на то, что солнце стояло еще час в зените, я подплыл к пологому берегу. Вскоре мы поставили палатку на ровной полоске травы и устроили уютный лагерь. Затем, взяв ружьё, я пошёл по старой охотничьей тропе, которая шла вдоль гребня холма к далекой равнине.
Это была глубокая старая тропа, протоптанная бесчисленными копытами бизонов, вапити и оленей, которые проходили по ней в былые годы. Я был немало рад узнать, что ею всё ещё пользуются дикие обитатели долины. Здесь были многочисленные следы койотов и волков, а также отпечатки ног нескольких горных баранов и их детёнышей и длинные, сужающиеся к концу отпечатки копыт самца оленя.
– Если бы я только мог добыть тебя, старина, – подумал я, – как бы обрадовалась Са-не-то. С тех пор, как она покинула свой дом, она мечтала они-тап-и-вак-син, что на английском означает «настоящая еда». Птицу и тому подобное она могла есть, но мясо, по-настоящему свежее, было именно тем, что ей так хотелось.
И я погнался за оленем по крутому склону, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух и в то же время полюбоваться чудесным видом на долину, извилистую реку, скульптурные скалы и остроконечные вершины, раскинувшиеся по обе стороны. Все выше и выше, мимо глубоко врезанных бесплодных оврагов, мимо зарослей можжевельника и рощиц низкорослых сосен, и все время передо мной были следы большого оленя, манившие меня навстречу закату и сгущающимся теням ночи.
В конце концов, я был вынужден повернуть назад, так как в сумерках уже нельзя было разглядеть прицел винтовки. Я бежал вниз по склону холма. Земля была мягкой, и, как бы я ни прыгал, я не чувствовал толчков. Казалось, что прошло всего несколько мгновений, прежде чем я увидел палатку, светящуюся изнутри, как бледный опал. И тут я уловил аппетитный запах жареной курицы, кофе и других вкусностей.
Когда я присел на краешек нашей лежанки, по индейскому обычаю, и добрый повар поставил всё это передо мной, я возблагодарил судьбу за то, что даже в эти дни ещё осталось место, где можно укрыться от нестройных звуков цивилизации – даже от мычания скота – там, где когда-то царила природа. А потом, с удовольствием покурив, мы улеглись на уютной лежанке и заснули, а далеко в ущельях пели свои серенады койоты и волки. Пусть они долго избегают смертельных ядов и
На рассвете мы снова были на плаву. Ночью дул теплый западный ветер, и тумана не было. Когда солнце поднялось над горизонтом, позолотив белые утесы и изъеденные временем песчаники по краям долины, мы подумали, что никогда еще не видели более прекрасного и причудливого творения рук природы. Сах-не-то была растрогана до слез. Я не знаю, в чем заключалась ее простая молитва восходящему королю дня; да, я знаю; но зачем повторять её искренние мольбы своему богу? Кто знает не больше ли от них пользы, как и от молитвы христианина его невидимому Богу?
Дыра В Стене! Кто бывал в верховьях Миссури, тот наверняка помнит эту удивительно тонкую и высокую стену из песчаника. С вершины высокого хребта она возвышается прямо над равниной, а затем спускается вниз на сотни футов, до уровня долины. Примерно в пятидесяти футах от места падения и, возможно, в двадцати от вершины несколько каменных блоков отвалились, оставив продолговатую зазубренную дыру. Когда мы увидели это, на мгновение сквозь нее засияло солнце, осветив немного горы и реку, залив их ярким светом, и оставив всю остальную долину в темных тенях. Ни один путешественник не был так внимателен к описанию физического облика местности, по которой они проходили, как Льюис и Кларк, однако в их дневниках я не нахожу упоминаний об этом удивительном чуде природы. Возможно, в их время это была сплошная стена.
Сегодня утром вдоль реки было множество канадских гусей. С каждой отмели и с каждой точки острова они выскакивали перед нами с оглушительными криками, которые эхом разносились от утеса к утесу в тишине утреннего воздуха. У меня было много возможностей сойти на берег и поохотиться на них, укрывшись за высокими берегами и зарослями ивняка, но у нас в лодке была одна толстая рыба, и этого было достаточно для наших нужд. В течение часа или более после отправления мы видели множество стай острохвостых тетеревов, которые, конечно же, собирались у берега реки на утренний водопой. Однажды несколько тетеревов носились среди стаи гусей, причем представители двух видов, по-видимому, не обращали внимания друг на друга. Как правило, в это время года тетерева приходили на водопой только раз в день, а остаток дня проводили в оврагах. Раньше, в августе, сентябре и октябре, пока стоит теплая погода, их всегда можно было найти у реки. Я бы не рискнул подсчитывать численность этих птиц в верховьях реки от Угольных Берегов, скажем, до старого форта Пек. На протяжении почти трехсот миль по воде их никто не тревожил, и они так же многочисленны, как и сто, а то и тысячу лет назад.
От Соборной скалы река течет на северо-восток на протяжении пяти миль, а затем резко поворачивает на юго-восток. Завернув за поворот, мы обнаружили, что дует умеренный попутный бриз, поэтому я поднял вёсла и поднял маленький квадратный парус из муслина, который захватил с собой как раз для такого случая. Несомые течением, мы быстро продвигались вперед, любуясь чудесными пейзажами прошедших дней. Вот и пики – череда острых выступов песчаника высотой от фута до пятидесяти. А потом мы подошли к скале Пароход – высокому, длинному, массивному утесу, лежащему в миле к северу от реки. Я никогда не замечал в нём сходства с пароходом. По обеим сторонам от него и дальше, далеко на севере, расположены череда холмов странной формы, типичных для этой страны.
Еще через час мы подошли к Темному холму – острому, высокому массиву коричневого конгломерата из пемзы и глины, поднимающемуся от берега реки на высоту не менее пятисот футов. Проезжая здесь на пароходе «Красное Облако» в 1880 году, мы заметили большого горного барана почти на самой вершине, с любопытством смотревшего вниз на лодку. Один из членов нашей группы, Эли Гуардипи опустился на колено на палубе и, положив винтовку на поручень, тщательно прицелился в животное, прежде чем выстрелить. При звуке выстрела баран высоко подпрыгнул, упал на бок, а затем, перекатываясь, кувыркаясь, скользя, плюхнулся в реку. Пароход был немедленно остановлен, и большое кормовое колесо удерживало его до тех пор, пока баран не подплыл ближе, после чего матросы подняли его на борт. Это был великолепный и трудный выстрел, поскольку судно делало не менее двадцати миль в час. Если бы это удалось любому другому, я бы счел это простым везением, но об Эли и его меткой стрельбе я расскажу позже.
Миновав Тёмный холм и завернув за поворот, мы оказались у острова Паблос, названного в честь старого сотрудника Американской Меховой компании. Верхняя его часть представляет собой длинную и широкую песчаную отмель, но в нижней части заросли высоких и стройных хлопковых деревьев. Прямо ниже него находятся пороги Паблос. Когда мы вошли в них, я был так поглощен пейзажем на севере, что забыл указать пролив Сах-не-то, и «Хороший Щит» с сильным толчком сел на мель. Я надел болотные сапоги и, наконец, вывел её на более глубокую воду, хотя это было нелегко при таком быстром течении. От порогов мы быстро преодолели расстояние до Волчьего острова – почему и когда его так назвали, я так и не узнал. А потом, проплыв ещё пару миль, мы подъехали к устью ручья Стрелы и высадились на обед, проделав с рассвета шестнадцать миль.
Ручей Стрелы берёт начало в горах Хайвуд и на протяжении части своего русла протекает по глубокой и узкой долине, местами напоминающей каньон. В месте своего впадения в Миссури она образует широкую и красивую равнину, все дальше и дальше оттесняя старую реку на север, к холмам. Здесь есть прекрасная лесная роща вдоль края равнины, окаймляющей реку. Сразу за ней мы обнаружили развалины старого охотничьего домика – наполовину хижины, наполовину землянки. Там не осталось ничего, кроме камина и дымохода из дикого камня. С одной стороны от него возвышалась огромная груда костей, черепов и рогов бизонов, вапити, оленей и горных баранов. Не всё это было работой старых лесорубов, людей, которые снабжали пароходы топливом. Раньше они охотились, ставили капканы и облегчали себе жизнь. Много приятных вечеров они провели у старого камина после долгого рабочего дня. Они рассказывали множество историй о своих приключениях, глядя, как на раскаленных углях поджариваются жирные ребрышки с хрустящей корочкой.
После обеда Сах-не-то с довольно умоляющим, как мне показалось, видом заметила, что нашла в кустах несколько густо усыпанных бизоньими ягодами кустов.
– И ты хочешь их собрать? – спросил я. – Очень хорошо, тогда разобьем лагерь. Мы не будем торопиться
III
Поставив палатку и устроив лагерь, я вскинул ружьё на плечо и двинулся вверх по долине. Ручей был окаймлён тонкой каймой из хлопковых деревьев и ив, и некоторое время я бродил по его берегу в поисках признаков дичи. В русле ручья то тут, то там стояли лужи воды. Владельцы ранчо в бассейне реки Джудит уже давно отвели ручей Стрелы для орошения своих земель, и он больше не является полноводным, за исключением периода июньских дождей. В каждом из бочагов, к которым я подходил, было полно уток, крякв, белоголовок и чирков. Из кустов шиповника куропатки-самцы постоянно взлетали передо мной и снова садились, пролетев двести-триста ярдов. И вдруг из небольшой рощицы тополей выскочил одинокий белохвостый олень и помчался к холмам быстро, как только мог.
Я выстрелил в него дважды и уже собирался нажать на курок в третий раз, когда он сделал последний прыжок и замертво упал на дно оврага. Я не перерезал ему горло, так как по расположению пулевого отверстия понял, что у него было внутреннее кровотечение, и, вскрыв его, обнаружил, что я был прав. Сах-не-то услышала мои выстрелы и присоединилась ко мне; она была очень рада моему успеху. Я отрубил оленю голову, сначала отделив язык, а затем, взвалив тушу на плечи, мы вернулись в лагерь.
Это был небольшой олень, всего трехлетний, но он оказался очень тяжелым, и мне пришлось часто отдыхать, прежде чем мы добрались до палатки. Перед ней было подходящее дерево, и, просунув палку между ногами оленя, я поднял его на ближайшую ветку, подальше от земли.
Охотник никогда не почувствует себя в своей тарелке, пока не повесит кусок мяса в лагере. Здесь могут в изобилии водиться утки, куры и гуси, но чувство абсолютного удовлетворения никогда не наступит, пока олень или лось, баран или антилопа не закачаются на ветру на ближайшей ветке. Так, по крайней мере, мне казалось, и Сах- не-то тоже; у нас была «настоящая еда»,ни-тап-и-вак-син, о которой она так мечтала. И тогда я почувствовал некоторую гордость от того, что убил оленя; за девятнадцать лет я ни разу не стрелял в бегущее животное, и все же уложил его двумя выстрелами. Возможно, своим успехом я был обязан прицелу Лаймана. Я никогда раньше ими не пользовался, но впоследствии опыт подсказывает мне, что промахнуться с ними почти так же трудно, как и попасть в цель.
Ужин был окончен, посуда вымыта, за плитой сложено много сухих дров. Сах-не-то зажгла фонарь и возобновила работу над парой мокасин, которые она вышивала узором в виде виноградной лозы из разноцветного бисера.
– Скажи мне, – спросил я, – почему этот ручей называетсяАп-си-сак-та,ручей Стрелы?
– Это название было дано ему давным-давно, – ответила она, – древними из-за странной, очень странной вещи, которая там произошла. Давным-давно жила-была прекрасная молодая девушка по имениАх-ве-Кас, Антилопа, дочь вождя. Она была столь же добра, сколь и красива, и очень трудолюбива. Ни у кого не было более белой дубленой кожи и более мягких кож, чем у неё. Неудивительно, что все молодые люди были её рабами и мечтали взять ее в жены. Но всем им она отвечала «нет» и оставалась со своими родителями, делая всё, что было в её силах, для их благополучия и счастья. Один за другим знатные люди, богатые мужчины из лагеря, делали предложения её родителям, они предлагали лошадей и другие богатства, но родители всегда спрашивали её, согласна ли она, а когда она отвечала «нет», то они не настаивали. Так девочка росла, год от года становясь всё красивее, и достигла зрелости. Говорят, что ее волосы, когда они не были заплетены, почти касались земли; что ее большие, ласковые глаза были как у олененка, глубокие и ясные, с выражением, которое я не могу точно описать, заставляли сердце мужчины бешено биться в груди. Она была высокой и стройной, но с округлой и грациозной фигурой. Она могла бегать, как олень, и плавать как выдра.
Однажды весной люди остановились на некоторое время лагерем где-то на этом ручье. Однажды из стойбища черноногих, расположенного далеко на севере, приехал молодой человек навестить своих родственников-пиеганов, и в тот же вечер отец Ах-ве-кас пригласил его прийти к нему в вигвам на пир. Молодая женщина поставила перед ним еду, взглянула ему в лицо и поспешно вернулась на свое место. Он лишь мельком взглянул в её прекрасные глаза и был так потрясён, что не мог есть. По этому взгляду оба поняли, что созданы друг для друга. После этого юный черноногий каждый день приходил в её вигвам и подолгу беседовал с ее отцом о северной стране, о деяниях его народа, об их войнах, охоте и приключениях. Но он никогда не заговаривал с ней, а она с ним; но если они смотрели друг на друга робко, стыдливо – как влюбленные, то что же в этом плохого?
Наконец, однажды молодой человек сообщил вождю, что завтра он вернётся к своему народу, «но, – продолжил он, – я скоро вернусь, ведя перед собой много лошадей».
Когда он выходил из вигвама, его рука каким-то образом встретилась с рукой девушки, и он легонько сжал ее; она, в свою очередь, сжала его руку, а затем прикрыла голову накидкой, стыдясь своей смелости.
– Интересно, – размышлял старик, – что он имел в виду, говоря, что скоро вернется, ведя перед собой много лошадей?
Ах-ве-кас была уверена, что она это знает, но ничего не ответила.
Самым настойчивым из всех ее поклонников был Черный Бизон, человек бешеного нрава и великий воин. Он был высок, широкоплеч, крупного сложения, обладал огромной силой и был столь же некрасив, сколь и силен.
Благодаря своим успехам на войне он стал очень богатым; ни у кого не было больше лошадей, ни у кого не было столько оружия, красивой одежды, шкур и мехов, чем у него. У него уже было две жены, которых он заставлял постоянно работать и которых жестоко избивал, когда что-то шло не так. И теперь он хотел, чтобы Ах-ве-кас стала его третьей женой. Почти ежедневно он посылал весточку ее отцу, предлагая за неё то одно, то другое, пока, наконец, посыльный не принес такое сообщение: «Так говорит Чёрный Бизон: возьми весь мой табун и что пожелаешь из остального моего имущества, и отдай мне взамен свою дочь».
Но, как и прежде, последовал ответ: – Нет, она тебе отказала».
Тогда Черный Бизон
– Итак, ты отказываешь мне; знай же, что ты всё равно станешь моей женой или умрешь.
Всего через несколько дней после этого молодой черноногий вернулся, гоня перед собой, как и обещал, табун прекрасных лошадей, рыжих и белых, жёлтых и белых, чёрных и белых; всё это были пегие лошади. И его родственники взяли лошадей и привязали их около вигвама отца Ах-ве-кас и передали ему послание молодого человека.
– Что ты теперь скажешь? – спросил старик свою дочь. – Что ты скажешь об этом новом поклоннике?
Сгорая от стыда, низко склонив голову, она сжала его морщинистую руку и прошептала:
– Можешь оставить лошадей себе.
Итак, они поженились. Когда Черный Бизон услышал эту новость, он проклял их и своих немилосердных богов и поклялся отомстить. День или два спустя Ах-ве-кас пошла к реке за водой, и когда она наклонилась к берегу, Черный Бизон бросился на неё, повалил на землю и занес нож, чтобы вонзить ей в бок. Но как раз в тот момент, когда он наносил удар, нож выпал из его руки, и он со стоном, дрожа, упал на её бесчувственное тело; в спину ему вонзилась стрела. И так он умер.
Девушка, очнувшись от обморока, долго и громко кричала, и люди прибежали ей на помощь. Они оттащили мертвого мужчину и, заметив стрелу, торчащую у него из спины, вытащили ее. Никто раньше не видел ничего подобного; отполированное древко было черным и тяжелым, наконечник был длинный и широкий и сделан из какого-то белого вещества, не из кости и не из камня, но больше всего походил на кость; перья, жёсткие и хорошо привязанные, принадлежали какой-то неизвестной птице и переливались всеми цветами радуги. Воины долго и с любопытством смотрели на неё, пока она переходила из рук в руки, а затем решили поискать того, кому она принадлежала и кто застрелил его. Но Мик-сик-ум, мудрейший из знахарей, остановил их.
– Не ищите, – воскликнул он, – это будет бесполезно; обладатель этой стрелы невидим для глаз смертных. Этот человек лежит мертвый, жертва собственного дурного сердца и страсти. Это суд богов. Пусть его женщины немедленно похоронят его и уберут с глаз долой.
– И так, – заключила Сах-не-то, – этот ручей получил своё название.
– А стрела? – спросил я. – Откуда она взялась? Кто её выпустил?
– Какой же ты глупый, – ответила она. – За её доброту и добродетельность Солнце благоволило к Ах-ве-кас. В трудную минуту оно помогло ей. Оно, конечно же, выпустило эту стрелу. Мик-сик-ум, знахарь, понял это, как только увидел, ибо был сведущ в тайнах своего ремесла.
– Ну, как бы то ни было, Са-не-то, – сказал я, – это хорошая история, и мы расскажем её, не подвергая сомнению её правдивость. Подложи в печь еще одну ветку, потому что ночью будет прохладно.
Я выпустил дым и, помолчав немного, продолжил:
– Но, скажи, Са-не-то, тебе не кажется, что это молодой черноногий мог выпустить ту стрелу? Она была сделана из странного материала, но, возможно, он получил её от какого-нибудь далекого северного племени, о котором пиеганы никогда не слышали.
– Нет
– Почему?
– Потому что.
Мне больше нечего было сказать, и я молча курил. Когда женщина говорит «потому что», мужчине возразить нечего.
Как-то так получилось, что на следующее утро мы немного опоздали с погрузкой и продолжением нашего путешествия. Однако я не пожалел об этом, так как хотел осмотреть место в миле или двух дальше по течению реки, где Льюис и Кларк нашли останки ста двадцати шести бизоньих голов, которых индейцы заманили на крутой обрыв[2]. Из-за этой находки они назвали ручей Стрелы рекой Бойни. Но название не прижилось; путешественники, которые последовали за ними, Джозеф Кипп и другие, узнав индейское название реки, продолжали называть ее так, как называли они – ручей Стрелы или река Стрелы.
Нам не составило труда найти место «бойни». Длинный ровный, но узкий горный хребет тянется на юг от края долины до кромки воды, где резко завершается обрывом высотой более ста футов. Во времена Льюиса и Кларка между ним и рекой был довольно большой участок берега, но год от года русло смещалось все дальше и дальше к северу, и течение смыло не только берег, но и часть утеса. Высадившись прямо под обрывом, я вскарабкался на его вершину, ожидая увидеть ряды каменных нагромождений, которые обычно обозначают одно из таких мест, «бизоньи загоны», как называли их старые путешественники. Там ничего такого не было; если бы у меня было время вернуться к тому месту, где гребень заканчивался, я бы, выйдя на край долины, возможно, обнаружил бы их, расположившихся на равнине в форме буквы V. Однако мое восхождение не прошло даром, поскольку на обратном пути к лодке я нашел обсидиановый наконечник стрелы. Он был очень маленький и тонкий и в точности походил на те, что находят в старом «загоне для бизонов» на реке Двух Талисманов, у подножия Скалистых гор.
От ручья Стрелы река течет почти строго на восток на протяжении пяти миль. С южной стороны от берега круто поднимаются холмы, а с северной – три небольшие поросшие полынью поляны. По обеим сторонам оврагов растут редкие сосны. Посмотрев на восток, мы увидели вдалеке обрывы реки Джудит, тёмные от густых зарослей сосен и елей.
В назначенное время, повернув за излучину на север, мы увидели широкий проход в северной части долины, равнину длиной в четыре или пять миль, через которую в реку впадает ручей Шалфейный. Здесь мы оказались на пороге Утопленника. Это зловещее название, но на самом деле это самые безопасные пороги на реке. Русло здесь очень узкое, с обеих сторон его окружают холмы, а вода течет стремительно, хотя глубина там большая. Оба берега усеяны огромными валунами, и, судя по обилию бурунов и водоворотов, на дне их тоже должно быть много.
Мы преодолевали длинные волны слишком быстро, чтобы приходилось работать гребцу, который был рад немного отдохнуть, но надо признаться, что тот, кто был на руле, вздохнул с облегчением, когда мы наконец скользнули в спокойную воду. В миле от порогов мы миновали справа голый гребень, и перед нами открылись широкие, вытянутые берега реки Джудит, напротив берегов Шалфейного ручья. Мне сказали, что в той долине есть какая-то могила, и отметить её,
Ниже гребня, на западном краю первого оврага, в двухстах ярдах от реки, находилось то самое место. Мы высадились в устье оврага и долго и внимательно искали деревянный крест, которым оно было отмечено, но не смогли найти даже поросшего травой холмика. Время и постоянный поток воды с холмов стерли все её следы. Итак, все следы последнего пристанища Натаниэля Крэбтри, одного из самых храбрых и беспечных людей, исчезли. Именно здесь он встретил свою судьбу. Он и Джордж Крофт долгое время были партнерами – вместе рубили лес, ставили капканы, охотились и торговали.
– В 1865 году, – рассказывал мне Джордж как раз перед тем, как я отправился в эту поездку, – у нас на Угольных Берегах был склад дров. Зимой и летом бизоны всегда были видны из нашей хижины, но просто для разнообразия и чтобы развлечься мы время от времени отправлялись в горы Медвежьей Лапы и добывали таи целую телегу вапити, оленей, баранов, антилоп и медведей – жир последних мы использовали вместо свиного сала. Индейцы в те дни постоянно кружили вокруг в поисках скальпа белого человека и его лошадей, и никто не знал, когда на него нападет военный отряд. Поэтому во время этих охот, после ужина, мы обычно отходили на некоторое расстояние от костра и укладывались на ночь в тёмном уголке леса или в зарослях кустарника. В таких случаях я всегда спрашивал Нэта, куда он дел своё ружьё, и в девяти случаях из десяти он отвечал: «О, я не знаю, она лежит где-то там, у костра».
Ну, я читал ему нотации о его беспечности, но он всегда смеялся и заявлял, что опасности нет, и мне обычно приходилось заставлять его иметь оружие всегда заряженным и держать под рукой. Он был таким хорошим другом и товарищем, о каком только может мечтать мужчина – честным, храбрым, добродушным, неутомимым работником. Но он был беспечен; многие добродушные, покладистые люди обычно беспечны.
Осенью 67-го мы спустились к устью реки Джудит и начали заготавливать там дрова для пароходов, нарубив и продав все, что было поблизости от Угольных Берегов. Мы построили приличных размеров хижину на равнине примерно в двух милях к западу от впадения ручья в Миссури. Лагерь Кук – временный пост из трех или четырех рот конной пехоты, располагался на берегу этого ручья, примерно в четырех милях от нас, так что мы чувствовали себя в полной безопасности от набегов индейцев. Тем не менее, они иногда беспокоили нас, и солдаты тоже. Однажды ночью охранник увидел, как кто-то, кого он принял за индейца, подкрался к укрытым брезентом припасам, за которыми наблюдал, и несколько раз крикнул «Стой!». Но индеец не остановился, и когда он подошел достаточно близко, он прицелился из своего старого ружья и нанёс солдату смертельную рану. Конечно, тогда весь лагерь выбежал, и как вы думаете, что сделали офицеры? Они приказали своим людям зажечь много фонарей и обыскать лес и заросли в поисках индейцев! Все они там были зелёными, как офицеры, так и рядовые.
У нас на службе было шесть человек, которые рубили сосны в ущельях и на холмах, но один из них всегда был настороже, ожидая появления какого-нибудь подкрадывающегося военного отряда, пока остальные работали. Мы с Нэтом таскали дрова к реке на трех бычьих упряжках.
Лошадей у нас не было, и утром мы по очереди ходили за скотом. 5 апреля 68-го, я хорошо помню дату, была очередь Нэта. Я встал ещё до рассвета, чтобы приготовить завтрак, и вскоре после этого он отправился, как обычно, оставив своё ружьё. Я без своего из хижины никогда не выходил.
Ну, вот, рассвело, и на рассвете мы позавтракали, но Нат не вернулся. Мужчины вскинули на плечи топоры и ружья и едва приступили к своей работе, как мы увидели табун армейских лошадей, примерно в четыреста или пятьсот голов, который поднимался по длинному пологому холму на западной стороне долины Джудит. А за ними, улюлюкая, вопя и нахлестывая лошадей, скакало множество индейцев, подгоняя их. Я сразу почувствовал, что с Натом что-то случилось, и мы отправился на его поиски. Пройдя с полмили по равнине, я увидел быков и свернул к ним, а когда приблизился к оврагу, в котором они паслись, то увидел, как мой напарник поднялся из зарослей полыни, сделал несколько неуверенных шагов по направлению к хижине и затем упал. Я поспешил туда, где он скрылся, и нашел его лежащим лицом вниз в кустах, с тремя стрелами, торчащими у него из спины. Он потерял сознание. Я позвал людей и, послав одного из них за доктором в лагерь Кука, попросил остальных помочь мне отнести Ната в хижину.
Я вытащил две стрелы, но третью, которая попала в нижнюю часть спины и прошла в живот, трогать не решился. Через некоторое время Нат оправился от обморока и, выпив стакан виски с водой, снова стал таким же жизнерадостным, как прежде. По его словам, он нашел быков и собирался обойти их сзади, чтобы подгонять, когда всего в нескольких ярдах позади него из зарослей полыни выскочили пятеро индейцев и выпустили ему в спину пять стрел. Он ухватился за верхние и вытащил их, а затем огляделся в поисках дубинки или камня, которым можно было бы защититься. Но ничего подобного поблизости не было, и тогда боль стала такой сильной, что у него закружилась голова, и он пошатнулся и упал. Индейцы направились к холмам, но, пройдя небольшое расстояние, один из них повернул назад, вытащив нож, очевидно, с намерением снять с него скальп. Но шляпа Ната свалилась, обнажив его частично облысевшую голову, и когда индеец увидел его редкие пряди, он повернулся и поспешил присоединиться к своим товарищам.
Через некоторое время пришел доктор и извлёк оставшуюся стрелу.
– Бедняга, – сказал он, – боюсь, тебе конец, – и, оставив немного какого-то лекарства, чтобы облегчить боль, ушёл.
– Конечно, мне конец, – сказал мне Нат. – Я понял это, как только в меня выстрелили. Но не унывай, старина, и не принимай это так близко к сердцу: тут ничего не поделаешь, и мы просто должны извлечь из этого максимум пользы. Да, я знаю, мне следовало взять с собой ружьё; если бы я его взял, они бы никогда на меня не напали. Что ж, старина, дай мне руку и дай мне уснуть; если я никогда не проснусь, прощай и удачи тебе.
Это были последние слова, которые он произнес в своей жизни. Он погрузился в
Неохотно отказавшись от поисков могилы, мы вернулись к лодке и через пятнадцать или двадцать минут подошли к устью реки Джудит, где наш друг, У.М. Норрис, держал большое ранчо, паром и универсальный магазин. Мы не встречались со времен дней бизонов и, конечно, сразу же заговорили о старых временах. Норрис орошает несколько сотен акров земли в стороне от реки с помощью канавы от реки Джудит, и несколько огромных стогов люцерны показали, на что способно орошение в этой засушливой местности. Помимо выращивания сена, он ежегодно добивается успехов в выращивании кукурузы, томатов, табака, дынь и сладкого картофеля, не говоря уже о более распространенных овощах. Осматривая это место и вспоминая прежние дни, мы поняли, что время пролетело слишком быстро, и не успели мы опомниться, как наступил закат; поэтому, привязав «Хороший Щит» к парому, мы разбили лагерь на этом месте, и о нас хорошо позаботились.
Льюис и Кларк назвали этот ручей Джудит в честь какой -то знакомой девушки из Вирджинии. Черноногие называют егоО-то-куи-тук-Тай– Жёлтый ручей из-за большого количества желтой краски, или охры, которую нашли недалеко от его истока. Большая равнина здесь, у его устья и устья Шалфейного ручья напротив была их излюбленным местом для стоянки, хорошие тропы вели на равнины к северу и югу, а широкие равнины давали достаточно места для выпаса их стад на виду у их вигвамов. Именно здесь в 1855 году был заключен договор губернатором Айзеком И. Стивенсом между правительством и черноногими, Воронами и ассинибойнами. Стивенс привез с собой полный пароход подарков для краснокожих; среди прочего были сумки с кофе, бобами, рисом и беконом. Индейцам понравились сами сумки, но их содержимое им было ни к чему, поэтому они вывалили еду на землю и, радуясь, продолжили свой путь.
Именно из-за этого договора индейцы с тех пор были так разгневаны, особенно после исчезновения бизонов. Они утверждают, что просто разрешили белым людям прокладывать дороги и путешествовать по их стране, и что обширная территория, лежащая между реками Миссури и Йеллоустоун, по-прежнему принадлежит им. У них, конечно, есть на это веские основания; где же тот адвокат, который возьмется за их дело за обусловленный гонорар?
IV
Наш друг Норрис сказал, что степных куропаток стало не так много, как в предыдущий сезон. Весной на его сенокосных полях гнездилось огромное количество куропаток, и их гнезда и птенцы были уничтожены при поливе. Когда я вышел вскоре после восхода солнца, мне стало интересно, сколько же птиц могло быть в прошлом году, потому что здесь они были повсюду – в стогах сена, на крыше амбара, на деревьях вокруг, и стайка за стайкой носились в воздухе. Большие стаи уток тоже поднялись на крыло, они летали вверх и вниз по течению реки Джудит, а гуси гоготали тут и там со своих гнездилищ на речных отмелях. Это, несомненно, было идеальное место для развлечения с ружьём и собакой.
После раннего завтрака мы поднялись на борт «Хорошего Щита» и продолжили своё путешествие. В миле от дома Норриса мы миновали ранчо на противоположном берегу реки, где для орошения использовалось колесо. Это было огромное сооружение из дерева и стальных прутьев шестидесяти футов в диаметре, вращавшееся под действием силы течения, которое крутило его широкие лопасти. Большие глубокие желоба, или вёдра, набирали воду и выливали ее в длинный желоб, протянувшийся к орошаемой земле. Так поддерживался постоянный поток воды, достаточный для полива очень больших площадей.
Миновав остров Совета, названный так в честь договора 1855 года, мы преодолели пороги и оказались в местности, которую Льюис и Кларк назвали Тёмными холмами, самыми высокими возвышенностями на всем протяжении реки ниже Грейт-Фоллс. Состоят они из коричневой глины и разрушенной пемзы, местами полностью лишены растительности. Некоторые из этих холмов имеют острые вершины, другие – плоские, с кронами сосен и елей. Местами они резко поднимаются над берегом реки, и снова у их подножия – широкие заросли полыни. Вдоль реки нет другого места, где полынь росла бы так пышно, как на этих отмелях. Мы спугнули пару белохвостых оленей, которые паслись на берегу, и они пропали из виду, едва нашли укрытие. Но в любом случае им ничего не грозило, так как у нас все ещё оставалась часть оленя, которого мы убили на ручье Стрелы. Большая его часть попала в кладовую наших друзей на Джудит, и мы были очень рады избавиться от него, потому что тогда у нас появлялся повод добыть ещё одного в ближайшее время.
Самая быстрая часть судоходной Миссури находится в двадцати шести милях к востоку от реки Джудит; течение здесь быстрое, и на этом протяжении тринадцать порогов. Мы нашли четко очерченные протоки с глубокой водой через пороги Берёзовый, Холмса, Маккиверса, Галлатина, Медвежий и Маленького Пса, а затем приблизились к порогам Дофин, о которых я беспокоился с тех пор, как мы отплыли от форта Бентон. Много лет назад правительственные инженеры проложили в этом месте длинную дамбу от южного берега к этому месту, направив всю воду в один узкий и глубокий канал. Но лёд разрушал её сезон за сезоном, и теперь, глядя на неё, я мог видеть только полоску белой пены на том месте, где она когда-то стояла. Рёв воды был угрюмым и угрожающим. На равнине неподалеку какие-то мужчины строили хижину, и я подошел к ним на вёслах.
– Вы строите овцеводческое ранчо? – спросил я.
– Ни за что! – ответил один из них. – У нас небольшое стадо коров; овцеводы прогнали нас оттуда, где мы были, на железную дорогу, и мы нашли здесь хорошее пастбище. У первого же, так его растак, овцевода, который появится в этих краях со своими отарами, ружьё должно быть заряженным, потому что мы обязательно будем сражаться.
Я им посочувствовал. Овцеводы, без сомнения, «режут золотого гуся» – речь о прекрасных пастбищах, которые они быстро уничтожают. И что тогда будут делать наши дети? У них нет большого Запада, который они могли бы исследовать и использовать.
Скотоводы были очень общительными. Они указали на вырытый ими подвал глубиной около пяти футов и сказали, что на дне его их лопаты наткнулись на остатки
По словам скотоводов, дичи, особенно белохвостых оленей, было тут довольно много. За день до этого один из них видел в горах два больших стада горных баранов.
– Но, – продолжил он, лукаво подмигнув, – конечно, я не стрелял в них, поскольку в любое время года закон об охоте запрещал мне охотиться на них.
Я спросил о порогах, и мне сообщили, что в главном русле полно валунов, о которые в тот сезон разбились две лодки. Это не внушало оптимизма, поэтому я решил обследовать проход, который видел в дамбе у южного берега. Перейдя реку, я надел болотные сапоги и, взяв в руки посох, отважился шаг за шагом приблизиться к центру прохода, обнаружив, что в самом мелком месте его глубина составляет восемнадцать дюймов. Ниже ущелья эта часть ручья значительно сужалась, и хотя он был слишком быстрым, чтобы его можно было пересечь пешком, он, судя по всему, был достаточно глубоким, поэтому я вернулся к лодке и решил попробовать. Мы тронулись медленно, со скоростью, которой было достаточно, чтобы можно было управлять судном. Сах-не-то была напугана и сбита с толку бурлящей, пенящейся, ревущей водой слева, поэтому я велел ей отпустить румпель и работать веслами. Мы проскользили по мелководью и через щель без единого толчка или царапины, а затем вошли в узкий канал; здесь я не мог коснуться дна вёслами и был уверен, что решил проблему страшных порогов.
Так оно и было, потому что через минуту или две мы благополучно вышли на главную струю канала в нижней их части.
Мне не удалось много узнать о «старике» Дофине, в честь которого были названы эти пороги. Он был французским креолом, родившимся в Сент-Чарльзе, штат Миссури, и долгое время был сотрудником Американской Меховой компании. В 1857 году он уволился со службы и стал фрименом, или вольным охотником. Служащих называли «людьми компании». Зимой 1857-1858 годов Дофин устроил свою штаб-квартиру в устье Молочной реки, пройдя некоторое расстояние вверх по течению и вдоль Миссури. Когда наступила весна, он сделал четыре больших, длинных долблёнки, связал их вместе, а затем, уложив на них свои бобровые шкуры, поплыл по течению до Сент-Луиса, преодолев тысячу девятьсот пятьдесят миль по руслу реки. Как же много, должно быть, было у него плоских хвостов.
Ниже этих порогов холмы ниже, долина шире, сосновые рощи на склонах встречаются чаще. Пятью милями ниже мы миновали каменную трубу – единственное, что осталось от некогда уютной хижины лесоруба. Я вспомнил, как однажды укрылся в ней, когда поднимался по льду вверх по реке. Было очень холодно, надвигалась ночь, лошади устали, и мы искали укромное место для лагеря, когда увидели хижину. Дома никого не было, но веревка с задвижкой болталась снаружи, и мы заняли её, распрягли лошадей и привязали их к изгороди. Мой спутник-полукровка развел в большом камине ревущий огонь, и мы быстро поджарили мясо и вскипятили кофе.
После этого я много-много раз вспоминал об уникальном кресле, стоявшем перед камином. Каркас был сделан из больших сосновых жердей, на которые была натянута свежая бизонья шкура, темная и блестящая, покрытая густым мехом; голова, где шерсть была самой длинной и густой, образовывала сиденье, а остальная часть – длинную покатую спинку. Используемая изо дня в день, по мере высыхания шкура съеживалась и прогибалась, пока, наконец, не затвердела, повторяя все изгибы тела. Это было самое удобное кресло, в котором я когда-либо сидел, и я решил сделать себе такое же, как только вернусь на нашу факторию. Но что-то всегда мне мешало, а в конце концов бизоны были истреблены, так что необходимого сырья больше не было.
К тому времени мы приблизились к порогам Одинокой Сосны; к тому времени, как мы добрались до них, по долине пронесся свирепый, горячий, порывистый ветер и так взбаламутил воду, что я не мог разглядеть фарватер. Однако, судя по расположению берега, мы решили, что глубокая вода находится рядом с северной стороной, и рискнули, пройти по ней, не коснувшись дна. Затем мы увидели утёс Замок – голый, высокий мыс из белого песчаника на южном берегу реки. На его краю – всевозможные фантастические скульптуры из мягкого камня, созданные Матерью-природой и Отцом-временем, башенки, откосы и бастионы, увенчанные обычными участками из тёмного твёрдого камня. Утес получил удачное название. Напротив него находятся пороги утеса Замка, а чуть ниже – Сорочьи пороги, через которые русло выходит к северному берегу. Мы прошли через них на хорошей глубине, затем через безымянный участок быстрой воды и, наконец, подошли к началу последнего из них – Птичьих порогов. Прямо над ними, с южной стороны, растет прекрасная роща хлопковых деревьев, и поскольку дул неприятный сильный ветер, время от времени приносивший с собой заряды дождя, мы решили разбить лагерь под их укрытием.
Мы привязали лодку и, прокопав киркой тропу на вершину берега, отправились искать свободное место среди ив и кустарника для палатки. Менее чем в двадцати ярдах от берега пять белохвостых оленей выскочили из укрытия и побежали к холмам, а по пути им попались еще четыре, которые побежали вверх по долине. В лесу не было ни одного поросшего травой места, и, подойдя к его внешнему краю, мы увидели нечто, заставившее нас задуматься о том, что нам все-таки не хотелось бы разбивать там лагерь. В центре широкой равнины, прямо над нами, стояла заброшенная хижина лесоруба, без окон и дверей, а перед ней стояли двое мужчин и наблюдали за оленем, который забежал в ту сторону. Затем они повернулись и долго и внимательно смотрели в нашу сторону. В подзорную трубу я разглядел, что их лица заросли бородами, и что у каждого из них, помимо ружей, на поясе висело по два револьвера.
Перед отъездом из Форт-Бентона я слышал, о некоем головорез по имени Ларсон, который сбежал от канадской конной полиции и властей Монтаны и скрывается где-то на реке. На Джудит утверждали, что его видели неподалеку от Коровьего острова. Кроме того, предполагалось, что банда Кида Карри, убийцы и грабители, орудовавшие на железной дороге Грейт Нортерн, всё ещё скрываются где-то в этих бесплодных землях.
Сейчас
– Несомненно, – сказала она, – у этих людей недоброе сердце; лучше поплыли дальше.
И мы поплыли. Они увидели нас и поспешили к своим лошадям; мы бросились к лодке, переплыли на северную сторону, где был фарватер, и помчались вниз по течению через пороги. Прямо под ними, на повороте, крутые склоны и высокий обрыв исключали всякую возможность того, что они могли бы последовать за нами верхом, если бы даже захотели, но больше мы их не видели. Вероятно, они были сильно напуганы. Я поднял часть паруса, и мы пролетели около четырех миль, подгоняемые сильным ветром, и, наконец, приземлились на ночь на Осетровом острове. Его широкий, песчаный берег был усеян следами, свежими и старыми, как белохвостых, так и чернохвостых оленей, и когда мы пришли, чтобы поставить палатку под прикрытием нескольких хлопковых деревьев, то повсюду в высокой траве обнаружили их следы и лежбища. Пока разгружали лодку, мимо нас проплыли двое мужчин на длинной узкой барже. Они подняли огромный квадратный парус, и судно шло со скоростью парового катера, поднимая носом волну пенящейся воды. В ответ на мое приветствие они крикнули, что плывут из форта Бентон и должны добраться до Сент-Луиса или разорятся. Они, несомненно, застряли во льду где-то в Дакотах.
Рядом со следами оленей мы заметили множество волчьих следов вдоль берега острова, и вскоре после наступления темноты, когда мы сели ужинать, группа этих животных спела нам серенаду с близлежащих холмов. Ветер стих, и их протяжные и печальные завывания наполнили тихую долину вибрирующими звуками. Это было приятно слышать, и у нас обоих возникло много воспоминаний о днях, проведенных вдоль реки и на прилегающих равнинах.
Сах-не-то потеряла ориентировку во время наших блужданий по темным холмам. Я объяснил, что мы были недалеко от устья Коровьего ручья, Среднего ручья её народа, названного так потому, что он протекает через центр ущелья между горами Медвежьей Лапы и Волчьими (Малые Скалистые), по пути на юг, к Миссури.
Упоминание об этом ручье напомнило ей о многих событиях её детства, проведённых в этой местности. Она рассказала об огромных стадах бизонов, которые когда-то паслись на близлежащих равнинах; о бесчисленных стадах вапити, оленей и антилоп у подножия гор и в долинах.
– Сколько лет назад это было, – спросила она, – когда Большеухий Белый (старый торговец по имени Апхэм) путешествовал с нами и снабжал лагерь патронами, табаком и сахаром?
Я немного подумал и ответил, что ровно двадцать четыре.
– В ту зиму, – сказала она, – мы потеряли моего двоюродного брата Мокасина из Ласки, храбрейшего, добрейшего, самого великодушного из людей. Мы долго стояли лагерем в южной части гор Медвежьей Лапы, и ежедневная охота в конце концов разогнала дичь. И вот однажды утром мой двоюродный брат объявил, что пойдет на восток, к Волчьим горам, чтобы поохотиться там несколько дней. Некоторые присоединились к нему вместе с жёнами, взяв несколько вигвамов и много вьючных лошадей, чтобы привезти мясо и шкуры. На следующий день после полудня они нашли бизонов, несколько стад, и расположились лагерем у небольшого ручья, сбегающего с гор. Несколько дней они им сопутствовал успех: охотники убивали жирных коров быстрее, чем женщины успевали с ними управляться.
Однажды вечером Мокасин из Ласки стоял перед вигвамом; солнце садилось, и перед самым заходом казалось, что оно раскололось на тысячу частей, посылая во все стороны вспышки ярких лучей.
– Это знак, – сказал он вслух, – что завтра я встречу свою смерть. Где-то на равнине, каким-то образом, я не знаю каким, но мое тело остынет до того, как солнце снова зайдёт.
Его тетя, которая была занята приготовлением ужина, услышала его слова, вышла и отругала его:
– Немедленно иди и садись, – сказала она. – Ты не имеешь права так думать; ты нездоров. Этой же ночью я приготовлю немного воды из моих трав, и ты выпьешь её.
– Мне это не нужно, – ответил он. – Я не болен. Не обращай внимания на мои слова. Я не знаю, почему я это сказал, и все же, несомненно, это признак приближающейся смерти.
– Верно, – сказала его тётя, – это знак, но почему для тебя он значит больше, чем для любого из нас, находящихся здесь, или для кого-то ещё в главном лагере? А теперь заходи и поешь.
Ранним утром следующего дня охотники снова отправились в путь и проехали немного на восток, прежде чем увидели стадо бизонов. Тогда они разделились, чтобы окружить его; Мокасин из Ласки медленно ехал впереди со своим дядей, Большим Пером, чтобы дать остальным время обойти его. Внезапно из-за холма перед ними выскочили четверо ассинибойнов и побежали к оврагу. У моего двоюродного брата была быстрая лошадь, самая резвая из всех табунов нашего народа, и он в мгновение ока настиг их. Дважды он выстрелил, и каждый раз один из врагов падал замертво. Двое других разделились, и он бросился на одного из них, не обращая внимания на пули, которые свистели рядом с ним. Внезапно ассинибойн прекратил стрелять – очевидно, все патроны у него закончились, и, отказавшись стрелять, Мокасин из Ласки поднял ружьё, как дубинку, чтобы размозжить голову врагу. Увы! В этот самый момент раздался выстрел. Ассинибойн выхватил старый пистолет, и пуля прошла навылет. В следующее мгновение он был сбит с ног ударом моего кузена, и его тень присоединилась к своим товарищам, которые шли по их унылому следу.
Большое Перо подбежал вместе с остальными.
– Я ранен, – сказал воин, – помогите мне добраться до лагеря.
Большое Перо встал сзади и поддержал его, и маленький отряд направился к лагерю. Некоторые хотели преследовать и убить оставшегося ассинибойна, но раненый запретил.
– Пусть он вернётся к своему народу, – сказал он, – и скажет им, что пиеганы убили его товарищей.
Они очень медленно приближались к лагерю, и на сердце у них было тяжело. Раненый становился всё слабее и слабее; кровь сочилась из его губ; он раскачивался взад и вперед в сильных руках своего дяди. Они добрались до глубокой ложбины и укрылись от ветра.
– Помогите мне лечь, – сказал он, – я умираю.
Они осторожно уложили его, расстелив свои одежды и одеяла, и он сказал своему дяде:
– Пожалей и позаботься о моей семье, – и испустил последний вздох. Его слова сбылись; знамение предсказало его смерть.
Я хорошо помню возвращение охотничьего отряда. Они
V
Название места нашего лагеря, Осетровый остров, напомнило нам о том, что мы обещали другу-шаману голову и кожу осетра, самой отвратительной на вид рыбы с неприятным запахом. Ради этого мы вывесили на корме лодки несколько крючков с хорошей наживкой, но утром обнаружили их целыми. Осетра, сома и другую рыбу в верховьях Миссури редко ловят позже сентября, и говорят, что они уходят зимовать далеко вниз по течению.
Мы рано отправились в путь из этого лагеря, покинув остров ещё до того, как смогли как следует разглядеть фарватер; но я знал, что там нет порогов на много миль, и нам не составит труда сняться с мели, если мы случайно на неё сядем.
На воде стоял легкий туман, который на какое-то время позволил нам подойти довольно близко к многочисленным стаям уток и гусей, прежде чем они поднялись в воздух, но я был слишком занят греблей, стараясь согреться, чтобы попытаться выстрелить. Сах-не-то, закутанная в разные плащи и шали, дрожала, пока наконец не выглянуло солнце и не пролило свои приветственные лучи на долину. В трёх милях ниже Осетрового острова долина внезапно расширяется, а склоны становятся более пологими; на южном из них растет несколько обширных сосновых рощ. Как раз там, где заканчивается этот каньон, великолепная роща, венчающая холм совсем рядом с рекой, заманила меня на берег, потому что я был уверен, что там прячутся олени. Когда мы высадились, отмель была вся изрезана их острыми копытами, и, увы моим планам! Там также были следы крупного гризли, глубоко отпечатавшиеся в иле. Са-не-то увидела их прежде, чем вылезла из лодки, и быстро вернулась на своё место на корме. Мне не нужно было спрашивать, почему.
– Если ты боишься, – сказал я, – пойдем со мной. Я думаю, что смогу найти оленя там, в лесу.
Она покачала головой и посмотрела в сторону, на другой берег реки.
– Ну, тогда, – продолжил я, – ты останешься здесь и дашь мне уйти; если вдруг появится медведь, ты можешь оттолкнуться подальше от берега.
– Ты прекрасно знаешь, – ответила она, – что я не умею управляться с вёслами. Пойдем дальше, у нас еще осталось немного мяса и гусь. Впереди ещё много оленей.
Мы пошли дальше. Сах-не-то очень боится медведей. Не то чтобы она когда-либо сталкивалась с ними; её народ рассказывает удивительные истории об их свирепости и коварстве, и, конечно, она всем им верит. Еще одна миля привела нас к Змеиному ручью, впадающему в реку по длинной, широкой равнине, заросшей полынью. Вверх по его бесплодной долине, дальше на север, мы увидели поросшие соснами холмы и обрывы у его истоков, где паслось множество чернохвостых оленей. Хотя этот ручей и называется Змеиным, я сомневаюсь, что гремучих змей в его окрестностях больше, чем где-либо еще в этих бесплодных землях; их достаточно много в любом месте. Мы не видели ни одной, так как они уже ушли в свои норы на зиму.
Пятью милями ниже этого места мы добрались до Коровьего ручья, или Среднего, как назвала его Са-не-то, упоминание о котором накануне вечером навело ее на воспоминания о других днях. У меня тоже остались кое-какие воспоминания об этом месте, потому что именно здесь я испытал один из самых жутких страхов в своей жизни. На нашем торговом посту в Кэрролле закончились одеяла, и меня вместе с англичанином-полукровкой по имени Джон Хадсон отправили в устье реки Джужит, чтобы я закупил их как можно больше у другого торговца.
Путешествие вверх по реке прошло без происшествий. По пути мы как-то заночевали на берегу Коровьего острова в одной из самых укрепленных хижин, которые я когда-либо видел. У неё были бастионы и бойницы, и она соединялась с крепкой конюшней, которую индейцы не смогли бы захватить, подземным ходом. Её владельцы покинули её, и на какое-то время мы там похозяйничали. Нам удалось набрать столько одеял, сколько могло поместиться в наших двух маленьких самодельных санках, и мы отправились в обратный путь. Около четырех часов мы добрались до Змеиного ручья и заметили множество бизонов, которые беспокойно бродили по равнине и переходили на южный берег реки. По мере того как мы продвигались вперед, их становилось все больше; огромные стада с грохотом спускались с холмов с севера, пересекали реку и устремлялись вперед, бешено взбираясь по южному склону долины. Время от времени мы слышали грохот выстрелов. За пару недель до этого несколько ассинибойнов без всякой причины убили лесоруба по имени Кунц, и его друзья, поймав двух убийц, тут же вздёрнули их на ближайшем дереве. Следовательно, между этим племенем и белыми была вражда. Это было любимое место охоты ассинибойнов, и мы пришли к выводу, что именно от них бегут бизоны.
– Если мы только доберемся до той хижины, Джон, – сказал я, – мы сможем отбиться от них.
– Да, – ответил он, – если только мы доберемся туда первыми. Давай попробуем их опередить.
И мы рванули. Мы все еще находились в двух милях от хижины, если идти кратчайшим путём, на котором нам предстояло покинуть извилистую реку и пересечь равнину. Мы нашли место, где можно было подняться на берег, а затем пришпорили наших пони, и то, как мы скакали через заросли полыни, должно быть, было потрясающим зрелищем. Но задолго до того, как мы добрались до хижины, с холмов, отделявших её
Мы сразу же замедлили шаг. У нас не было никакой возможности обогнать их, поэтому, внешне смелые, но внутренне очень напуганные, мы продолжали идти своим курсом.
– Если бы не эти одеяла, – сказал Джон, – они, возможно, и отпустили бы нас, но когда они их увидят, то от нас не отстанут.
К этому времени индейцы были уже совсем близко, и я взял свой Винчестер, взвёл курок и положил его на колени. Не могу сказать, о чём я думал, кроме того, что был напуган и в то же время зол. Я решил выстрелить при первом же враждебном движении с их стороны. Теперь они были в нескольких ярдах. Я смотрел не на их лица, а на их ружья, перекинутые через луки седел, когда ко мне протянулась смуглая рука, и я услышал знакомый голос, произнесший:
– Хау! Хау! Аппекунни.
Я с трудом поверил своим глазам. Да это же мой старый друг Хвост Красной Птицы сидел там на своей лошади и ухмылялся. Я спрыгнул с саней и пожал ему руку.
– Джон, – сказал я своему удивлённому спутнику, – мы в безопасности; это мои старые друзья, пиеганы.
Он испустил долгий вздох облегчения.
– Я думал, – сказал он, – что никогда больше не увижу свою старуху.
Так что вместо того, чтобы быть застреленными и предоставить материал для танца скальпов, мы в ту ночь разбили лагерь с друзьями, потому что все племя следовало за вождём и теми немногими, кто ехал с ним, и вскоре равнина была усеяна их вигвамами и табунами. Из одного места нас звали в другое, чтобы угостить пеммиканом, тушёными ягодами, жареными языками и другими индийскими деликатесами, и мы ели так много, что не могли уснуть, когда пришло время ложиться спать. Вечером Хвост Красной Птицы спросил, почему мы так быстро ехали, когда они впервые увидели нас, и я хладнокровно солгал, сказав, что мы замерзли и спешили попасть в хижину, чтобы согреться. Никогда не стоит позволять индейцам думать, что вам знакома такая вещь, как страх. Я попытался уговорить племя отправиться с нами вниз по реке, рассказывая о больших стадах бизонов и другой дичи в окрестностях нашего поста.
– Индейцы кри с вами, – ответили они, – и у нас много спиртного. Мы будем пить и ссориться с ними, и, хотя мы можем им задать, много хороших жизней пропадёт впустую. Завтра мы переправимся здесь к верховьям Жёлтой реки.
Во времена речного транспорта немногие пароходы ходили выше этого места после июньского паводка, так как река была слишком быстрой и мелкой для них. Груз выгружался здесь и перевозился по суше на больших запряженных быками или мулами повозках, которые перевозили грузы до форта Бентон и лагерей старателей. Можно написать книги о приключениях на этом маршруте. Там всегда было полно военных отрядов, и иногда им удавалось добыть скальпы и товары, за которой они охотились.
Именно недалеко от устья этого ручья нез-персе пересекли Миссури во время своего памятного похода через часть Вашингтона и Айдахо под предводительством вождя Джозефа в 1877 году. В то время несколько солдат и горожан, всего около дюжины человек, охраняли какой-то правительственный груз. Они увидели, как индейцы переходят реку, и, не теряя времени, приготовились к худшему: соорудили брустверы и баррикады из мешков с мукой. На закате индейцы открыли огонь с холмов, находившихся всего в паре сотен ярдов от них, и дважды за ночь атаковали лагерь, но каждый раз были отброшены с серьезными потерями, причем белые потеряли только одного человека. Утром всё племя вынуждено было отступить, но только затем, чтобы через несколько дней попасть в руки генерала [Нельсона А.] Майлза. На некотором расстоянии вверх по Коровьему ручью они ограбили большой караван, захватив столько товаров, сколько хотели, а остальное сожгли вместе с повозками и сбруей. Торговцам удалось спастись благодаря удаче.
Мы вытащили «Хороший Щит» на берег в устье Коровьего ручья и, поднявшись на равнину, тщетно искали укрепленную хижину; от неё не осталось и следа. Затем мы взобрались на скалистые отроги, откуда нез-персе обстреливали охрану каравана. Тут и там мы находили множество небольших куч камней, за которыми они прятались, и множество гильз 50-го, 45-го и 44-го калибров. Мы взяли несколько на память об этом месте, а потом вернулись к лодке.
Милей дальше и полумилей ниже устья Телячьего ручья, ещё одного небольшого ручья, впадающего с севера, я указал Са-не-то на то место, где сделал свой последний выстрел в бизона. На следующее утро после ночёвки с пиеганами, когда мы шливниз по реке, я заметил годовалого телёнка, одиноко стоявшего в зарослях полыни, и застрелил его. Я отчетливо услышал, как пуля попала в него, но животное не дрогнуло и не пошевелилось, и я уже собирался выстрелить еще раз, когда оно внезапно рухнуло на землю. Было у меня предчувствие, что это мой последний бизон, или нет, но с помощью Джона я освежевал его, оставив рога и копыта на шкуре. Позже я выделал её и ярко раскрасил по индейскому обычаю, и отправил на хранение своему другу на восток. Она всё ещё у него, и спустя столько лет уже принадлежит ему по праву.
У оконечности Коровьего острова, в нескольких сотнях ярдов ниже по течению, нам было нелегко найти достаточно глубокое место, чтобы перебраться через отмель, которая простирается от острова до северного берега. Фарватер, который там есть, проходит параллельно острову и примерно в пятидесяти футах от берега. На его песчаных отмелях мы видели множество следов оленей – белохвостых, конечно же, поскольку чернохвостые не живут в заросших лесом низинах и на островах, а спускаются к реке только тогда, когда им нужна вода.
Общее русло реки здесь проходит на юго-восток. Однако примерно в миле от Коровьего острова она резко поворачивает на юго-запад, огибает высокий узкий хребет и затем снова поворачивает на северо-восток, делая изгиб в пять миль, который составляет всего милю напрямик. Южная сторона долины за поворотом густо поросла лесом, а в верховьях оврагов высятся стены из песчаника, гораздо более тёмного цвета, чем тот, что возвышается над устьем Джудит. Здесь среди скал и обрывов должны водиться горные бараны, а в лесу наверняка прячется много оленей, потому что мы видели их следы, ведущие вниз, к берегу.
Миновав излучину, мы подошли к Сухому острову, названному так потому, что проход между ним и южным берегом засыпало, вода теперь стояла только в лужах, там,
Когда мы сидели на носу лодки и ели свой обед, белохвостая олениха и ее детеныши вышли из леса в нескольких сотнях ярдов ниже нас и, напившись, некоторое время кормились на берегу. Оленята были в приподнятом настроении и так брыкались, что и мустанга могли бы пристыдить. Мы не беспокоили их, и в конце концов они тихо ушли обратно в кусты. Именно здесь, после обеда, мы обнаружили первые признаки болезни, от которой летом погибло много белохвостых оленей.
На небольшой поляне в лесу лежал великолепный олень, в зарослях ив – оленёнок, а на дальнем краю – двухлетняя самка. Двое последних были мертвы уже давно, самец – не более трех недель. Что это была за болезнь, никто так и не смог сказать определенно. Это было локальное явление, распространявшееся, насколько я мог судить, только от Коровьего острова до устья Фуршетта, сто миль по реке, и никак не затрагивало чернохвостых оленей. Мистер Джас Гибсон, проживший на берегу реки тридцать лет, утверждает, что это была не болезнь, а смерть, вызванный употреблением в пищу луковиц ядовитого сорняка. Листья растения не ядовиты, и в обычные годы, по его словам, луковица настолько прочно укореняются в почве, что, поедая листья, олени её не выдергивают и не едят. Однако этот сезон был исключительно влажным и дождливым, и, как следствие, многие олени погибли, поедая эти луковицы, так как они легко вырывали все растение целиком. В качестве доказательства мистер Гибсон привёл дождливое лето 1886 года, когда многие белохвостые олени погибли таким же образом.
Единственное вскрытие, о котором я слышал, было произведено мистером Марком Фростом, владельцем ранчо, живущим недалеко от устья реки Устричных Раковин. Однажды, охотясь, он подстрелил двух оленят, которые медленно вышли из зарослей полыни и стояли, тупо уставившись на него. Когда он начал их вскрывать, то обнаружил, что в селезёнке у них скопилась кровь и что в их желудках была вязкая, дурно пахнущая желтоватая жидкость. Он не стал есть их мясо. Смертность началась в июне и закончилась в октябре, когда эти растения и другие высохли из-за заморозков, что, по-видимому, подтверждает теорию мистера Гибсона. Какова бы ни была причина, олень умер очень быстро после того, как заболел, о чем свидетельствует хорошее состояние найденных животных. Сибирская язва – единственная известная болезнь, которая убивает так внезапно, и если бы это было так, то чернохвостые олени, толстороги, антилопы и крупный рогатый скот вдоль реки тоже заразились бы ею.
Покинув место, где мы завтракали, мы отчалили, и струя быстрой воды быстро вынесла нас за поворот, откуда стали видны острова Полумесяц и Большой. Мы достигли устья последнего около часа дня и, пройдя с рассвета двадцать пять миль, решили разбить лагерь. Это один из самых больших островов на реке, полторы мили в длину и полмили в ширину. В верхней части острова находится великолепная роща высоких старых хлопковых деревьев, и поросль более мелкого леса полностью окружает его. Остальная часть острова представляет собой ровную местность, поросшую кустарником и высокой травой. Вскоре мы поставили палатку под большим хлопковым деревом, а затем предложили поохотиться в ущельях на южной стороне долины на чернохвостого оленя. Там, где мы были, было множество следов белохвостых, а также больше волчьих следов, чем в любом другом месте, которое мы когда-либо видели, но после того, как мы нашли мёртвого оленя на Сухом острове, у нас пропал интерес к их мясу.
Прямо напротив острова длинный высокий берег скрывает всё, что находится за ним. Переправившись через реку, мы были вынуждены пройти немного вверх по берегу, чтобы найти место, где мы могли бы взобраться на него, но когда мы, наконец, добрались до верха, перед нами открылся типичный вид страны бесплодных земель: длинные хребты и глубокие ложбины, уходящие вверх на многие мили; холмы из голубой глины, абсолютно лишённые растительности; кое-где там есть заросли можжевельника и сосновые рощицы, особенно в верховьях холмов, а за ними высечены стены из песчаника. Мы начали подниматься на ближайший горный хребет по хорошо проторенной звериной тропе. Пройдя около мили, а то и больше, мы остановились немного передохнуть, и я заметил оленя, когда он входил в сосновую рощу в начале короткого бокового оврага неподалеку. Нам не потребовалось много времени, чтобы добраться до нижнего края леса, но там было так много подлеска, что я не хотел заходить внутрь, опасаясь спугнуть животное, не увидев его; поэтому я решил обогнуть его и подойти к верхнему краю леса, чтобы Са-не- то попыталась выгнать его на меня. Еще один подъем на полмили, и я оказался на вершине высокого утеса; у его подножия был усыпанный валунами склон холма, примерно пятьдесят ярдов, а затем сосны. Я помахал шляпой Са-не-то, увидел, как она скрылась в лесу, и сел, ожидая результатов своего плана.
Чтобы этот рассказ читался правильно, я полагаю, мне следует написать, что олень внезапно выскочил из леса в нескольких сотнях ярдов от меня и побежал так быстро, как только мог, и что после выстрела моего верного ружья он судорожно дернулся и упал замертво. На самом деле произошло вот что: я смотрел поверх холмов и рощ слева от себя, пытаясь разглядеть какую-нибудь дичь, и снова повернул голову, сосредоточившись на своем деле, я с удивлением увидел пятерых оленей, один из которых был довольно крупным самцом, стоящих на склоне прямо подо мной и с любопытством вглядывающихся в лес, из которого они, вероятно, только что вышли. Они шевелили своими большими ушами взад-вперед и время от времени били о землю передними ногами. Я признаю, что это было нехорошо, но нам нужно было мясо, и я внимательно прицелился в спину оленя сразу за холкой и уложил его. Остальные сделали несколько прыжков, но не знали, в какую сторону бежать, пока
Мне пришлось вернуться на несколько сотен ярдов назад, чтобы обогнуть край обрыва, и к тому времени, когда я добрался до упавшего оленя, Са-не-то показалась чуть дальше. Она сказала, что услышала, как олени побежали, когда она спугнула их, и добавила, что нашла старый военный лагерь.
Олень оказался крупнее, чем я думал, когда увидел его со скалы, и всё ещё очень жирный, потому что сезон гона только начался. Он был слишком тяжелым, чтобы его можно было унести целиком, поэтому я снял с него шкуру, отрезал передние конечности и повесил их на ближайшее дерево. Но прежде чем отправиться в обратный путь, нужно было осмотреть военную хижину. Она располагалась в самой густой части леса и была большой, около шестнадцати футов в диаметре. Как и все подобные сооружения, она была построена из нескольких длинных жердей в форме конуса. Многочисленные слои сосновых и бальзаминовых веток, которыми она была покрыта, давно осыпались и сгнили, и настил из кустарника был в таком же состоянии. Мы заглянули внутрь, где сидели и спали воины, надеясь найти какую-нибудь безделушку, которую они потеряли или забыли, но все, что мы нашли – это обглоданные мышами ребрышки оленя или горного барана. В ущельях Миссури укрыты сотни таких военных хижин, вернее, они там были. Большинство из них упало и сгнило. Они были построены отрядами индейцев, вышедшими на тропу войны, чтобы укрыть пламя своего костра от посторонних глаз, а также для защиты от холода и непогоды. Мы гадали, что за племя построило эту хижину, куда они направлялись и успешным ли был их поход. Более чем вероятно, что они положили глаз на небольшой табун какого-нибудь лесоруба и, возможно, завладели им, а также его скальпом.
Хотя я разделал только половину оленя, у меня разболелись спина и плечи, прежде чем я, наконец, опустил его в лодку. У нас было достаточно времени, чтобы до темноты разобраться с оставшимся, но Са-не-то правильно сказала, что бывают и другие дни. Итак, мы поплыли на веслах к лагерю. После ужина я отправился исследовать остров, пройдя через центр до его самой низкой точки. Следы белохвостых оленей были повсюду, и на каждом шагу я ожидал увидеть, как кто-нибудь из этих животных вскакивает, потому что их многочисленные лежбища в траве и низких зарослях кустарника свидетельствовали о том, что они проводили часть своего времени на открытых местах. Затем вспомнил о волчьих следах на берегу. Волки знают места скопления дичи не хуже, чем люди, любители охоты, а то и лучше. Здесь, например, олени переправляются на остров и обратно только в верховьях, где мелкий, усыпанный гравием брод отделяет его от северного берега, если только им не приходится переплывать реку. На всём протяжении позади него медлительная вода имеет дно из бездонного мягкого ила, и там они не пытаются перейти. Зная об этом, волки сторожат свою добычу, наблюдая за тропой, в то время как несколько их товарищей обходят остров. На всём пути вниз и обратно по северному берегу я не встретил ни одного оленя. Там, где тропа пересекала песчаную отмель и уходила в воду, виднелись отпечатки ног, оставленных бегущими животными – как оленями, так и волками. Если бы и туда перешёл, то не сомневаюсь, что нашел бы несколько свежеобглоданных костей и куски шкуры.
В нижней части острова я нашел несколько недавних бобровых порубок, а также следы мокасин в грязи. По форме последних я понял, что они сделаны индейцами кри, и заключил, что где-то поблизости находится их лагерь. Увы для бобров. Они уже давно охраняются законом, но с каждым годом их становится все меньше и меньше.
VI
Вскоре после рассвета на следующее утро мы увидели, что дюжина чернохвостых оленей прогуливались под обрывистым берегом на противоположной стороне реки. Один из них был очень крупным самцом с огромными рогами. Они пробирались вдоль берега, помахивая своими огромными ушами, время от времени останавливаясь, чтобы оглядеться, и наконец исчезли в глубоком овраге.
После завтрака я отнес в лагерь остатки убитого мной оленя, а затем мы погрузились и подняли паруса, благо ветер дул с запада. Здесь, на Большом острове, начинаются по-настоящему лесистые долины Миссури; ручей протекает с одного края долины до другого, извиваясь, как змея, и на каждой его излучине заросли хлопковых деревьев и ив простираются частично или до самого подножия склона долины. Здесь же впервые можно увидеть «пильщиков», которыми славится река и которые потопили много хороших лодок. Течение, постоянно наступающее на мягкую почву долины, особенно на верхних, или западных, берегах, постоянно подмывает её; в ручей попадает большой кусок размытой земли, а вместе с ним одно или несколько деревьев, корни и всё остальное. Дерево опускается на дно, его вершина возвышается на несколько футов над поверхностью воды и наклоняется по течению. Затем во время весеннего ледохода лёд срезает его ветви, обтесывает и заостряет ствол, а песок и отложения, затянувшие его корни, надежно удерживают его на месте, подобно огромному копью. Если острие находится прямо под поверхностью, о его присутствии можно судить по водовороту и ряби на воде. Но даже самый наблюдательный лоцман не всегда может его обнаружить, и лодка с грохотом натыкается на него и через несколько мгновений тонет в мутной воде.
Удивительным, почти невероятным является количество почвы и песка, которые ежегодно уносит и перемещает эта река. Самые мелкие частицы удерживаются во взвешенном состоянии и в конечном итоге оседают в Мексиканском заливе. Самые крупные срезаются здесь, откладываются там, поднимаются и снова перемещаются, каждый раз немного ниже по течению. За один день постоянно меняющийся русло устранит все следы длинной широкой отмели или острова высотой в несколько футов. Часто, когда мы гребли или плыли под парусом, мы могли видеть, как они исчезают, ярды за ярдами, и огромные куски долины высотой в десять, двадцать и даже тридцать футов то и дело падали в воду с оглушительным всплеском. Осторожному лодочнику лучше держаться подальше от изрезанных берегов. Там, где долина с одной стороны стирается, на противоположной стороне она растёт заполняется, причем со скоростью, которую можно точно измерить по росту деревьев. На внешнем краю всегда растут хлопковые деревья и ивы; за ними, полоса за полосой, другие, каждая из которых на год старше другой, и, наконец, дальше всех растут взрослые деревья
Пейзаж этим утром был не особенно впечатляющим: всего лишь череда полос, изломанных хребтов и глубоких ложбин на северной стороне долины и лишь несколько сосновых рощиц на южном склоне. Пробежав пять миль, мы добрались до островов Двух Телят, расположенных в устье ручья Двух Телят, который впадает в реку с юга. Это старые названия, дарованные кем-то из первых путешественников, но почему, предание не говорит. Острова, разделенные лишь узкой полоской глубокой воды, небольшие и поросшие лесом. На нижнем из них было несколько бобровых спусков, но никаких свежих следов; очевидно, здесь тоже побывал охотник в мокасинах. На высоком берегу недалеко от устья ручья стоит старинная охотничья хижина, сохранившаяся в хорошем состоянии, вплоть до двери из сыромятной кожи. Её размеры составляют примерно двенадцать на четырнадцать футов, и большую часть пространства занимает огромный, сложенный из грубо отесанных камней камин и дымоход в задней части.
Ветерок посвежел, и мы преодолели шесть миль от этого места до устья ручья Армелла за час. Это довольно большой ручей, исток которого находится у Чёрного Холма, в тридцати милях к югу. Последняя часть его русла проходит между высокими, неровными, поросшими соснами холмами. Он был назван в честь Чарльза Армелла, торговца Американской Меховой компании, который когда-то некоторое время управлял здешним филиалом. Са-не-то сказала, что её народ называет этот ручейИт-цис-ки-от-соп– Раздавленный, или, проще говоря, Пойманный В Капкан. По ее словам, где-то по его течению, давным-давно, пиеганы ставили лагерь и охотились, и кто-то обнаружил слой мягкой красной охры, или «сгоревшего дня», в высоком обрыве берега. Новость быстро распространилась по лагерю и вызвала большое волнение, поскольку вещество это было редким и пользовалось большим спросом для изготовления священной краски для лица. Другими словами, это был отличный талисман. Рано утром следующего дня на это место собралось больше женщин, чем могло работать одновременно, потому что жила была короткая. Они копали её, долбили и скребли с помощью всех имевшихся у них орудий – заостренных палок и лопаток бизона – и продвинулись на значительное расстояние, когда обрушилась большая часть высокого берега, полностью похоронив двадцать семь человек и серьезно ранив еще нескольких. Все двадцать семь человек были мертвы, когда люди, наконец, обнаружили их.
Мы ожидали найти в устье этого ручья старого друга по имени Кинг, но обнаружили его ранчо в следующей долине. Мы тихо высадились и незамеченными проскользнули через рощу к дому. Затем Са-не-то выскочила и обратилась к миссис Кинг на ее родном языке, к большому удивлению и радости последней. Они не виделись больше года, когда Кинг и его семья покинули подножие Скалистых гор и обосновались здесь. Я спросил его, что он думает об этой стране.
– Послушай, – ответил он, – я обнаружил, что потратил впустую двадцать с лишним лет, которые ушли на борьбу с холодными ветрами там, где ты был. Здесь ветер не дует; видишь, какие прямые и высокие эти хлопковые деревья? Те, что растут там, скрюченные и низкорослые. Там, наверху, приходится всё лето усердно копошиться, чтобы заготовить достаточно сена на зиму. Здесь оно нам не нужно. Здесь, в этих долинах, скот находит достаточно корма и укрытия и не худеет в самые суровые зимы.
Он был прав.
Дичи, по словам Дика, было в изобилии. Было несколько вапити и гризли на ручье Армелл, множество чернохвостых оленей в ущельях, несколько стад антилоп на близлежащих равнинах. В низинах водилось несколько белохвостых оленей, но многие из них погибли за лето. Он нашел восемь из них в лесу неподалеку.
– Но, – продолжил он, – это ненадолго; в соседней долине живет племя кри-полукровок, и прошлой зимой они убили более двухсот оленей, не говоря уже о другой дичи. Осенью они закупили на зиму всего двадцать мешков муки; ни бекона, ни бобов, ни сахара, ничего больше. Так что, как вы, наверное, понимаете, сыты они были почти полностью за счёт мяса. Конечно, они не смогли бы съесть две сотни оленей; они убивают много оленей ради их шкур и для волчьих приманок. Я видел множество туш, которые они отравили. Да, они неплохо расправились с бобрами в округе. Вчера я видел, как старик проплывал мимо на плоту, и у него было что-то прикрытое одеялами; полагаю, бобровые шкуры.
Я заметил, что нашел следы мокасин неподалеку от бобровых спусков.
Кинги настояли на том, чтобы мы пожили у них по крайней мере неделю. Но зима должна была наступить в любой момент, и как бы нам ни понравилось их гостеприимство, на следующее утро мы продолжили путь.
Проходя мимо поселения полукровок племени кри, мы увидели их стрейшину, сидевшего на корточках на краю берега, оборванного, неопрятного, с чёрной кожей и длинными волосами, подстриженными, как швабра. Мне захотелось испытать на нём действие пули с плоским концом.
– Собачья морда! – воскликнула Са-не-то. – Почему Великий Отец запретил моему народу продолжать войну с ними? Они всегда были законной добычей наших воинов. У них нет ни места, ни права в этой стране.
Сегодня утром снова дул сильный ветер, и мы преодолели одиннадцать миль до устья Малого Скалистого ручья менее чем за два часа. Этот ручей берет начало в Малых Скалистых горах, в двадцати пяти милях к северу от реки. Однажды, охотясь на буйволов в верховьях реки, мы с известным охотником Эли Гуардипи нашли на поляне у подножия гор двух крупных лосей; их рога были плотно переплетены. Они были мертвы так недолго, что волки их пока не тронули. На много ярдов вокруг них дерн был вытоптан так, что не осталось ни травинки, и там, должно быть, они и стояли в течение нескольких дней, страдая от жажды и голода, хотя вокруг них простиралась поросшая травой равнина, а прохладный горный ручей протекал всего в нескольких ярдах от них. Мы, конечно, отрезали им головы вместе с рогами
Пройдя еще восемь миль от устья Малого Скалистого ручья, мы добрались до долины Кэрролл, где останавливались в предыдущие дни. Я с трудом узнал это место.
Место, где когда-то стоял наш пост, теперь находилось на северном берегу реки, в нескольких сотнях ярдов позади, в зарослях кустарника и молодых хлопковых деревьев, которые выросли за девятнадцать лет, прошедших с тех пор, как мы покинули его. Мы спустили парус и сошли на берег. На полпути к долине из-за дальних обрывов выходит овраг, у входа в который я однажды убил несколько бизонов.
– Мы сходим туда, – сказал я Са-не-то, – и возьмем пару черепов. Я бы хотел сохранить их на память о старых временах.
Я хорошо помню то туманное утро в сезон гона, когда, проснувшись вскоре после рассвета, я услышал в оврагах рёв разъярённых быков. На посту никто не шевелился. В нескольких вигвамах кри и черноногих поблизости царила тишина. Я взял ружьё, сунул в карман несколько запасных патронов и проскользнул к оврагу, встретив стадо по эту сторону от него.
Некоторые животные побежали в том направлении, откуда пришли; другие бросились вниз, в глубокую ложбину, и вверх по крутой тропе на другую сторону, по которой можно было взбираться только по одному за раз. Там, как только они достигли противоположной равнины, я уложил девятерых из них, быков и коров. Последней была корова, и когда она упала, её теленок остановился, встал рядом с ней и толкнул её в бок в тщетной попытке дотянуться до сосков. Тогда я возненавидел себя. По крайней мере, подумал я, мясо не пропадет даром, и, вернувшись к вигвамам, я растолкал их обитателей и велел им разделать животных и шкуры так, как они считают нужным.
Добравшись до оврага, мы пересекли его, и беглый взгляд на землю убедил нас в том, что мы не найдем того, что искали. Ни черепа, ни единой кости там не осталось, которые свидетельствовали бы о том, что здесь когда-то пали бизоны. Их смыли потоки воды, или, возможно, они были подобраны каким-нибудь собирателем костей ещё до того, как пароходы перестали ходить по верховьям реки. Мы вернулись по своим следам и сели рядом с лодкой, чтобы перекусить.
Самые приятные годы моей жизни прошли в этом месте. С сентября до весны тысячи индейцев – Крови, черноногих и кри – постоянно приходили и уходили, чтобы обменять свои шкуры и меха, отправляясь на охоту, чтобы добыть больше. Однажды зимой мы купили немного больше четырех тысяч выделанных шкур, семьсот необработанных, две тысячи триста шкурок мелких животных, оленей и антилоп, шесть сотен шкурок волков и койотов и около трехсот шкурок бобров; кроме того, много пеммикана и вяленого мяса. Я забыл вес, но помню, что они были сложены длинными штабелями, как дрова. Это было той зимой, когда у нас появилась пятнистая шкура.
Это животное, необычайно крупная бизониха, было убито молодым черноногим однажды, когда мистер Джос Кипп, владелец нашего торгового поста, случайно оказался в лагере. Когда её освежевали и разложили на земле, оказалось, что по всему периметру шкуры проходит чисто-белая кайма толщиной в фут. Голова и хвост также были белыми, и на каждом боку было по большому круглому белому пятну. Юный охотник отдал её своим отцу и матери, и они пообещали мистеру Киппу, что он получит её в свое время. Старуха выделала его так нежно, как только может быть выделана шкура, а старик яркими красками нарисовал на внутренней стороне свои битвы, ку и удивительные талисманы. Затем гордая пара внесла её в дом и показали нам, а также двум торговцам-конкурентам.
– Не бойтесь, – сказали они нам, – мы обещали вам эту шкуру и сделаем так, как сказали, но немного погодя.
Оба других торговца, конечно, хотели её получить и в течение многих недель снабжали стариков виски, табаком и другими ценными для индейцев вещами. И каждый из них был уверен, что получит её, и хвастался этим; но оба были чужаками и не знали обычаев краснокожих. Однажды весной, верная своему слову, пожилая пара вошла в дом и бросила шкуру на прилавок.
– Вот, – сказал старик, – завтра мы отправляемся на Север. Мы отлично провели с ней время.
Мы отдали им товаров примерно на пятьдесят долларов. Месяц спустя житель Монреаля, путешествовавший по стране, услышал о шкуре, попросил пароход, на котором он плыл, остановиться у нас и купил её. Интересно, сохранилась ли она у него до сих пор? Знает ли кто-нибудь из читателей в Монреале, есть ли у кого пятнистая шкура?
Индейцы редко торговали после наступления темноты, но зимними вечерами наша торговая комната была обычным местом отдыха вождей и стариков, и много интересных историй они рассказывали, когда сидели у камина, курили и потягивали спиртное, которое мы иногда ставили на стол. Истории о войне, охоте и жизни на равнинах. Рассказы о деяниях их богов, о сотворении мира, о загробной жизни – всё это было интересно по крайней мере одному человеку, который хотел знать, что на самом деле думают индейцы и во что они верят.
Долгими летними днями, когда все меха и шкуры теряли ценность, нам было нечем заняться. Время от времени приходил пароход с нашей почтой, и это было единственное, что нарушало монотонность наших дней.
Как часто мы взбирались на вершину длинного холма, чтобы посмотреть на дым, поднимающийся над деревьями далеко внизу, в долине, который возвещал о чьём-то приближении.
Одна знакомая достопримечательность в долине – старое корявое хлопковое дерево, растущее далеко позади того места, где когда-то стоял наш торговый пост; река проела почву почти до его основания, и в следующий сезон его тоже затопит паводком. У меня есть веские причины помнить это место. «Большеухий Белый», Апхэм, торговец старых времён, был тогда с нами. За свою долгую жизнь на равнинах он ни разу не убил ни бизона, ни какую-либо другую дичь; если уж на то пошло, охота его совершенно не интересовала. Но однажды, увидев, как старый бизон пробирается через долину, он взял карабин 44-го калибра и сказал, что догадывается, что убьет его. Он вышел, а мы сели в тени дома и наблюдали за ним.
Бык пасся, и каждый раз, когда он останавливался, чтобы пощипать траву, он подкрадывался к нему поближе, пока не
Помимо индейцев, мы вели большую торговлю с полукровками франко-кри, которые приходили из Саскачевана, Красной Реки и других частей Канады, чтобы охотиться на бизонов. Именно здесь их предводитель Луи Риэль начал подготовку к восстанию 1885 года. Он был холодным, расчетливым, обходительным и образованным полукровкой, но при этом фанатичным и лишенным здравого смысла. С нами был священник-иезуит, и он, как и другие, сказал Риэлю, что горстка его людей вряд ли сможет разгромить канадские войска, не говоря уже о том, что при необходимости Великобритания отправила бы на поле боя тысячи людей.
– Вы не понимаете, – отвечал он. – Мы, как древние сыны Израиля, гонимый народ. С нами Бог, и он приведет нас к великой и славной победе.
Несколько лет спустя «Красные мундиры» повесили его.
Тогда в этих бесплодных землях жило несколько диких и отчаянных людей, особенно банды конокрадов и убийц Большеносого Джорджа и Голландца Джонса.
Мы никогда не спрашивали и не узнавали, где именно находились их укрытия. Иногда они приходили на наш пост и закупали провизию, и мы всегда чувствовали облегчение, когда они уходили. Скорее всего, причина, по которой они нас никогда не грабили, заключалась в том, что они знали, что мы редко держим наличные на руках, поскольку торгуем почти исключительно шкурами и мехами. И опять же, им нужно было где-то добывать провизию, и мы продавали её им, не задавая вопросов. Мы не осмеливались.
Однажды член одной из таких банд стоял в дверном проёме нашего поста, когда мимо прогуливались молодой кри и его жена.
– Смотрите, как я шлёпну этого индейца, – сказал он и, подняв своё ружьё, выстрелил бедняге в почки. Ему повезло, что все кри в это время охотились на бизонов!
Священник дал бедному индейцу последние напутствия, а я напоил его виски, чтобы облегчить боль, и мы проводили его как могли лучше; но я еще много дней не мог забыть этого жестокого поступка. Это был единственный индеец, которого я когда-либо видел хладнокровно убитым.
Около двух часов, покончив с обедом, мы снова подняли паруса и поплыли вокруг излучины долины, мимо густых зарослей сосен и ив, где однажды мне снова довелось столкнуться с бизонами. У нас кончилось мясо, индейцев поблизости не было, и мне поручили добыть его. Я спустился вниз, чтобы поискать оленя, и шёл вдоль опушки леса, когда увидел, как бизониха нырнула в заросли густых ив и скрылась из виду прежде, чем я успел выстрелить. Я последовал за ней и вскоре увидел, как она трется о дерево, и тут же уложил её на месте. Но я я не был готов к тому, что вызовет этот выстрел. Я не знал, что на берегу реки паслось несколько сотен бизонов, и при звуке выстрела они бросились врассыпную через заросли ивняка, не разбирая тропинок. Я едва успел спрятаться за небольшим хлопковым деревом, когда они промчались мимо; многие пробежали так близко, что я мог бы протянуть руку и дотронуться до них, но я прижимался к дереву и молчал, и через минуту они все пронеслись мимо. То, как они ломали кусты и ломились сквозь густые ивы, было чем-то поразительным. Если бы я, к счастью, не оказался рядом с деревом, они, вероятно, втоптали бы меня в землю.
Именно здесь мой друг Гуардипи чуть не погиб от нападения гризли. Он был на охоте в долине и возвращался с большим оленем, привязанным к его седлу, когда вдруг наткнулся на большого медведя на опушке леса и выстрелил в него. Хотя пуля и пробила медведю легкие, он бросился за ним, а пони, из-за тяжелого груза, не мог передвигаться так же быстро, как разъяренное животное. У Эли было время выстрелить только один раз, но он промахнулся, когда медведь оказался прямо у ног пони и, ударив когтями, сильно поранил ему ляжку и ногу; но, к счастью, следующий выстрел Эли попал животному прямо в мозг, и короткая, но захватывающая пробежка закончилась. Это была самая крупная самка гризли, которую я когда-либо видел, и очень жирный. Из неё мы вытопили двенадцать галлонов жира.
Вскоре мы миновали знакомое место, которое пробудило в нас столько воспоминаний о прежних днях, и, свернув за поворот, попрощались с ним. До конца дня ветер был переменчивым, и мы наконец причалили к острову Райана, названному в честь старого лесоруба, и разбили лагерь, пройдя двадцать семь миль с тех пор, как покинули ранчо Кинга[4].
VII
Мы оставили остров Райана на рассвете. Над водой, заполняя долину, плыл густой туман, и в течение часа или даже больше мы просто плыли по течению, не заботясь о риске налететь на «лесоруба» или затонувшую скалу на полной скорости. Как бы то ни было, мы налетели на затонувшее бревно и потеряли заднюю часть нашего оленя, которую, чтобы лучше уравновесить лодку, я положил на маленькую палубу на носу перед мачтой. Оно с плеском упало за борт, и это было последнее, что мы видели, потому что вода была глубокой. Са-не-то переживала из-за этого еще больше, чем я, и отругала меня за то, что я не привязал тушу к мачте.
– Что ж, – сказал я, – оно пропало, но не напрасно; оно послужит угощением для ваших водных духов, и они будут добры к нам.
Больше она ничего не сказала.
В это утро на отмелях было очень много гусей, как и в любое другое утро, когда стоял густой туман. Я думаю, что они останавливаются на реке только для отдыха по пути на юг
Когда туман рассеялся, мы увидели Холи-Пойнт, длинную узкую отмель на южном берегу реки, полмили в ширину и четыре мили в длину вдоль реки. Но, к нашему удивлению, мы обнаружили, что спокойно проплыли эти четыре мили, потому что река в двух местах пересекла мыс прямо у основания, оставив небольшой остров, который также быстро разрушался. Все, что мы могли видеть от старого русла – это обширную песчаную отмель, быстро зарастающую ивами и хлопковыми деревьями.
На нижней оконечности острова мы мельком увидели белохвостого оленя, который бросился обратно в ивняки. Ручей Бошамп впадает в реку у основания Хоули-Пойнт, когда течёт; ведь большую часть года вода в его русле присутствует лишь местами. Он начинается недалеко от самого восточного отрога Малых Скалистых гор, очень крутого и высокого холма, который черноногие давным-давно назвали Волосатой Шапкой из-за густого соснового бора, покрывающего его вершину. Когда-то это было удобное место для всех военных отрядов, проходящих по этой части страны, поскольку с его вершины они могли обозревать необъятные просторы страны. На нём и вокруг него произошло множество сражений между военными отрядами разных племён.
За исключением густо поросших лесом подножий, пейзаж здесь неинтересен. Северный склон долины лишён растительности, а на южном склоне растет всего несколько сосен. В десяти милях от Хоули-Пойнт находится река резко сворачивает со своего обычно восточного направления на юг у подножия Длинного мыса, который заканчивается в устье реки Устричных Раковин, десятью милями ниже по течению. Оттуда она тянется прямо на север на протяжении десяти миль, образуя излучину шириной всего четыре мили в самом широком месте, но шириной двадцать миль в окружности. Часовое плавание привело нас на ранчо нашего друга Марка Фроста, которое находится на берегу реки уже несколько лет. Мы остановились и нанесли ему короткий визит.
Фрост ведёт идеальную жизнь. У него прекрасное ранчо и отличное стадо крупного рогатого скота, которые круглый год могут сами найти пропитание, и поэтому им абсолютно нечем заняться, кроме как развлекаться. Раз в год он собирает скот и отвозит его к железной дороге, расположенной в девяноста милях отсюда, отправляет в Чикаго и закупает годовой запас нужных припасов, а затем возвращается на свое ранчо. Многие люди, несомненно, назвали бы это одинокой жизнью. Он так не думает, как и его добрая жена и дети. Может начаться паника, банки могут лопнуть, засуха может погубить урожай в стране, но для него это не имеет значения. Люди едят говядину, и у него всегда есть что продать.
Фрост – отличный охотник, и у него есть привычка сохранять рога убитой им дичи. На заборе возле его сарая развешаны и сложены на земле рога вапити, белохвостых и чернохвостых оленей, рога горных баранов и антилоп. В доме есть коврики из шкур гризли, горного льва и волка, убитых им самим. Нижняя часть ранчо покрыта густым лесом и служит убежищем для множества белохвостых оленей. Фрост сказал, что он беспокоил их лишь изредка, когда срочно требовалось мясо, и что, следовательно, они был совсем непугаными и кормились недалеко от дома почти каждый день. В основном он охотится вверх и вниз по реке или в сосновых зарослях, где много чернохвостых оленей.
Мы были бы только рады принять приглашение Фроста остановиться и поохотиться с ним недельку-другую. Но нам помешали постоянный страх того, что настанет зима и река замёрзнет. Итак, после часового отдыха мы продолжили путь и прибыли к устью реки Устричных Раковин как раз вовремя, чтобы разбить лагерь на острове. Эта река берет начало в горах Большой Ремень и Безумных Горах и протекает параллельно Йеллоустоуну на большом протяжении, прежде чем повернуть на север, к Миссури. Со Снежных гор в неё впадает несколько притоков. Главный из них, ручей Плоских Ив – красивый ручей; когда-то у нас в его устье был небольшой торговый пост.
На этой равнине у реки Устричных Раковин были беспокойные времена. Неглубокий брод чуть ниже слияния двух ручьев использовался военными отрядами многих племен во время их набегов, и даже когда уровень воды в реке был высоким, они приходили сюда, чтобы переправиться, поскольку военная тропа между Миссури и Йеллоустоном на протяжении многих миль проходила вдоль реки Устричных Раковин. Множество лесорубов встретили здесь свою смерть в виде индейской стрелы или пули. Но настал день, когда краснокожие дорого заплатили за снятые ими скальпы. Несколько сиу-янктонов напали на склад лесорубов и вместо того, чтобы уничтожить белых людей, как они рассчитывали, сами потеряли нескольких человек из своего отряда. Вернувшись, они разбили лагерь где-то ниже по течению реки и собрали большой отряд, сто пятьдесят воинов, чтобы отомстить за свои потери. Лесорубы этого ожидали, и до того, как они вернулись, им удалось собрать себе на помощь двадцать человек. Я не могу сказать, как им это удалось, но каким-то образом они напали на сиу из засады, убив тридцать из них на месте, а остальных загнали в Миссури, где еще многие из них были застрелены и утонули. Семьдесят два человека из отряда так и не вернулись в свои вигвамы. Именно в этой битве Пожиратель Печени Джонсон получил свое прозвище. На самом деле он не ел печень индейцев, как считает большинство людей, но, вспоров живот индейцу сиу, он отрезал кусочек его печени, он поднёс его ко рту, облизывая губы и делая вид, что откусывает, говоря при этом:
– Давайте, парни, угощайтесь, это вкусно.
Джонсон умер в Калифорнии прошлой зимой. Еще одним участником сражения был Дэниел Фитцпатрик, который много лет жил с мистером Джозефом Киппом. На память о том дне у него осталось пулевое ранение в ногу, которое так до конца и не зажило. После этого случая, говорил Дэн, сиу долго не беспокоили лесорубов.
Летом 1884 года несколько скотоводов заподозрили, что в миссурийских пустошах обитает множество скотокрадов, которые были охотясь на их коров и лошадей, поэтому они собрали отряд ковбоев и других людей под предводительством некоего Плюхающегося Билла, и отправили их к реке, чтобы те вычистили плохих людей. Шлепающий
Где-то в сосновых распадках его повесили или застрелили и закопали тело. В то время у него была с собой крупная сумма денег. Даунс происходил из хорошей семьи откуда-то с востока Канады и, прежде чем перебраться в Миссури, несколько лет служил в Северо-Западной конной полиции. Все, кто его знал, любили его, и он был честным и трудолюбивым молодым человеком.
Перед самым наступлением темноты, прогуливаясь по острову и читая записи о дичи, напечатанные на песке и грязи её ногами, копытами и лапами, я наткнулся на ископаемую кость большого размера, которая, как мне показалось, была одним из позвонков мастодонта. Я принёс его в лагерь, думая рассказать Са-не-то что-нибудь об огромном животном, которое обитало здесь до ледникового периода.
– А! – сказала она, когда я положил его на землю. – У тебя кость водяного быка. Где ты его нашёл?
Я сказал ей и в пока решил некоторое время ничего не говорить о мастодонте, поскольку, судя по ее замечанию, я предположил, что это может быть связано с народными преданиями. Итак, после ужина, когда все было вымыто и убрано, я заметил:
– Это кость водяного быка, не так ли? Расскажи мне что-нибудь об этом животном, я никогда его не видел.
– Конечно, ты никогда их не видел, – ответила она. – Они вымерли давным-давно, возможно, сотни лет назад. Один из них однажды подружился с человеком, когда тот попал в большую беду. Это был молодой человек по имени Красная Ворона, единственный сын бедной вдовы, который был очень влюблен в девушку по имени Две Звезды.
– И, – перебил я, – в нее был влюблен еще один мужчина, отсюда и все неприятности.
– Откуда ты знаешь, – спросила она, – ведь ты никогда не слышал эту историю?
– О! – ответила я. – Я догадался; это, пожалуй, единственное, что создает проблемы в этом мире.
– Что ж, по крайней мере, на этот раз ты был прав. Другой молодой человек по имени Бизонья Голова тоже любил ее. Его отец был великим вождём, очень богатым, и он был рад, когда сын сказал ему, что хочет жениться на Две Звезды, потому что она была хорошей девушкой, очень трудолюбивой, довольно красивой, а её отец был знахарем и довольно состоятельным человеком.
– Вождь отправился в вигвам знахаря, и они вместе курили, разговаривая о разных вещах. Наконец вождь перешёл к цели своего посещения.
– Что ты скажешь, – спросил он, – о том, чтобы отдать моему сыну свою дочь? Он хороший охотник, храбрый на тропе войны, к тому же он мой единственный сын, и всё, что у меня есть, когда-нибудь перейдёт к нему.
– Твои слова хороши, их приятно слышать, – сказал знахарь, – и ничто не доставило бы мне большей радости, чем то, что ты предлагаешь. Увы! боги уже говорили со мной о ней; недавно ко мне во сне пришёл мой тайный помощник и сказал: «Ты не должен отдавать Две Звезды никому в качестве жены, пока не получишь некий знак, который будет нести тот, кого мы выберем для неё.» Кроме того, он сказал мне, каким будет этот знак, но я не могу тебе этого сказать. Теперь я жду его, ожидая видеть каждый день. Как было бы здорово, если бы его носил твой сын.
Вождь отправился в свой вигвам, разочарованный, конечно, но не разгневанный, потому что никто не спрашивает о путях богов. Но когда Бизоньей Голове сказали о том, что сказал старик, он поклялся, что сделает всё, что в его силах, чтобы заполучить Две Звезды, наперекор всем богам вселенной, живущим наверху, внизу, на земле и в воде.
Краснаяй Ворона и Две Звезды долгое время тайно любили друг друга, и каждый знал, что чувствует другой, потому что если не их губы, то глаза говорили сами за себя. Красная Ворона был охотником старого знахаря и так беден, что оба знали: бесполезно спрашивать его согласия на их союз. Однажды молодой человек охотился в лесу на оленя, и через некоторое время, присев отдохнуть, он рассеянно ковырнул мягкую землю своим каменным ножом; что-то зацепилось за его лезвие, и, копнув немного глубже, он обнаружил и срезал маленький, покрытый коричневой кожицей корень, жёлтый внутри, который обладал сильным, но приятным запахом и был приятен на вкус. Он едва прикоснулся к нему языком, опасаясь, что это яд. В тот вечер, вернувшись в лагерь, он отдал корень старому знахарю, и, к его великому изумлению, тот вскочил на ноги, поднял корень над головой и возблагодарил богов за их доброту.
– Сын мой, – сказал он позже юноше, – ты поступил лучше, чем думал, когда принес мне этот корень. Я ждал этого долгое время. Ты покажешь мне, где растет это растение и какие на нем листья, и ты получишь мою дочь, ибо так решили боги.
Новости быстро распространяются по лагерю, и когда Бизонья Голова услышал, что молодая пара скоро поженится, он очень рассердился; он долго сидел у костра, строя планы, размышляя, пытаясь придумать какой-нибудь план, как свести слова старого знахаря на нет.
Прошло два дня. Утром третьего дня Красная Ворона, как обычно, отправился на охоту, потому что в ту ночь он должен был жениться; намечался большой пир и требовалось много мяса. Бизонья Голова последовал за ним и настиг его в лесу.
– Пойдем со мной, – сказал он, – я нашёл место, где никогда не охотились на дичь, и оленей там так же много, как кроликов в зарослях. Вчера я смастерил плот и отправился на тот
Ничего не подозревая, думая, что слова его друга были правдой, Красная Ворона последовал за ним. Они прошли через лес и через некоторое время вышли к озеру. Там был плот – два длинных бревна, связанных вместе, и они оттолкнулись от берега, гребя изо всех сил. Они прибыли на остров; его берега представляли собой скалистые стены, возвышающиеся высоко над кромкой воды, и на них было трудно взобраться.
– Иди сюда, – сказал Бизонья Голова, – а я объеду с другой стороны, и таким образом мы погоним дичь навстречу друг другу.
Красная Ворона пошёл, как ему было сказано, через густой лес, держась поближе к утесам. Он не увидел ни тропинок, ни следов оленей, вообще никого живого, кроме нескольких маленьких птичек в ветвях деревьев.
– Это странно, – сказал он сам себе. – Разумеется, если бы на этом острове водились олени, их следы были бы здесь, так же как и в других местах.
Однако он продолжал идти, все дальше и дальше, и, наконец, обогнув остров, подошел к тому месту, где они высадились. Он позвал своего спутника, но ответа не последовало; он стал взглядом искать плот и обнаружил, что тот исчез; далеко-далеко на озере, так далеко, что он казался всего лишь пятнышком, его товарищ грёб к берегу и дому. Тогда Красная Ворона всё понял; он вспомнил, что Бизонья Голова хотел жениться на Две Звезды и был уверен, что он воспользовался этим способом, чтобы отомстить ему и всё-таки жениться на ней. Его первой мыслью было соорудить плот и поспешить обратно, но на острове не нашлось ни одной сухой ветки, достаточно большой, чтобы выдержать его вес. Там были мёртвые деревья, засохшие и поваленные, поросшие мхом и сгнившие. Он сел на берегу и заплакал; расстояние было слишком велико, чтобы плыть, и он отчаялся когда-нибудь снова увидеть дом и Две Звезды.
Когда он сидел так на камнях и горевал, к нему вдруг подплыла маленькая уточка и спросила:
– Почему ты горюешь? Почему ты плачешь в такой теплый, приятный летний день?
– О, – продолжила она, когда молодой человек рассказал о своих неприятностях, – и это всё? Развеселить. Я пойду и найду того, кто поможет тебе, – и она нырнула под воду.
И тут мимо проплыли два лебедя и остановились, чтобы спросить его, почему он в печали, и они также сказали ему, чтобы он набрался смелости, что они найдут того, кто поможет ему. Затем появилась выдра, затем ондатра, которые предложили помощь и поспешили прочь на поиски обещанного. Наконец, появился бобр, очень большой, старый бобр, который принес тщательно завернутый сверток и положил его на камень у ног молодого человека. После того, как Красная Ворона рассказал ему о своём бедственном положении, он сказал:
– Да, я слышал об этом недавно назад от лебедей, которые разговаривали с тобой. Они искали вождя этого озера, чтобы уговорить его отнести тебя домой, и он скоро будет здесь. Когда я услышал, как с тобой обошлись, мне стало жаль тебя, и я принёс тебе подарок. В этом свёртке священная трубка, которой мы, бобры, владеем очень давно; возьми её и храни, и используй ее вместе со священными молитвами и песнями, которым я научу тебя. Её сила в том, чтобы исцелять больных, даровать долгую жизнь, оберегать человека от врагов и приносить ему успех на войне.
Бобер только что закончил учить Красную Ворону песням и молитвам, когда к ним приблизились утка, лебеди, выдра и ондатра.
– Я думаю, они нашли его, – сказал он. Не успел он произнести эти слова, как огромное животное поднялось из воды прямо перед ними с таким шумом, что огромные волны покатились и разбились о скалы. Молодой человек в страхе отшатнулся.
– Не бойся! – закричали его друзья. – Это водяной бык, наш вождь. Садись к нему на спину, и он перенесёт тебя туда, откуда ты пришёл.
Это было устрашающего вида животное, гораздо крупнее бизона, с огромными рогами, широкой спиной, длинным, круглым и толстым телом. Но Красная Ворона набрался храбрости и, держа трубку в одной руке, сел на него верхом, и он быстро направился к берегу озера, плывя, где было глубоко, переход вброд по мелководью, когда там было еще так глубоко, что всадник не мог бы разглядеть дна. И вот, спустя некоторое время, они добрались до берега, и как только Красная Ворона соскользнул вниз, бык повернулся и ушёл в озеро, не сказав ни слова. Было уже темно, когда молодой человек добрался до лагеря, и когда он вошел в вигвам старого знахаря, то увидел, что люди оплакивают его, а его старая мать уже остригла свои волосы. Сначала они подумали, что это привидение, но немного погодя, когда их радость поутихла, и обрадованные тем, что снова видят его живым и невредимым, они рассказали ему, что Бизонья Голова пришёл в лагерь и сказал, что, когда он переправлялся через реку в погоне за раненым оленем, его друг Красную Ворону схватили водяные люди, и он, скорее всего, мёртв. Тогда Красная Ворона рассказал свою историю собравшейся толпе, и когда он закончил, они подбежали, схватили Бизонью Голову и убили его. Так наконец Две Звезды стала женой человека, которого любила, и они прожили в мире и счастье много лет, защищённые священной трубкой. Когда они умерли, она перешла к их сыну, и с тех пор хранилась в племени.
– Как ты думаешь, насколько большим был этот водяной бык? – спросил я.
– Говорят, что когда он пересекает такую большую реку, как эта, его передние ноги касаются противоположного берега раньше, чем задние достигают воды.
То ли из-за рассказа, то ли из-за слишком плотного ужина, то ли из-за того, что я выкурил больше обычного, я не могу сказать; но я точно знаю, что как раз в тот момент, когда чудовище из глубины разбило нашу лодку и сбросило нас в ледяную воду, я проснулся и был очень рад обнаружить, что я все еще жив, на суше, и что было без четверти час ночи.
VIII
Кривой ручей впадает в реку Устричных Раковин примерно в двух милях от места впадения последней в Миссури. Это «сухой» ручей – вода в нём стоит только в ямах, а истоки находятся на
Много лет назад, охотясь на бизонов на Кривом Ручье, я наткнулся на эксцентричного персонажа по имени Томас Фавал, более известного как Скунсовая Шапка. Он был полукровкой с севера и говорил по-английски с протяжным шотландским акцентом. Но это был не единственный его язык; он говорил на языках черноногих, кри, Ворон, сиу – на всех с одинаковой лёгкостью. Куда бы он ни шёл, он всегда носил с собой посох длиной около семи футов, к которому были прикреплены различные кусочки меха и перья, а также разрисованные мешочки из оленьей кожи, которые, как он утверждал, были великим талисманом и позволяли ему излечивать всевозможные болезни. Все индейские племена верили в его волшебную силу, и его услуги и церемонии всегда пользовались большим спросом. Поэтому у него никогда не было недостатка в шкурах и мехах, чтобы содержать своих трех жён и покупать ром, который он так любил. Тому было около семидесяти пяти, когда я впервые встретил его, но он всё ещё был крепким и жизнерадостным человеком. Он был участником спасательной экспедиции сэра Джона Франклина и рассказал много интересных историй о своих приключениях на крайнем Севере. Он охотился на бобров, добывая их в огромных количествах с помощью своих собак. Это были два невысоких, коротконогих, неприметных существа, которых он обучил своему делу. Они ныряли, пробирались под водой в нору прибрежного бобра, добирались по ней до логова или жилой комнаты и либо убивали, либо вытаскивали, либо выгоняли обитателей. Если их выгоняли, Том и его женщины закалывали их копьями.
Однажды на нашем посту на ручье Плоских Ив у нас несколько недель не было виски, и Фаваль, который разбил лагерь и ставил капканы неподалеку, был в отчаянии, потому что на его большую и всё увеличивающуюся груду бобровых шкур он не мог купит и глотка. Но однажды подъехал наш обоз с припасами, и мы разгружали его, когда появился Том. Первое, что он заметил, была бочка с виски, стоявшая на земле, и с торжествующими воплями он подбежал и обнял ее, приговаривая:
– Господь благословил этот волшебный напиток, друзья мои, Боже, благослови его восхитительный вкус.
Местность вокруг реки Устричных раковин – известное место, где находят окаменелости различных видов. Я часто слышал о месте примерно в двадцати милях выше её устья, где, как сказал наш информатор, «можно найти почти любую старую кость». Однажды я видел окаменевшую черепаху, которую лесоруб нашёл возле её устья, и она достигала пяти футов в длину.
Остров, на котором мы разбили лагерь, быстро разрушается, быстрое течение подрезает его с обеих сторон. На нём водится несколько оленей, а у нескольких семей бобров в нижней части есть большие запасы пищи на зиму. Пусть они избегнут внимания трапперов и размножатся. Я бы предпочел сесть пожизненно, чем убить одного из них, потому что это почти то же самое, что лишить жизни человека. За всё время, что я живу в этой стране, сколько бы у меня ни было возможностей, я ни разу никому не причинил вреда ни одному из них, и не понимаю, как кто-то, у кого была возможность изучить их привычки и отметить их замечательный интеллект, может их ловить или стрелять в них. В своем дневнике Льюис и Кларк рассказывают о месте, которое они проезжали на Миссури, где бобры вырубили четыре акра леса. Я знаю место на реке Двух Талисманов, где много лет назад трудолюбивые создания построили плотину длиной в две трети мили и более семи футов в высоту, образовав таким образом большое искусственное озеро. Вода давно уже прорвалась через неё, и бобры ушли. Несомненно, если есть загробная жизнь для человека, то она есть и для них.
Мы покинули остров на рассвете. На отмелях снова было много гусей, но они улетели задолго до того, как оказались в пределах выстрела, и мне они не были нужны настолько, чтобы я сошёл на берег и стал подкрадываться к их стае. Проплывая на веслах мимо широкой равнины реки Устричных Раковин и пересекая пороги, мы увидели на берегу несколько стай куропаток. Не стаек, а стай от двадцати пяти до тридцати особей, а то и вдвое и втрое больше.
В это время года они собираются в большие стаи, и не было ничего необычного в том, что утром и вечером несколько сотен из них летали над рекой. Можно было бы пострелять по ним из дробовика, но ни Са-не-то, ни я их не любим; поэтому, за исключением начала путешествия, когда у нас не было мяса, мы никогда их не беспокоили. Часто мы проходили в нескольких ярдах от них, и было забавно наблюдать, как они вытягивают шеи, поворачивают головы то в одну, то в другую сторону и пытаются разглядеть, кто мы такие. От Коровьего острова вниз по течению в долине встречалось много шалфейных тетеревов, но, как ни странно, за все время путешествия мы ни разу не видели их на берегу. Пить они должны, но, вероятно, не так часто, как их двоюродные братья, острохвосты.
К востоку от реки Устричных Раковин, на южной стороне, находится несколько очень высоких холмов, похожих на Темные холмы к востоку от Джудит. Здесь та же самая формация, коричневато-черная от времени и разрушенной пемзы, и многие из них с плоскими вершинами, покрытыми толстым слоем песчаника.
Местами на их бесплодных склонах растут карликовые сосны и заросли можжевельника, а между ними глубокие, темные овраги. Несомненно, там обитает множество небольших стай чернохвостых оленей, потому что мы видели множество следов этих существ вдоль берега, пока не добрались до ручья Скво, расположенного в четырех милях ниже по течению. Это ещё один «сухой» ручей, впадающий в реку с юга через глубокую узкую расселину в холмах, и здесь, на северном берегу реки напротив него, произошла одна из многих трагедий, которыми славятся
В 1862 году Нельс Кейзер и Джон Лепли были партнерами на приисках близ Хелены. Их участок приносил доход, но не более того, так что было решено, что Кейзер отправится на поиски чего-нибудь получше, а его партнер будет разрабатывать их участок. Год спустя он пришел в форт Бентон и сказал, что нашёл несколько хороших россыпей ниже по реке, в подтверждение чего показал крупный золотой песок стоимостью в несколько сотен долларов. Он пошёл к Хелене, рассказал напарнику свою историю и попытался уговорить его присоединиться к работе над его находкой. Но Лепли отказался ехать, поэтому Кайзер продал ему свою долю и вернулся в форт Бентон, где попытался заинтересовать нескольких своих друзей, в том числе мистера Джозефа Киппа, Джеймса Арну и Джорджа Кроффа – все они сегодня ещё живы. Но, как и Лепли, никто из них не хотел рисковать жизнью в этой враждебной индейской стране, и, кроме того, у них была своя золотая жила в торговле мехами. В конце концов Кайзер нашел человека по имени Райт, который согласился сопровождать его; они построили большую плоскодонку, загрузили ее провизией, инструментами, пиломатериалами для шлюзов и вместе с жёнами отправились в плавание к своему Эльдорадо.
Кейзер неоднократно говорил женщинам, что поблизости от места его находки растёт множество диких слив, и однажды утром, после того как они проведя на реке несколько дней, он сказал:
– Еще один сон, и мы прибудем на место.
В сумерках они добрались до ручья Скво и расположились на ночлег на берегу напротив него. Все они сидели вокруг костра, женщины готовили еду, мужчины курили и разговаривали, как вдруг из окружающих кустов раздалась ужасающая трескотня, и оба старателя упали замертво, полностью изрешеченные пулями. Затем выскочил отряд ассинибойнов, снял с них скальпы и изуродовал свои жертвы, а женщин взял в плен, заставив несчастные создания сопровождать их в лагерь их народа, куда-то на Молочную реку. Те припасы, которые были в лодке и которыми они не могли воспользоваться, они подожгли и пустили судно по течению. Прошло много месяцев, прежде чем плененным женщинам наконец удалось вырваться из лагеря и рассказать свою историю, и хотя за все эти годы многие старатели тщательно искали её, эта потерянная россыпь так и не была найдена. Известно лишь одно: дикие сливы растут в северных притоках реки, примерно в дне пути ниже ручья Скво. У Кейзера были доски для шлюзов, но не было лошадей, чтобы перевозить их, так что его находка должна была находиться на реке или рядом с ней. Во всей стране нет ни одного золотоносного месторождения, поэтому его находка, должно быть, была оставлена древними ледниками. Когда-нибудь его, скорее всего, найдут, и этот счастливчик получит целое состояние, потому что нет никаких сомнений в том, что Кейзер действительно наткнулся на богатые залежи. По словам всех, кто его знал, он был абсолютно надежным и правдивым человеком. Его старый партнер, позже ставший королем скотоводства, и который умер всего год назад, отправил многих людей на поиски этого участка, настолько велика была его вера в то, что он может быть найден.
В дни Последнего Шанса, ущелья Конфедератов и других богатых месторождений шестидесятых, на дороге между Хеленой и фортом Бентон постоянно шла процессия шахтеров, возвращавшихся в «Штаты». Почти у всех был какой-то песок, многие из них владели небольшими состояниями драгоценного металла. Не найдя парохода в конечном пункте навигации, они отправлялись вниз по реке на лодках и плотах всех видов, невзирая на опасность, которой они подвергались. Будучи новичками в этой стране, не имевшими опыта в хитростях и повадках индейцев, многие из этих отрядов попали в засаду или были застрелены, когда сидели у своего походного костра. В 1867 году янктоны разгромили одну компанию, у которой было золота на 80 000 долларов, и продали всю добычу северному полукровке за пару бочонков пороха и несколько мешков пуль.
Джозеф Кипп, Джеймс Арну и еще один человек, которого мы будем называть Х., в том году отправились вниз по реке на ялике. За час или два до наступления темноты они всегда сходили на берег и ужинали, а затем плыли дальше, пока их не настигала абсолютная темнота, тогда они разбивали лагерь на острове или в густых зарослях без костра, и таким образом благополучно добрались до цели.
Я должен рассказать о небольшом инциденте, который произошел с отрядом в Сиу Сити, ибо он типичен для нетерпеливых и независимых обитателей равнин. Они прибыли в маленький городок около полудня, и когда объявили об ужине, они вместе со всеми вошли в столовую отеля и заняли свои места за одним из маленьких столиков. Они были одеты в поношенную одежду из оленьей кожи, были длинноволосыми, небритыми и неопрятными, а официанты-негры, похоже, считали, что более прилично одетых гостей следует обслуживать в первую очередь. И вот они сидели и сидели, поигрывая ножами и вилками, и наблюдали, как другие гости накладывали себе мясо, всё остальное, и, наконец, пирог. Х. неоднократно подзывал официанта, который обслуживал соседний столик и, вероятно, тот, за которым они сидели, и каждый на этот раз тот отвечал:
– Да, сэр. Минуту, сэр, – но он так и не подошёл к ним.
Когда Х. увидел, что остальные покончили с пирогом и они заканчивают трапезу, то выносить этого дальше уже не мог. Поднявшись и последовав за официантом на кухню, он вытащил и взвел оба своих пистолета и сказал:
– Ну, а теперь, ты, чёрный негодяй, быстро обслужи нас, или я нашпигую твою старую тушу свинцом. Положи на один из этих подносов всё, что у вас есть, и по пирогу на каждого из нас, и поживее. Запомни, по куску пирога, и шевелись.
Дрожащий негр поспешил сделать, как ему было сказано, в то время как повар и другие покинули свои места через окна и двери. Вероятно, этот официант выполнил заказ быстрее, чем кто-либо когда-либо до или после, и Х. держал пистолет наготове, пока еда не была поставлена на стол. Но даже тогда им не суждено было утолить свои аппетиты, потому что они и близко не добрались до пирога, когда вошли владелец отеля, городской маршал, шериф и три констебля и арестовали Х. за то, что он размахивал смертоносным оружием с намерением убить, а остальных – за пособничество. Как выразился мистер Кипп, это «был утиный суп для представителей правосудия и адвокатов-мошенников». Это обошлось отряду в 450 долларов и два дня
Чуть ниже ручья Скво, на той же стороне, начинается удивительно живописная гряда поросших соснами утесов из песчаника, которые на протяжении восьми-десяти миль обрамляют долину. Когда мы прибыли на остров Шершней, который находится как раз напротив середины их линии, то сошли на берег, чтобы немного осмотреться. Это уже не остров, за исключением периода весеннего паводка, поскольку вся река сместилась к северу, оставив широкую песчаную отмель между ним и южным берегом. Однако на отмели, примерно напротив центра острова, был большой пруд с водой, и, как я и ожидал, мы обнаружили, что его края были покрыты следами обоих видов оленей. Были там также более раздвоенные и фигурные следы горных баранов, которые спускались с утёсов, чтобы утолить жажду.
Прекрасно понимая, что у нас почти закончились передние ноги оленя, по крайней мере, те их части, которые нам хотелось съесть, я предложил пополнить здесь наши запасы и предложили Са-не-то пройтись по острову. Она возразила, сославшись на то, что в зарослях деревьев, вероятно, прячутся два или три гризли. Затем мы прошли по всей длине отмели и, убедившись, что ни один хищный зверь крупнее койота его не пересекал, она решила, что это достаточно безопасно, и вошла в заросли ив и леса. Я поспешил обратно к верхней оконечности острова и спрятался в кустах на берегу возле хорошо заросшего протоптанной тропы, пересекавшей отмель. Прошло пять, десять минут, и вдруг с острова спустилась рыжая лиса и направилась прямо ко мне, время от времени останавливаясь, чтобы оглянуться и прислушаться. Когда она была уже в двадцати футах от меня, я высунулся и крикнул «Бу-у-у!», и она взметнула песок, когда бросилась в укрытие. Время от времени я слышал крики Са-не-то, и вскоре из кустов напротив меня выскочили пять оленей и побежали по той же тропе, что и лиса.
Они также прошли в двадцати футах от кустов, в которых я находился, но так и не заметили меня. Через некоторое время появилась Са-не-то.
– Почему ты его не пристрелил? – спросила она.
– Я не видела никакого «его», – ответил я. – Это были только самки и оленята.
– Ну, – продолжила она, – был еще самец. Я хорошо видела его, и у него были очень большие рога.
Целый час мы пытались подстрелить этого старика, но он был слишком осторожен и каждый раз возвращался в густые заросли ив. Возможно, у него уже был какой-то опыт, он бежал от звука голоса по открытой песчаной отмели. Итак, мы снова оказались в реке, и, он без сомнения, увидел, что мы проплываем мимо, то топнул ногой, повилял хвостом и улегся вздремнуть еще раз.
Всё утро мы бежали на север, преодолев оставшиеся двадцать миль вокруг мыса напротив реки Устричных Раковин. У острова Шершней река снова поворачивает на восток, и, когда поднялся попутный ветер, мы подняли парус и взялись за вёсла. Следующий изгиб под островом с северной стороны называется мыс Подковы, площадь которого составляет около квадратной мили. Когда мы обогнули его с внешней стороны, на берегу показались два белохвостых, и, едва увидев нас, сразу же скрылись в лесу. Мы выбежали на берег и нашли песчаную отмель, всю изрезанную оленьими следами, и, взяв ружьё, я медленно поднялся на берег и прошел немного назад, к утёсам. Однако недалеко, так как густые заросли шиповника были почти непроходимы и возвышались на несколько футов над моей головой. Взобравшись на поваленное бревно, я смог хорошо осмотреть долину. За исключением узкой полосы зеленого леса, окаймлявшей берег, вся равнина представляла собой заросли сгоревших и поваленных деревьев, поросших самыми густыми и высокими кустами шиповника, которые я когда-либо видел. Без сомнения, там водилось много оленей, но забираться в эти заросли ради одного из них я бы в эти заросли не полез.
Утром и вечером, тихо стоя где-нибудь на краю зеленого пояса или на склоне холмов, невозможно было не раздобыть кусочек мяса.
В двух милях ниже мыса находятся пороги Полосатых Утёсов, названные так из-за своеобразной слоистой стены вдоль их южной стороны. Они узкие, глубокие и не особенно быстрые. Пройдя их, мы прошли еще около трех миль и остановились на обед на острове Вапити. Он порос густым лесом, его длина составляет почти милю, а старое русло между ним и северным берегом засыпало песком. Он был слишком большим, чтобы ходить по нему в одиночку, поэтому мы не пытались этого сделать.
На нем было много оленей, о чем свидетельствовали их многочисленные следы на песке. Я видел здесь и другую дичь. Однажды, отправляясь в Бисмарк на пароходе «Хелена», мы наткнулись на большое стадо бизонов напротив острова. Несколько человек, стоявших на низком носу парохода, сделали несколько лассо из сложенных там веревок и попытались накинуть их на головы некоторых животных, мимо которых мы проплывали. Канаты, однако, были такими тяжёлыми, что мы не смогли бы с ними справиться, и, скорее всего, если бы нам и удалось заарканить одного из них, у нас было бы много хлопот, а за веревку пришлось бы платить.
Животные изо всех сил старались уйти с нашего пути, отчаянно ныряли и плыли, но плоскодонная лодка наехала на нескольких из них, по-видимому, не причинив им вреда. Я часто задавался вопросом, почему бизоны упорно переправлялись через эту великую реку, когда пастбища и корма были одинаково хороши как на одном, так и на другом берегу. И, как правило, они выбирали для этого самые неподходящие места, плавали кругами под высокими обрывистыми берегами, пока не тонули, или пытались пересечь зыбучие пески, но только увязали в них. В старые времена, например, во времена Льюиса и Кларка, таким образом ежегодно умирало, должно быть, больше бизонов, чем от стрел всех племён на реке.
Я рассказал Са-не-то о том, как пытался заарканить бизона с носа парохода, и этот случай напомнил ей о том, как её брат имел дело с животными где-то на реке. Вместе с четырьмя другими он отправился в набег на табуны лошадей янктона-сиу. Этот отряд был очень маленьким, и, полагая, что у них меньше шансов быть обнаруженными, они решили двигаться по южному берегу реки, пока не минуют реку Устричных Раковин. Ночь за ночью они продолжали двигаться на восток, каждое утро останавливаясь в лесистых оврагах и строя военную хижину, где можно было спать и готовить
– Я не могу сказать, что произойдёт, – сказал он остальным, – но магия предупредила меня, что впереди опасность. Давайте будем предельно осторожны.
В тот день, посовещавшись, они решили, что пришло время обратно переправиться через реку, поскольку теперь они были в стране янктона и в любой момент могли наткнуться на их лагерь. Итак, ближе к вечеру они осторожно спустились на поросшую лесом долину и начали сооружать небольшой плот, на который сложили свою одежду и оружие. Это было в начале лета; вода в реке поднялась очень высоко и текла быстро. У них было немного времени, чтобы собрать материал, и солнце уже клонилось к закату, когда они вошли в реку, держась за плот и, перебирая ногами, изо всех сил старались направить его к другому берегу.
Однако быстрое течение прижималось к южному берегу, и, несмотря на все их усилия, они не могли переправить плот через реку, так что у них не было другого выхода, кроме как плыть по течению и ждать, пока оно не вынесет их на противоположный берег. Они скрылись за поворотом и неожиданно наткнулись на стадо бизонов, переплывавших реку. Они были так близко, что было уже слишком поздно бросать плот и пытаться добраться до берега вплавь, потому что они были уже на середине реки. Все четверо собрались на южной стороне плота и навалились на него, приподняв противоположную сторону как могли, сделав своего рода барьер.
Они плыли среди плывущих животных – их было так много, что воды почти не было видно. Хрупкие бревна натыкались на них, но они почти не отклонялись от своего курса, да и не могли этого сделать, так тесно они прижимались друг к другу. Те, что приближались к плоту, тоже натыкались на него и пытались зацепиться и взобраться на него, фыркая и отдуваясь, а другие, теснившиеся сзади, вызывали большое замешательство, те, что покрепче, заталкивали меньших под воду, и время от времени кто-нибудь из них выныривал из-под людей, которые могли только пинаться, кричать и брызгать водой, пытаясь отпугнуть животных.
Бизоны были напуганы не меньше людей, и не один из них яростно бросался на плотогонов, и не раз едва не проткнул одного из них своими острыми рогами. Непрерывно толкающиеся животные, прижимавшиеся к бревнам, продолжали подталкивать плот обратно к южному берегу, и через некоторое время он уперся в отмель. Тогда индейцы встали позади него и, подобрав что-то из своей одежды, рубашки или леггинсы, отчаянно замахали ими, и бизоны, выбравшиеся на мелководье, промчались мимо с обеих сторон, обходя их как можно дальше. Вскоре все прошли, и отряд снова вошёл в воду и без дальнейших проблем достиг другого берега.
– Теперь вы видите, – сказал знахарь, – насколько верна наша магия; она предупреждала об опасности, которую мы только что избежали. Я верю, что это доброе предзнаменование; нас ждет успех.
Так оно и было. Через несколько дней они угнали более сотни голов вражеских лошадей и благополучно доставили их домой.
IX
В пяти милях ниже острова Вапити находится ручей Дьявола, или Гремучей Змеи. Он протекает по равнине на высоте тридцати футов или более над рекой, а его склоны покрыты массивными неровными глыбами мягкой почвы дурных земель, размытой водой. Среди этих глыб есть множество расщелин и миниатюрных пещер, которые, без сомнения, часто посещаются змеями. Короткохвостые кролики также устраивают свои жилища в таких местах, и, поскольку они не особенно многочисленны вдоль реки, я полагаю, что их численность сдерживается гремучими змеями.
Спустившись ещё на две мили, мы подошли к устью Фуршетт – быстрого ручья, который берет начало в сорока-пятидесяти милях к северу, недалеко от Малых Скалистых гор. Он впадает в Миссури по широкой пологой долине, а вдоль его русла растут хлопковые деревья и ивы. В прежние времена это место всегда было излюбленным местом стоянки индейцев, так как бизоны и вапити, часто появлялись там круглый год. Зимой 1862-63 годов майор Джордж Сталл занимал здесь небольшую должность в Американской Меховой компании и вёл крупную торговлю с гро-вантрами и ассинибойнами. Это было в ту зиму, когда Нельс Кейзер нашел свой россыпный прииск, и майор говорил, что в течение сезона он несколько раз заходил на пост за продуктами. Он никогда не говорил точно, где находится, но, указывая на юго-запад, говорил:
– Там моя страна. Вот где я собираюсь сделать большую заявку.
Однажды зимой на пост прибыла большая группа Ворон, якобы для того, чтобы обменять кое-какие шкуры и меха. Торговый зал представлял собой длинную низкую комнату, поперёк которой тянулся прилавок высотой почти в пять футов, за которым на полках были разложены товары. Комната была битком набита индейцами, и пока майор торговался с одним из них, остальные начали забираться на прилавок и брать то одно, то другое.
– Когда он разозлится, – услышал он от одного из них, – все стреляйте, а потом мы быстро всё здесь заберём.
В следующее мгновение они увидели два шестизарядных пистолета, направленных на них, и майор сказал:
– Я убью первого, кто поднимет ружьё или лук. Немедленно покиньте эту комнату, все до единого. Поторопитесь, потому что очень скоро эти пушки заговорят.
Вороны немного постояли в изумлении, а затем их охватила паника, и они бросились к двери, в спешке толкая и мешая друг другу, роняя и разбрасывая свои свертки с мехами и шкурами. В это же время повар и пара работников-полукровок вышли на улицу из соседнего домика, и тогда майор подошел к двери и повернулся лицом к толпе, которая теперь протестовала, что не хотела никому причинить какой-то вред, и просила вернуть их имущество. Он сказал им, что одновременно пятеро из их числа могут прийти и торговать, и они так и сделали. Но первый пришедший продал шкуры, принадлежавшие другим, и после этого произошла большая ссора, в результате которой трое мужчин были убиты.
Обогнув мыс Тровер, длинный и узкий, мы подошли к устью ручья Убитой Женщины, «сухого» ручья, также текущего с севера. Много лет назад на стоящий здесь лагерь ассинибойнов напал военный отряд сиу- тетонов и оглала, и одна женщина была убита, отсюда и название ручья. Я полагаю, что не все знают о том, что две эти ветви великого народа сиу воевали друг с другом, но это действительно так и было. Ассинибойны отделились от остальных сиу около двухсот
Напротив устья небольшого ручья мы увидели привязанную к колышку лодку, и, сойдя на берег рядом с ней, я поднялся по тропинке, ведущей на верх высокого берега. Едва добравшись до верха, я чуть не столкнулся с мужчиной, который шёл с ведром за водой, и был немало удивлен, узнав своего старого друга Эда Германа.
– Ну и ну, – воскликнул он, чуть не сбив меня с ног. – Что, чёрт возьми, ты здесь делаешь?
– О, – ответил я, – просто плаваю и вспоминаю старые места с Са-не-то. А ты?
– Ну, я строю здесь дом и собираюсь купить немного скота. Вон там моя хижина; просто отнесите туда свои постельные принадлежности и вещи и устраивайтесь поудобнее, по крайней мере, до следующей весны.
Первой новостью, которую сообщил Эд, было то, что ни один белохвостый олень не погиб ниже устья реки Фуршет от болезни, которая так сильно сократила их поголовье выше по течению реки.
– Я подумываю также заняться овцеводством, – продолжил он. – Просто подойди сюда на минутку.
Я пошел с ним к гребню холма в паре сотен ярдов позади хижины, который тянулся от обрывов по всей долине до реки. Вдоль его гребня тянулась хорошо протоптанная тропа.
– Только взгляни на эти следы в пыли и скажи мне, кто их оставил, – сказал он.
– Толсторог, кто ещё, – воскликнул я. – В последнее время их здесь было много, и, судя по следам, некоторые из них были большими баранами.
– Точно. Они спускаются сюда на водопой каждую ночь, но я никогда не видел, чтобы они шли к реке или от реки возвращались. Однако иногда я вижу одну или несколько их стад.
Местность за ранчо Германа – идеальное место для баранов, так как это запутанная сеть глубоких ущелий и высоких хребтов, скалистых выступов и неровных утесов. Некоторые из этих глубоких ущелий тянутся на юг, к Йеллоустоуну, на двадцать миль. У толсторогов в этих бесплодных землях гон в октябре, а детеныши появляются на свет в марте – в любом случае это на два месяца раньше, чем у толсторогов в Скалистых горах, которые находятся всего в двухстах-трехстах милях отсюда. Причиной этого является разница в высоте. Деревья вдоль Миссури покрываются листвой еще до того, как со склонов гор сойдет снег.
Герман сказал, что видел баранов с овцематками во второй половине сентября. Во время недавней прогулки по ущельям он нашёл останки годовалого барана, убитого горным львом, и сказал, что часто видел следы этих больших кошек вдоль речных отмелей.
Мы оставались с Эдом на ночь и рано утром были на плаву. В нижней части своей долины река впадает в узкий каньон, и полоски земли по долине бесплодны, за исключением вездесущих зарослей шалфея. Кое-где у кромки воды растут тополя и ивы, но здесь недостаточно деревьев, чтобы укрыть белохвостых оленей, на расстоянии тридцати миль, когда за Круглым холмом долина снова расширяется, и на ней растут большие тополиные рощи. И все же этот тридцатимильный участок является одним из самых живописных на реке. От ранчо Германа до устья ручья Семерых Черноногих южный край долины представляет собой сплошной утес из песчаника, изрезанный ущельями с крутыми стенами, увенчанными красивой каймой зеленого леса. А на склонах, под хмурыми стенами, раскинулись самые густые заросли сосен и елей из всех, что мы видели. Я подумал, что это идеальная местность для чернохвостых оленей, и многочисленные следы этих животных вдоль решетки доказывали, что я был прав. В устье Семерых Черноногих мы нашли небольшую рощицу хлопковых деревьев, достаточную для того, чтобы поставить палатку и запастись небольшим количеством топлива, и, перебравшись через широкую, неглубокую отмель, нам удалось высадиться в нескольких ярдах от них. Мы поставили палатку на лужайке под деревьями и приготовили всё для ночлега, так как я решил провести день, бродя по окрестностям среди оврагов.
На карте штата этот маленький ручей обозначен как ручей Ссоры, но его настоящее название таково, как я уже сказал. Много лет назад группа из семи человек из племени пиеганов, одного из племён черноногих, однажды пересекала эту равнину, собираясь совершить набег на лагерь янктона, расположенный ниже по течению реки. К несчастью, очень большой отряд сиу, шедший вверх по реке, увидел их и, дождавшись, пока они окажутся на голой равнине, выскочил из оврагов и окружил их. Осажденным негде было укрыться; у них не было времени рыть ямы своими ножами. Они, без сомнения, понимали, что их время пришло, но храбро встретили свой конец, метко стреляя по врагу, с воодушевлением распевая военную песню, падая один за другим на бесплодной равнине, пока все не погибли, когда сиу ворвались и сняли с них скальпы, забрали оружие и пышные военные наряды. Пятеро сиу также пали во время этого короткого сражения, и еще трое были ранены.
Семеро Черноногих – не такой уж большой ручей, хотя его длина составляет почти сорок миль, и он берёт начало далеко на юге, в пересеченной местности в районе Йеллоустоуна. Долина, по которой он впадает в Миссури, имеет почти четыре мили в длину, но менее мили в ширину и покрыта густой порослью высокой полыни.
Прошлой зимой, проезжая мимо на противоположном берегу реки, Герман и его друг насчитали на равнине стадо из шестидесяти трех толсторогов – все взрослые животные, детенышей не было видно в зарослях шалфея. На берегу, где мы разбили лагерь, было много их свежих следов, а кроме того множество следов чернохвостых оленей, и когда я
отправился на привал после раннего обеда, то был уверен, что увижу некоторых из них. Пересекая равнину, я начал подниматься по склону справа, то есть с западной стороны ручья. По большей части почва была бесплодной, и после последнего дождя её поверхность сильно высохла, так что можно было почти представить, что идешь по слежавшемуся снегу, который хрустел точно так же.
На полпути к вершине холма стадо чернохвостых оленей, лежавшее в зарослях можжевельника, почуяло меня и скрылось в глубоком лесу. Я не успел выстрелить. Когда я увидел их в следующий раз, они были в четверти мили от меня, на противоположном берегу ручья. Я продолжал подниматься по склону, не останавливаясь, пока не достиг вершины и не оказался на длинном хребте, идущем параллельно реке. По обе стороны от него виднелись поросшие густым лесом утесы, а недалеко к западу от
У подножия огромной скалы я обнаружил множество следов толсторогов, старых и свежих, и их лежбища, неглубоко вырытые в песчаной почве. Отсюда открывается прекрасный вид как на Миссури, так и на долину Семерых Черноногих, окружённую скалами из песчаника. В него впадают тысячи ручьёв; ближе к истокам возвышаются над общим уровнем равнины причудливой формы холмы, некоторые из которых покрыты соснами.
А вдали, на юго-западе, можно увидеть Бизоньи горы, , но на последних картах они обозначены как Сосновые холмы.
Отдохнув и с удовольствием покурив, я спустился с южного склона хребта и продолжал путь по неровным холмам и утесам на протяжении мили или больше, вспугнув два небольших стада толсторогов и одно стадо чернохвостых оленей. Затем я пересёк долину ручья и направился к лагерю через перевалы и холмы на той стороне. Первое, на что я наткнулся здесь, был медвежий след, оставленный несколько дней назад, но это было верным доказательством того, что мишка был где-то поблизости, в ущельях. Я оказался в очень труднопроходимой местности, среди оврагов с крутыми, почти вертикальными стенами, когда я наткнулся на стадо из пяти чернохвостых оленей, один из которых был крупным самцом. Они поднялись из-за низкорослых сосен и стояли, уставившись на меня, и я уже поднял ружьё, когда вдруг понял, что если я убью оленя, то мне будет нелегко вытащить его из оврага и перенести четыре мили до лагеря. Так что я не стал стрелять, а вместо этого швырнул в них шляпой и с удовольствием наблюдал, как они скачут вверх по склону. Чернохвостые олени, безусловно, не очень грациозные прыгуны.
Оттуда и до самого лагеря я, к своему большому удивлению, не увидел никакой дичи, только многочисленные следы, и тогда я пожалел, что не подстрелил оленя среди оврагов, потому что у нас кончилось мясо.
И все же, когда я поднял полог палатки, до меня донесся аппетитный запах чего-то, что жарилось в печке, и, выяснилось, что Са-не-то сама немного поохотилась; результатом стали два жирных кролика, разделанных и обжаренных с несколькими хрустящими ломтиками бекона. Она сказала, что, когда я был далеко в горах, три оленя спустились к воде на противоположном берегу реки, а затем вернулись в овраги.
После окончания ужина до захода солнца оставалось еще около часа, поэтому мы с Са-не-то прошли вдоль берега около мили, направляясь к небольшому сухому острову, на котором росло несколько деревьев. Берега и песчаная отмель вокруг были изрезаны овечьими и оленьими тропами, и я был уверен, что скоро мы увидим какую-нибудь дичь. Мы сели в зарослях низкорослых ив, и я дал Са-не-то ружьё, сказав, что теперь ее очередь убить оленя. До этого она стреляла только один раз и уверяла, что наверняка промахнется. В тот раз, о котором идет речь, койот обнюхивал наш дом, когда она была там одна, и она набралась смелости выстрелить в него, после чего животное на предельной скорости убежало вниз по ручью. Неделю спустя мы нашли мертвого койота примерно в полумиле от ранчо.
– Вот, – воскликнула она, – это, должно быть, мой койот; он выглядит точь-в-точь как тот, в которого я стреляла.
Мы сказали ей, что все койоты похожи друг на друга, но, осмотрев тушу, нашли сквозное пулевое отверстие и пришли к выводу, что это она убила животное.
Мы молча просидели в ивняке с полчаса или больше, а затем на берегу появилась одинокая самка чернохвостого оленя. Мы могли видеть только её голову и грудь, когда она смотрела вверх, вниз и туда, откуда пришла. Немного погодя, довольная тем, что все было так, как должно быть, она вышла из зарослей полыни и начала спускаться по берегу к воде, и тут мы увидели, что там было ещё девять, самки и оленята. Са-не-то была взволнована.
– В кого из них стрелять? – спросила она, поднимая ружье и взводя курок.
– Ни в кого, – ответил я. – Разве ты не видишь, что среди них нет самца?
– Да, но я также знаю, что у нас нет мяса. Я попробую подстрелить ближайшего оленёнка.
Это было все, что я мог сделать, чтобы она не выстрелила. Олени подошли к берегу реки чуть выше острова, напились досыта, обнюхали всё вокруг и медленно поднялись на другой берег, исчезнув в зарослях полыни так же незаметно, как и появились. Затем я прочитал Са-не-ту короткую лекцию об охране дичи.
– Самок, – сказал я, – убивать не следует, если только человек не испытывает острой потребности в мясе. Если бы мы умирали с голоду, всё было бы по-другому. Здесь, вдоль реки, много оленей, и, без сомнения, мы добудем оленя сегодня вечером или завтра.
Однако мы никого не увидели, хотя оставались на острове до сумерек, а затем вернулись в лагерь. Ночь была прохладной, и хороший огонь в печке делал палатку очень уютной. Далеко вниз по реке мы услышали гудение приближающейся стаи гусей, а затем их тихое, удовлетворенное гортанное бормотание, когда они садились на отмель неподалеку. Пара сов на соседних деревьях спрашивали друг друга: «Ху? Ху?», а затем где-то на равнине группа волков спела нам серенаду. Есть ли что-нибудь более печальное, чем их низкий и протяжный вой? Можно легко представить, что они скорбят по ушедшим дням – дням бизонов и множества других диких животных, которые были их добычей. Если так, то они не одиноки. Есть и другие – белые, а также индейцы – которые с радостью увидели бы, как города, ранчо и железные дороги исчезают с лица земли, чтобы они могли еще раз побродить по этим равнинам, какими они были до того, как всё это появилось. Никакая роскошь современной цивилизованной жизни не заменит простых радостей тех времён.
– Послушай, – сказала Са-не-то. – Из-за чего этот плеск в реке?
Мы вышли на улицу и в тусклом лунном свете увидели какое-то волнение на середине ручья, плеск и рябь на воде, но того, кто это вызвал.
– О, – заметил я, – это, наверное, бобер или, может быть, выдра, играющая со своими детенышами. Давай вернёмся в палатку, здесь холодно.
Сах-не-то разворошила огонь и подбросила в печь дров. – Да, – задумчиво произнесла она, – это мог быть бобр или выдра, как ты говоришь, но мне кажется, что плеска и шума в воде было больше, чем могло произвести любое из этих животных. Я
– На что они похожи? – спросил я. – Кто-нибудь из вашего народа когда-нибудь видел их?
– Да, видели, – ответила она. – Давным-давно лагерь был разбит на ручье на севере, который мы называем рекой Вапити. Однажды человек, сидевший на краю высокого обрыва и случайно заглянувший в огромный пруд внизу, увидел, как в глубине движется странного вида предмет. Он не мог разглядеть его как следует, так как он был слишком глубоко под поверхностью, но подумал, что это, должно быть, один из су-и-топ-пи, и поспешил позвать людей. Когда они прибыли на место и осторожно выглянули из-за края обрыва, он уже вынырнул совсем близко от поверхности и лежал на спине, скрестив руки за головой. Это был мужчина, ростом гораздо выше любого человека, который ходит по суше, и довольно стройный по сравнению со своим ростом. У него была белая кожа, а длинные светлые волосы, развеваясь в воде, полностью скрывали его лицо, так что никто его не видел. Некоторое время, пока люди смотрели на него со страхом и изумлением, он лежал почти неподвижно, а затем, медленно сделав пару взмахов руками, стал погружаться всё ниже и ниже и исчез в голубой глубине.
– Здесь, на этой реке, их было больше, чем на любой другой, но после того, как начали ходить пароходы, они стали редкостью. Старики говорят, что огромные колеса лодок задевали многих из и убивали. Когда-то где-то на этой реке, я думаю, это было ниже Великого Рёва (Грейт-Фоллс), группа, отправившаяся на поиски ягод, увидела женщину, сидевшую на большом камне у ручья. А ещё у неё были удивительно длинные и густые светлые волосы, которые ниспадали и полностью закрывали её лицо, и сквозь которые только кое-где просвечивало белое сияние её грудей. Увидев людей, идущих по берегу, она быстро соскользнула со скалы и скрылась из виду.
Мудрецы говорят, чтосу-и-топ-пине едят людей, поэтому тела несчастных, которых они утаскивают вниз, обрекая на смерть, обычно находят без синяков или каких-либо отметин. Их пищей являются выдры, рыба и водоплавающие птицы, а также раковины. Однажды, когда люди путешествовали на юг, чтобы поохотиться в районе Жёлтого ручья, они подошли к броду через Миссури, как раз там, где сейчас находится фургонный мост у Грейт-Фоллс. Когда они приблизились к берегу, то увидели несколько выдр, спешащих вниз по течению через брод, и одна, очень крупная, которая, по-видимому, была вожаком, то и дело высовывалась из воды и издавала странные звуки, словно подгоняя остальных. Все они, казалось, были чем-то напуганы. Потом, когда вожди, знахари и несколько великих воинов, шедших впереди, подъехали к берегу, их лошади, вместо того чтобы войти в воду, остановились, фыркнули и попятились, пытаясь развернуться и убежать. Тогда все поняли, что в реке бродят какие-тосу-и-топ-пии что это они напугали выдр.
Поэтому люди разбили лагерь прямо на этом месте, не решаясь переходить реку вброд. На следующий день, однако, лошади не проявили страха перед рекой, и лагерь переправился и двинулся дальше.
– Ну что, – спросил я немного погодя, – это всё, что ты можешь мне о них рассказать?
– На сегодня все. Завтра я принесу им жертву, потому что мы, кажется, входим в их страну.
Х
Теперь мы находились в самой дикой части долины верхней Миссури, в такой интересной местности, с такими обширными ущельями, похожими на каньоны, скалами, выступами и причудливыми, выщербленными непогодой песчаниками, что мне хотелось разбить лагерь примерно через каждые четыре-пять миль по течению реки и исследовать все интересные места. Но помешало позднее время года. В прошлом году река замерзла 10 ноября; в этот месяц она почти всегда замерзает в этом месяце, а середина месяца уже миновала. С сожалением мы сняли лагерь в устье Семерых Черноногих и продолжили наше плавание, как только солнце показалось над обрывами на востоке.
Фарватер здесь находится на северной стороне реки, и я с некоторым трудом перетащил «Хороший Щит» через каменистую отмель на глубокую воду. В этом месте река резко поворачивает на север, огибая длинный, высокий изломанный хребет – наиболее вероятное место обитания горных баранов. На южной стороне ручья, высоко в ущельях, разбросаны сосновые рощи, но их склоны состоят из голой голубой глины, которая так быстро размывается под воздействием дождя и воды от тающего снега, что никакая растительность там закрепится не может.
Пройдя три мили, мы добрались до Бизоньих отмелей – широкого, быстрого и мелководного участка реки. Я сказал Са-не-то о том, как называется этого места, и, конечно, ей было что рассказать об огромных стадах, которые раньше переходили здесь реку вброд. Но её слова были прерваны толчком лодки, когда она налетела на камни и остановилась как вкопанная.
Я встал и попытался разглядеть фарватер, но здесь всё выглядело одинаково, и ничто на него не указывало: от берега до берега ничего, кроме легкой ряби на воде, текущей по камням. Я надел болотные сапоги и, крепко держа лодку за нос, протащил её немного вверх по течению и медленно начал переправляться на северную сторону, пока не наткнулся на глубину в два фута, а затем медленно пошёл вброд за лодкой, позволив ей плыть впереди меня. Она несколько раз садилась на мель, и я обнаружил, что фарватер там извивается буквой S поперёк отмели.
Мы едва успели погрузиться в его глубокую воду, когда Са-не-то заметила какое-то животное, спешащее по равнине внизу, к реке. Оно быстро пробежало по песчаной отмели и погрузило нос в воду. И тут мы увидели, что это был самец чернохвостого оленя, причем очень крупный. Я не осмеливался грести, опасаясь потревожить его, и, взяв ружьё, подождал, пока лодка подплывет на расстояние выстрела. Но олень торопился; у него было важное дело где-то в горах, и, утолив жажду, он побежал прочь так же быстро, как и пришел, а мы были еще в пятистах ярдах от него.
– Иди, – сказал я, – и удачи тебе; я думаю, что более жирных оленей, чем ты, вряд ли можно найти.
И все же я был разочарован: было бы так удобно добыть нужное нам мясо прямо на берегу. Мы продолжали плыть на север еще три или четыре мили, а затем река снова повернула на восток, миновав длинные, узкие, почти безлесные равнины, неровные холмы и утёсы. Примерно через одиннадцать или двенадцать миль напряженной гребли мы подошли к безымянному ручью, впадавшему
Глядя на это и на окружающие холмы, на обнесённую стеной долину ручья, я почувствовал, что не могу отказаться от прогулки по такому интересному месту. Примерно в миле внизу виднелся поросший лесом остров, от которого к южному берегу тянулась песчаная отмель; пролив доходил до его внешней стороны, и мы высадились всего в нескольких ярдах от рощи. Деревья были редкими, подлесок густым, лужайки перемежались участками высокой травы, которые напоминали лежбища множества оленей. На одном из таких открытых мест была поставлена палатка, и несколькими ударами топора по большому сухому хлопковому дереву были вырублены куски толстой коры, которых хватило бы на несколько дней в качестве топлива. В этом состоит одно из преимуществ стоянки на берегу этой реки: нет необходимости рубить лес. Можно спокойно добраться на веслах до рощи хлопковых деревьев, разбить лагерь, запастись топливом, не беспокоя дичь, тут же рядом. Рыхлую сухую кору хлопкового дерева можно отделить от ствола и спокойно наломать на кусочки подходящего размера для растопки плиты.
Пока я перекусывал, Са-не-то прогулялась по широкой песчаной отмели в верхней части острова и быстро вернулась с сообщением, что она видела медвежий след. Итак, без всяких расспросов я понял, что во время моей прогулки у меня будет компания. Раз так, оставаться здесь было нельзя; если поблизости водятся медведи, она ни за какие богатства страны не осталась бы одна в лагере, поскольку было хорошо известно, что они даже «уводили женщин в свои логова и делали из них рабынь».
Мы отправились в путь, пересекли длинную песчаную косу, соединяющую остров с основным берегом, а затем поднялись по илистому берегу реки к устью безымянного ручья. Здесь в изобилии виднелись следы дичи; горных баранов и чернохвостых оленей, волков и койотов, а также гризли, которые недавно бродили по берегу в поисках дохлой рыбы или другой пищи, выброшенной бурлящими водами. Мы взобрались на крутой берег высотой в двадцать или тридцать футов и остановились на краю длинной равнины среди гигантских зарослей шалфея и жирного дерева, некоторые из которых были выше наших голов.
Дальше по течению ручья пасся табун лошадей. Увидев нас, они подняли головы и некоторое время с любопытством смотрели на нас, а затем помчались вверх по узкой долине быстро, как только могли, вспугнув небольшое стадо антилоп, которые тоже бросились врассыпную через равнину к обрывам. Возможно, это были дикие лошади, которые никогда не чувствовали ни прикосновения аркана, ни раскалённого клейма. Здесь, если такое вообще возможно, на обширной территории бесплодных земель, лежащих между Миссури и Йеллоустоуном, все еще должны были жить эти неприрученные потомки скакунов испанских конкистадоров.
Однажды, путешествуя с мистером Джозефом Киппом от нашей фактории на Миссури до почтового отделения на Плоских Ивах, мы увидели табун этих диких лошадей. Кажется, это было осенью 1880 года. Мы пересекли Кривой ручей и, поднявшись на вершину высокого, поросшего соснами холма, остановились, чтобы дать отдых лошадям и осмотреть местность. Мы знали, что тут могут быть военные отряды сиу, ассинибойнов, Ворон и шайенов, и не собирались встречаться ни с кем из них, если бы могли этого избежать. Местность там была очень изрезанная. Высокие холмы, длинные горные хребты, глубокие ложбины со всех сторон, с проблесками жухлой травы и полыни на ровных местах, простирающихся на неисчислимые мили до самого горизонта. Далеко к северу от нас, за темными обрывами Миссури, возвышались Малые Скалистые горы и их поросшая соснами вершина, Волосатая Шапка. К западу от них виднелись плоские вершины гор Медвежьей Лапы. К югу, совсем рядом, виднелся Чёрный холм – тёмный, высокий, отвесный конус вулканической породы, а ещё дальше – зеленые склоны и голые вершины Заснеженного хребта.
Пока мы сидели там, курили и рассматривали бескрайние равнины, горы и суровую местность, табун диких лошадей, числом в сотню голов или больше, промчался по долине Кривого ручья, взобрался на гребень холма неподалеку от нас и устремился к реке Устричных Раковин. Некоторые из них были гнедыми, другие – черными, но было и немалое количество серых и тёмных.
Их чрезвычайно длинные и пышные гривы и хвосты развевались на ветру. Они были упитанные, с гладкой шерстью, и, судя по тому, как они выгибали шеи и гарцевали, в них был величественный и непобедимый дух, который я, например, не стал бы и пытаться покорить. Несколько волков, потревоженных во сне, возможно, стуком лошадиных копыт, подбежали к краю холма напротив нас и с вожделением посмотрели на них; похоже, они предпочитают мясо лошади любому другому. Всего через несколько мгновений после того, как табун пробежал мимо нас, оттуда же, откуда и они, появилось большое стадо бизонов.
– Поблизости нет лагерей индейских охотников, – заметил мой спутник, – так что эти стада, должно быть, были напуганы военным отрядом. Пошли.
Мы шли. Все дальше и дальше, мимо групп холмов и высоких кряжей, по ровным участкам равнины, мимо многочисленных стад бизонов и антилоп, и далеко за полночь прибыли к месту назначения, усталые и голодные. Мы и подумать не могли, что вся та дичь, которую мы видели, вскоре исчезнет, и что широкие равнины, которые мы пересекали, вскоре будут усеяны огромными стадами проклятых овец.
Итак, лошади и антилопы исчезли. В Монтане антилопы охраняются круглый год; тем не менее, если бы я мог подобраться к одному из самцов на расстояние выстрела, я бы убил его. Я уверен, что дичь следует защищать. Я никогда не убью самку – ни оленя, ни вапити, ни любого другого животного. Но когда у меня кончается мясо, я должен добыть первого попавшегося оленя, если смогу прицелиться достаточно точно. Если бы все охотники отказались от охоты на самок, у нас не было бы необходимости охранять дичь. Например, три года назад мой друг убил трех самок. У него не было оправдания этому поступку, так как у нас в лагере было мясо хорошего самца. Так вот, если бы эти три остались живы, то этой весной они и их потомство насчитывали бы около четырнадцати голов.
Мы пересекли равнину, миновав городок луговых собачек, где маленькие зверьки были настолько непугаными, что сидели на своих холмиках в пятнадцати-двадцати ярдах от нас и
Мы отдыхали у подножия Сфинкса и рассматривали суровую местность на западе – высокие крутые склоны и изрезанные утёсы, когда примерно в четверти мили от нас у подножия утёса, на котором мы сидели, появился большой баран, очевидно, идя по следу какого-то животного своего рода. Он бежал рысью, уткнувшись носом в землю, и часто останавливался, чтобы немного покружить и оглядеться, как будто потерял след. Когда мы впервые увидели его, он направлялся к нам, но, находясь ещё далеко, начал взбираться на скалу в том месте, где, казалось, невозможно было удержаться на ногах. Однако он поднялся быстро и с кажущейся легкостью и исчез среди сосен. Я подумал о том, чтобы последовать за ним, и, действительно, мы прошли триста или четыреста ярдов в том направлении, куда он направился, и затем увидели группу животных, взбиравшихся на склон холма немного впереди. Они остановились на вершине – их было пятнадцать- двадцать – посмотрели на нас секунду-другую, а затем скрылись из виду, и концы их белых хвостиков нелепо подпрыгивали вверх-вниз. Ну, я рассудил, что сезон гона почти закончился, если не совсем, и мясо барана должно иметь неприятный запах, поэтому велел Са-не-то поворачивать, и мы отправились в обратный путь, миновали Сфинкса и спустились по гребню в долину.
На восточном берегу Маленького ручья много сосновых зарослей и густых зарослей можжевельника – наиболее подходящие места, как я подумал, для отдыха чернохвостых оленей. Мы преодолели несколько из них, обнаружив множество признаков, оленьих троп и лежбищ, и вскоре из зарослей кустарника на гребне холма через узкую ложбину от нас медленно вышел чрезвычайно крупный старый олень и спокойно остановился, с любопытством глядя в нашу сторону. Я взвел курок ружья и передал его Са-не-то, она поспешно прицелилась и выстрелила. Старый олень одним прыжком взобрался на холм и посмотрел на нас, как и прежде. Сах-не-то выстрелила ещё дважды, прежде чем старик побежал, а затем остановился, не пройдя и пятидесяти ярдов, и дал ей еще один шанс. Но это был последний выстрел; целый и невредимый, он неуклюже поднялся по склону и перевалил через гребень холма.
– Ты хорошо смотрела в маленькое отверстие заднего прицела и хорошо прицелилась в него? – спросил я.
– Я не знаю. Думаю, нет, – ответила она. – Я просто продолжала смотреть на него и стрелять.
Это было то, о чем я уже догадался; она была слишком взволнована, чтобы думать о том, куда смотреть.
Мы продолжали наш подъём, пока не достигли подножия отвесной стены, где у её подножия проходила широкая и хорошо протоптанная звериная тропа, которой пользовались в основном горные бараны. Са-не-то начала уставать, поэтому мы не стали подниматься выше и пошли по тропе в направлении реки и лагеря. Бесчисленные глубокие ущелья упирались в скалу, и мы продолжали спускаться и подниматься по ним, пока, наконец, не вышли к одному из них, простиравшемуся далеко на восток дальше, чем мы могли видеть. Здесь охотничья тропа разветвлялась: главная пересекала ущелье, а меньшая тянулась вдоль подножия скалы, которая, как и ущелье, теперь уходила на восток, образуя его южную стену. Мы последовали именно по этому пути и через некоторое время оказались в своего рода амфитеатре, образованном пересечением множества более мелких оврагов.
Здесь со всех сторон, во всех мыслимых формах, куполах, колоннах и всевозможных причудливых фигурах, была голубая глина, лишенная какой бы то ни было растительности, и мы не могли увидеть ничего живого – ни дерева, ни кустика в любом направлении. Неосторожно ступив на дно оврага, я погрузился в мягкую щелочную грязь, но выбрался из неё прежде, чем провалился слишком глубоко; возможно, у неё не было дна. Я присел и принялся с помощью куска камня очищать свои леггинсы и ботинки, когда с грохотом и торопливостью стадо овец выскользнуло из ущелья позади нас и в одно мгновение скрылось из виду на тропе, по которой мы шли. Мы не последовали за ними.
Это был самый бесплодный уголок природы, который я когда-либо видел. Можно было представить, что в ходе своей работы рука создателя мира остановилась, и его план остался невыполненным. Я высказал кое-что из своих мыслей Са-не-то, и она сказала, что Старик сам создал эти равнины и заставил их зарасти травой, но потом он прорезал рану на том месте, где должна была течь Большая река, и от этой раны дожди продолжали размывать берега по обе стороны, образуя глубокие ложбины и холмы и унося с собой мягкую почву, которая одна могла поддерживать растительность.
Мы прошли еще немного вверх по ущелью, взобрались на крутой гребень и оказались на вершине длинного узкого мыса, откуда открывался вид на другое ущелье. Всё утро, во время нашей прогулки, мы видели многочисленные залежи красной железной породы, но здесь мы нашли ее в большом количестве, всегда плоской, круглой формы, как будто её расплавили в печи и придали ей такую форму. Я поднял одну или две лепешки поменьше и обнаружил, что они очень тяжёлые. Они были беспорядочно разбросаны по поверхности глины. Перейдя следующий перевал и перевалив через следующий гребень, мы обнаружили, что находимся рядом с нашим лагерем, всего в полумиле по равнине, и, поскольку к этому времени Са-не-то совсем выбилась из сил, мы вернулись домой, не видя больше никакой дичи, хотя повсюду были свежие следы.
Когда мы спустились на равнину, с севера по противоположному склону спустилась плотная низкая полоса темного тумана, и через несколько минут над равниной завыл свирепый холодный ветер, и стало так темно, что мы не могли разглядеть наш остров. От внезапной перемены
Это был ещё один неудачный день; хотя в этой местности было полно дичи, в лагере по-прежнему не было сочного жаркого, жареных и тушёных ребрышек, необходимых для нашего полного удовлетворения.
– Са-не-то, это была твоя вина; если бы ты хорошенько прицелилась в оленя, его туша сейчас висела бы на дереве прямо у входа.
– Что сделано, то сделано, – ответила она. – Патроны выпущены, олень убежал в горы; не будем больше об этом говорить.
Размышляя о событиях этого дня, я вспомнил о молодом лосёнке, которого когда-то видел на ручье Верхней Стрелы. Какие-то индейцы поймали его, когда он был ещё малышом, теленком, и подарили миссис Ла Мотт, муж которой держал придорожную закусочную. Она вырастила его, сначала кормила молоком из бутылочки, а затем постепенно приучила пить из кастрюли, и он так привязался к ней, что жалобно блеял всякий раз, когда его разлучали с ней хоть на несколько мгновений. Иногда, чтобы подразнить миссис Ла Мотт выставляла его на улицу у парадной двери, а затем, выйдя из дома с чёрного входа, бежала к лесу, окаймлявшему ручей, а оттуда вверх по течению, пересекала его несколько раз и, наконец, возвращалась к конюшням. Не проходило и нескольких минут, когда беспокойный оленёнок обходил дом с тыльной стороны, находил её следы и шёл по ним. Часто она останавливалась там, где его хозяйка перепрыгивала ручей или переходила на другую сторону, переступая по камням, и он кружил, пока снова не находил след и мчался вперед со всей скоростью; и как же он прыгал, брыкался и резвился, когда, наконец, догонял её.
Погонщики мулов ненавидели это маленькое создание. Каравнщики были вынуждены разбить лагерь у ручья Стрелы, чтобы быть рядом с водой, и было забавно наблюдать, как усталые, запыленные, измученные жаждой мулы, как только их распрягали, бросались за молодым вапити. Сначала оленёнок отправлялся на прогулку по дороге, мулы с любопытством следовали за ним, толкая и пиная друг друга, чтобы приблизиться к нему. Ходьба переходила в рысь, затем в быстрый галоп, и вскоре пятьдесят или сотня мулов и оленёнок пробегали по прямой несколько миль, поворачивали и так же бешено мчались обратно. Поэтому начальник каравана начинал осыпать проклятиями это маленькое животное и клялся ему отомстить.
Без сомнения, все дикие животные знают, когда они пересекают свежий след человека, но, похоже, мало кто из них боится его, и многие идут по нему. Однако я помню одно исключение, и это было в случае с горным козлом, которого обычно считали самым глупым из всех охотничьих животных. Мы пересекли высокий, крутой хребет, мой друг и я, и, дойдя до его конца, присели отдохнуть. Через несколько мгновений мы увидели, как старый козёл медленно поднимается снизу, останавливаясь, чтобы полакомиться какой-нибудь соблазнительной растительностью то тут, то там, ни разу не оглянувшись по сторонам и не принюхавшись к воздуху, чтобы обнаружить присутствие какого-нибудь врага, как это обычно делают толстороги и олени. Но когда он наткнулся на наш след, то наклонил голову, понюхал его, а затем тяжело подпрыгнул прямо вверх – очень забавное, неуклюжее на вид животное.
Спустившись, он еще раз обнюхал тропу, а затем быстро, как только мог, помчался к противоположному концу гребня и поднялся на крутую гору. Я сомневаюсь, что этот козёл когда-либо видел человека или слышал ружейный выстрел, потому что мы были в чрезвычайно дикой местности, и всё же он проявил больше страха при виде человека, чем любое другое животное, которое я видел.
Сгущалась ночь, пронзительно холодный северный ветер завывал в верхушках деревьев, и редкие снежные хлопья с грохотом падали на стены палатки. Старому Творцу Холода наконец-то удалось сдержать теплые ветры Чинука. Мы испугались, что наступила зима, и боялись, что к утру река покроется льдом.
XI
Нас разбудил какой-то скрежет на берегу, и, выглянув наружу, мы увидели, что река покрыта огромными кусками застывшего льда – его было больше, чем открытой воды. На земле лежал слой снега толщиной в полдюйма; ветер всё ещё дул с севера, но туман рассеялся, и тёмно-серые облака неслись высоко над краем долины. Это был идеальный день для выслеживания дичи, но сейчас об этом не было и мысли. Мы были здесь, в семидесяти пяти милях или даже больше к югу от Большой Северной железной дороги, на южном берегу реки, и не представляли, сколько миль отделяло нас от ранчо и упряжки, которая должна была отвезти нас на север, к железной дороге.
Мы наскоро позавтракали, загрузили лодку и поплыли. То тут, то там среди огромных плавучих глыб льда виднелась открытая полоса воды, на которой я мог показать хорошее время, а затем мы на долгое время оказывались окруженными, и нам ничего иного не оставалось, как только дрейфовать, пока дорога снова не освобождалась. Гусей было необычайно много; вероятно, они сочли, что сейчас слишком холодно, чтобы продолжать свой полет на юг, и выглядели довольно несчастными; они сидели, прижавшись друг к другу, на отмели. Тем не менее, они всегда взлетали прежде, чем мы оказывались на расстоянии выстрела, обычно пролетая небольшое расстояние вниз по течению, только для того, чтобы подняться и снова полететь при нашем приближении, и вскоре их уже были сотни; они держались впереди нас, словно авангард. Наши друзья – куропатки-острохвосты – тоже были на виду, они десятками сидели в кустах и на деревьях вдоль берега, втянув шеи и расправив перья.
В паре миль от нашего лагеря на острове мы миновали отмель Мак-Гоннигала – это небольшой участок реки, изобилующий песчаными отмелями и островками; однако пройти по руслу было легко, так как лёд, движущийся быстрее, указывал путь, и мы миновали её, ни разу не коснувшись дна. Отмель была названа в честь Р.Л. Мак Гоннигала, нашего старого друга, у которого в начале 70-х здесь была лесопилка, и чьи останки сейчас покоятся на кладбище в форте Бентон. Он родился, по-моему, в Джорджии, некоторое время жил в Алабаме, был офицером армии Конфедерации и по окончании войны переехал в Монтану. Добрый, добродушный, искренний парень был
Миновав отмель, мы увидели гору Круглый холм, одну из хорошо известных и необычных достопримечательностей вдоль реки. Он расположен на пологом горном хребте, примерно в миле к югу от ручья, и имеет форму идеального конуса, а его острую вершину венчают несколько низкорослых сосен. У черноногих есть для него два названия холм Сердца и Черный холм. В прежние времена это было излюбленное место отдыха военных отрядов, потому что с его вершины открывался прекрасный вид на долину на многие мили, как вниз, так и вверх по реке. Теперь мы видели конец длинного и почти безлесного каньона, мимо которого проплывали. Ниже холма долина расширяется, и по всей долине растут большие рощи хлопковых деревьев. Мы проскользнули мимо холма, иногда гребя, но чаще дрейфуя среди льдин. К этому времени Са-не-то основательно продрогла, хотя на ней было множество плотных накидок, и я начал искать место для лагеря.
Мы миновали длинный участок леса на северной стороне, но перед ним была длинная отмель, и, наконец, нашли место на южном берегу, в четырёх милях ниже холма. Было два часа, и с раннего утра мы прошли всего двенадцать или тринадцать миль, но я уже почти выбился из сил, стараясь грести быстрее, чем шёл лед. Все это время Са-не-то «творила магию», обращаясь с самыми искренними мольбами к некоему древнему койоту, который, как считалось, имел большое влияние на Ай-сто-и-стама, Творца Холода, и других богов бурь и ветров. Вскоре после того, как мы поставили палатку, облака рассеялись, засияло тёплое солнце, и ещё более тёплый чинук подул с запада. Через полчаса весь снег исчез.
– Видишь, ты, неверующий, – сказала Са-не-то, – это результат моих молитв; боги сжалились над нами и послали нам на помощь тёплый ветер.
На следующее утро я встал еще до рассвета. На реке еще оставалось немного льда, но я без труда перебрался на другой берег. Здесь под очень высоким обрывистым берегом была широкая песчаная отмель, вся истоптанная следами оленей. Выше виднелась длинная роща хлопковых деревьев, мимо которой мы проезжали накануне, а в полумиле ниже – ещё более обширная роща. Я направился к ней в надежде найти что-то, во что стоило бы выстрелить. Я прошел вдоль подножия изрезанного берега четверть мили или больше, а затем в устье оврага нашёл место, где можно было подняться по тропинке шириной в несколько футов, протоптанной острыми копытами оленей. Светила луна, и, хотя небо на востоке начинало краснеть, было ещё недостаточно светло, чтобы я мог разглядеть оленя, поэтому я присел на край обрыва и подождал пятнадцать-двадцать минут. Ниже по течению река резко прижималась к берегу, и когда я сидел там, большое хлопковое дерево, которое было подмыто, обрушилось в воду с громким всплеском, лишний раз предупреждая меня держаться подальше от предательских берегов.
Я встал и двинулся к роще, делая по нескольку шагов за раз, по тропе, которая была такой же ровной и утоптанной, как и любая другая звериная тропа, которую я когда-либо видел. Добравшись до группы деревьев, стоявших в нескольких сотнях ярдов от основной растительности, я встал спиной к одному из них и, когда стало светлеть, увидел семерых оленей, пасущихся среди полыни на краю поляны. Сразу за ними начинался длинный обрывистый берег, затем уступ шириной в несколько сотен ярдов, а затем начинался крутой склон среди холмов.
Сделав крюк и спустившись через лес к тому месту, где он граничил с крутым берегом, а затем поднявшись по равнине, я подумал, что смогу подобраться к ним поближе. Но не успел я пройти и двухсот ярдов, как ивы и кусты шиповника, окаймлявшие лес, словно ожили от бегущих оленей, их белые развевающиеся хвосты на секунду-другую были отчетливо видны во всех направлениях, когда они скачками бежали под укрытие рощи. Там были самцы, самки и оленята, их было двадцать пять или тридцать голов, и одному старому самцу, должно быть, нужно было пробежать по просеке, направляясь к реке. Пуля моего 30-калиберного попала ему в корму, он остановился, покачнулся и упал, а мгновение спустя я всадил в него нож. Это был очень крупный, упитанный старик, превосходнейшее мясо. Я посмотрел, что сталось с теми семью, которых я обнаружил первыми, и увидел, что они, то трусцой, то шагом, поднимаются по длинному склону в горы, по-видимому, не очень встревоженные.
Конечно, я поспешил обратно в лагерь, и мы позавтракали жареной печенью и мозгами. После того, как была вымыта посуда и всё в лагере приведено в порядок, я решил провести день, исследуя окрестности. Ярко светило солнце, дул попутный чинук, и больше не было никаких признаков приближающейся зимы, кроме всё ещё проходящего, но редеющего льда. Са-не-то сказала, что ей тоже хочется хорошенько погулять, так что мы перешли реку и отправились в путь.
По всему краю леса, где лежал мой олень, заросли шиповника и орешника были испещрены бесчисленными звериными тропами. Свежий холмик из листьев, кустарника, опавших веток и рыхлой земли привлёк наше внимание, и мы обнаружили, что несъеденная часть только что убитого оленя была унесена гризли. Там были его следы, оставленные ночью, и они были такими же большими, как следы любого медведя, которого я когда-либо видел. Сначала я испугался, что старик был встревожен моим выстрелом ранним утром, но мы нашли его след, ведущий к обрывам, и убедились, что он шёл по звериной тропе, как обычно, медленно и обдуманно, как и все его сородичи.
По мере того как мы приближались к холмам, тропа за тропой ответвлялись от главной из них, но и она слишком быстро закончилась, и перед нами открылся твердый, поросший травой склон, где даже острые копыта оленя не могли оставить следов, и там мы потеряли следы медведя. Мы продолжили путь, немного поднявшись по длинному узкому гребню между двумя глубокими ложбинами, и там трава и другая растительность закончились. Вершина хребта представляла собой голую чёрную выжженную пустошь. Мы снова обнаружили бесчисленные следы оленей и нескольких медведей, старые и свежие, но не след утащившего оленя. Ущелье справа было широким и заросшим травой, а от него к гребню отходили другие, поменьше. В каждом из них, и особенно на северо-восточных склонах, были небольшие сосновые рощицы и заросли сливовых деревьев. Идеальное место для чернохвостых оленей, подумал я, и я был немало удивлен, увидев пару белохвостых самцов, выскочивших из первого же оврага, к которому мы подошли. Они были в пределах легкой досягаемости, и, вероятно, я мог бы убить
Я не знаю, насколько длинен этот овраг; мы держались на хребте над ним, и он просматривался на четыре или пять миль, но конца видно не было. Наконец водораздел начал подниматься уступами, с утесами из твердого песчаника, под которыми росли пихтовые заросли. Са-не-то начала уставать, и мы решили не идти дальше.
Похоже, это был день больших следов, потому что у подножия одного из утёсов мы увидели самые большие следы толсторога из всех, что я встречал. Сначала я подумал, что они, должно быть, оставлены лосем, но, получше их рассмотрев, убедился, что это действительно след барана. Я бы многое отдал, чтобы увидеть это животное. В этой местности когда-то была найдена пара девятнадцатидюймовых рогов, и я не сомневаюсь, что у этого старого барана они были чудовищно большими.
По пути наверх мы видели пятерых самцов, всех белохвостых, но чернохвостых оленей не было, да и следов последних было не так уж много. Обычно считается, что белохвостые олени живут почти исключительно в густых лесах и ивняках в долинах рек, как и самки и оленята, но мой личный опыт показывает, что самцы обычно уходят на холмы и в сосновые рощи при дневном свете, возвращаясь к реке в сумерках, или чуть позже. по крайней мере, так обстоит дело вдоль Миссури. Конечно, некоторые самцы в дневное время остаются в лесах долин, но большинство уходит в горы. Если к этому времени они полагают, что находятся в большей безопасности, значит, их инстинкт ошибается. Местность там настолько изрезана, что охотник, как правило, может застать их врасплох на лежбище и подстрелить с ходу, прежде чем они успеют перевалить через ближайший холм. И тот, кто не может выдержать падения с высоты ста ярдов или около того, заслуживает того, чтобы питаться одним беконом.
Мы спустились в широкую ложбину, пересекли ее и, постепенно добравшись до оконечности следующего мыса, направились по нему к реке. И снова на восточном склоне хребта мы обнаружили разбросанные сосновые рощи, из которых выскочили ещё два оленя, но от старого гризли по-прежнему не было ни следа. Недавно через хребет перевалил другой гризли, поменьше, и там были глубокие следы от другого гризли, оставленные во время сильного дождя. Я представляю, как тяжело было бы медведю пробираться по этой глинистой почве в сезон дождей, погружаясь в грязь на шесть-восемь дюймов при каждом шаге и неся её на лапах.
Держась на вершине гребня, мы прошли по нему до конца, затем спустились в долину, наткнувшись на нижний конец леса, в котором я убил оленя. Охотиться на медведя там было бесполезно, так как опавшие листья очень шумели под ногами.
Оленьи тропы, проложенные через заросли шиповника и орешника, были хорошей и тихой тропой, и мы медленно следовали по ним, осматривая каждый уголок леса, который попадался нам на глаза. Продвигаясь вперед, мы увидели что-то, маячившее в кустах впереди нас, и обнаружили, что это была повозка с Красной реки, одна из тех массивных, высоких, двухколесных повозок, которыми пользовались полукровки-кри. Очевидно, она была в хорошем состоянии, когда её оставили владельцы, но теперь была потрепана и погодой. Обертка, или, скорее, покрышки колес, были сделаны из сыромятной бизоньей кожи, на которой все еще оставалась шерсть, выцветшая до коричневато-белого цвета, но все еще курчавая. Рядом с тележкой лежали обугленные концы каких-то палок, старый медный котелок, какими обычно пользовались в компании Гудзонова залива, и несколько бизоньих костей.
Почему повозку бросили здесь, было загадкой, поскольку полукровки-кри ценили эти скрипучие механизмы так же высоко, как владелец ранчо ценит свой фургон. Возможно, его владельцы подверглись нападению военного отряда черноногих или других индейцев и были убиты или вынуждены бежать, и если это так, то мы отдаем должное индейцам за то, что они совершили хоть одно доброе дело. Сам Риэль ехал в одной из таких повозок.
– Знаете ли вы, – сказал он мне однажды, – знаете ли вы, что я сравниваю себя с библейским Давидом? Да, как и он, я вождь преследуемого народа. Проезжая в своей повозке по равнинам, я имею привычку сочинять стихи, что-то вроде псалмов. Позвольте мне повторить вам некоторые из них. Я хотел бы узнать ваше мнение о стихотворном размере.
– Извините, – ответил я, – я как раз сейчас очень занят, смешиваю спиртное для ваших людей, – и в течение многих дней я всеми силами его избегал.
Мы сели у повозки и съели свой завтрак. Вид этого места навеял множество воспоминаний о старых временах и об этих странных людях, полукровках-кри, или, правильнее сказать, французских полукровках. Я до сих пор вижу, как они тащатся по прерии за бизонами – вереница лошадей и повозок длиной в милю или две, каждой управляет одетая в черное женщина или девушка, у которой на голове неизменно повязан черный шелковый платок. Мы продавали их в больших количествах по цене шкуры с головой и хвостом за один платок. Это был единственный предмет украшения, который нравился женщинам.
Мужчины были повязаны яркими кушаками. Как же они ненавидели нас, американцев и англичан, обзывая собаками-еретиками и даже хуже, когда думали, что мы не понимаем их ублюдочного французского. Я несколько раз участвовал в погоне за бизонами с этими людьми. Всегда, завидев стадо, они спешивались, опускались на колени и молились об удачной и безопасной охоте, крестясь и кланяясь. И в следующее мгновение они вскакивали и уносились прочь, страшно ругаясь и подгоняя своих лошадей. И после того, как они усеяли равнину темно-коричневыми тушами бизонов, они пытались украсть животных друг у друга, и это сопровождалось большой руганью и даже драками. И все же, несмотря на это, они были отъявленными трусами, далеко не такими храбрыми и решительными, как чистокровные индейцы.
Было уже больше трех часов, когда мы добрались до нашей цели, так и не увидев медведя. Я разделал оленя пополам, подвесил передние конечности и отнес остальное в лодку, а затем в лагерь. Я хотел этого медведя. После обеда я снова перешёл реку и, заняв позицию возле тайника, сидел и наблюдал, надеясь, что увижу старика. С наступлением сумерек то тут, то там на берегу появились олени, некоторые из них постепенно продвигались к холмам, но мишка так и не появился. Я подождал, пока не стемнело настолько, чтобы можно было разглядеть прицел винтовки, а затем прокрался обратно к лодке и поплыл на
– Ты заметил, – спросила Са-не-то, – широкие порезы на деревьях здесь и над тем местом, где мы были сегодня?
Да, я их заметил. На высоте сорока футов над летним уровнем реки хлопковые деревья были изрезаны льдом во время затора, вызванного внезапным разливом реки. Декабрь и январь зимой 1879-80 годов были очень холодными, а река промёрзла на глубину в три фута. Снег тоже был глубоким, особенно у подножия Скалистых гор. По-моему, это было 18 февраля, когда поднялся чрезвычайно теплый и яростный чинук, и вскоре все ущелья на равнинах и в предгорьях превратились в бурлящие реки.
День или два спустя огромное количество воды наполнило Миссури и взломало лёд, прокладывая себе дорогу с оглушительным грохотом и скрежетом. Лёд на каждом шагу застревал и громоздился на двадцать, тридцать, сорок и более футов в высоту, и вода поднималась все выше и выше, растекаясь по долине в поисках новых русел, неся с собой зазубренный лед, который рвал землю и подлесок, а местами ломал или уносил с собой большие деревья. А затем с оглушительным грохотом затор прорывался и выпускал ужасный поток воды, льда и мусора только для того, чтобы остановиться и снова скапливаться немного ниже по течению. Его заклинило как раз под нашим постом, который находился в тридцати футах над рекой, и через пять минут глубина воды в зданиях достигла четырех футов, и, если бы он вскоре не прорвался, этот пост, должно быть, был бы сметён с лица земли.
У нас едва хватило времени добежать до холмов, и мы стояли там, дрожа от холода, ожидая, что течение унесёт всё это. На складе почти две тысячи шкур промокли, и их пришлось дубить заново. От груды сахара не осталось ничего, кроме мешков, а многие другие товары были испорчены. Кролики и луговые собачки, обитавшие в низинах, были практически уничтожены; олени гибли сотнями, а множество бизонов были захвачены паводком. Даже бобры тонули и зачастую были раздавлены льдом.
Мало кто знал, что здесь, в бесплодных землях, лежащих к югу от Круглого холма и между ним и рекой Устричных Раковин ещё три года назад паслось небольшое стадо бизонов. Они были самыми последними из огромного северного стада, насчитывавшего около тридцати пяти голов, и местность, по которой они кочевали, была такой дикой и труднодоступной, что люди, знавшие об их существовании, надеялись, что они будут процветать и приумножаться. В бассейне реки Джудит были крупные скотоводы, чьи стада бродили по пастбищам на несколько сотен миль во всех направлениях. Каждую весну они отправляли своих ковбоев в эту суровую страну, чтобы отогнать скот в загоны для клеймения, и когда бизонов обнаружили, было дано указание, чтобы ни один работник не убивал их и не беспокоил их под страхом чего-то гораздо худшего, чем потеря работы. Когда их впервые нашли, в стаде было всего восемнадцать голов, и часть из них были быками. Но с каждым годом маленькое стадо увеличивалось, пока их не стало тридцать пять, считая телят. А потом?
Каким-то образом эти никчемные, трусливые падальщики с равнин, французские полукровки, каким-то образом узнали об их существовании. Возможно, какие-нибудь ковбой в подпитии сообщили им об этом. Молва распространилась. В Льюистауне, были сняты обшарпанные вигвамы, и медленно двигающаяся колонна скрипучих повозок, запряженных тощими клячами, отправилась на бойню. И всё было кончено. Взобравшись на высокие хребты, осмотрев изрезанную местность с вершин высоких холмов, разведчики наконец обнаружили маленькое стадо. Не было погони, как в прежние времена, потому что таким способом некоторые бизоны могли спастись. Были поданы сигналы приближающимся караванам, и охотники, Батист, Богард, Бонапарт, Севьер и все остальные поспешно подъехали на своих тощих лошадках, осторожно окружили их и перебили всех животных до единого. Увы! Увы! От наших законов об охоте мало толку, пока этим канадским выродкам разрешено оставаться на территории штата. Поговаривают о том, чтобы отловить их и выдворить за границу. Давайте все вместе сделаем все, что в наших силах, для достижения этой долгожданной цели.
Когда на долину опустилась ночь, несколько стай волков завели свой вечерний хор, и совы на деревьях вокруг присоединились к нему. Са-не-то не любит сов; согласно её философии, они не птицы, а реинкарнация умерших шаманов, и склонны причинять серьезный вред нам, бедным смертным.
XII
Среди ночи Са-не-то разбудила меня и пронзительным шепотом сообщила, что слышала, как медведь бродит вокруг палатки. Мы прислушались, чтобы получить дополнительные доказательства его присутствия. Маленький островок был покрыт толстым слоем недавно опавших листьев, и вскоре мы услышали, как они шуршат под ногами какого-то крупного животного. Я встал, подошёл с ружьём к выходу из палатки и некоторое время стоял, пытаясь разглядеть в темноте ночного странника. Круг за кругом, то с одной, то с другой стороны острова, он передвигался медленной, мягкой поступью, давя и сминая опавшие листья, время от времени ломая маленькие сухие ветки. Я был рад, что это не олень, потому что стук их острых копыт был давно знаком моему уху. Наконец животное вышло из леса, и я услышал, как оно пробирается по неглубокой заводи, которая в этой части сухого острова отделяла нас от основного берега, а потом всё стихло. Я покурил, ожидая, дрожа от холода, что снова услышу его шаги, и, ничего не услышав, в конце концов вернулся в постель и крепко проспал до утра.
С Са-не-то было не так; час за часом она лежала, прислушиваясь, опасаясь возвращения животного, она снова разбудила меня на рассвете, и мы позавтракали. Как только с едой было покончено, я переправился на лодке через реку в сопровождении Са-не-то и занял свое прежнее место, чтобы наблюдать за укрытием большого гризли. Взошло солнце, прошло несколько часов, но он так и не появился, и мы вернулись в лагерь. Возможно, он убил или нашёл другого оленя, или, что более вероятно, мы каким-то образом встревожили его.
Вымыв посуду и наведя в лагере порядок, мы отправились к долине оврагам, которые здесь были очень труднопроходимыми. Перейдя отмель между островом и главным берегом, мы прошли недалеко от заводи и нашли следы нарушителя нашего покоя; и, конечно же, это был медведь. На мокром песке виднелись четкие следы, и это были следы гризли приличных размеров.
– Ах! – воскликнула Са-не-то. – Теперь ты мне веришь? Ты сказал, что то, что мы слышали, было всего лишь шуршанием кролика по опавшей листве, но я все время знала, что ты говоришь это только
Было около полутора миль до подножия утёсов из песчаника и холмов, обрамляющих долину. Поднимаясь по склону, мы увидели несколько чернохвостых оленей, а подойдя к подножию высокого изломанного утеса, обнаружили на его вершине симпатичное стадо толсторогов, которые там паслись. Мы нашли нужное место – звериную тропу, проложенную вдоль скалистого склона, которая позволила нам подняться на вершину. Бараны исчезли, и мы пошли дальше, взобравшись на небольшой холм, с вершины которого нам открылся великолепный вид на плоскую, странную и чудесную пустошь. В поле зрения были сотни холмов – пирамидальных, с плоскими вершинами, в форме пней; на некоторых из них виднелись только голая земля, кое-где поросшая травой, кое-где они поросли довольно густым лесом; а дальше, к Йеллоустону, тянулись заросшие лесом ущелья и неровные обрывы Райского, или Малого Снежного ручья, который впадает в Миссури в пяти милях ниже Круглого холма. Мне так и не удалось узнать, когда и почему этот маленький ручеек получил свои необычные названия. Несомненно, когда-то это место было раем для охотников – его берега, окаймленные ивняком, небольшие, поросшие травой равнины и лесистые ущелья изобиловали дичью – бизонами, вапити, оленями, антилопами и горными баранами. Сейчас бизоны и вапити пропали, но другие животные достаточно многочисленны и до сих пор пьют его щелочную воду.
День был приятный, небо ясное, дул теплый западный ветер, и мы несколько часов просидели на вершине холма, любуясь удивительно величественным и необычным пейзажем.
– О! – сказала, наконец, Са-не-то. – почему это не могло продолжаться вечно? Почему белые люди лишили нас счастливой жизни? Почему мы не могли всегда жить так, как задумал Старик? У нас были бизоны, которые служили нам не только пищей, но и одеждой и жилищем, и мы бродили, когда хотели, на сотни миль по этим равнинам и горам. А теперь дичь почти исчезла, все бизоны исчезли, и мой народ вскоре разделит их участь. Год за годом, запертые в резервации, питающиеся скудной пищей, которой их снабжает Великий Отец, они быстро умирают.
– Да, Са-не-то, – сказал я, – твои слова правдивы. Белые лишили ваш народ свободы и счастья. И всё же, если бы они никогда не пришли в эту страну, мы бы никогда не встретились.
– Ай, это тоже правда, мое сердце разделено. Я люблю свой народ его частью, но большая часть принадлежит тебе. Ты всегда был добр ко мне. О, как всё это печально. Прошлой зимой, ты помнишь, мы ездили в Грейт-Фоллс по узкоколейке и пересекли Медвежью реку в форте Конрад. Ты помнишь, как было, когда мы жили там много лет назад – счастливые дети играли на льду, крутили волчки и скользили по нему, а мужчины и женщины ходили куда хотели? И прошлой зимой, когда я увидела замёрзший пустынный ручей, я вспомнила те дни и оплакала их. Их больше нет, большинства из тех счастливых людей; их осталось немного, и они пребывают в печали и нужде, ожидая конца. Скоро последний из них уйдет, и имя моего народа станет лишь воспоминанием. Увы! Увы!
Наконец, мы отправились в лагерь, поскольку подходило время обеда. Мы увидели еще горных баранов, оленей и стадо антилоп, спускавшихся к реке за водой; но у нас было много мяса, и я не стал стрелять ни в кого из них.
Вечером, после сытного ужина, я снова перешел реку, попытавшись рассмотреть гризли в его укрытии, но он так и не появился. На закате олени выскользнули из густого леса и стали пастись вдоль его опушки. Некоторые из них были на расстоянии ружейного выстрела, но это было не то, что я искал, и я отправился домой в сгущающейся темноте, не сделав ни единого выстрела.
Мы слегка перекусили и приготовились лечь спать в девять часов. Примерно в это время ветер переменился, и с севера в долину ворвался пронизывающий холод. Са-не-то сказала, что прилетел Творец Холода.
И она была права: когда мы проснулись утром, река была полна плывущих льдинок, а берег окаймляла широкая полоса льда. Все надежды найти большого гризли или кого-нибудь из его сородичей были утрачены. Мы были уверены, что наступила зима и что наш единственный шанс добраться до устья Молочной реки и железной дороги – это отправиться в путь немедленно. После поспешного завтрака мы сняли лагерь, нагрузили «Хороший Щит» и столкнули в реку. Течение было довольно быстрым, и вскоре мы уже были у устья Райского ручья. Лесистая долина в месте его впадения в реку тянется на несколько миль, и там водится много оленей. По мере того, как мы продвигались вперед под парусом и на веслах, пробиваясь сквозь ледяные корки, долина становилась всё шире и лес в ней был гуще.
После восьмимильной борьбы мы миновали Адский ручей, который получил своё название из-за того, что, как сказал мне один старый друг, «у человека всегда занимает чертовски много времени, чтобы пересечь его верхом, из-за его изрезанных берегов и коварного дна». Оттуда, пройдя еще четыре мили, мы добрались до острова Фезерленд и устья Волчьего ручья, который впадает в реку севернее.
Остров был назван в честь старого Билла Фезерленда, сотрудника Американской Меховой компании. Он зимовал там в 1859-1860 годах и убил, отравил и поймал в капканы полторы тысячи волков, не говоря уже о койотах и лисицах. По всем данным, этот Фезерленд был грубым, вспыльчивым человеком, который никогда не упускал случая высказать то, что думал. Однажды в форте Юнион он работал в столярной мастерской, когда туда прибыл пароход с несколькими священниками-иезуитами на борту. Один из них, бродивший поблизости, зашел в заведение и спросил на своём ломаном английском:
– Магазин компании? Магазин компании?
– Да, – ответил Билл, – магазин компании.
Немного погодя вошел другой священник и задал тот же вопрос.
– Да, – ответил Билл, сердито поворачиваясь к нему, – магазин компании. Сколько раз ты хочешь, чтобы я тебе это повторял? Убирайся отсюда.
Священник выбежал так быстро, как только позволяла его длинная ряса, крича: «Плохой человек. Плохой человек. Помогите! Помогите!»
Мы продвигались вперед быстро, как только могли, пробираясь сквозь застывающие коржи из ледяной каши, которые царапали и резали нос «Хорошего Щита», как ножом. Вниз, мимо острова Анна, мимо Игривого ручья и Ивового острова, а затем мы повернули на север, к излучине Красного Облака. Северный ветер был резким, течение быстрым, волнение ужасным; я спустил парус и взялся за весла. Са-не-то скорчилась на корме, закрыв глаза руками и дрожа от страха, но не жаловалась, разве что однажды сказала:
– Конечно, теперь
Признаюсь, мне тоже было страшно; лодка ныряла среди волн, каждый раз набирая воду, и, казалось, нужно было обойти тысячу коряг. Наконец, однако, мы добрались до северного конца излучины, под прикрытие высокого обрывистого берега, и вошли в тихую воду. Са-не-то поклялась сделать солнцу подарок за наше спасение.
В этой излучине в 1884 году затонул «Красное Облако», лучший из речных пароходов. В реке полно плавника, и во время такого шторма, как сейчас, тяжело нагруженный пароход, направлявшийся вверх по течению, был проткнут одной из коряг и через несколько мгновений затонул; к счастью, обошлось без человеческих жертв. Зыбучие пески уже давно покрыли его, и от него не осталось и следа.
Когда мы прошли излучину, ветер снова благоприятствовал нам, и мы плыли с хорошей скоростью, несмотря на лёд. В трёх милях ниже излучины мы миновали место, где в былые времена у нас была небольшая фактория, но я не остановился, чтобы осмотреть знакомое место. А потом мы проплыли мимо устья Маленькой Сухой Вилки и час спустя разбили лагерь на ночь на берегу долины Шлепающего Билла, названной так в честь главаря банды убийц, о которой мы упоминали ранее. Берег был испещрен оленьими следами, и зайдя в кусты, чтобы выбрать место для палатки, мы увидели, как несколько развевающихся хвостов исчезли за ивняком. В сумерках ветер стих, но ночь была холодной, и к утру льда стало больше, чем накануне.
Для меня остается загадкой, как мы в тот день преодолели тридцать восемь миль до устья Молочной реки, но мы это сделали, высадившись в сумерках в устье неторопливого ручья, в пределах видимости и слышимости поездов Большой Северной железной дороги. Утром я нанял мальчика-индейца, чтобы он отвёз нас на станцию, и мы неохотно расстались с «Хорошим Щитом», который был для нас таким надежным и исправным средством передвижения. Мы отдали его мальчику, который отвёз нас на станцию.
Так закончилась самая приятная из многих наших с Са-не-то поездок, и мы поклялись повторить ее в следующем году[5].
Примечания
1
Джеймс Уиллард Шульц, «Моя жизнь среди индейцев»
2
В среду, 29 мая 1805 года, капитан Мериуэзер Льюис записал: «Сегодня мы прошли мимо Старда. сбоку виднелись останки огромного множества искореженных туш бизонов, которых индейцы сбросили с обрыва в 120 футов и потом добили; вода, по-видимому, смыла часть этой огромной груды мяса, и всё ещё оставались фрагменты по меньшей мере сотни туш, от которых исходило ужасающее зловоние; таким способом индейцы Миссури одним махом уничтожают огромные стада бизонов».
3
Следующая версия смерти Мокасина из Ласки записана в книге К.К. Ахленбека «Оригинальные тексты черноногих» (Амстердам, 1911): «Весной 1879 года они покинули лагерь, чтобы поохотиться на бизонов, взяв с собой много лошадей и небольшие вигвамы. Их сопровождали женщины. Однажды ночью сиу совершили на них набег и угнали лошадей. Вождь Большое Перо (О'Максапоп) повел пиеганов в погоню за сиу. Они настигли сиу на Бобровом ручье. Сиу было семеро. Мокасин из Ласки и его люди бросились на сиу, и сам он был на быстром коне впереди всех. Когда Мокасин из Ласки оказался рядом с сиу, он спешился, чтобы сражаться. Вскоре он получил пулю в сердце и скончался по дороге в лагерь. Пиеганы убили шестерых из семи сиу. Одному сиу удалось спастись.»
4
Начиная с этого места, река Миссури в настоящее время впадает в водохранилище Форт Пек. Реки, долин, обрывов и оврагов, описанных Шульцем, больше не существует. Предлагалось поднять уровень водохранилища, затопив долину реки от Коровьего ручья до форта Бентон, что навсегда уничтожило бы
последний дикий участок на живописной и исторической реке Миссури.
5
Они никогда больше не плавали вместе по Миссури: менее чем через год Са-не-то скончалась.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге