Много странных типов

Часть I

Джеймс Шульц

Много странных типов

Вступление редактора

Во мне зародилась любовь к дикой жизни и приключениям. Как я ненавидел удобства и условности общества; с самой ранней юности я был счастлив только в большом лесу, который лежал к северу от моего дома, вдали от церковных и школьных колоколов и свистящих паровозов. Мои визиты в эти величественные старые леса были вынужденно краткими, только во время летних и зимних каникул. Но настал день, когда я мог ездить, куда и когда захочу, и однажды тёплым апрельским утром давным-давно я покинул Сент-Луис на пароходе по реке Миссури, направляюсь на Дальний Запад… в страну моих мечтаний и устремлений.

Этими словами Джеймс Уиллард Шульц начал свою знаменитую автобиографию «Моя индейская жизнь». Это рассказ о молодом человеке, которого раздражали правила его жизни в маленьком городке на севере штата Нью-Йорк, и который мечтал ощутить вкус свободы на границе. Вдохновленный дневниками Льюиса и Кларка и письмами Джорджа Кэтлина, Джеймс Уиллард Шульц поднялся на борт парохода на реке Миссури весной 1877 года. В его распоряжении было рекомендательное письмо к известному человеку из Монтаны, торговцу с индейцами по имени Джозеф Кипп, сыну способного сотрудника Американской Меховая компании, Джеймса Киппа. Высадившись в форте Бентон, Джозеф Кипп взял под своё крыло молодого искателя приключений; вместе они последовали за индейцами-черноногими, которые кочевали вслед за стадами бизонов.

Находясь в безопасности торгового лагеря Киппа (отец Киппа много лет торговал с черноногими, а его мать была дочерью уважаемого вождя манданов), юный Шульц близко познакомился с обычаями индейцев. Подробности о жизни в их лагерях, тонкости общественных отношений индейцев, военном искусстве индейцев, повадки животных, на которых они охотились, стратегии охоты – эти и многие другие аспекты жизни черноногих были запечатлены в дневнике его памяти. Хотя родственники в Нью-Йорке с презрением отнеслись к его стремлению покорить эти новые горизонты, Джеймс Уиллард Шульц всем своим существом знал, что выбрал верный курс. Его приверженность этому делу была подтверждена женитьбой на Женщине Красивый Щит (Натаки), красивой молодой женщине из племени черноногих.

После исчезновения бизонов в 1883 году Шульц а его жена поселилась в резервации черноногих на севере Монтаны. Шульц не проявлял особого рвения к управлению своим маленьким ранчо. Он предпочитал тратить свое время и силы на то, чтобы быть проводником охотничьих и исследовательских отрядов в труднопроходимых горах, которые граничили с резервацией на западе. Именно во время одной из таких экспедиций у него завязалась дружба с известным писателем, защитником природы и защитником индейцев Джорджем Бёрдом Гриннеллом, которая продлилась всю жизнь. Гриннелл пригласил Шульца присылать рассказы о дикой, свободной жизни на границе северных равнин для своего популярного журнала об отдыхе на природе «Поле и ручей». Шульц с готовностью согласился на это, и читатели периодического издания Гриннелла два десятилетия получали увлекательные истории об индейцах и жителях приграничья. Однако в личной жизни Шульца в1903 году произошла трагедия – скончалась его любимая жена. «В течение одиннадцати месяцев мы делали всё, что могли, и вот однажды моя верная, любящая, добросердечная маленькая женщина ушла из жизни и оставила меня. Днем я думаю о ней, а ночью она мне снится».

Вскоре после смерти своей жены Шульц был обвинён в нарушении правил охоты, что побудило его покинуть Монтану. Он бежал в Калифорнию. Хотя государственный департамент охраны природы и рыболовства штата Монтана довольно уничижительно утверждал, что в Калифорнии «он жил в роскоши, у него было много денег на «вино, женщин и песни», и при этом он практически не работал», Шульц продолжал страдать из-за потери жены. Именно в таком несколько расстроенном состоянии Шульц написал то, что многие считают его лучшим произведением – «Моя индейская жизнь». Наставник Шульца, Джордж Бёрд Гриннелл, похвалил книгу за то, что она представляет «необычайный интерес как человеческий документ… Автор проник за завесу расового безразличия и непонимания и приблизился к сердцу людей, о которых он пишет». Такой высокой оценки, откровенно говоря, удостаивались немногие работы того времени.

Работая в Калифорнии рекламным агентом нефтяной компании, Шульц сосредоточился на своем истинном призвании – писательстве. Успех автобиографии побудил его написать еще больше историй о жизни среди черноногих индейцев, многие из них были впервые опубликованы в молодёжных журналах, а затем переизданы в виде книг. Его популярность стремительно росла, и как только выходила одна книга, он начинал новую. К моменту его смерти в 1947 году на его счету было тридцать семь книг. Настоящее издание является четвёртой посмертной антологией.

В 1907 году Шульц женился на Селии Б. Хокинс. Вскоре стало очевидно, что у него так и не появилось с ней той эмоциональной связи, которая была у него с Женщиной Красивым Щитом. Его второй жене не нравился его интерес к черноногим, и она очень неодобрительно относилась к его творчеству. Как откровенно выразился один из близких друзей: «Сама по себе Селия Шульц была замечательным, очень приятным человеком, но как жена Апикуни (так черноногие называли Шульца), это был очень неудачный выбор…Со всех сторон, это был неудачный брак». В конечном итоге он закончился разводом.

По мере того как известность Шульца как писателя росла, он расширял круг своих друзей, включая других писателей и художников: Стюарта Эдварда Уайта, Эмерсона Хью, Эноса Миллса, Чарльза Рассела, Юджина Манлава Родса, Уоллеса Коберна, Эдварда С. Кертиса. Шульц не только общался с ними, но и заручился их поддержкой в своем долгом крестовом походе по защите прав индейцев. Их целями, как выразился друг Шульца Гарри К. Джеймс, были «положить конец нечестным схемам распределения земель, решить проблему голода в резервации черноногих, защитить права индейцев на землю и воду и, конечно, проследить за тем, чтобы у индейцев было право придерживаться собственной религии». Жизнь Шульца была живым свидетельством его убежденности в том, что американские индейцы заслуживают большего уважения, чем они на деле имеют со стороны белых. Для Шульца индейцы никогда не были просто источником его литературного успеха.

В конце 1920-х годов Шульц познакомился с сотрудницей факультета университета штата Монтана Джессикой Луизой Дональдсон. Она разделяла интерес Шульц к индейцам и его заботу о них, и они вместе написали книгу «Дети Бога-Солнца» – краткую историю конфедерации черноногих. Вскоре после этого их взаимный интерес завершился браком. Джессика Шульц, всегда бывшая его спутницей и сторонницей, делала всё, что было в её силах, чтобы помочь мужу

Успех Джеймса Уилларда Шульца как писателя был обусловлен главным образом его драматическим и проницательным отношением к индейцам-черноногим. Кто, например, мог бы прочесть «Апок, зазыватель бизонов», не уловив священных отношений между индейцами и бизонами и не ощутив мистической ауры, окружающей шамана, который мог заманить бизонов в пискан? Мастерство Шульца в описании жизни индейцев получило широкое признание, но он получил меньшее признание за то, что столь же хорошо описал своих белых друзей на границе. Во время своих путешествий с Джозефом Киппом он проводил много времени на торговом посту, беседуя со странствующими белыми людьми. Во время своего пребывания в резервации черноногих он познакомился с другими белыми людьми, которые жили с индейцами, а затем остались среди них. Приключения и истории, которыми эти друзья поделились с Шульцем, он сохранил в своей памяти, чтобы потом использовать в своих рассказах. Цель этой книги – дать современному читателю представление об обратной стороне медали Шульца: о его белых друзьях.

В этой книге погонщик мулов Чарльз Бакнум рассказывает трогательную историю о гибели своего товарища по оружию во время ухода нез-персе в 1877 году. Читатель сможет узнать, как шериф округа Шуто Джонни Джей Хили выпутался из одной из своих опасных затей. Коллега Шульца по работе на границе и проводник Уильям Уивер рассказывает историю о побеге от индейцев и гризли. Томас Фаваль рассказывает, почему голодная зима в канадской глуши оставила неизгладимый след в его жизни. Разведчик-индеец Уильям Джексон рассказывает о случае, когда его с кем-то спутали во время одной из его опасных разведывательных миссий для генерала Терри кровавым летом 1876 года. Давний друг Шульца рассказывает о трагическом исходе попытки трёх лесорубов заработать на жизнь заготовкой дров для пароходов на реке Миссури в начале 1870-х годов. Эти и другие истории дают нам представление как о необычном, так и о обыденном в жизни людей, сыгравших свою роль в последних событиях западной границы.

Джеймс Уиллард Шульц творчески использовал жанр короткого рассказа для описания жизни своих приятелей – жителей равнин. Преподаватель словесности поставил бы ему высокие оценки за понимание сути короткого рассказа. В своих описаниях Шульц знакомит читателя с главными героями, временем и местом действия рассказа. Используя технику повествования от первого лица или всезнающего наблюдателя от третьего лица, Шульц развивает сюжет и доводит его до развязки. Его темы разнообразны, что и демонстрирует эта книга, варьируются от мужества, любви, ненависти и смерти к случайности, глупости и браваде.

Первая история из этого сборника – яркий пример мастерства Шульца. В «Волчатниках с Орлиного ручья» зримо показана картина неприветливых, но в то же время возвышенно красивых бесплодных земель у берегов реки Миссури. Описаны повадки диких животных этих мест, поскольку трое главных героев, будучи охотниками, а иногда и становящимися дичью, находились глубоко в стране индейцев-черноногих и должны были быть хорошо осведомлены о маршрутах диких животных и о том, что является причиной их перемещений. В общих чертах рассказывается о прошлом мужчин и их характерах, при этом используется местный диалект. Развивается интригующий сюжет, в котором главную роль играет медведь гризли. Наконец, ироническая развязка завершает эту историю.

Поскольку Шульц писал вещи как художественные, так и документальные, возникает вопрос – к какой категории следует отнести рассказы, вошедшие в эту антологию. Я убежден, что Шульц честно, насколько это было в его силах, описал приключения своих друзей. Такие литературные приемы, как диалоги, описание персонажей и хорошо структурированный сюжет были предназначены для того, чтобы улучшить восприятие и расширить читательскую аудиторию, а не ради самого вымысла. С несколькими главными героями этой книги случалось то, что было описано Шульцем, и это может быть подтверждено независимыми источниками. В рассказе «Облагаемый некоторыми налогами» Шульц рассказывает, как шерифу округа Шуто Джонни Дж. Хили, пытавшемуся собрать налоги с бродячей группы охотников на бизонов на Красной реке, понадобилась помощь армии США, чтобы сбежать из лагеря охотников, не желавших с ним сотрудничать. Письмо, которое сейчас хранится в Национальном архиве, было написано в 1882 году армейским капитаном, отправленным его выручать, и подтверждает основные положения рассказа Шульца. Тем не менее, Шульц порой мог злоупотреблять своей литературной свободой. В последние годы жизни, например, он переписал историю волчатников с Орлиного ручья и поместил их на реке Йеллоустоун вместо Миссури.

Стиль письма Шульца не вызвал одобрения у ученых-историков. Когда большое значение имели точные сведения об именах, датах и местах, на труды Шульца полагаться нельзя. В чем можно быть уверенным – это в правдивости в описании взглядов, обычаев, религиозных верований, повседневной жизни и воспоминаний его друзей – индейцев и белых, которых он близко знал. Это он делал с непревзойденным мастерством. Нигде это разночтение между документальной и неофициальной историей не проявляется так отчетливо, как в работах Шульца, посвященных Бейкеровой резне. Эта военная акция, в ходе которой армия США в 1870 году нанесла ответный удар индейцам-черноногим за их спорадические столкновения с белыми поселенцами, хорошо задокументирована белыми. Только из-под пера Шульца мы узнаем о глубине конфликта, возмущении и горечи, которые он вызвал у черноногих. Только Шульц оставил нам ту часть истории, которую нельзя найти в военных отчетах и документах Конгресса. Короче говоря, Джеймс Уиллард Шульц был хорошим фольклористом.

Если и есть что-то общее в трудах Джеймса Уилларда Шульца, то это ностальгия по прошлому, которой проникнута большая часть его работ. В последнем абзаце книги «Почему минули эти времена?» он рассказывает о том, как вернулся навестить своих старых друзей-черноногих, с которыми он разбивал лагерь и охотился на бизонов до 1883 года. «Я навещаю их каждое лето, и, сидя вечером у костра в вигваме, мы вспоминаем о наших приключениях в те давние времена изобилия и счастья. А когда становится уже поздно, и мы расходимся по своим вигвамам, кто-то из нас, несомненно, начинает горевать: «Хайя! Нахктау, омик? О! Почему минули эти времена?»

Можно ли винить человека за то, что он предпочитает острые ощущения во время охоты на бизонов написанию рекламных материалов для нефтяной компании? После того как фронтир перестал

Создание настоящей антологии относится к концу 1960-х – началу 1970-х годов. В то время я познакомился с «Черноногие и бизоны», сборником рассказов Шульца, составленным Китом С. Силом. Полагая, что в старых газетах и журналах может быть много интересных историй, которые могут остаться незамеченными, я обратился к таким периодическим изданиям, как «Прогулка», «Лес и ручей», а также «Грейт Фоллс Трибьюн». Мои поиски были вознаграждены. Индейские рассказы Шульца были опубликованы в книге «Почему минули эти времена?», а также его увлекательный рассказ о путешествиях по реке в «Плавании по Миссури». В некотором смысле эта книга завершает эту трилогию, и я выражаю огромную благодарность людям, которые помогли мне в этом проекте: моей жене Нэнси Митчелл Силлиман; библиотекарю отдела специальных собраний университета штата Монтана Минни По; профессору истории университета Монтаны Дуэйну Хэмптону; а также покойной Джессике Шульц (миссис Х. Л. Грэм).

Юджин Ли Салливан

Дир Лодж, Монтана

Волчатники с Орлиного ручья

I

Много лет назад, во времена бизонов, трое охотников за волками, искавших подходящее место для зимовки и занятий своим ремеслом, решили обосноваться недалеко от устья Орлиного ручья. Этот ручеек, как известно старожилам, впадает в реку Миссури с севера примерно в пятидесяти милях ниже по течению от форта Бентон, Монтана. Тогда это место было, да и по сей день остается, одним из самых диких и живописных на Северо-Западе. Погрузив в плоскодонку достаточное количество припасов на зиму, все трое покинули форт Бентон в начале сентября, и в назначенное время, без особых усилий с их стороны, быстрое течение доставило их к месту назначения. Чуть ниже устья Орлиного ручья, на южном берегу реки, была узкая полоска земли, и там они построили хижину из зеленых бревен хлопкового дерева, перекрыв её жердями и засыпав слоем земли толщиной в несколько футов. В одном углу они соорудили широкий очаг из камней и глины, дымоход был сделан из того же материала и выступал достаточно высоко над крышей, чтобы обеспечить хорошую тягу. В целом, это была очень удобная хижина.

Прямо перед хижиной была узкая, но густая полоса зарослей хлопковых деревьев и ивы, защищавшая её от северного ветра и, кроме того, скрывавшая от зорких глаз любого военного отряда индейцев, который мог бы пройти вверх или вниз по долине. По крайней мере, охотники на это надеялись. Сразу за ней холмы, поросшие шалфеем, круто поднимались к подножию хмурых утёсов из песчаника, где заканчивалась великая равнина, лежащая между Йеллоустоном и Миссури. На протяжении многих миль вдоль этой части реки природа, кажется, сделала всё возможное, чтобы дать нам некоторое представление о могучих конвульсиях, которые много веков назад сотрясали наш старый мир.

Вот бесплодные земли – красные, желтые, черные и пепельно-серые, ил древнего озера, которое было до того, как поднялись горы; и сквозь него пробиваются тонкие полосы застывшей магмы, которые, остывая, раскололись на огромные прямоугольные блоки. Можно представить, что какой-то легендарный великан сложил их здесь; слой за слоем они лежат друг на друге, и выглядят так, словно это стены, возведенные руками человека, местами возвышаясь на сотни футов над кромкой воды. Многие из них расположены под прямым углом к долине, где они удерживают всю силу ветра и настолько тонки, что удивительно, как их еще не снесло этим ветром. Тут и там река обнажила старые потоки лавы, изогнутые, удвоенные и скрученные во всевозможные формы. Но самыми живописными, самыми завораживающими из всех являются сверкающие скалы из белого песчаника, которым ветер и непогода придали тысячи фантастических форм – замков и башен, греческих колонн и турецких минаретов – всё это здесь есть, и часто вдалеке вырисовывается белоснежный город, превосходящий красотой настоящий. Это странное, загадочное место.

После постройки хижины волчатникам не оставалось ничего другого, как только слоняться без дела и ждать наступления холодов, когда они могли бы начать охоту на волков. Из этих троих суровый Бен Андервуд и беспечный, счастливый Джек Фенн были старожилами, которые провели свою жизнь на равнинах. Третьим был писатель, тогда еще совсем юный и неопытный, которого окружающие называли «Писакой», потому что он всегда проводил свободное время, сочиняя вещи, в которые ни одна восточная газетенка никогда бы не приняла и не напечатала. Они были хорошими, преданными друг другу людьми. Друзья, Джек и Бен, очень добры к Писаке, хотя и любили подшучивать над ним. Мир их теням; они уже давно вернулись к матери-земле.

На большом расстоянии выше и ниже устья Орлиного ручья было всего несколько мест, где дичь могла спуститься с равнин к реке, поскольку оба края долины были ограничены скалами. То тут, то там они обрывались или заканчивались крутыми голыми холмами, а местами их прорезали длинные глубокие каньоны. В таких местах бизоны, антилопы и олени веками спускались к реке и поднимались, возвращаясь на равнины, и протоптали множество тропинок, которые даже в сравнительно твердом песчанике были глубиной в несколько футов. Конечно, там, где бродила дичь, постоянно появлялись и волки, и именно поэтому охотники на волков обосновались именно там. Они считали, что одна-две отравленные приманки на каждой тропе дадут результат во много раз больше, чем если то же их количество просто разбросать на равнине.

Писака никогда не уставал любоваться огромными стадами бизонов и другой дичи, которые постоянно появлялись в долине и исчезали из нее. Конечно, в любое время можно было увидеть много стад, но каждое утро можно было видеть, как по краю долины по какой-нибудь узкой тропинке стекает сплошной поток бизонов, которые затем расходятся веером, торопясь к берегу реки. С ними приходили стада антилоп с равнин и белохвостые олени с поросших соснами склонов и холмов, где они устраивали свои жилища; и часто стадо толсторогов, ведомое каким-нибудь осторожным старым бараном, спускалось со склонов крутых холмов к их подножию. Но последние никогда не задерживались надолго; утолив жажду, они, не теряя времени даром, возвращались к близлежащим утесам и холмам. Кроме того, были медведи – их было много, особенно светлых гризли, которых Льюис и Кларк называли «белым медведем», и встречи с которым они боялись. Вапити и белохвостые олени также были многочисленными, особенно ниже по течению реки, где они часто паслись в больших лесных массивах. И наконец волки! Казалось, что этих

Был ли когда-нибудь охотник, который не сумел бы тщательно изучить каждую песчаную косу, грязевую яму и протоптанную тропинку, на которые он случайно наткнулся? Обнаруженные там следы для него – то же, что ежедневная газета для делового человека. Они расскажут ему о дичи – о её изобилии или редкости, о том, когда она прошла и куда он должен следовать, чтобы найти или обогнать её. Следует сказать, что Писака всегда был скорее книжником, чем охотником; даже если в поле зрения попадалась дичь, он никогда не проходил мимо её следов, но волей-неволей должен был остановиться, опереться на ружье и внимательно их рассмотреть. Так получалось, что в разное время и в разных местах он замечал следы огромного гризли, у которого была кривая ступня; по крайней мере, отпечаток правой задней лапы находился почти под прямым углом к следу животного, а следы когтей почти касались линии отпечатков левых лап. Когда он рассказал об этом своим товарищам, оба, Бен и Джек, сказали, что они тоже заметили этот след. По общему согласию, того, кто оставил эти следы, прозвали «косолапым медведем».

Бен питал давнюю неприязнь к племени гризли и никогда не упускал возможности убить одного из них, часто с немалым риском для себя. Много лет назад один из них серьезно ранил его и навсегда изуродовал, и с тех пор, по его собственному выражению, он «пытался свести с ними счёты, черт бы побрал их портреты».

– Видишь, какая у меня кривая физиономия? – сказал он однажды. – Симпатичная челюсть, если смотреть сбоку; а эти красные и синие шрамы на месте того, что осталось от моего носа! Красота, верно? Как думаешь, какая-нибудь женщина вышла бы замуж за человека с такой рожей? Нет, сэр, даже последняя индейская скво. Да, когда-то я выглядел по-другому и собирался жениться на самой хорошенькой малышке из Штатов, какую ты когда-то мог увидеть, но чёртов старый медведь в самый последний момент нарушил мои планы. Видишь ли, так оно и было. Мы с Полли были бедны; она жила со своей овдовевшей матерью на маленькой ферме, которая была заложена, и у меня почти ничего не было, кроме одежды, что на мне. Но, если уж на то пошло, я был любителем поругаться и всегда рад пошуметь. Когда мы с Полли договорились сойтись, я сказал ей, да, я сказал:

– Полли, мне кажется, что первое, что нужно сделать, – это выплатить долг, и я собираюсь это сделать. Просто подожди год, старушка, и я сделаю все, что смогу. Тогда у нас будет собственный дом, и мы сможем быть не хуже прочих.

Я слышал, что на Западе водится много бобров, и я решил туда отправиться и добыть их как можно больше. Полли, конечно, расплакалась, и когда дело дошло до расставания, я чуть было не сдался, но поцеловал её и убежал так быстро, как только мог, пообещав вернуться через год и жениться на ней, независимо от того, заработаю я денег или нет. Приехал сюда, в Скалистые горы, и всё у меня пошло как надо, разве что инджуны пару раз доставляли неприятности. Той осенью я добыл мехов почти на тысячу долларов, а следующей весной раздобыл еще столько же ещё до того, как сезон наполовину закончился. У меня было достаточно денег, чтобы выплатить долг по закладной, и еще кое-что оставалось, но я сказал себе: «Продолжу, пока с мехами всё получается, заработаю еще тысчонку, чтобы купить хорошую повозку с упряжкой и пару красивых платьев для Полли».

Однажды утром я обходил свои капканы и, найдя бобра, сразу отнес его в кусты и освежевал. Ну, я как раз был этим занят, когда услышал лёгкий шум и обернулся как раз вовремя, чтобы получить удар по руке и пощечину от лапы старого гризли. Это меня неплохо усыпило, а когда я пришел в себя, то обнаружил, что у меня сломана рука и челюсть тоже. Медведь сбежал с моим бобром, и это было все, чего он от меня хотел. Конечно, всё у меня ныло и болело, и глаза еле открывались, но каким-то образом я добрался до дома поселенца, который только что поселился в тех краях, и прожил там много недель, питаясь молоком и супом через гусиное перо, и залечивая свои раны.

Однажды я шарил по дому, что-то искал, когда наткнулся на осколок зеркала и решил все-таки посмотреть, что этот старый медведь со мной сделал. Когда я увидел себя, то чуть не упал в обморок, и понял, что со мной всё кончено, что Полли никогда не выйдет замуж за такого страшного урода. Мне стало ужасно плохо. Мне потребовалось много времени, чтобы понять, что именно следует сделать, но в итоге получилось так, что я упаковал бобровые шкурки и отправил их Полли, и попросил владельца ранчо,

– Но что стало с Полли? – спросил Писака.

– О, Полли? С ней всё в порядке. Несколько лет спустя я встретил парня из тех краев, и он сказал, что она была замужем за каким-то придурком, и у неё был полный дом детей. Если подумать, то я не знаю, что было бы лучше. Как, чёрт возьми, я вообще мог жить в доме, набитом детьми?

Наступил октябрь, но листья на деревьях всё ещё были зелёными, а летняя жара по-прежнему делала дни слишком тёплыми. Но охотники больше не бездельничали – они беспокойно бродили по хижине, мечтая о том, чтобы поскорее наступили холода, и они могли начать охотиться на волков. Они нашли, чем занять свое время; было объявлено о смертном приговоре старому Косолапому, и каждый день от рассвета до заката они проводили в его поисках. Во всём был виноват медведь.

Однажды вечером Бен подстрелил жирного барана в ущелье за рекой и тщательно разделал его, ибо, как известно, даже горбовые рёбра жирной нетельной бизонихи в это время года не идут ни в какое сравнение с мясом толсторога. Солнце уже село, когда Бен сел в лодку и отправился на другой берег реки, чтобы позвать своих товарищей помочь ему донести добычу до лодки и подняться её в хижину, и они весело последовали за ним, причмокивая в предвкушении сочных отбивных толщиной в полтора дюйма, хорошо прожаренных, и жирных рёбрышек, подрумяненных до коричневого цвета на открытом огне. Последовал долгий и трудный подъем к подножию скалы, где, по словам Бена, лежало животное, и, спеша добраться до места засветло, они обливались потом и задыхались, когда оказались там. Но вот чудеса, барана нигде не было видно; там были только разбросанные в беспорядке голова и внутренности, но туша исчезла. На западе все ещё виднелось слабое багровое зарево, и в его свете охотники нашли хорошо знакомый след, который всё объяснил: старый Косолапый унёс тушу для своего ужина! Забавно было наблюдать за яростью Бена; он топал ногами и клялся, призывая небо и землю в свидетели, что убьёт этого медведя ещё до захода солнца.

Снова наступил вечер. Солнце село в ореоле пушистых малиновых облаков. Когда на небе появились звезды, волки затянули свой обычный печальный напев, а совы снова начали повторять тот вопрос, на который за бессчетные века не смогли дать ответа. Ещё первобытный человек слышал из глубины своей зловонной пещеры, как они спрашивали: «Кто-кто-кто?» и, несомненно, содрогался от этих жутких звуков. Днём Джек и Писака поднялись на утёсы, чтобы поохотиться на толсторога, и результатом их усилий стало красно-белое мясо двухлетнего барана, украшавшее наружную стену хижины. На огне подрумянивались ребрышки, и проголодавшиеся охотники с нетерпением ожидали возвращения своего напарника, чтобы поставить блюдо на стол. Верный своему обету, Бен в то утро отправился на поиски Косолапого задолго до восхода солнца. Было уже довольно темно, когда скрип весла сказал о его приближении, и он вошёл, повесил свою винтовку и устало сел, не сказав ни слова. Джек поспешил выложить рёбрышки, кофе и бобы на грубо сколоченный стол, и все трое выхватили ножи из ножен и принялись за еду.

Было совершенно очевидно, что у Бена случился один из его «приступов», как называл их Джек, потому что он яростно отрывал огромные куски мяса от костей и поглощал кофе чашку за чашкой в полном молчании. Когда у него начинался очередной такой приступ дурного настроения, его партнеры по опыту знали, что лучше оставить его в покое и дать ему оттаять в одиночестве, что в конце концов и произошло под влиянием хорошего ужина, который они приготовили.

– Парни, – сказал он, набив и раскурив трубку и лениво вытягиваясь на койке, – парни, я промахнулся по нему с десяти ярдов, как бог свят. Подумать только! Десять ярдов, и притом, что он не двигался!

– Может, у твоей винтовки прицел не совсем в порядке, – предположил Джек.

– Нет, с ними все в порядке; просто подождите, и я скажу вам, как всё было. Как только стало достаточно светло, чтобы идти по следу старого вора, я пошёл и примерно через милю пришёл к тому месту, где он спрятал баранью тушу – точнее, то, что от неё осталось. Он съел довольно много, а остаток присыпал землей, травой и полынью. Как только я это увидел, то забрался на каменную полку неподалеку и спустился вниз, уверенный, что старый чёрт вскорости время забредет сюда, чтобы позавтракать. Это было первоклассное место. Я мог ждать его лёжа: эта полка была в десяти футах над землёй, а прямо у меня за спиной еще одна поднималась прямо вверх на приличное расстояние. Ну, взошло солнце, и я стал смотреть в оба, чтобы увидеть эту тварь. Вокруг паслось много бизонов, и антилоп, и еще чего-то подобного, но медведя не было. Какие-то чернохвостые оленята подходили и резвились, время от времени останавливаясь, чтобы отщипнуть побег кустарника. Они всё время навостряли уши, принюхивались и оглядывались назад и вперед, и по сторонам, но так и не увидели и не учуяли меня, когда проходили мимо. Вскоре появилась старая волчица и её четверо щенков – почти таких же крупных, как она – прибежали рысцой по следу старины Косолапого туда, где он спрятал мясо, и начали убирать землю и ветки. Я встал и прогнал их, и вы бы видели, как они уходили. То и дело на полку, где я сидел, падали маленькие камешки. Толстороги, подумал я; жаль, что я не могу ни одного из них подстрелить, но сегодня утром медведь был начеку. Я повернул голову и посмотрел вверх, и будь я проклят, если большой старый гризли не смотрел на меня сверху вниз. Я просто медленно лёг на спину, хорошенько прицелился в его шею. Бабахнул и сразу вскочил у побежал, чтобы не оказаться там, куда, по моим расчётам, должна была упасть эта туша в тонну весом. Но тонна не упала, даже фунт не упал; и не было слышно, чтобы кто-то стонал, царапался или бежал по скале. Так что, я огляделся, нашёл место, откуда мог забраться на вершину, и вскарабкался наверх так быстро, как только мог. Ну, ребята, я с трудом поверил своим глазам, когда увидел, что там не было ни медведя, ни крови, ни шерсти – ничего, кроме следов старины Косолапого, которые

Джек и Писака должным образом посочувствовали Бену, даже не подозревая, что они тоже вот-вот присоединятся к нему в поисках этого медведя. Проснувшись на следующее утро, они обнаружили, что их драгоценное жирное баранье мясо больше не украшало стену хижины, а следы старого Косолапа вокруг объяснили причину его исчезновения.

– Мы должны убить его, – сказал Джек, неохотно отрезая несколько ломтиков от ломтя бекона на завтрак, – и я, например, предлагаю начать регулярную охоту на него этим утром.

Писака также выразил свое намерение заставить Косолапого отплатить за своё воровство своей кровью. Никто из охотников и не подозревал, чем закончатся их поиски хитрого старого гризли.

II

Волчатники были недовольны. Прошло несколько недель с тех пор, как они поклялись заставить старого Косолапого гризли заплатить жизнью за его воровство, но хитрый старый зверь всё ещё бродил по долине целый и невредимый. Их охотничьей гордости был нанесен серьезный ущерб, и все трое сильно разозлились из-за сложившейся ситуации. В первые дни охоты Писака обнаружил медведя, роющегося в муравейнике, и опустошил в него магазин своего Генри, но безрезультатно – разве что заставил старика бежать в горы со всех ног. Следовало помнить, что Бен промахнулся в шею и голову стоящего животного, но это не помешало ему язвительно отзываться о меткости юноши, а Джек, возвращаясь каждый вечер с долгой и безрезультатной охоты, никогда не упускал случая высказать свое мнение об охотниках, дула ружей которых дрожали, как осиновый лист на ветру. Почти каждый день в течение этого времени тот или иной из мужчин, а иногда и все трое, обнаруживали свежие следы Косолапого, так что они знали, что он не покидал окрестности. Казалось, он чувствовал себя как дома по обеим берегам реки, переплывая её туда-сюда, когда ему заблагорассудится, и, очевидно, он был заядлым путешественником, потому что, как бы далеко они ни ходили вверх и вниз по течению, постоянно находили его следы на песчаных отмелях. В конце концов, отчаявшись найти его обычными методами, охотники убили и оставили в подходящих местах несколько голов антилоп и оленей и одну-две бизоньих в качестве приманки, но в результате только волки и койоты получили немного еды. Были замечены и другие медведи, несколько из них были убиты, но что касается Косолапого, то единственное, что говорило о его присутствии, были его следы. Без сомнения, все трое охотников пожалели, что так опрометчиво дали свои клятвы. Если бы кто-нибудь из них предложил отменить эту охоту, остальные с готовностью согласились бы. Но была одна загвоздка: никто не хотел первым выкинуть белый флаг, поэтому охота продолжалась с прежним упорством.

Однажды вечером Писака наблюдал, как солнце золотит высокие дамбы и утесы, спускаясь за горизонт в багровом сиянии. Всякая дичь в основном собиралась у воды, и теперь поодиночке, небольшими группами и табунами животные покидали реку и медленно поднимались по склонам из долины. Внезапно стадо бизонов на противоположном берегу реки обратилось в паническое бегство, помчалось вверх по крутому берегу и исчезло в облаке пыли, поднятой их острыми копытами. Причина их испуга вскоре стала очевидна, потому что мгновение спустя оттуда, где они только что стояли, вышел одинокий мужчина и огляделся. «Наконец-то индеец», – подумал Писака, но, взглянув в подзорную трубу, убедился, что он ошибался – незнакомец был белым человеком. Писака поспешил в хижину, чтобы предупредить своих товарищей, и все они тут же отправились в путь на лодке чтобы побеседовать с ним. Как только путешественник увидел их, он остановился и, опершись на ружьё, стал ждать их приближения.

Он был едва ли не самым диким и странным представителем рода человеческого, с каким когда-либо сталкивался Писака, а за свою долгую жизнь на границе он повидал немало довольно странных людей. Волосы и борода незнакомца, по-видимому, не стриглись очень давно и ниспадали ему на плечи и грудь пышными, волнистыми, хорошо причесанными прядями; и то, и другое было золотисто-желтого цвета. Он был очень высоким, более 6 футов, очень худым, и стройным, и рубашка и штаны из оленьей кожи сидели на нем так же изящно, как лохмотья на чучеле; обувь представляла собой пару огромных бесформенных мокасин из оленьей кожи. Но его одежда, лицо и руки были абсолютно чистыми, что было довольно необычно в стране, где мыло редко считалось предметом необходимости; даже его старая потертая шляпа выглядела так, словно ее только что вычистили.

– Привет, незнакомец, – окликнул его Бен, налегая на весла; – как бы получше спросить, куда ты направляешься?

– Куда угодно, – ответил путешественник. – Куда угодно, лишь бы убраться подальше от инджунов и найти компанию. Есть такое?

– Конечно!

Незнакомец шагнул в воду и направился к приближающейся лодке.

– Ради бога, – воскликнул он, – скорее дайте нам что-нибудь пожевать!

Бен протянул ему плитку табака, и, стоя по пояс в воде, он откусил от неё большой кусок, закрыл глаза и глубоко вздохнул от радостного облегчения.

– Кто бы мог подумать? – спросил он, помахав плиткой в воздухе, а затем вернул её Бену с учтивым поклоном. – Кто бы мог подумать? Минуту назад терпел муки, а теперь вознёсся на седьмое небо от земного блаженства, как говорит проповедник. Незнакомец, я благодарю тебя.

Вся команда вернулась в хижину, и волчатники поставили перед вновь прибывшим добрую порцию еды. Он с аппетитом поел. Когда он поел и получил пачку табака, Джек предложил ему рассказать что-нибудь о своих приключениях.

– Вы говорили о том, что хотели убежать от инджунов, – сказал он. – Они беспокоили вас?

– Да уж побеспокоили, – ответил незнакомец. – Тот, кто кичится своей гордостью, потерпит крах, как говорит проповедник, а я, Длинноволосый, двадцать лет скитавшийся по этим равнинам и горам Запада –

Этой весной я поднялся к Йеллоустоуну от Зелёной реки, но там было слишком много индейцев-Ворон, которые охотились и копошились вокруг, так что я просто собрался и смотался в Миссури. Примерно в двадцати милях отсюда я нашел место, которое мне подошло – боров полно, в долине водится всевозможная дичь, ни следа инджунов, вообще ничего, разве что пароход, который время от времени проходит туда-сюда. Вот здесь, говорю я, старина Длинноволосый устроит себе дом, и я взялся за работу и построил хижину из зеленых брёвен, и соорудил загон, чтобы загонять скот на ночь. У меня было четыре вьючных мула и отличная верховая лошадь. Всё это не заняло много времени, и я переехал. Я снова в безопасности, говорю я. Индейцам меня не сжечь, брёвна слишком зеленые, и, в любом случае, я внутри, здесь много отверстий, через которые можно стрелять, и хотел бы я посмотреть, как они выводят скот из этого загона.

– Ну, поскольку до холодов я не собирался ставить капканы, то соорудил себе шалаш и усердно трудился всё лето, добывая дрова для пароходов, но вода стояла так низко, что лишь немногие из них поднимались выше Коровьего острова, так что я их продал не так уж много, только чтобы хватило на зимние запасы и на патроны. Эти ребята с парохода знают цену деньгам. Тридцать долларов за мешок муки, чёрт возьми.

Однажды утром я бродил по холмам, и первое, что заметил – на гребне появились инджуны, примерно в полумиле; их было человек двадцать пять-тридцать – пеший военный отряд. Они заметили меня так же быстро, как я их, и рассыпались, пытаясь мня окружить, и я сразу побежал в долину, завёл свой скот в загон, а затем зашёл в хижину, запер дверь и подождал, пока они подойдут. Но они близко не подошли, оставались в лесу, примерно в 200 ярдах. Я видел, как они крались по краю поляны, и дал по ним пару выстрелов наугад, но они не стреляли в ответ. Ну, я весь день ходил от одной стены хижины к другой, выглядывая из своих амбразур, но больше ничего не смог разглядеть. Однако я достаточно хорошо знал, что они были там, в лесу, или под берегом реки, куда я ходил за водой. Что меня беспокоило, так это вода. Оба ведра были пусты, а после этой пробежки я был суше рыбы, но не решился за ней пойти. У меня было немного уксуса, примерно чашка, и я попробовал его глотнуть, но это было совсем не то.

Вскоре после наступления темноты, ещё до восхода луны, эти негодяи открыли огонь, и то, как пули вонзались в бревна, было предостережением. Я стрелял в ответ так быстро, как только мог, то с одной стены, то с другой, целясь на вспышки их оружия; довольно скоро взошла луна, и стало так светло, что они отпрянули и перестали стрелять. Они убили двух моих мулов, но ни одна пуля в хижину не влетела. Да уж, можете не сомневаться, я вообще не спал. Я караулил всю ночь и думал, что к утру они наверняка устроят еще одну вылазку, но они этого не сделали. Как только рассвело, я заметил дымок в лесу. Позавтракать решили, да? – сказал я. Что ж, раз дело обстоит именно так, я рискну и попробую раздобыть немного воды. У меня так пересохло в горле, что язык распух.

До реки было около тридцати ярдов, где я наткнулся на след внизу на берегу. Возможно, некоторые из них лежат передо мной там, внизу, подумал я. Если это так, то они меня точно укокошат, так что я несколько растерялся и ненадолго прилёг. Подумав о риске, я каким-то образом почувствовал, что мне уже хочется пить не так сильно, как некоторое время назад. Но мало-помалу жажда стала сильнее, чем прежде, я встал и начал метаться по хижине, как дикарь, и перенес все муки проклятых, как сказал проповедник. «Вода или смерть», – сказал я через некоторое время, схватил ружье и распахнул дверь. Никого не было видно, поэтому я взял ведро и пошел. Не успел я отойти от хижины и на три шага, как увидел, как что-то мелькает в зарослях полыни и траве на краю берега. «Солнце сверкает на ружейном стволе», – сказал я. «Возвращайся, если хочешь жить», – и я так и сделал. Но прежде чем я успел вбежать и захлопнуть дверь, раздалось три выстрела, и три пули вонзились в стену хижины. «Благоразумие – лучшая часть доблести, как говорит проповедник», – сказал я. Я ни капельки не хочу пить, чёрт побери!

«Да, хочу», – сказал я через некоторое время. «Что толку себе врать? Я хочу пить, Боже мой, я хочу пить», – и я снова начал метаться по хижине. Весь уксус был выпит до донышка. Я пошарил вокруг и нашел какое-то обезболивающее. Я попробовал на вкус и разбил бутылку об камин. То, как я пережил тот день, не сойдя с ума – это я объяснить никак не могу.

Наступила ночь. Я принял решение, что делать – что я должен был сделать. Я набил два пояса патронами и надел их; затем я положил весь ящик, около 1400 патронов, в заднюю часть камина, а сверху и перед ними сложил дрова, готовые к поджогу. Я снял ботинки, как следует завязал шляпу, чиркнул спичкой о щепки в камине, а затем схватил ружье, и с сердцем, бьющимся где-то в горле, распахнул дверь и бросился к реке, наклонившись так, словно искал следы на воде. Скажите, вы, наверное, слышали, как хлопают выстрелы, вспышки здесь, вспышки там, бах-бах-бах со всех сторон, но ни одна пуля не задела меня. Я благополучно добрался до берега и нырнул вниз головой, оставаясь под поверхностью, пока мог задержать дыхание. Когда я вынырнул, то закинул ружье за спину с помощью вот этого куска сыромятной кожи, который я надел, и перебрался на другой берег, плывя очень осторожно и медленно, чтобы на воде не было ряби. Инджуны так и не увидели меня после того, как я прыгнул в воду; они с криками бегали по берегу, что-то бормоча и стреляя, но к тому времени, как я добрался до другого берега, они бросили эту охоту, и при свете огня из открытой двери моей хижины я увидел, как они ломятся туда, чтобы

– Длинноволосый, – воскликнул Бен, – ты молодец! Это был самый ловкий трюк, о котором я когда-либо слышал. Ты, должно быть, убил многих из них.

– Думаю, что да, – ответил он. – Если я оказался пешим и нищим, то верен, что хорошо с ними расквитался.

– Не беспокойся о том, что останешься без гроша, – продолжил Бен. – Здесь полно еды, патронов и стрихнина, а вокруг рыщет множество волков, которые так и норовят сожрать отраву. Ты парень что надо, и, насколько я понимаю, ты можешь поучаствовать в нашем деле.

– Конечно, – воскликнул Джек, ударив кулаком по столу.

– Ну тогда добро пожаловать, – эхом отозвался Писака.

– Парни, – сказал Длинноволосый, вставая и торжественно пожимая руки всем присутствующим, и в его голосе слышалась дрожь, – парни, всё, что я могу сказать – это то, что вы белые. Старина Длинноволосый сделает всё, что сможет. Проповедник говорил, что у каждого облака есть серебряная подкладка, и, чёрт побери, он не соврал!

Волчатники усмехнулись этому странному выражению, и вскоре ко всем вернулось хорошее настроение.

– Ну что, – спросил Писака на следующее утро, – какая программа на сегодня? Еще одна охота на Косолапого?

– Косолапый? – спросил Длинноволосый. – Кто это?

– Это медведь, – ответил Бен, – чёртов хромоногий, хитрющий медведь, которого мы пытаемся убить уже месяц или больше. Но он, похоже, умнее нас.

Дело даже не в том, что он украл и съел мясо нашего барана, а в том, что мы нашли его следы, глубоко утонувшие в песке и грязи. Я готов поклясться, что он вообще никакой не медведь, всего лишь призрак, привидение, тень, как ты мог бы сказать, потому что я стрелял в него с расстояния 30 футов и промахнулся, не повредил ни шкуру, ни шерстинки, ни царапины, хотя разрядил по нему целый магазин; а в результате ничего.

– Его правая задняя лапа вывернута набок? – спросил Длинноволосый.

– Так и есть, след от нее касается следов его левых ног.

– Это он! – сказал Длинноволосый. – Это точно он; он околачивался возле моего дома всё лето и несколько раз стащил у меня хорошее мясо; , но мне так и не удалось увидеть ничего, кроме его следов.

– Что ж, – заключил Бен, – ты можешь развлечься, снова на него поохотившись; тебе всё равно нужно изучить местность и здешние тропы, и, пока будешь рыскать по округе, просто держи ухо востро, помня о нём.

Прошёл впустую ещё один день, что касалось поисков Косолапого. На самом деле, никто из волчатников не обнаружил никаких новых следов его присутствия, и было решено что он покинул эти места на некоторое время, а возможно, и навсегда.

– Ребята, – сказал Бен, после того как посуда после ужина была вымыта, и волчатники уселись перед камином, лениво покуривая. – Ребята, я весь день думал о том, что Длинноволосый был на волосок от гибели. Теперь предположим, что военный отряд проберется сюда и окружит нас, как долго, по-вашему, мы продержимся, если они тут останутся? У нас есть только одно ведро, и половину времени оно пустое; как следствие, рано или поздно нам пришлось бы уходить, и прямо там нас бы и пришлёпнули. Прямо перед дверью растут густые заросли, где они могли бы залечь, и хороший холмик прямо за хижиной, где они могли бы укрыться, и нам бы даже никакого представления устроить не удалось бы.

– Это верно, – согласился Джек. – Если они просто придут и нас обложат, то через несколько дней утащат наши волосы. Что ж, мы должны рискнуть.

– Да, рискуйте и доверьтесь удаче, как сказал проповедник, – прокомментировал Длинноволосый.

– И вот мы здесь, – продолжал Бен, – совершенно естественно в окружении инджунов – ассиннибойны, гро-вантры и кри к северу от нас, янктоны и другие сиу – на востоке, шайены и Вороны – на юге, а проклятые пиеганы – на западе. Это самое большое чудо в мире, что некоторые из них еще не одолели нас; рано или поздно они это сделают, и я думаю, у меня есть план, как их одолеть. Мы можем прорыть небольшой туннель от реки прямо в эту хижину. Это всего лишь 31 ярд. Я прошел его сегодня, и для таких старых шахтеров, как мы, это сущие пустяки. Итак, что вы га это скажете?

Остальные сочли это отличным планом, и на следующее утро все с энтузиазмом принялись за работу. В лагере были только одна лопата и кирка, но они постоянно менялись местами. Джек соорудил тачку для перевозки грунта, сделав колесо из обрезка бревна хлопкового дерева, обвязанного сыромятной кожей, и привязав к ручкам бизонью шкуру. Работы были начаты у самой кромки воды, на высоком обрывистом берегу, и по мере того, как землю выносили и сбрасывали, глубокое и быстрое течение уносило её вниз по течению. В первый день удалось продвинуться на 15 футов, но после этого работа пошла медленнее. Однако через две недели работа была закончена, и выход к реке был скрыт под кучей бобровых обрезков и плавника, который волчатники собрали с помощью своей лодки. В хижине вход в туннель находился прямо под столом. Несколько коротких веток и трава, покрытые тонким слоем земли, надежно скрывали его.

Пока велись работы, то один, то другой из волчатников каждый день отправлялся на холмы в поисках признаков присутствия индейцев; с появлением Длинноволосого, которому едва удалось спастись, они стали более осторожными. Особенно внимательно следили они за поведением дичи на закате. Пока стада паслись или спокойно бродили вокруг, бояться было нечего, потому что в те дни военный отряд не смог бы пройти и половины

– Есть вероятность, – сказал тот, – что он околачивается возле моей хижины ниже по реке и лакомится мясом инджунов. Когда-нибудь нам придется спуститься туда и выяснить, что же на самом деле произошло, когда взорвался ящик с патронами.

III

Зима наступила через несколько дней после того, как волчатники закончили прокладывать туннель. Однажды утром, проснувшись, они обнаружили в камине небольшую кучку снега, который за ночь нападал через дымоход, а когда открыли дверь, то увидели, что разыгралась настоящая метель. С востока дул пронизывающе холодный ветер, и снег падал так густо, что противоположного берега реки не было видно. Они были в восторге от перемены; дни вынужденного безделья закончились; с этого времени и до весны они будут травить и свежевать волков.

Очень рано на следующий день после метели они отправились добыть нескольких животных и сделать отравленные приманки: Джек и Бен направились на запад, а Длинноволосый и Писака расположились на холмах к востоку от хижины. Было очень холодно; в воздухе висела тонкая, искрящаяся дымка инея, а над узкой черной полосой открытой воды в русле реки поднимались огромные клубы тумана. Метель и сильный мороз согнали с равнин необычайно много дичи. Дно и склоны долины были почти черны от бизонов, среди которых попадались светлые пятна из антилоп, которых там тоже были тысячи. Стадо чернохвостых оленей, встревоженное приближением двух мужчин, внезапно выбежало из низкой ложбины, а затем остановилось, глупо озираясь по сторонам. Но они были в безопасности; даже крупный самец с массивными рогами был слишком мал для хорошей наживки, а в те времена их редко убивали ради пропитания.

Дело в том, что повсюду в верховьях Миссури чернохвостые олени питаются почти исключительно тонкими верхушечными побегами и листьями масличного кустарника, отчего у них вздувается брюхо. Видимо, из-за этого рациона, состоящего из сухих, горьковатых побегов, их мясо становится таким тёмным и грубым, а жир – таким твёрдым, что, будучи горячим, он мгновенно застывает во рту? Их мясо, конечно, не идёт ни в какое сравнение с мясом других жвачных, которые питаются в основном травой. Волчатники были о них настолько невысокого мнения, что ни разу не подстрелили ни одного; они предпочитали мясо бизонов, иногда добавляя к нему жирного толсторога, антилопу или белохвостого оленя.

Примерно в полумиле от хижины хорошо протоптанная охотничья тропа вела с равнины в долину через разлом в окружающих скалах. Когда Длинноволосый и Писака приблизились к этому месту, небольшое стадо бизонов как раз проходило мимо, направляясь в долину. Они продолжали идти, пока не оказались прямо напротив двух охотников, а между ними не оказалась ложбина шириной около 200 ярдов.

– Пропусти эту большую корову впереди, писака, – сказал Длинноволосый, – и постарайся попасть в неё так, чтобы она упала прямо на тропу; нам не нужны приманки в оврагах.

Писака отказался стрелять.

– Ты лучший стрелок, чем я, – ответил он, – застрели её сам.

Длинноволосый вскинул ружьё к плечу и выстрелил с лёгкостью и проворством профессионального охотника. В холодном разреженном воздухе звук выстрела прозвучал очень слабо. Бах! Пуля нашла цель и сбила корову с ног, пробив плечо и попав в сердце. Достаточно ли мощны патроны 45-70, 50-110, 30-30 для медведя, для лося, для вапити? Современные спортсмены постоянно задают этот вопрос. Полная чепуха! Что было за оружие, которое практически уничтожило бизонов и так проредило гризли? Это была винтовка Генри, в которой было 28 гран пороха и 200[1] гран свинца. Это была смертоносная штука в руках охотников старых времён.

Когда Длинноволосый выстрелил, стадо, не теряя времени, помчалось обратно по своему следу. Охотники подошли к упавшей корове, перевернули её на спину, развернули голову к плечу, чтобы туша держалась в таком положении, а затем извлекли внутренности. В полости осталось много крови, и они быстро высыпали в неё две бутылки стрихнина, тщательно перемешали с быстро застывающей жидкостью и размазали по туше изнутри. Содержимое другой бутылки высыпали в глубокие порезы на теле, а также на сердце и внутренние органы. Еще до того, как они закончили, появилось несколько любопытных зрителей. Первыми прилетели две сороки, которые были настолько смелыми, что порхали вокруг мужчин, щебеча и ругаясь почти на расстоянии вытянутой руки. Следующим появился лисёнок, нюхающий воздух, навостривший уши и поочередно приближающийся и отступавший по тропе, расположенной чуть выше. Бедные создания! Они пали жертвами смертельного яда еще до того, как волчатники скрылись из виду.

Следующая тропа, ведущая в долину, проходила тремя милями дальше. Там тоже был убит и отравлен бизон, и они вдвоем спустились с холма к реке. Здесь было еще несколько бизонов, и Писака подстрелил одного, который скатился с крутого берега на песчаную отмель у кромки воды. Зимой волки много путешествовали вверх и вниз по течению реки по льду, и хотя снег выпал всего пару ночей назад, у каждого берега уже была хорошо протоптанная тропинка. Это было что-то вроде бульвара, места для прогулок, где они встречались по вечерам, чтобы попеть своим странным и меланхоличным хором. Песчаная отмель рядом с их проторенной дорогой была идеальным местом для приманки, и Длинноволосый с большим удовлетворением оглядел бизонью тушу.

– Те двое на холмах – это хорошо, – сказал он, – но здесь мы добудем самую крупную добычу. Ну вот, мы всё приготовили как надо. Пошли, нам пора домой.

Устав тащиться по глубокому снегу, они выбрали более легкий путь домой по льду, следуя по волчьей тропе. По пути они увидели место, где бизон вышел на лёд, чтобы напиться из полыньи, но обратного следа не было, а разбитый лёд на краю узкой тропы прохода объяснил причину – он проломил тонкий лёд и утонул. Многие из них погибали так каждую зиму.

Прибыв в лагерь, Длинноволосый и Писака обнаружили, что их товарищи опередили их и приготовили ужин. Каким тёплым и уютным оказалась хижина после долгого перехода по холоду и снегу! Каким приветливым был красноватый отблеск камина, освещавший все уголки помещения. И как им понравился ужин из варёных рёбер, бобов и хлеба!

Джек и Бен приготовили четыре приманки и по дороге домой обнаружили трёх мёртвых волков, лежащих вокруг туши первого убитого ими бизона. Поскольку они еще не замерзли, они освежевали их и принесли шкуры домой. Это было

На следующее утро выяснилось, что река замерзла, так что все перешли её и приготовили приманки на той стороне и вверх по Орлиному ручью. На следующий день были осмотрены первые приманки, и было найдено шестьдесят три волка, не говоря уже о койотах и лисицах, которые в те дни не представляли никакой ценности. Вокруг каждой приманки снег был усеян длинношерстными животными. Некоторые из них умерли, уткнувшись головами в тушу; другие успели отойти на несколько сотен ярдов, прежде чем упасть; большинство лежало в радиусе 50 ярдов. Некоторые из них были очень темного цвета, некоторые – светло-серого, а некоторые были белыми, как снег, на котором они лежали.

– Мы уверены, что нам повезёт, – сказал Бен тем вечером. – Давайте посмотрим: пять раз по шестьдесят три – на триста пятнадцать долларов шкур за два дня, приманки по реке ещё не посчитали. Если бы мы могли продолжать в том же духе всю зиму, то следующей весной стали бы миллионерами.

– Господь умеряет пыл стриженой овцы, как говорит проповедник, – заметил Длинноволосый. – Похоже на то, что я смогу заработать достаточно, чтобы купить ещё нескольких вьючных мулов, верховую лошадь и новое снаряжение.

Теперь дни летели быстро, один был похож на другой. Когда было хорошо, волчатники бродили среди своих приманок, с большим удовлетворением отмечая, что вокруг них накапливалось всё больше волков. Когда было очень холодно или штормило, они оставались в своей уютной хижине, счастливые и довольные. Их ничего не беспокоило. По мере приближения сезона все меньше и меньше волков становилось жертвами смертоносных приманок – может, потому что большая часть тех, кто находился поблизости, уже отведала отравленного мяса, или же потому, что выжившие стали более образованными и с опаской относились к столь соблазнительно предлагаемой им пище. Естественно было бы предположить, что при виде множества его сородичей, лежащих неподвижно рядом с приманкой, любой здравомыслящий волк испугался бы и немедленно отправился в другие места.

К несчастью для охотников на волков, за зиму было всего два или три чинука, и они были такими непродолжительными, что замерзшие животные так и не оттаяли, чтобы с них можно было снять шкуру. После января приманок больше не готовили, поскольку стало очевидно, что, когда станет тепло, многие шкуры сгниют раньше, чем их можно будет снять. Действительно, мёртвых волков было уже больше, чем можно было обработать.

– Давай прогуляемся до моей хижины, – предложил Длинноволосый однажды мартовским утром.

Все поддержали это предложение, и после завтрака они взвалили на спины несколько одеял и немного съестного и отправились вниз по реке по льду. Ярко светило солнце, неподвижный воздух было чуть холоднее точки замерзания, а на холмах и низинах почти не осталось снега – последствия недавнего чинука. Было очевидно, что весна близка. Даже дичь понимала это, потому что повсюду, вдоль склонов и холмов, животные лениво стояли, греясь на солнце, или дремали, лежа среди полыни. Бизоны давно утратили красивый тёмно-коричневый оттенок своей шерсти и теперь имели тусклую желтовато-белую окраску. В тот день в долине их было тысячи и, по-видимому, столько же антилоп. Шерсть последних тоже полиняла под яркими лучами зимнего солнца. Стада толсторогов, по тридцать-сорок особей каждое, часто можно было увидеть на близлежащих холмах, и иногда некоторые из них, жившие у самого берега реки, пугались приближения путешественников и убегали вверх по склону, где с безопасного расстояния с любопытством разглядывали людей, притоптывая передними лапами, как это у них обычно бывает, когда они встревожены. Все дальше и дальше, час за часом, волчатники шли быстрым шагом, и по обе стороны от них, на каждом шагу, им на глаза попадалась какая-нибудь дичь – бизоны или антилопы, бараны или олени, вапити или волки.

– Вот моя хижина, – воскликнул Длинноволосый около полудня, указывая на расщелину в южной части долины.

– Там впадает ручей Стрелы, – сказал Бен. – Ты точно выбрал плохое место для лагеря; дичи здесь, конечно, полно, но это излюбленная дорога для военных отрядов, идущих туда и обратно между Йеллоустоном и севером; не понимаю, как смог здесь пробыть так долго, как говоришь.

Первое, что увидели волчатники, добравшись до устья ручья, были следы мокасин на песчаной отмели, а в лесу, окаймлявшем реку, они снова нашли их в снежном сугробе. Очевидно, им было не больше недели.

– Пуговицы от дедушкиного пальто! – воскликнул Длинноволосый. – Я рад, что меня здесь не было, когда проплывала эта рыба. Как там говорил проповедник? Дети бедняку, удача глупцу.

– Значица, раз тебе повезло, то ты, стало быть, дурак, – добавил Писака.

– Я обратного никогда не говорил, – ответил Длинноволосый. – Я был дураком всю свою жизнь и буду дураком без конца, как говорит проповедник. Когда-нибудь я тебе об этом расскажу.

Холмы и равнина были тщательно осмотрены, прежде чем мужчины покинули укрытие в тополиной роще и подошли к хижине, которая находилась в нижней части долины. Здесь также были видны следы мокасин на сугробе перед дверью, но те, кто их оставил, не переступали порог. Индейцы суеверны, они боятся призраков и духов, боятся даже собственной тени. А там, на полу хижины, на виду у открытой двери, лежал человеческий череп без плоти. Очевидно, маленькая ловушка Длинноволосого стала причиной смерти по крайней мере одного раскрашенного воина. Волчатники вошли внутрь; внутри всё было так, словно там пронесся торнадо. Камни и запекшаяся земля из очага были в беспорядке разбросаны по полу; бревна и крыша рядом с местом взрыва были выбиты, и весь угол был готов вот-вот развалиться. Пол был завален мукой, бобами и рисом, которые, очевидно, были высыпаны выжившими, чтобы забрать мешки, в которые они могли сложить то, что им было нужно. По крайней мере, не было найдено ни сахара, ни кофе, ни бекона, а бочонок с патокой был пуст. Среди обломков было множество обглоданных человеческих костей и кусков индейской одежды, а в одном углу был найден ещё один череп, что очень понравилось Длинноволосому.

– Я скажу, что тут всё ровно, – сказал он. – Два инджуна за четыре головы скота и снаряжение – неплохая плата.

Останавливаться там не хотелось; в этом месте пахло разлагающейся плотью, поэтому мужчины вернулись в лес, развели небольшой костер и приготовили ужин. Они рано легли спать и на рассвете следующего дня уже были на пути домой, куда прибыли в назначенное время, довольные тем, что узнали о результатах маленькой хитрости Длинноволосого.

Через несколько дней после их похода к ручью Стрелы начался

– Куча еды! – крикнул он, разливая чай, и уставшие мужчины устало вошли и сели за стол.

– Отлично, – начал Бен, но так и не закончил фразу. Из-под их ног посыпались земля, палки и трава, и с громким «Вуу! Вуу! Вуу!» огромный гризли выскочил из входа в туннель, опрокинул стол, уставленный едой и посудой, и расшвырял мужчин во все стороны. Что именно они делали в следующие несколько секунд, никто из них впоследствии не смог сказать. Казалось, что медведь, люди и мебель смешались в одну кучу. Нельзя отрицать, что они были охвачены паникой, слишком сильно напуганы, чтобы кричать или ругаться. Не останавливаясь, медведь летал кругами по комнате, как вихрь, выл и сметал всё на своем пути. Койки были в два яруса, и Бен с Писакой устроились на верхнем; вытаращив глаза и разинув рты, они смотрели вниз на мечущегося медведя. Длинноволосому и Джеку удалось выскочить за дверь, но как только они переступили порог, медведь налетел на нее и захлопнул.

– Боже мой, Бен! – ахнул Писака. – что нам делать?

– Эй, Длинноволосый! Джек! откройте дверь и выпустите эту тварь! – завопил Бен.

Ответа не последовало, и они оба в смятении посмотрели друг на друга. Медведь тем временем прекратил метаться и стоял у противоположной стены, уныло переминаясь с лапы на лапу, словно жалуясь. Все винтовки были в углу, за его спиной, вне досягаемости.

– Он такой же напуган, как и мы, – сказал Бен. – Давай накинем на него несколько одеял и заставим его снова побегать. Возможно, он нырнет обратно в туннель, если вдруг увидит дыру.

– Нет, нет, – возразил другой. – Скорее всего, ему придёт в голову сломать койки или вытащить нас отсюда.

– Он нас не видел, он ни разу не поднял головы. А теперь, когда я брошу его, кричи изо всех сил.

Одеяло упало медведю на голову и плечи, и он с сердитым, испуганным ревом ударил по нему передними лапами, одновременно пятясь назад, чтобы выбраться из-под него, и, к удивлению и радости наблюдателей, он внезапно провалился в устье туннеля и исчез. Двое мужчин спрыгнули на пол, схватили свои винтовки и в мгновение ока выскочили за дверь, где увидели Длинноволосого и Джека, сидевших на крыше хижины.

– Возьмите ружья и смотрите сюда, – крикнул Бен. – Мы с Писакой пойдем к речному концу туннеля, медведь вернулся в него.

Они пробежали по узкой полоске леса к краю берега, к бобровым огрызкам и плавнику, которые скрывали конец туннеля, а теперь были разбросаны во все стороны; медведя нигде не было видно.

– Он не вылез, – сказал Бен, – и, чтобы выбраться, ему нужно пройти задним ходом, потому что туннель слишком узкий, чтобы он мог развернуться. Мы скоро его вытащим.

Но они этого не сделали. Как раз в этот момент в хижине раздался выстрел, за которым последовал торжествующий вопль Длинноволосого.

– Возвращайтесь, – крикнул он, – я его сделал.

Конечно же, он это сделал; медведь высунул голову из туннеля, а затем упал обратно с простреленным черепом. Волчатники собрались вокруг узкого прохода и заглянули в него; он лежал там, мёртвый как камень. Вытащить его было непросто, но с помощью рычагов, веревок и разных приспособлений они наконец подняли его на пол хижины.

– Смотрите-ка, ребята, – внезапно воскликнул Джек, поднимая заднюю лапу. – Будь я проклят, если мы наконец-то не поймали старого Косолапого.

Да, это был он; ошибки быть не могло, эта нога была согнута внутрь от лодыжки – результат старого перелома сустава. – Ну и ну! – сказал Бен. – Вот уж не ожидал снова его увидеть. Только подумай, мы прошли за ним тысячу миль, а пристрелили его прямо в доме. Но, черт возьми! Это было круто. Я никогда не был так напуган, как когда он выскочил из туннеля.

– Как сказал проповедник, всё приходит к тому, кто чего-то ждет, – вставил Длинноволосый. – Что ж, давайте вытащим этого старого чертяку и снимем с него шкуру.

На следующее утро волчатники осмотрели свой туннель. Зачем старому Косолапому понадобилось исследовать это место, оставалось загадкой, но почему он забрался в хижину, было совершенно очевидно: почти в самом конце кровля обвалилась, он забрался внутрь, полностью заполнив пространство, и, поскольку не мог развернуться, ему пришлось идти дальше. У мужчин ушёл целый день на то, чтобы вынести грунт и укрепить кровлю, а затем вход к реке был завален, как и раньше. Однако, к счастью, в тот год им не довелось им воспользоваться; пока они оставались там, ни один военный отряд и близко не подходил к этому месту.

Однажды апрельским днем далеко внизу по реке был замечен долгожданный дым парохода, и волчатники поспешили вынести своё добро на берег, чтобы погрузить их на борт. Итог их работы впечатлял: там было 900 отличных волчьих шкур, по двадцать штук в связке, спрессованных, упакованных в тюки и перевязанных сыромятными ремнями. Также было несколько медвежьих шкур, в том числе Косолапого, и несколько бобровых шкурок – их Джек время от времени ловил в реке неподалеку.

Нетерпеливым охотникам казалось, что пароход никогда не прибудет, но в конце концов он медленно подплыл, пыхтя, против быстрого течения, и в ответ на ружейный выстрел причалил к берегу. Трап был спущен, канат закреплён на дереве, и когда матросы подбежали, чтобы унести шкуры и прочее, волчатники поднялись на борт, привлекая всеобщее внимание. Там было много пассажиров, в том числе несколько женщин, приехавших попытать счастья на бескрайнем Западе, и они столпились вокруг вновь прибывших и начали задавать всевозможные вопросы. Бен, Джек и Писака убежали от них, но Длинноволосый был в своей стихии, и ложь, которую он наговорил этим пилигримам, была чудовищной.

– А бизоны – очень свирепые животные? – послышался вопрос от одного мужчины, худого, чахоточного вида.

– Да уж будьте уверены, – ответил Длинноволосый. – Они бросаются на каждого, кого увидят, и съедают, если поймают. Хотя белых они не очень любят. Предпочитают инджунов.

– Что вы, охотники, обычно едите? – спросила какая-то женщина.

– Мясо.

– Как? Никаких овощей? Никакой зелени?

– Ну, мы едим траву весной, когда она молодая и нежная, мы её варим и

Новички верили всему, что он говорил.

Форт Бентон был замечен вечером второго дня после того, как волчатники поднялись на борт. Послышались пароходные гудки, пушка в старом глинобитном форте салютовала первому в сезоне пароходу, и все жители города столпились на пристани, чтобы посмотреть, как он причаливает. Там были торговцы и солдаты, игроки, содержатели салунов и весёлые девицы, мужчины и охотники-трапперы, шахтеры со Скалистых гор, забойщики быков, погонщики мулов и индейцы – пёстрая толпа. Друзья волчатников громко приветствовали их, едва не оторвав им руки.

– Идите сюда, – кричали они, – и ведите своего друга. Как его зовут? Длинноволосый? Иди, Длинноволосый, этот город твой.

Опубликовано в «Лес и ручей» 5, 12 и 19 января 1901 года

Герой Брэдли

В один из ужасно холодных дней этой второй за зиму снежной бури наш старый друг Бакнум, Чарльз К. Бакнум, приехал в лагерь со своей упряжкой из четырех лошадей. Животные были так покрыты белым инеем, что цвет их шкур был неразличим; а погонщика, закутанного в накидку из бизоньей шкуры и увенчанного тюрбаном из шкуры лисы, с лицом, за исключением глаз, замотанным длинным полотенцем, мы не узнали, пока он не крикнул:

– Привет, любители кофе, помогите мне слезть с этого сиденья.

Мы обнаружили, что он был завернут в мешок из бизоньей шкуры, прихваченный ремнём на поясе, и от холода и долгой езды у него так затекли ноги, что он не мог ими пошевелить. Вскоре мы вытащили его из этого мешка и перенесли в тёплую хижину, а его лошадей распрягли и отпустили, чтобы они сами могли ходить. Прошел час или даже больше, прежде чем суровый старый житель равнин перестал дрожать и заявил, что он полностью оттаял. Он покинул форт Бентон в последний день чинука, направляясь в свой лагерь на Миссури, в устье Скалистого ручья, и через несколько дней буран налетел на него примерно в пятнадцати милях от нас. Там он сжёг последние дрова, которые удалось раздобыть, и ему пришлось запрягать лошадей, чтобы добраться до нашего лагеря или замёрзнуть.

Мы были рады, что Бакнам был с нами. Он был хорошим собеседником и умел рассказывать истории. Он приехал в страну в конце гражданской войны и занимался тем, что ставил капканы и охотился на волков, торговал с индейцами, был армейским разведчиком и много чем ещё; приключений ему хватало. В то время на него работало несколько человек, которые рубили лес для пароходов, каждое лето поднимавшихся от Сент-Луиса, а сам он охотился на волков неподалеку от своего дровяного склада.

Джексон пришел к нам в вигвам вечером и был удивлен и искренне обрадован, увидев Бакнума, сидящего с нами у костра. Они вдвоём были с генералом Майлзом на исходе войны с нез-персе за несколько месяцев до этого, первый – в качестве простого разведчика, второй – временно нанятого. С тех пор они не встречались, так что воспоминания о тех волнующих днях были уместны, а Кипп, старина Монро и я были готовы послушать.

Бакнум сказал:

– Что особенно ярко запомнилось мне в то время – так это случай с Брэдли, которого на самом деле звали по-другому. Вы все его помните – это был парень, который несколько лет назад выполнял всю эту сложную плотницкую работу в форте Бентон. Вы, наверное, часто его видели. Он не любил общаться с парнями и свободное от работы время проводил дома с женой.

Когда я впервые увидел Брэдли – это было зимой 73-го года, – он представлял собой то ещё зрелище. У нас с Джорджем Крофтом было небольшое торговое предприятие и склад дров в устье ручья Армелла. В декабре из Йеллоустоуна пришёл большой лагерь Ворон, и, узнав, что черноногих в этой части страны нигде не было, они решили на некоторое время остаться у ручья, поохотиться и поторговать с нами.

Через несколько дней после их прибытия я узнал, что с ними был белый человек, и, естественно, послал передать ему, чтобы он пришёл и навестил нас. Он не пришел, и после того, как я отправил ему еще два приглашения, на которые он так и не ответил, я сам пошёл взглянуть на него. Мне указали на вигвам, где он остановился, я отодвинул дверной полог и вошёл, а он сидел, согнувшись, у самого огня – самый жалкий представитель рода человеческого, которого я когда-либо видел. Его одежда – синий комбинезон и тонкая хлопчатобумажная рубашка – была изодрана в клочья. Его лицо заросло длинной бородой, а нечёсаные волосы свисали ниже плеч. На ногах у него были тонкие мокасины из сыромятной кожи, прохудившиеся на носках. Увидев меня, он поднял старую, поношенную бизонью шкуру и плотно оберну её вокруг своего худого, костлявого тела, а затем снова наклонился, чтобы я не мог видеть его лица.

– Привет, друг, как дела! – весело поприветствовал его я.

– Привет – ответил он еле слышным голосом.

Он не пригласил меня присесть, поэтому я плюхнулся на лежанку напротив него, по другую сторону от очага, и сказал:

– Я несколько раз просил вас приехать к нам в гости. В чём дело – вы что, не получили мои сообщения?

Он долго не отвечал:

– Да, – ответил он своим тихим, подавленным голосом, – я получил ваши любезные приглашения, но не могу воспользоваться вашим гостеприимством. Я не могу никуда пойти в этой одежде, которая так меня позорит. Всё же я благодарю вас.

– Боже мой! Боже мой! Что это тут такое? – сказал я себе. – Какой поток громких слов! Он, несомненно, образованный. Так что же в этом мире могло довести его до такого затруднительного положения?

– Что ж, если это все, что вас беспокоит, – сказал я ему, – забудьте об этом. Я сегодня вечером пришлю за вами экипаж, и вы приедете к нам и ненадолго у нас остановитесь.

И с этими словами я вышел прежде, чем он успел отказаться или принять мое предложение.

Зная, что предводитель отряда, старый Серый Бизон, дома, я зашел в его вигвам и, как только он раскурил трубку и передал её мне, попросил его рассказать мне о белом человеке в его лагере.

Старик пожал плечами:

– А, я так и думал, что вы захотите узнать о нем побольше, – сказал он. – Ну… и, подняв руку над головой и покрутив ею, он знаком изобразил безумца.

– Да, сумасшедший, – продолжил он в ответ на моё удивленное восклицание. – Мы нашли его несколько месяцев назад на южной

– Ха! – сказал я себе: – эти его большие слова; неудивительно, что она не смоглаsabe[2].

– Ну, мы взяли его к себе, накормили и дали ему место для ночлега, – продолжал Серый Бизон, – а когда к нему вернулись силы, ему дали ружьё и отправили на охоту. Дичи было много, но он всегда возвращался без мяса. Затем мужчина, в чьем вигваме он остановился, отправил его пасти лошадей; он потерял табун. Наконец, женщины взяли его к себе: они отправили его собирать ягоды и хворост. Это он делать может; это всё, на что он способен.

Я вернулся домой в некотором смятении. Если этот парень действительно был не в себе, что нам оставалось с ним делать? Он не мог оставаться там, где был. Вороны испытывали к нему такое отвращение, что едва терпели его присутствие в лагере. Они даже не чинили его одежду и не давали ему ничего из своей одежды.

Он пришёл к нам на следующий вечер в сумерках, пешком, теперь уже вполне представительный – в комбинезоне, рубашке, пальто и башмаках, которые мы прислали ему вместе с новым нижним бельем. Мужчины только что закончили ужинать, когда он робко вошёл, сняв шляпу у двери, и остановился в явном смущении в ярком свете полудюжины свечей из бизоньего сала, расставленных по всей длине стола. Я выпроводил из кухни уставившихся на меня дровосеков и даже Крофта, и оказал ему радушный прием. Усадил его за стол; он сказал «Спасибо», когда я предложил ему сесть. А потом я поставил перед ним мясо с бобами, хлеб, сахар, яблочный соус, кофе и так далее, предложил ему подкрепиться, повернулся к камину и набил трубку. Я слышал, как он довольно усердно орудует ножом и вилкой, и тут он воскликнул: «Перец! соль! сахар и горчица! О, как я давно мечтал об этих специях».

– Хвати, друг, хватит, – сказал я, – ты сейчас должен перестать употреблять эти чужеродные слова и говорить так, как говорят в Соединенных Штатах, иначе у тебя не будет друзей в этой стране.

– Почему… почему… что, собственно, вы имеете в виду? – пробормотал он, слегка заикаясь.

– Именно это и имею, – говорю я. – Вчера вы сказали: «одежда, которая так меня позорит». А теперь здесь, со «специями», что бы это ни значило. Мужчины в этой стране не понимают такого языка, и если вы будете продолжать в том же духе, они подумают, что вы выпендриваетесь; они примут вас за пижона и сначала будут над вами подшучивать, потом ненавидеть, а уж тогда – держитесь.

– Мой дорогой сэр, я сделаю все, что в моих силах, чтобы следовать вашим указаниям, – сказал он, и я снова застонал. – Это будет трудно, – продолжал он, – но я буду изучать английский язык в том виде, в каком на нем говорят на Западе. Действительно, будет трудно забыть те обороты речи, которые я всегда слышал и использовал дома и в трех колледжах.

– Три колледжа! Ну и ну, парень, ты что, выпускник трех колледжей? -спросил я.

– Увы, нет. Меня уволили из всех. – Йеля, Гарварда и Принстона по очереди, – отвечает он довольно печально. – Сэр, я паршивая овца в своей семье. Мои дикие выходки чуть не разбили сердца моего бедного старого отца и моей святой матери. Конец наступил в июне прошлого года. Мой отец дал мне тысячу долларов и велел ехать на Запад и никогда не возвращаться. пока, как он выразился, я не искуплю свою вину перед Богом и людьми.

– И ты оказался в лагере Ворон. Итак, как это произошло?

Я хотел это знать.

– Я поехал в Коррин, штат Вайоминг, на «Юнион Пасифик», – объяснил он. – И там купил лошадь, седло, огнестрельное оружие и другие принадлежности, и отправился с караваном в Хелену, штат Монтана. Однажды начальник каравана – wagon boss – отправил меня на охоту, чтобы добыть мясо, и заставил пойти, хотя я протестовал, говоря, что никогда не стрелял. Я заблудился и больше не видел этого каравана. Я бродил так в течение нескольких недель, питаясь исключительно ягодами, потому что мне почему-то никогда не удавалось подобраться к дичи достаточно близко, чтобы убить её, а если и подбирался, то всегда промахивался. И вот однажды я спешился у ручья, чтобы напиться, моя лошадь чего-то испугалась и убежала, не позволив мне её догнать. После этого я мало что помню. Когда я пришел в себя, то обнаружил, что нахожусь в лагере Ворон.

– И что теперь? – спросил я. – Что ты можешь делать… что ты хочешь сделать?

– Единственная работа, которую я когда-либо делал, я делал ради развлечения; когда я был ещё юношей, я смастерил несколько довольно симпатичных шкафчиков, настенных полок и тому подобного, – говорит он словно маленький ребенок, – но, конечно, такие вещи вряд ли продавались бы здесь. Боюсь, я абсолютно бесполезен.

– О, не унывай, – сказал я ему. – Я помогу тебе, дам какое-нибудь занятие, а теперь давай пройдём в гостиную, и я представлю тебя моему партнеру и нашим людям.

– Нет, – сказал я Крофту на следующее утро, рассказав ему историю этого молодого человека, – он не сумасшедший, он просто совершенно неприспособленный. Но я собираюсь взять его в свои руки. Я собираюсь сделать его полезным. Он того стоит, ей-богу.

А Крофт, он не возражал:

– Действуй. Я с тобой согласен, – сказал он, и я начал с того, что показал Брэдли, как он себя называл, как мыть посуду и вообще убираться в комнате. Он, конечно, изо всех сил старался следовать моему примеру, и это было хорошим знаком.

Что ж, господа, через месяц Брэдли, несомненно, изменился к лучшему. Он содержал в порядке весь маленький форт, рубил дрова для двух каминов и продавал индейцам припасы в обмен на их шкуры и меха. Теперь он оправдывал своё содержание, и мы сказали ему, что с этого времени он будет получать по пятьдесят долларов в месяц. Это его, конечно, порадовало; он с головой ушел в работу. И прошло совсем немного времени, прежде чем он отказался от своих высокопарных институтских словечек и заговорил на простом американском языке, как все мы. Время

В феврале Вороны, услышав, что черноногие разбили лагерь в устье реки Джудит, быстро перебрались в свою страну к югу от Йеллоустона. Мы покупал у них мясо – бизоньи языки и горбовые рёбра, а также мясо оленей и антилоп, но теперь нам предстояло немного поохотиться. Однажды я взял Брэдли с собой, снабдив его винтовкой и верховой лошадью, и отправился на равнины к северу от реки. Каждый из нас вёл по вьючному животному, чтобы привезти мясо. Брэдли признался, что никогда в жизни не убивал никого, даже белку. По его словам, лишить кого-то жизни было для него отвратительно.

– Что ж, тебе, конечно, придется с этим смириться, – говорю я. – Сегодня я введу тебя в курс дела, а с тех пор ты должен охотиться для нас.

В начале длинного оврага мы увидели небольшое стадо бизонов и, оставив лошадей, без труда подобрались к ним на расстояние ста ярдов.

– Ну, Брэд, – сказал я, когда мы присели на корточки за кустами можжевельника, – не торопись, не нервничай. Видишь ту корову слева от стада? Обрати внимание, какие у нее широкие ляжки, спина плоская. Это значит, что она жирная. Уложи её.

Он бабахнул, и я увидел, как грязь взлетела в десяти футах от неё. Всё стадо подпрыгнуло на месте и остановилось, глядя то туда, то сюда и не зная, куда бежать.

– Вот это да! – Ты, должно быть, прицелился всей мушкой, – прошептал я. – Попробуй еще раз. Наведи на неё прицел как можно лучше: только самый кончик мушки, как только сможешь.

И в тот раз корова упала, когда он нажал на курок. Я убил ещё одну, когда остальные бросились бежать, и это дало нам больше мяса, чем мы могли унести домой.

Мы взяли лошадей и пошли к коровам:

– А теперь посмотри, как я разделываю эту, – сказал я, – а потом ты разделаешь другую; ты должен научиться этому, знаешь ли.

Мне не потребовалось много времени, чтобы вырезать язык, снять шкуру и разделать тушу, а затем выложить на чистую внутреннюю часть шкуры те части, которые были нужны – горбовые и боковые рёбра и седло. Тогда Брэдли снял куртку закатал рукава рубашки и занялся своим животным. Я заметил, что у него было какое-то бледное лицо, и он часто выпрямлялся и отрывал взгляд от своей работы, а потом, внезапно, просто упал в глубоком обмороке. Я перевернул его на спину, расстегнул рубашку у ворота, заметив при этом, что с нее свисает маленький плоский продолговатый кусочек непромокаемой клеенки, дважды пришитый вдоль края. Я подумал, что это скапулярий, и был весьма удивлен; у меня сложилось впечатление, что его семья были протестантами – не католиками.

Брэдли пришел в себя и сел:

– Боже мой! боже мой! Мне стыдно за себя, – простонал он. – Я думал, что избавился от своего странного отвращения к виду крови. От вида крови меня всегда тошнило, и я терял сознание. Но я справлюсь с этим. Я справлюсь с этим.

И он поднялся, снова взялся за нож и, стиснув зубы, вскоре закончил работу. Я, конечно, был восхищён его мужеством.

После того дня Брэдли некоторое время обеспечивал нас достаточным количеством мяса. Однако с появлением зеленой травы бизоны ушли далеко на высокогорные равнины, слишком далеко для дневной охоты, и, поскольку многие военные отряды из разных племён теперь рыскали по округе, мне пришлось охотиться с ними и следить, чтобы он не потерял свой скальп.

Однажды утром, выехав верхом из лагеря и ведя за собой пару вьючных лошадей, мы отправились на юг через равнины и сосновые хребты почти к истоку ручья Армелла, чтобы увидеть бизонов. С этого места страна во всех направлениях была черна от них. Мы приблизились к ближайшему стаду, которое паслось на восточном склоне хребта, разделяющего ручьи Армелла и Большого Извилистого, двигаясь вдоль западного склона, пока не оказались напротив него, а затем повернули прямо к вершине – там она была покрыта редкой полынью. Так вот, господа, когда нам оставалось пройти меньше ста ярдов, на вершине холма, с юго-запада, внезапно появились три индейца, которые делали всё что могли, чтобы выстрелить по нам с близкого расстояния. Я быстро посмотрел назад, и других не увидел, поэтому набросился на предводителя этих троих и уложил его, а мои пули просвистели так близко от двух других, что они просто выстрелили по одному, а затем побежали в укрытие на дальнюю сторону хребта. Я разозлился. Я направился к ним, твердо решив, что они никогда не доберутся до него. У нас была отличная возможность подстрелить их прежде, чем они успеют перезарядить свои дульнозарядные ружья.

– Давай, Брэдли, – крикнул я, – мы точно справимся с этими двумя негодяями.

Но Брэдли не ответил; я не слышал, как его лошадь скакала за мной. Тогда я оглянулся и увидел, что он уже далеко, на нашей проселочной дороге, направляется домой так быстро, как только мог. Он сбросил верёвку со своей вьючной лошади, и животное паслось неподалеку от моей. В тот же миг я потерял всякий интерес к этим двум индейцам и, развернувшись к вьючным лошадям, схватил их верёвки, и вскоре они уже галопом неслись за мной. Теперь я точно разозлился; никогда ещё не было такого, чтобы мой товарищ бросал меня в стычке с индейцами.

– Я покажу ему, что ждет беглеца, – повторял я снова и снова. Я намеревался задать ему хорошую трепку.

Брэдли скрылся из виду за холмом, и он убежал. Я не ожидал, что догоню его прежде, чем доберусь до дома. Представьте себе мое удивление, когда я увидел, что он возвращается ко мне, и быстро приближается. Я остановился и подождал его, и вскоре он натянул поводья прямо передо мной. Его лицо было белым, дыхание учащенным и сбивчивым.

– О, Чарли! Я просто ничего не мог с собой поделать, – воскликнул он. – Я был ужасно напуган, когда увидел приближающихся индейцев, меня охватила паника, когда они открыли по нам огонь. Но теперь… теперь я держу себя в руках. Пойдём. Я пойду за тобой и буду сражаться.

Что ж, господа, я, конечно, сочувствовал ему и одновременно гордился им. Он был одной из тех мягких натур, которые сторонятся грубых слов и, естественно, убегают от грохота выстрелов; и все же здесь он боролся с этим, его тошнило почти до смерти при одной мысли о

– Брэдли, – говорю я, подъезжая к нему поближе и протягивая руку, – положи её сюда! – и мы крепко пожимаем друг другу руки. – И, Брэдли, – снова говорю я, – ты храбрый человек. Самые храбрые люди в мире – это те, кто сражаются сами с собой и преодолевают зародившийся в них страх.

На это он ничего не ответил, но румянец вернулся н его лицо, глаза заблестели, и, развернув лошадь, он погнал её вверх по склону.

– Ну, держись, – сказал я. – Теперь уже слишком поздно бороться с этими парнями, они хорошо спрятались где-то наверху и наверняка прикончат нас. И, в любом случае, это разведчики большого военного отряда – ассинибойнов, я полагаю, так что они, без сомнения, уже заметили нас. Самое лучшее для нас – убраться отсюда как можно скорее.

Мы побрели обратно в лагерь, подстрелив по дороге пару антилоп; в тот вечер я совершил большую ошибку: я рассказал своему напарнику Крофту о событиях этого дня, подчеркнув, что Брэдли боролся с самим собой и победил. А Крофт нарушил данное мне обещание и рассказал эту историю своим людям. Они не могли понять этого так, как я – во всяком случае, сделали вид, что не понимают, и вскоре принялись безжалостно отчитывать Брэдли за то, что он убежал от двух пеших индейцев. Брэдли ни разу им не ответил, со временем он становился всё более молчаливым и застенчивым, и наконец, сказал мне, что не может больше этого выносить и собирается уехать в форт Бентон на первом же пароходе, идущем вверх по реке.

Я отправился туда вместе с ним и в тот же день, когда мы приехали, нашёл ему работу – он должен был сделать прилавки, полки и прочее для Моуза Соломона. Это было только началом – работы в городе для него оказалось полно. Он почти всегда был занят. Но, конечно, история о том дне на ручье Армелла вышла наружу, и каждый раз, когда её рассказывали, она обрастала лишними подробностями, люди во всё это верили, соответственно, относились к нему холодно – открыто демонстрировали своё к нему презрение. Но была одна – самая прекрасная маленькая женщина, какую вы когда-либо встречали, которая действительно верила в него. Возможно, я приложил к этому руку: я рассказал ей правдивую историю и показал, что Брэдли был храбрее тех, кто лезет в драку из-за чистой жажды крови и азарта. Как бы то ни было, она вышла за него замуж, и они жили сами по себе, мирно и счастливо, в маленьком домике на окраине городка с одной улицей.

Шли годы. Каждую весну и каждую осень я бывал в форте Бентон, и когда в сентябре прошлого года пришло известие, что вождь Джозеф и его нез-персе направляются к Миссури в окрестности Коровьего острова, я случайно оказался в этом городе. Уровень воды в реке был очень низким, и, не имея возможности пройти дальше, пароходы выгрузили много грузов на Коровьем острове – большая часть груза была правительственной, и лишь несколько солдат и горожан следили за этим. Полковник Илгес, командующий военными силами в форте Бентон – он состоял из трёх неполных рот – призвал добровольцев отправиться туда вместе с ним и охранять этот груз.

Так вот, если бы это был кто-то другой, то никто из нас, старожилов границы, не откликнулся бы на этот призыв; вы все знаете, как это бывает – свободные и независимые старые индейские бойцы терпеть не могут надменного вида, который напускает на себя большинство армейских офицеров, и мы терпеть не можем, когда нами командуют, как марионетками. Но Илгес был другим. Он не изображал из себя «пса». Он был одним из нас во всех отношениях. Он понимал, что мы не хуже него знаем, как он сражался с индейцами. И вот, когда он призвал добровольцев, все до единого жители этого города незамедлительно на этот призыв откликнулись.

Друзья, представьте мое удивление, когда я узнал, что Брэдли был одним из нас. Я ехал рядом с ним:

– Брэдли, – говорю я, – что, черт возьми, ты делаешь? Ты что, не понимаешь, что не имеешь права вмешиваться в это дело?

– Я должен пойти с тобой, – ответил он. – Эти люди из форта Бентон сделали мою жизнь почти невыносимой; они постоянно напоминают мне о том, что произошло в тот день в 73-м на ручье Армелла. Теперь я собираюсь показать им, что умею драться.

– Конечно, я застонал, когда это услышал. Я думал, что, когда дело примет серьёзный оборот, страх возьмёт над ним верх, и его отношения с парнями станут хуже, чем прежде. Я спорил с ним, но безрезультатно.

Позже в тот же день мы снова ехали рядом, и он сказал мне:

– Чарли, у меня такое чувство, что я больше никогда не увижу свою дорогую жену. Я чувствую, что мой конец близок.

– Парень, если ты так себя чувствуешь, ради всего святого, возвращайся прямо сейчас, прямо отсюда. Я тебя отмажу. Я скажу, что тебе внезапно стало плохо, и если найдётся кто-то, кто хоть намекнёт, что сомневается в этом, он должен будет иметь дело со мной.

Но он всё же остался с нами, и я, в конце концов, перестал с ним спорить. Очевидно, я понял, что зря трачу время. И вот, наконец, он сказал мне:

– Ты когда-нибудь обращал внимание на маленький водонепроницаемый пакетик, который я ношу на груди? Да. Нет, Чарли, это не скапулярий. Там указано только моё настоящее имя и адрес моих родителей. Я хочу, чтобы ты пообещал, что если со мной что-нибудь случится, ты откроешь это письмо, напишешь им и скажешь обо мне всё самое доброе, что сможешь, и передашь им, что моей последней просьбой было, чтобы они присмотрели за моей дорогой, любимой женой Мэри.

Конечно, я это пообещал. И еще раз – но безрезультатно – попросил его вернуться.

На следующий день мы прибыли на Коровий остров и обнаружили, что индейцы нез-персе перешли реку вброд чуть ниже и движутся вверх по Коровьему ручью в сторону канадской границы. Часть их отряда всю ночь сражалась с немногочисленной охраной груза транспорта, убила некоторых из них и, несомненно, в конечном итоге убила бы их всех, если бы мы не появились в поле зрения. Увидев нас, они направились вверх по ручью по тропинке, ведущей к их лагерю,

Можете мне поверить, мы не слишком долго их преследовали. Вскоре они укрылись в лесу и кустарнике, спрятав своих лошадей, и послали в нашу сторону столько свинца, что с нашей стороны было более чем глупо идти против них. Илгес посовещался с нами, и мы решили сражаться с ними по-индейски. Несколько солдат остались с лошадьми, а остальные из нашего числа, солдаты и горожане, начали продвигаться пешком, перебегая и переползая зигзагами от дерева к дереву. И впереди всех был Брэдли, да, господа, он был впереди всех нас на целых пятьдесят или шестьдесят ярдов. Мне удалось подобраться к нему поближе. Однажды он оглянулся на меня и улыбнулся. Его лицо было белым как мел. Он полз. Мгновение спустя я увидел, как он остановился, прицелился и выстрелил. И в тот же миг из кустов впереди нас раздался страшный залп – и из всех нас он был единственным, в кого попала пуля. Он был убит на месте.

Теперь наконец мы поняли, что нез-персе были слишком сильны для нашего небольшого отряда, и больше их не преследовали, пока не подошёл генерал Майлз. Но это уже другая история. Как только появилась такая возможность, я нашёл тело Брэдли и унёс его, забрал маленький водонепроницаемый сверток оттуда, где он был, а позже в точности выполнил его указания. Жаль, что вы не видели этого замечательного пожилого джентльмена и миловидную седовласую женщину, которые на днях приехали в форт Бентон, чтобы забрать с собой в Штаты своею невестку и тело сына. И, возможно, я не рассказал им о Брэдли. Друзья, прежде чем я закончил, они поблагодарили Бога за то, что у них родился такой сын.

Как его звали на самом деле? Какая разница? Друзья, для нас с вами его звали Брэдли![3]

Рукопись из музея Скалистых гор, государственный университет Монтаны, Боузман. Публикуется с разрешения

Облагаемые определённым налогом

Когда через город проезжала группа полукровок с Красной реки, чужеземцы с востока глазели на них, протирали глаза и снова глазели в изумлении. Такого сборища не видели ни на шоу Дикого Запада, ни на всемирных ярмарках, ни где-либо еще, кроме равнин северо-запада. Впереди ехали несколько мужчин, чьи стремена были так коротки, что их колени находились на одном уровне с холкой лошадей. Их черные шляпы, украшенные множеством ярких лент, были надежно закреплены ремешком, проходившим под подбородком. На них были чёрные суконные пальто с остроконечными капюшонами из того же материала, пришитыми к воротнику. Штаны, тоже из чёрного сукна, держались на месте благодаря пёстрой повязке, туго обтягивавшей талию. На ногах у них были мокасины из дубленой кожи вапити, оленя или, что более вероятно, краденого скота. Лошади у них были тощие и уставшие, а седла представляли собой подстилки из оленьей кожи, набитые шерстью. Они не смотрели ни направо, ни налево, а с гордым и вызывающим видом ехали прямо через город. За ними следовали женщины и дети в двуколках, запряженных одной лошадью в упряжи из сыромятной кожи. И что это были за повозки! Их вырубали из дерева топором, обрабатывали ножом и скрепляли сыромятными ремнями вместо болтов и гвоздей. Колёса были не меньше пяти футов в диаметре, а огромные толстые ободья были обтянуты сыромятной кожей. Спицы и ступицы тоже были большими. Колеса были разболтаны и тряслись, крутились и скрипели на оси из твердой древесины, к которой крепились деревянным штифтом.

На оси и полозьях балансировал грубо сколоченный ящик, в котором лежало походное снаряжение его владельца, а сверху сидели женщины и дети – все, кто смог найти себе место. Те, кто не поместился, шли сзади, а замыкали процессию лошади, которые тянули длинные жерди для вигвамов. Как и мужчины, женщины были одеты во всё чёрное: простое чёрное платье, свободно собранное на талии, чёрная шаль, чёрный платок на голове, завязанный узлом под подбородком. Таков был обычай этих людей на протяжении ста лет и более. Такова была их мода на прически. Такова была их манера делать свои неуклюжие повозки.

– Вид этих людей напоминает о старых временах, когда здесь водились бизоны, и о неприятной истории, в которую я попал, – сказал один старожил. – Тогда Монтана была территорией, а округ Шуто – довольно большой территорией, размером примерно со штат Коннектикут, с очень малочисленным белым населением: всего несколько торговцев, военных и игроков в форте Бентон, административном центре округа, несколько скотоводов на Тетон-Ривер и Сан-Ривер, а также несколько охотников и звероловов, скитавшихся по равнинам. Но в округе был целый штат чиновников, и в то время дела у них шли из рук вон плохо. Им полагалось жалованье, но в казне не было денег, чтобы его выплатить.

Нужно было что-то делать. Чиновники не могли долго продержаться на честном слове, их кредиторы этого не потерпели бы. Не могли они и долго существовать, питаясь одним лишь горным воздухом. Вот к чему всё шло, когда шерифу[4] пришла в голову блестящая идея. Он слышал о большом лагере полукровок на Красной реке, в округе Джудит, где было много бизонов, и, по слухам, у них было больше шкур, чем могли вместить их повозки.

Здесь собралось много людей, – объяснил он судье, налоговому инспектору, секретарю и другим заинтересованным лицам, – конечно, это иностранцы, ведь они недавно прибыли из Канады, но, по его мнению, они в определенной степени должны облагаться налогами. Они пользуются дорогами округа, то есть передвигаются по прериям округа, и куда бы они ни направлялись, они идут по какой-нибудь тропе – может быть, по бизоньей тропе, а может, по индейской. Слова «тропа» и «дорога», конечно, равнозначны, а значит, можно сделать вывод, что полукровки пользуются дорогами округа и должны платить налог на их содержание. Кроме того, лица, облагаемые дорожным налогом, облагаются налогом на бедных и налогом на личное имущество. Так почему бы ему не пойти и не собрать с этих людей налоги, которые они по справедливости должны платить округу?

Чиновники обдумали этот вопрос. Они вспомнили о своих неоплаченных счетах, посмотрели на свою поношенную одежду и сказали шерифу, что его план, насколько они могут судить, вполне законен.

– Что ж, – сказал шериф, – в таком случае остается решить еще один вопрос. Как вам всем известно, у этих людей нет денег, никогда не было и никогда не будет. Поэтому я спрашиваю: не будет ли возражений, если они заплатят налоги добротными полноразмерными шкурами, с головой и

Чиновники снова согласились. Тогда шериф собрал много бланков налоговых квитанций и на следующее утро переправился через реку на своей большой чёрной кобыле и направился в лагерь метисов. За ним, ведомые помощником шерифа, тюремным надзирателем и помощником тюремного надзирателя, ехали три повозки, запряженные четверками лошадей, которые касались земли только на возвышенностях. Через неделю они вернулись, и повозки были так нагружены шкурами бизонов, что удивительно, как они не перевернулись. Там было девятьсот шкур, которые продали за 6300 долларов, и каждый чиновник получил свою долю. В ту ночь в городе царило ликование.

Выплата старых долгов, праздники в стиле настоящего фронтира и воскресные игры в покер вскоре снова оставили наших друзей без денег. Не было ни судебных исков, ни арестов, ни судебных разбирательств, если не считать штрафа, наложенного на пару пьяных за то, что они прострелили стены салуна Плампаддина Билла. Дела шли из рук вон плохо, пока в город не забрели двое охотников, которые рассказали, как им не повезло на Миссури. В начале осени они добрались до Большой излучины на Молочной реке, где нашли много бобров, но туда с севера пришел большой лагерь метисов с Красной реки, человек в 1500, не меньше. Они забрали шкуры и прогнали охотников. Полукровки расположились там на зимовку. А что насчет бизонов? Вся местность вдоль Молочной реки была от них чёрной. Нет нужды говорить, что шериф раздобыл еще одну партию бланков налоговых квитанций и сразу же отправился к Большой излучине. На этот раз в качестве помощников он взял с собой своего брата Джима и такого же смелого друга, старого Джеффа Талберта – оба они давно уже мертвы. По пути они заглянули ко мне, где я торговал с местными индейцами бакалейными товарами, ситцем и, может быть, иногда огненной водой в обмен на их шкуры и меха. Шериф уговорил меня поехать с ним в качестве помощника за 5 долларов в день и долю от добычи. У него не было повозки, только пара вьючных лошадей, чтобы перевозить постельные принадлежности и еду. Он намеревался нанять или заставить индейцев привезти шкуры ко мне, потом он их соберёт, а оттуда весной отправит их пароходом в Сент-Луис.

В 10 часов вечера мы, погоняя лошадей изо всех сил, добрались до места в Большой излучине, где зимовали индейцы. Почти каждая семья построила себе хижину из брёвен хлопкового дерева, обмазанных глиной, с земляной крышей, очагом и дымоходом из жердей, обмазанных глиной, с окном и дверью из тонкой полупрозрачной сыромятной кожи. Эти хижины были разбросаны вдоль реки на расстоянии мили и более, поодиночке и группами по три-четыре.

Мы, похоже, оказались в самом центре лагеря и остановились у дверей хижины, где, судя по доносившимся изнутри звукам, шёл какой-то праздник. Не успели мы спешиться, как вокруг нас собралась толпа мужчин, которые стали расспрашивать, кто мы такие и что нам нужно. На своем лучшем и самом учтивом койото-французском я ответил – указывая на них – что это шериф, а остальные – его помощники. В ответ все сняли шляпы, учтиво поклонились и поскребли в затылках. Что касается нашего дела, продолжил я, то мы очень устали после долгой скачки и предпочли бы рассказать о нём утром. А пока не могли бы мы снять хижину, чтобы приготовить скромный ужин и как следует отдохнуть?

Мужчины посовещались, потом один из них вышел вперед и, представившись – его звали Габриэль Дешам – сказал, что мы можем снять его хижину за 5 долларов в день. Мы согласились, и он отвёл нас к большой хижине неподалеку, построенной у самого берега реки. Мы стреножили лошадей и пустили их пастись, а сами вскоре устроились на ночлег. После долгой и холодной скачки мы с удовольствием расположились в тёплой хижине, где в широком очаге горел огонь.

Утром мы приступили к делу. Был созван совет вождей, и шериф в нескольких словах, которые я перевел, сообщил, что приехал взыскать с них налоги, которые они задолжали округу. Они переглянулись с усмешкой, а потом разразился целый шквал возражений. «Они же канадцы», «они платили налоги на озере Виннипег прошлым летом», «они не собираются оставаться в стране le sacre Americain» и так далее. Шериф сидел и молча слушал, пока они не выдохлись, а затем с холодным блеском в серых глазах и решительно сжатыми губами сказал:

– Хватит об этом. Больше никаких разговоров. Иностранцы вы или нет, не имеет значения. Вы находитесь на территории Соединенных Штатов и Монтаны и богатеете за счет бизонов и другой дичи, которая принадлежит нам. Поэтому вы просто обязаны помочь нам покрыть расходы нашего правительства. Я знаю, что у вас нет денег, поэтому каждый из вас принесет в эту хижину по две хороших шкуры с головой и хвостом, и я выпишу вам квитанцию об уплате налогов, и нечего тянуть.

Испугавшись бесстрашного вида шерифа, метисы пошли на попятную, и вскоре один за другим стали приходить с требуемыми шкурами, проклиная все на свете. Первые пришедшие принесли плохие шкуры – плохо выделанные, с плохой шерстью, без головы или хвоста. Шериф презрительно отшвырнул их и велел владельцам заменить на те, что должного качества. Мы были очень заняты весь день: я переводил, шериф выписывал квитанции, а остальные упаковывали шкуры в тюки по десять штук, как только их приносили. К вечеру у нас было больше трёхсот тюков, которые мы сложили вдоль стены. Но шериф не был доволен тем, как быстро они поступают, и велел мне передать последним пришедшим, чтобы они сообщили, что все должны прийти и рассчитаться до полудня следующего дня.

Рано утром следующего дня я, как обычно, пошел за нашими лошадьми, чтобы напоить их, но, сколько я ни искал, нигде не мог их найти. Я встретил двух или трёх метисов, которые привели своих лошадей, и с каким-то странным и многозначительным выражением на лицах в ответ на мой вопрос сказали, что не видели их. Я решил, что дело нечисто, и вернулся в хижину. И как раз в тот момент, когда я вошел, появилась сотня метисов, и у каждого в руках было какое-нибудь оружие. Мы тоже были хорошо вооружены: у каждого был винчестер и револьвер. Мы встали у входа и стали ждать, когда они подойдут. Когда они были в ста ярдах, то остановились и, положив оружие, двое направились к хижине.

– Ну, – сказал шериф, –

– Простите! Простите! – ответил их предводитель. – Мы провели совет и решили, что вы не имеете права облагать нас налогами. В любом случае мы не будем их платить, и мы хотим, чтобы вы вернули нам шкуры, которые у нас взяли.

Когда я перевел это шерифу, он рассмеялся, и от этого смеха метисы шагнули назад и нервно оглянулись на своих товарищей.

– Вот, значит, какой у вас план, да? – сказал он. – Что ж, я вас обойду. Я не отдам вам шкуры, а если те, кто не заплатил, не явятся вовремя, мне придется обратиться за помощью к военным.

– Посмотрим, – ответили те. – Ваши лошади у нас, вам не уйти. Да и еда почти закончилась. Может быть, когда вы проголодаетесь, то передумаете.

С этими словами они вернулись к своим товарищам, и через несколько мгновений ни одного из них не было видно.

– Что ж, – сказал шериф, когда мы вошли в дом и сели завтракать, – они провели свой совет, и, думаю, нам тоже придётся его провести.

Мы так и сделали. Наш совет длился весь день, и в итоге, когда наступила ночь, я взял всё нужное для верховой езды, взял ружье, выскользнул из дома, поймал лошадь метисов и поскакал в Вулф-Пойнт. Я должен был заручиться поддержкой расквартированных там военных, а остальные тем временем должны были держать оборону, как могли. Что ж, я туда доехал. Было ужасно холодно, и я чуть не замерз. Наконец я добрался до места назначения и все объяснил командиру. Он рвался в бой и хотел немедленно отправиться на помощь шерифу, но этому мешали несколько обстоятельств.

Он не мог действовать без согласия главнокомандующего, штаб-квартира которого находилась в Сент-Поле. Тот, в свою очередь, должен был посоветоваться с военным министром, а поскольку осаждённые и осаждающие находились на территории индейской резервации, ему, в свою очередь, пришлось бы проконсультироваться с министром внутренних дел, прежде чем отдавать какие-либо приказы. Всё это полковник объяснял мне, нервно расхаживая взад-вперед по комнате и проклиная свою судьбу в целом и бюрократическую волокиту в частности.

– Но я постараюсь, парень, я сделаю всё, что в моих силах, – закончил он, – а ты тем временем возьми с собой столько еды, сколько сможешь унести, и по возможности возвращайся к своим товарищам.

Это было единственное, что я мог сделать и, поменявшись лошадьми с местным погонщиком, купил столько провизии, сколько, как мне казалось, сможет унести лошадь, не считая моего собственного веса, и на следующее утро отправился в обратный путь. Туда я шёл три дня. На обратный путь у меня ушло четыре дня, и я добрался до лагеря в сумерках. Последние милю или две я пробирался через заросли и лес на другом берегу реки, но теперь я почти добрался до конца пути, и, когда я выехал на лёд, чтобы пересечь реку, вокруг меня затрещали выстрелы и пули просвистели совсем рядом. Как я вообще добрался по льду до хижины, не получив ни одного ранения – загадка. Но я добрался, спешился, распахнул дверь и завел внутрь лошадь, седло, мешок с провизией и всё остальное. Мой отчет о поездке был не слишком обнадеживающим, но шериф все же решил, что мы как-нибудь продержимся ещё неделю, а может, солдаты прибудут и раньше. Мы обсуждали этот вопрос, когда на хижину обрушился град пуль. Наши парни подготовились к нападению, проделав отверстия в глинобитной стене, и мы, заняв их, открыли ответный огонь, целясь по вспышкам выстрелов так метко, как только могли. Если они и собирались напасть на нас, то наша готовность их остановила, и через пятнадцать минут или около того они прекратили стрельбу, и все стихло. Но мы продолжали стоять у бойниц, с тревогой ожидая, что они вот-вот покажутся.

Должно быть, была уже полночь, когда голос, в котором я узнал голос нашего хозяина, окликнул меня и попросил впустить его, потому что ему нужно было что-то сказать. Мы не впустили его, но велели подойти поближе к хижине, чтобы мы могли его хорошо слышать.

– Все уже легли спать, – начал он, – кроме меня и моего сына Батиста, которые остались на страже.

– Ну и что с того?

– Было решено собрать побольше сухих дров и хвороста и сжечь вас завтра ночью. Я очень беден, месье. Если вас сожгут, я потеряю свою хижину и всё, что в ней есть, а также деньги, которые вы мне должны за её аренду.

– Совершенно верно.

– Вы заплатите мне деньги, а также – потому что я очень беден – 100 долларов, если я приведу вам по лошади, на которой вы сможете сбежать.

Я перевел все это парням, и они с готовностью согласились. Однако Дешампу сказали, что в доказательство его честности ему придется подчиниться и надеть наручники, пока шериф не подготовит лошадей и не оседлает их, и что он даже будет вынужден сопровождать нас, если мы решим, что так будет лучше.

– Хорошо, – сказал он, – я согласен. Давайте, собирайте свои вещи, и поторопимся: лошади уже оседланы.

Так оно и было. Рассчитывая на то, что мы примем его предложение, он с сыном поймал и привязал наших четырех верховых лошадей. Они были надежно спрятаны в лесу неподалеку от лагеря, но мы быстро добрались до них, оседлали лошадей, расплатились и отпустили нашего доброго хозяина. Мы сели верхом и под покровом ночи направились к моему дому на Миссури. Может быть, я и не был рад вернуться домой.

Через несколько дней после нашего побега солдаты прибыли к Большой излучине, но обнаружили, что лагерь пуст. Узнав о приближении солдат, метисы собрали свои пожитки и вернулись за реку. А шкур мы в тот раз так и не получили[5].

Опубликовано в «Грейт Фоллс Трибьюн» 8 октября 1899 года

Как Бобёр Билл был на волосок от смерти

Все старожилы Северо-Запада помнят Уильяма Уивера, Бобра Билла, как его по-свойски называли, и, возможно, за исключением старого Хью Монро, все согласны с тем, что он был лучшим охотником на бобров, знал об этих хитрых животных и их повадках больше, чем любой другой человек, белый или краснокожий, который в наше время когда-либо ставил на них капканы в водах Скалистых гор.

Уивер был ростом около пяти футов шести дюймов, широкоплечий, мускулистый, темноволосый, кареглазый и весил, вероятно, 175 фунтов. Он всегда говорил, растягивая слова, и ходил так же медленно, как и говорил. В целом он

Уивер сражался на стороне Союза во время бунта. Он был уроженцем южного Огайо, а когда армию распустили, отправился в Сент-Луис, а оттуда на пароходе вверх по Миссури до форта Бентон, штат Монтана. С раннего детства он всегда был охотником и ставил капканы на мелкую дичь по соседству со своим домом. Здесь, в этой дикой, ненаселенной стране, изобилующей всевозможной крупной дичью и пушными зверями, он добывал себе пропитание тем, чем в детстве занимался ради развлечения, и вскоре стал, как я уже говорил, самым опытным охотником на бобров в этой местности. Он был великолепным стрелком, и почти так же уверенно мог уложить бегущего оленя или другое животное, как профессиональный стрелок сбивает выпущенного голубя.

Одним из приключений Уивера, о котором я очень живо помню, была его встреча с гризли в горах Медвежьей Лапы. Осенью 1875 года он отправился туда с Эдом Тинглом и Старой Гнедой Лошадью – Солом Эбботом – поохотиться на волков. Волчьи шкуры тогда стоили по пять долларов за штуку, и можно было выручить большие деньги, раскладывая отравленные приманки. То тут, то там они убивали бизонов, и три бутылки стрихнина подмешивали в кровь и втирали в мясо. В те дни волков было так много, что нередко можно было обнаружить, что тридцать или сорок их каждое утро лежали мёртвыми вокруг единственной приманки.

Отряд разбил лагерь примерно в миле от подножия гор, в роще хлопковых деревьев, где был родник, и начал раскладывать приманки. Однажды, в конце октября, разразилась снежная буря, и на следующее утро на земле лежало около восьми дюймов снега, сухого и пушистого. После завтрака Уивер сказал, что он решил подняться в горы и добыть одного-двух вапити.

– Мне немного надоело мясо бизона, – сказал он им, – и просто мечтаю о жирных оленьих рёбрах, поджаренных до румяной корочки.

Его товарищи сказали ему, что с его стороны было глупо выходить.

– Ты промочишь ноги, – сказали они ему.

Для лесного охотника и траппера это было неважно, но люди, живущие на высокогорных сухих равнинах, больше всего на свете не любили ходить с мокрыми ногами. Вода, сочащаяся из их мокасин при каждом шаге, делала их совершенно несчастными. Но Уивер уже решил. Он хотел отведать оленьих рёбер и собирался сделать это прямо сегодня. Он взял своей Генри и покинул лагерь.

Выше, на склонах гор, снег был глубже, ветви сосен и елей сгибались под его тяжестью так, что нижние ветви пригибались к земле. Там были следы оленей, но больше вапити. Всё выше и выше поднимался Уивер, с трудом пробираясь по снегу, и вскоре вышел к опушке очень густых зарослей соснового подлеска, которыё начал обходить с верхней стороны. Я расскажу остальную часть истории его словами, насколько я их помню:

– Я бродил там, – рассказывал он, – внимательно осматриваясь по сторонам, каждую минуту ожидая увидеть вапити, потому что в горах их было много. Внезапно, немного позади и ниже себя, я услышал громкое фырканье. Я понял, что это было, ещё до того, как повернул голову и увидел воочию; это был огромный медведь, который стоял на задних лапах, смотрел на меня и двигал своей длинной черной мордой, пытаясь меня учуять. Быстро, как только мог, я вскинул ружьё и всадил ему пулю в грудь. Он упал и задёргался, с криком и воем, а потом встал и бросился на меня, и я выстрелил ещё раз, перебив ему переднюю лапу. Но это было ещё не всё. Боже мой! звуки моих выстрелов подняли ещё несколько медведей. Кусты, казалось, были полны ими, и они направились ко мне; ближайший из них остановился возле того, которого я покалечил, и на несколько секунд они сцепились. Я выстрелил в него, и он упал, серьёзно раненый, но в следующее мгновение вскочил и бросился ко мне. Я выстрелил ещё раз и побежал вверх по склону, заметив, когда обернулся, что их было шесть. Вот здесь, подумал я, и придёт конец старику Уиверу. Я остановился, повернулся и выстрелил в ближайшего. Он упал, кусая рану и страшно ревя, а когда подошли остальные, он бросился на них, думая, что это они причинили ему такую ужасную боль в кишках (я выстрелил в его заднюю часть). Это дало мне время отбежать еще немного, может быть, ярдов на двадцать-тридцать, и тут они рванулись. На этот раз я выстрелил в двух других и попал в обоих, и это дало мне еще один шанс отбежать на несколько ярдов, но они уже приближались. Я бросил свою меховую шапку и снова побежал. Когда они подошли, то поворочали её лапами и немного пожевали, я выстрелил ещё три раза. Затем я побежал дальше, на ходу снимая куртку и бросая её за спину. Они остановились, чтобы с ней разобраться, и я сделал ещё четыре выстрела и побежал. Но примерно через минуту я понял, что бежать больше не могу. Я совсем выбился из сил и должен был остановиться.

Я обернулся и увидел, что двое всё ещё приближаются, и сделал все, что мог. Одному я попал в яремную вену с первого выстрела, и он тут же остановился, кашляя, хватая ртом воздух и хватаясь за шею; в другого я всадил пули довольно быстро, но мне показалось, что я не мог попасть в нужное место. Каждый

Курок щелкнул, когда я нажал на спусковой крючок. Магазин был пуст! Я оглянулся на тропу. Здесь был медведь, там медведь, этот все еще стоит, тот все еще задыхается, еще один с перебитой спиной пытался спуститься с холма. Я зарядил магазин патронами из пояса и вернулся, чтобы прикончить раненых. «Боже мой! – сказал я – Интересно, сколько их там было? я думаю, десятка полтора. На деле их было всего семь, все такие крупные, самцы и самки, и если бы мой последний выстрел не оказался таким удачным, то я точно пропал бы на этом склоне.

Уивер отправился назад в лагерь.

– Ну и вот! – сказал Тингл. – Мокрые ноги и никакого мяса. Что ж, у нас сухо и уютно, и горбовые рёбра бизона, что висят снаружи, вполне нас устроят. Может быть, ты не будешь возражать, если я приготовлю их на ужин?

– Ребята, – сказал Уивер очень серьезно, – мне пришлось убить много животных, и я еле уцелел. Там, на склоне горы, лежат семь гризли, и вы можете просто помочь освежевать их, пока они не застыли.

Сначала его партнеры не могли поверить его рассказу, так как он всегда подшучивал над ними, но, наконец, убедившись, что на этот раз он говорит серьезно, они поднялись на гору вместе с ним. Действительно, вдоль тропы растянулись медведи. Тингл и Эббот пожали ему руку, но почему-то не произнесли ни слова. Слова иногда излишни между старыми и испытанными друзьями![6]

Уильям Уивер – никогда еще не было более добросердечного, великодушного бродяги с равнин. После того, как были построены железные дороги, где-то в 90-х годах, он отправился в Огайо навестить сестру, свою единственную оставшуюся родственницу, и больше мы о нём ничего не слышали.

Часть II

Все старожилы знали Бобра Билла, и каждый из них был его другом, потому что он был таким добродушным, щедрым, компанейским человеком и, несомненно, храбрым. Неважно, как его звали на самом деле; некоторые из нас знали это, знали, где он родился и вырос. Он происходил из хорошей семьи в одном из восточных штатов и вернулся туда в старости, чтобы провести оставшиеся дни со своей престарелой сестрой. Z могу себе представить, как он сидел у камина в старой усадьбе, непрерывно курил, думал о своих многочисленных приключениях и время от времени сердито топал по полу, когда чувствовал особенно острый приступ ревматизма. И я уверен, что он часто думал о молитве индейца, которую мы однажды слышали: «Не дай мне дожить, о Солнце, до того, чтобы стать старым, немощным и терзаться болью. Даруй мне возможность умереть, пока жизнь ещё приятна; чтобы я мог храбро погибнуть в бою, внезапно сраженный врагом».

Бобёр часто говорил об этой молитве.

– В ней есть большой смысл, – говорил он, – целая философия. Я хочу идти этим путем, пока жизнь еще приятна, и как можно скорее; мне всё равно, каким образом, лишь бы не страдать.

Увы! Бедняга ужасно страдал долгие месяцы, прежде чем наступил его конец.

Однажды весной мы вдвоём плыли вниз по течению Миссури в поисках бобров. Я присоединился к старому жителю равнин просто ради удовольствия от путешествия, и чтобы узнать кое-что о жизни трапперов и тех, кого они ловили. Мы плыли по небольшому ручью, и однажды наша лодка врезалась в проволочный забор, который тянулся от берега до берега.

– Ручей огородили! – пробормотал Билл. – Будь я проклят, если это не так! Очень скоро станет так, что человек не сможет добраться до ручья, не спросив разрешения у какого-нибудь владельца ранчо разрешения пройти по его полю.

– Ну что ж, Билл, – сказал я, – когда придет время, тебе не захочется ходить ни по каким полям, потому что бобров уже не будет. Как только в Монтане построят железные дороги, все реки и ручьи будут перекрыты. Пока у тебя ещё есть выбор из тысяч хороших мест, почему бы не выбрать одно и самому не стать владельцем ранчо?

Он посмотрел на меня с болезненным удивлением.

– Я фермер? – воскликнул он. – Фермер! Встаю рано утром и дою много коров. Тащусь за старым плугом; кошу и складываю сено; убираю и молочу зерно; каждый вечер возвращаюсь домой совершенно измотанный, слишком усталый, чтобы даже думать, и валюсь в постель прямо из-за стола после ужина. День за днем одно и то же, год за годом одна и та же рутинная работа. И ради чего? Вот что я хочу знать; ради чего? Есть ли в такой жизни какая-то радость?

– Нет, я не могу сказать, что в ней есть какая-то радость, но это такая независимая жизнь – владелец ранчо сам себе хозяин.

– Это говорит о том, как много вы знаете о скотоводстве, – перебил он. – Владелец ранчо сам себе не хозяин; он раб своего скота, своих полей, и игрушка в руках погоды и рынка. Но хуже всего то, что его жизнь так же небогата событиями, как и жизнь его скота на скотном дворе.

В этом кратком осуждении скотоводства, особенно в последнем предложении, объясняется то очарование, которое жизнь траппера имела для некоторых людей. Они были свободны, как воздух, которым дышали; они хотели постоянной смены обстановки, и они это имели. Они любили созерцать природу и жили рядом с ней. Им хотелось приключений, постоянного возбуждения, и они находили это в том, чтобы противопоставить своё мастерство хитрости животных, проникнуть в мир животных. охотиться на землях враждебно настроенных индейцев с риском для жизни.

Никто из старых охотников, которых я знал, не заботился о деньгах, добытых своими занятиями. Каждый сезон они зарабатывали большие деньги, от одной до трёх тысяч долларов, а иногда и больше, но быстро их тратили, по-видимому, стремясь поскорее избавиться от этого бремени и вернуться в дикую местность. И другие, жившие в еще более отдаленные времена, Джим Бриджер и его современники, которые, следуя за Льюисом и Кларком, исследовали всю страну Скалистых гор. Они были охотниками, но не погоня за бобрами увела их далеко на равнины и в горные дебри. Это была их

Трапперы северо-запада охотились почти исключительно на бобра. Там водились ласки, куницы, выдры, росомахи и норки на поросших густым лесом склонах гор, но добыть их можно было, только расставив длинные ряды ловушек, ходя на снегоступах в холодные зимние месяцы. У трапперов не было склонности к такой работе; там, куда они не могли добраться с вьючными и оседланными лошадьми или на лодке, пушные звери были в безопасности. Огромное количество бобров, обитавших в западных реках, было почти невероятным. В своем дневнике Льюис и Кларк упоминают одно место в верховьях Миссури, где три акра леса были недавно срезаны этими работящими животными. Повсюду до сих пор можно увидеть ручьи с остатками плотин. Один из них протекает на реке Двух Талисманов, на западной окраине резервации черноногих, и имеет длину в полмили и высоту около восьми футов. Каким огромным предприятием это было для таких маленьких животных. При её строительстве были использованы тонны земли и камней, многочисленные обрезки деревьев, стволы, ветви и сучья. И это была прекрасная инженерная работа, поскольку она простиралась от склона к склону долины настолько прямо, насколько можно было представить. Плотина сдерживала воды в ручье почти на милю его длины, в образовавшемся таким образом пруду бобры построили свои домики – конические сооружения из палок, глины и камней, которые возвышались от дна на несколько футов над поверхностью. Плотину уже давно прорвали, а бобры, которые её построили, вероятно, пошли на мех для накидок наших бабушек.

Бобер Билл был одним из трапперов-холостяков, которых так называли, чтобы отличать их от тех, кто был женат на индианках. Последние, как правило, жили и кочевали с племенем, в котором они взяли жену. Они никогда не были столь успешны в охоте, как холостяки, поскольку вся дичь всех видов, и особенно робкие бобры, покидали окрестностей больших лагерей. Билл относился к этим людям с большим презрением.

– Они слишком ленивы, чтобы жить, – говаривал он. – Мужчина добудет несколько бобров, его жена их освежует, очистит шкурки и растянет для просушки. Он подстрелит несколько бизонов, она позаботится о мясе и выделает шкуры. Она рубит дрова, носит воду, готовит, разбивает лагерь, шьёт для него мокасины и рубашки из оленьей кожи, пока он просто валяется и курит. А потом, когда они отправляются в форт, что она получает в благодарность за свою работу? На ней нет ничего, кроме тонкого ситцевого платья и красной клетчатой шали, а в это время он, естественно, развлекается, наливается красным ликером и играет в фараон.

Весной 1868 года, вскоре после того, как на реках сошёл лёд, Бобер Билл покинул форт Бентон, чтобы ставить капканы в верховьях Молочной реки, примерно в ста пятидесяти милях к северо-западу от форта. Как обычно, он отправился в путь один, верхом на хорошей верховой лошади и ведя трёх других, которые везли его маленькую палатку, постельные принадлежности, капканы и провизию. Бобёр выбрал Молочную реку для своей весенней охоты, потому что в то время в окрестностях не было индейцев. Кровь и черноногие стояли лагерем далеко к северу оттуда, на реке Красного Оленя, а пиеганы были где-то в окрестностях Кипарисовых холмов. Добравшись до намеченного места, Билл расположил свой лагерь в сосновом лесу у подножия гор и стреножил лошадей на открытом, поросшем травой месте ещё дальше, где их не мог увидеть ни один проходящий мимо военный отряд. Бобров там было множество. В этом месте сходились несколько небольших притоков реки, и каждый из них был перегорожен плотиной через каждые несколько сотен ярдов, и в каждом образовавшемся таким образом пруду обитало несколько бобровых семей. У Билла была дюжина капканов, и каждое утро он находил в них шесть или восемь бобров, которых он за день свежевал, чистил шкурки и растягивал их для просушки.

– Я довольно хорошо провел время, – говорил он, рассказывая об этой экспедиции. – Множество бобров, прекрасная погода и хороший лагерь – этого было достаточно, чтобы удовлетворить любого охотника. Дни стояли теплые, и я обычно сидел на опушке леса, разделывая свою утреннюю добычу, откуда мне было видно долину далеко внизу, а также местность к северу и югу от неё. Я всегда придерживался старой поговорки: «Кто предупрежден, тот вооружен». Если поблизости бродили какие-нибудь военные отряды, я хотел увидеть их до того, как они прикончат меня. У меня были и свои разведчики; долина и холмы были покрыты дичью, и я знал, что при приближении отряда животные бросятся врассыпную. Я старался не потревожить дичь, расставляя ловушки выше лагеря на ручьях в лесу. Те, что я там спугнул, отбегали совсем недалеко, просто чтобы скрыться из виду, и снова продолжали кормиться. Там были бизоны, вапити, олени и антилопы, их стада были бесчисленными, и они часто приближались к лагерю всего на несколько ярдов, иногда ближе, чем мне хотелось бы; я говорю о бизонах, потому что нрав старого быка всегда непостоянен. Он часто нападает на человека без малейшего повода.

Я никогда не разводил костер днём; с наступлением темноты я разводил его в густом лесу и готовил еды достаточно, чтобы хватило до следующего вечера. В первую же ночь, когда я разбил там лагерь, к костру подошёл скунс и стал обнюхивать мои вещи, привлеченный, без сомнения, запахом свежего мяса. Мы с ним стали хорошими приятелями, и как только наступала ночь, он появлялся, чтобы поужинать – я обычно бросал ему кусочки мяса. В конце концов, он стал настолько ручным, что брал еду из моих рук. Я часто разговаривал с ним, а он сидел и слушал, склонив голову набок, и глаза его ярко блестели, как будто он всё понимал.

– Партнёр, – говорил я ему, – вот тебе хороший кусок жареного мяса; подойди и возьми его, но помни, что вести себя следует, как подобает джентльмену. Ты понимаешь, что я имею в виду, и одного слова мудрого человека будет достаточно.

Так проходили дни. Через пару недель у меня было девяносто пять бобровых шкурок. Дела шли так хорошо, как только мог бы пожелать любой разумный охотник. Дичь, как всегда весной, была очень тощей. Я доел последнего оленя, которого добыл, и решил подняться на гору и добыть толсторога. Я знал, что молодой баран или овца

– Плохой патрон, сказал я себе и, вынув его, вставил в патронник другой. Это была винтовка 50-го калибра, с игольчатым воспламенением, считавшаяся в те дни отличным оружием. Овцы всё ещё стояли, с любопытством глядя на меня.

– Ну, что ж, мой юный друг, – сказал я, вскидывая ружьё к плечу, – теперь ты точно моя добыча. Но это было не так; снова щелкнул боёк, и все, и тот самый баран, пустившись рысью, скрылись за выступом скалы. Потом я сел, наклонился, передёрнул затвор ружья и с первого взгляда увидел, что кончик бойка отломан. В нем был изъян, так что две части соединялись только тонким кусочком стали, который треснул от удара оружия о камни. Что ж, возможно, вы можете себе представить, что я почувствовал. Я был во власти почти всех, кто хотел меня заполучить: старого медведя гризли, бизона – да что там, даже рысь могла наброситься на меня, и я стал бы её добычей. Но худшее было впереди.

С того места, где я сидел, открывался великолепный вид на местность внизу, у подножия гор, и далеко на равнинах. Поляна, где находились мои лошади, хотя и находилась на расстоянии двух миль, в прозрачном разреженном воздухе казалась лежащей почти у моих ног. Я даже мог различать масть разных животных. Они паслись довольно мирно, и вдруг все разом повернулись и поскакали так быстро, как только позволяли их ноги, к дальнему концу поляны. Из леса выскочило с десяток или больше тёмных фигур, погнались за ними, окружили и поймали. Несмотря на все мои предосторожности, военный отряд обнаружил мой лагерь.

Если раньше я чувствовал себя плохо, то теперь я был ошеломлён. Поломка ружья была большим несчастьем, но я решил отправиться в форт Бентон с теми мехами, которые у меня были, и починить его или купить новое. И теперь я был не только пешим, но и без еды, потому что индейцы, конечно, забрали бы всю мою провизию. Но, рассудил я, они не возьмут мои капканы. Если бы у меня был хотя бы один из них, я мог бы наловить достаточно бобров себе на пропитание и постепенно добраться до форта Бентон.

Индейцы вывели моих лошадей с поляны, и через некоторое время над деревьями показался дым там, где располагался мой лагерь. Без сомнения, они устроили настоящий пир из найденных там припасов – сахара, кофе, бекона, хлеба из кислого теста, который я испёк тем утром, и горшочка печёных бобов. Я просидел там на утесе несколько часов, пытаясь придумать какой-нибудь выход из затруднительного положения, в котором оказался, перебрав в уме дюжину планов, но отвергнув их все.

Был только один выход: я должен был достать свои капканы или умереть с голоду. Около четырех часов индейцы вышли из леса, ведя за собой моих лошадей, и, поднявшись по северному склону долины, скрылись за другим участком леса. Я оставался там, где был, до темноты, но не видел, как они оттуда выходили. Я сразу раскусил их план. Часть отряда осталась в лагере, чтобы подстрелить меня, когда я вернусь, а другие перешли через хребет, чтобы убедить меня в том, что им хватило моего имущества, и продолжили свой путь. Что ж, так они мои волосы не получат. Я оставался там, где был, пока не наступила ночь и не взошла луна, а затем спустился со скалы вниз по сланцевому склону и прошёл через лес. Капканы были установлены в двух бобровых прудах примерно в трехстах ярдах выше лагеря. Я добрался до ручья, на берегу которого они находились, и пошёл вдоль него вниз, минуя многочисленные пруды, в которых я ещё не ставил ловушки. В каждом из них плавали и плескались бобры, и меня сводила с ума мысль о том, что кучка проклятых индейцев помешала мне охотиться в самом лучшем уголке страны, который я когда-либо видел. Наконец я добрался до верхнего из двух прудов, к которым направлялся, и приблизился к подножию бобрового спуска там, где я поставил ловушку. Поперёк неё у кромки воды что-то лежало; я поднял это и увидел, что это был столб, к которому была прикреплена цепь; индейцы нашли капкан и забрали его. Я сразу же пришел к выводу, что они забрали их все; каждый капкан была установлен в воде у основания спуска, и колышек каждого был на виду, выступающий из берега. Я перешёл к следующему спуску, медленнее и осторожнее, чем раньше, потому что думал, что кто-то из врагов, возможно, прячется в кустах поблизости, а также в лагере, выжидая возможности выстрелить в меня. Капкан, который был установлен в том месте, тоже исчез, как и все пять у того пруда. Некоторое время я колебался, стоит ли переходить к следующему, который был ближе к лагерю, но в конце концов решился на

Я опустился на четвереньки и пополз вдоль него, держась как можно ближе к кромке воды, время от времени поднимался и оглядывался на кусты и поляны в поисках каких-либо признаков врага. Светила полная луна, и ночью было почти так же светло, как днём. В третий или четвёртый раз я осторожно приподнялся и выглянул из-за берега, и как раз в тот момент, когда я собирался наклониться и проползти дальше, я заметил блеск металла в тени какого-то ивняка. Я долго и пристально вглядывался в это место и, наконец, разглядел, как мне показалось, двух индейцев, сидевших там, закутавшись в свои накидки. И всё же я не был уверен. Наверное, я простоял минут пять, глядя на неясные фигуры, а потом снова увидел блеск металла, как будто один из них шевельнул ружьём. Этого было достаточно; дюйм за дюймом я спустился ниже уровня берега и пополз обратно – ещё осторожнее и тише, чем прежде, можете мне поверить. В горле у меня стоял комок, по спине пробегали мурашки, и я представлял собой отличную мишень для врага, если бы он подошёл и выглянул с берега. Да, я был по-настоящему напуган, и в то же время был вне себя, просто задыхался от гнева. Если бы моя винтовка была исправна, я бы наверняка подстрелил одного из этих молчаливых наблюдателей, а возможно, и обеих, и скрылся бы в горах прежде, чем кто-либо из их собратьев успел прибежать из лагеря. Что ж, я полз всё дальше и дальше, время от времени останавливаясь, чтобы прислушаться, и, наконец, добрался до другого пруда, встал и прокрался через лес вверх по склону горы.

На рассвете я вернулся на своё старое место на скалах. Внизу, в моем лагере, над верхушками деревьев снова поднимался дым, и четверо индейцев на моих лошадях спускались к нему по склону. Я в точности разгадал их план. Они привязали животных на ночь в лесу, а потом большинство из них тайком вернулись в лагерь, чтобы поджидать меня. Ну, пока моя шкура все еще была целой, но она была ужасно пустой. Я никогда раньше не был так голоден.

Вскоре после восхода солнца я увидел, как военный отряд вышел из леса и направился на север по тропе, которой пользовались различные племена черноногих, путешествуя вдоль подножия гор. На этот раз они не ехали верхом на моих лошадях, а вели их в поводу, и, судя по размеру их вьюков, я не сомневался, что они нагружены всем моим походным снаряжением и бобровыми шкурами. Я наблюдал за отрядом в течение нескольких часов, пока они не скрылись за вершиной большого хребта, спускающегося к реке Св. Марии, а потом направился в свой лагерь. Я был уверен, что весь военный отряд ушел, решив, что я их видел, и, не теряя времени, убрался из этой местности. По пути я посетил пруд, где установил семь капканов, и где прошлой ночью видел индейцев, но, как я и ожидал, ни одного капкана там не осталось.

– Что ж, – сказал я себе, – остаётся только убить и съесть моего старого товарища скунса, а потом придумать какой-нибудь способ добыть по дороге достаточно мяса, чтобы добраться до форта.

Я пошёл к лагерю очень медленно и, будьте уверены, осторожно, на случай, если кто -то из отряда остался, держа наготове свое старое ружьё, хотя бы на всякий случай. Оно могло бы послужить дубинкой.

Первое, что я заметил, когда пришел в свой лагерь, была шкура моего старого напарника, лежащая рядом с моим ещё тлевшим костром, и по этому признаку я понял, что военный отряд состоял либо из индейцев кри, либо из ассинибойнов, поскольку ни одно другое племя на Северо-Западе не ест скунсов. Да, они убили и съели моего приятеля, хотя у них, несомненно, было много мяса бизона или оленя. Ну, о вкусах не спорят. Я никогда не пробовал мясо скунса, но мне очень хотелось. Как я и предполагал, от моего снаряжения ничего не осталось. Палатка, постельные принадлежности, провизия, меха – всё было унесено, кроме моей чугунной сковородки, да и та была разбита. Я сидел на бревне и чувствовал себя совершенно разбитым, но ни в коем случае не собирался сдаваться. В кармане у меня были спички, на поясе – хороший нож в ножнах; вокруг была разнообразная дичь, и я был уверен, что как-нибудь её добуду. Я сразу вспомнил, как слушал Хью Монро, старого траппера из компании Гудзонова Залива, который рассказывал, как одно из индейских племён, живущее далеко на севере, использовало падающий груз для ловли бобров; тяжелое бревно подвешивали над спуском, палку, которая служила стопором, ставили поперёк тропинки примерно в четырёх дюймах над землёй; когда бобр подходил я толкал палку, бревно падало и ломало ему спинку. Я решил опробовать так сделать, сначала изготовив рабочую модель, а затем установив дюжину или более таких приспособлений вдоль прудов. Но сначала я пошёл к реке, где бросил в воду освежеванных бобров, отчасти надеясь найти одну из тушек и приготовить её часть. Вода в ручье стояла высоко, была мутной и текла очень быстро. Дна не было видно даже на мелководье, но надеясь, что одна из туш, возможно, была выброшена на отмель, я прошёл немного вдоль берега. Я не смог найти ни одной. Вернувшись, я срубил несколько крупных ив, пошёл на свое наблюдательное место на опушке леса и начал сооружать модель.

Однако едва я начал, как увидел на южном краю долины несколько всадников, спускавшихся по тропе, а затем за ними длинную вереницу лошадей, как навьюченных, так и свободных, и несколько сотен всадников. Я сразу заметил, что лошади не тащили ни шестов, ни волокуш, так что было очевидно, что их владельцы – индейцы с гор или западного склона. Если они окажутся плоскоголовыми, мои проблемы будут решены – ведь они хорошо относились к белым с 1846 года, когда их посетил доблестный иезуит отец Де Смет и основал миссию в сердце их страны. Они даже приняли католическую веру. Когда я впервые увидел этот караван, то сразу отступил под прикрытие сосен, откуда мог наблюдать за ними, оставаясь незамеченным. Они спустились по склону долины, пересекли реку и остановились на равнине примерно в двухстах ярдах от моего укрытия. Некоторых из навьюченных лошадей

Все они стояли и смотрели на меня в изумлении, потому что в те дни было необычно увидеть одинокого белого человека, да еще пешего, где-нибудь на равнинах. Когда я приблизился к ним, вождь и несколько главных воинов двинулись мне навстречу, протягивая руки и приветливо улыбаясь. Теперь, говорю я, благословен будь краснокожий, который изобрел язык жестов, это выразительное средство передачи мыслей с помощью рук, известное всем племенам от Большого Невольничьего озера до Мексики. Я не говорил ни на одном из индейских языков, но неплохо знал язык жестов, и через несколько минут все было решено.

Плоскоголовые уже знали о моих несчастьях. Дважды вождь спрашивал, сколько человек было в военном отряде, и я отвечал, что их было восемнадцать. Он также поинтересовался, откуда я знаю, что это кри или ассинибойны, и я сказал, что они убили и съели моего приятеля, скунса, которого я собирался зажарить для себя. Это вызвало у них смех.

– Ну что ж, – сказал вождь, отдав несколько распоряжений своим женщинам, – ты голоден, и мы собираемся накормить тебя по горло самой лучшей едой, которая у нас есть. Потом несколько моих молодых воинов будут сопровождать тебя и помогут вернуть твоё снаряжение, лошадей и, конечно, несколько вражеских скальпов. Они причинили нам зло, и ассинибойны, и кри, и мы должны отомстить.

Женщинам не потребовалось много времени, чтобы срубить несколько жердей и поставить свои вигвамы, и вскоре меня ожидал настоящий пир. Там были варёные горбовые рёбра бизона, ягодный пеммикан, отваренные корни и сладкий сушеный камас – прекрасное блюдо для голодного человека, и я, несомненно, отдал ему должное.

Решив преследовать военный отряд, вождь послал двух разведчиков по следу, чтобы найти их. Примерно через час около пятидесяти из нас отправились в путь – все на хороших лошадях и хорошо вооруженные. Вождь, который не поехал, одолжил мне своего боевого коня, могучего, быстрого животного, и ещё у него было дульнозарядное ружьё. Я никогда не встречал более беззаботной компании, чем эти воины плоскоголовых. Они болтали и смеялись, пели военные песни и выделывали всевозможные каверзы, пока мы ехали. И мы не щадили лошадей, заставляя их скакать ровным шагом, за исключением тех случаев, когда холмы были крутыми.

Прошёл примерно час после восхода, когда мы спустились по поросшему соснами и осинами склону к реке Святой Марии и прямо у брода обнаружили двух наших разведчиков, ожидавших нас. Конечно, я не понял, о чем они говорили; однако мы сразу перешли ручей и пошли быстрее, чем раньше. Пройдя милю, мы пересекли другой ручей, приток Святой Марии, и, выйдя из окаймлявшего его леса, увидели военный отряд менее чем в четверти мили впереди, пересекавший длинную, широкую прерию. Они заметили нас, как только мы поравнялись с ними, и столпились вокруг моих четырёх лошадей, снимая с них поклажу, толкаясь и оттаскивая друг друга в отчаянных попытках вскочить на них и убежать к лесу. Конечно, всем им не хватило места на животных, и в результате только двое успели ускакать на моей оседланной лошади, прежде чем мы поравнялись с ними. Я проскакал мимо я помчался следом за этими двумя, как и сын вождя, и мы настигли их примерно в сотне ярдов от леса. Воин, ехавший сзади, обернулся и выстрелил в меня, но промахнулся. Я выстрелил в него почти одновременно, и он безвольно свалился с лошади на землю на спину и даже не попытался дёрнуться. Его спутник последовал за ним мгновение спустя, застреленный молодым плоскоголовым. Он был только ранен, но при падении потерял ружье, и, предоставив юноше прикончить его, я пошёл дальше и поймал свою лошадь. Это было все, что я видел из этого сражения, если его так можно назвать, потому что последний из отряда был убит ещё до того, как я поймал свою лошадь и повернул назад. Они не оказали особого сопротивления, да и не могли оказать, поскольку были вооружены гладкоствольными кремневыми ружьями компании Гудзонова Залива. Плоскоголовые продолжали кружить вокруг них и стрелять, и уложили последнего из них менее чем за три минуты. Никто из нашего отряда не был убит, и только двое получили ранения, которые, конечно, были болезненными, но не опасными. И так, за исключением некоторых продуктов, я вернул себе всё своё снаряжение, а плоскоголовые получили то, что хотели – славу и скальпы, скальпы кри.

Когда мы вернулись в лагерь на следующий день, вы можете быть уверены, что там было большое веселье, пир и танцы со скальпами, которые продолжались до глубокой ночи. Из дальнейшего разговора с вождем я узнал, что он и его люди намеревались охотиться и ставить капканы у подножия гор на юге до Сан-Ривер, а затем отправиться в форт Бентон, чтобы продать свои меха. Старик настоял, чтобы я сопровождал их, предложил одолжить мне ружьё и поселиться в его вигваме. Я сразу же принял это предложение и ни разу не пожалел об этом, потому что приятно провёл время и смог добыть изрядное количество бобров. Когда мы прибыли в форт спустя примерно шесть недель, я подарил старому вождю винтовку Генри, а членам его семьи – каждому по одеялу, что обрадовало их сердца. На этом моё пребывание в дикой природе в том сезоне закончилось. Я часто задавался вопросом, как бы жил дальше, если бы не встретил плоскоголовых. Когда-нибудь я испробую это хитроумное устройство и узнаю, действительно ли таким образом можно поймать бобра.

Там, где Бобёр Билл и плоскоголовые сражались с индейцами кри, сейчас правительственные инженеры строят огромную плотину, чтобы накопить воду для оросительного канала. Дикие индейцы, бизоны и другая дичь исчезли, и скотоводы возделывают землю там, где в старину охотники разбивали свои лагеря. Хорошо, что они лежат в могилах, эти старые искатели приключений с равнин, потому что им больше негде бродить. Если бы они могли вернуться и увидеть чудесные перемены, произошедшие со вчерашних дней, их удивлению и печали не было бы предела.

Им не нужна была цивилизация.

Первая часть этой истории была опубликована в «Лес и ручей» 12 октября 1907 года. Часть

Об этом забыть невозможно

Много странных личностей жило на равнинах в верховьях Миссури во времена бизонов, и никто из них не был такими странными, таким замечательными чудаками, как люди, которые время от времени приходили к нам с северных торфяных болот. Одним из таких был Томас Фаваль, странный парень, в большей степени индеец, белую кровь в котором который выдавали только менее выступающие скулы и пробивающаяся редкая поросль волос под носом и на подбородке. Это был очень высокий мужчина, около шести футов четырех дюймов ростом, сильный и в то же время стройный и грациозный.

Как-то зимой я работал на торговом посту, который мы поставили на ручье Плоской Ивы, притоке реки Устричных Раковин. Мы находились примерно в двухстах милях по дороге от форта Бентон и в ста милях от главного поста к северу от нас, на Миссури. Торговля в посту на ручье Плоской Ивы оказалась куда более активной, чем вначале думали, и поздней осенью наши запасы товаров начали иссякать. Было решено неразумным воспользоваться постом на реке Миссури, поэтому наш обоз был отправлен в форт Бентон за новым товаром. Это было где-то в ноябре.

Примерно десятого декабря мы начали ждать возвращения своего обоза и все более и более беспокоились, потому что наши запасы сократились до пары ящиков патронов, небольшого количества ткани и нескольких фунтов муки и чая. Был еще пост на реке Йеллоустоун, и мы боялись, что индейцы пойдут торговать туда, ведь сотня миль верхом для сыновей равнин – пустяк. И никто не волновался больше, чем Том Фаваль.

Вечером 23-го выпал снег, а на следующее утро стало очень холодно. Где бы ни находился наш запряжённый быками обоз, я решил, что там он и останется, пока не начнётся чинук. Представьте мое удивление, когда вскоре после этого в темноте того рождественского сочельника издалека донёсся пронзительный скрип колёс по снегу и похожие на пистолетные выстрелы удары кнутов. Весь лагерь услышал их и в ожидании собрался у поста, и вскоре медленно подкатил обоз; измученные быки были белыми от инея, и их почти не было видно из-за того, что из их ноздрей вырывались клубы влажного воздуха.

Люди так окоченели от холода, что не могли распрячь быков, поэтому мы сделали это за них, а когда животных отпустили, нашлось много добровольных помощников, которые помогли разгрузить груз и перенести в длинный бревенчатый склад. Кто-то в фургоне подкатил бочонок виски к заднему концу фургона. Старый Том увидел это и, подбежав, обхватил его руками с криком: «Благослови господи! Благослови этот пандус!» Без посторонней помощи он опустил четырехсотфунтовую бочку на землю, подкатил её к зданию и , несмотря на свои шестьдесят пять лет, перенёс через дверной проем так, словно это был мешок с перьями.

Как только погонщики быков оттаяли и покончили с ужином, они стали помогать нам с торговлей, и к девяти часам были удовлетворены последние нужды индейцев были удовлетворены, и они разошлись по своим вигвамам. Старый Том и его хорошенькая молодая жена остались.

– Я хотел бы переночевать у вас, – сказал он.

– А почему бы и нет? – ответил я. – Сегодня канун Рождества. Давайте соберёмся у огня и повеселимся.

В гостиной был большой камин из грубых камней, скреплённых глиной, вокруг которого мы и уселись. Я достал дюжину банок устриц, открыл их и поставил на угли подогреть. Рядом для желающих стоял кувшин. Горячие устрицы с галетами под несколько глотков спиртного пошли отлично, все были веселы и довольны, и вечер быстро пролетел в песнях, шутках и смехе. Но мужчины очень устали и около одиннадцати часов разошлись, чтобы улечься.

Моя Натаки удалилась на свою лежанку, а молодая женщина-кри устроила себе гнездышко из трёх или четырёх бизоньих шкур в углу; только мы со старым Томом остались у огня. Я скрутил новую сигарету; он сделал глоток и снова набил трубку табаком и корой красной ивы.

– Ну что ж, старина, – сказал я, – ты знаешь, какая сегодня ночь; будь добр, сделай мне рождественский подарок. Расскажи мне о том печальном опыте, на который ты намекал на днях.

– Это история не для рождественских праздников, – ответил он. – Но ты её получишь, и вот это меня утешит, – он похлопал по кувшину, стоявшему рядом с ним. – Без сомнения, я буду сильно волноваться, рассказывая её.

Летом моего двадцатого года, в августе, я приехал в форт Вермилион, получив направление от агента в доме на Оленьем озере, где я проработал два года до этого. Ответа не требовалось, и я поступил в распоряжение управляющего в форте Вермилион, добродушного человека по имени Берд.

– Ты, должно быть, устал, Томас, – сказал он. – Отдохни немного и радуйся жизни; позже мы найдем для тебя какое-нибудь занятие.

В форте было много сотрудников и членов их семей, а неподалеку был большой лагерь метисов с Красной реки, так что вы можете быть уверены, что я действительно получил удовольствие от пирушек, танцев и сверкающих юных дев! На четвёртый день после того, как я туда приехал, я впервые увидел Мари Бланшар. Я встретил её на танцах, и я танцевал с ней, и я вернулся на свою лежанку с кружащейся головой и странным чувством в сердце.

Хорошенькая! О боже! И миниатюрная! Около пяти футов двух дюймов ростом; грациозная, обаятельная, добрая и непорочная – это, несомненно, была настоящая фея. Рядом с ней я выглядел прекрасно, возвышаясь, как сосна над ивой, и при этом она любила меня так же, как я любил ее. В этом она откровенно призналась через неделю после нашей встречи. Мы потанцевали и прогулялись по берегу реки! Это была прекрасная ночь, тёплая и тихая, и от полной луны было светло почти как днём.

– Мари, о, Мари, дорогая, – сказал я. – Я люблю тебя так сильно, что просто сводит меня с ума. Сжалься надо мной! Сделай меня самым счастливым человеком на этих великих северных землях.

Разве она запнулась или заколебалась? Ни на мгновение.

– О, Высокий, – сказала она, глядя на меня снизу вверх, и её большие глаза засияли, – я так рада! Конечно, я буду твоей женой.

– Было слишком низко, чтобы наклоняться, поэтому я поднял её, и мы поцеловались четыре раза – священное число. Затем я поставил её на ноги, и мы, взявшись за руки, пошли к её родителям и рассказали им о нашем желании, и менее чем через

Для нас обоих дни пролетали незаметно, как счастливый сон. Они пролетели слишком быстро. Прошел август, часть сентября, и однажды управляющий позвал меня в контору.

– Томас, дружище, – сказал он, – пора готовиться к зиме. Чем бы ты хотел заняться? Как ты думаешь, что у тебя лучше всего получается?

– Ваша честь, сэр, – ответил я, полностью уверенный в себе и, возможно, немного тщеславный, как свойственно молодости, – я могу делать почти всё, что угодно: торговать, ставить капканы, даже сводить счета, но если вы предоставите мне выбор, этой зимой я лучше буду ставить капканы, чем заниматься чем-то другим!

Итак, всё было решено так, как я хотел. Я должен был отправиться на север, в Оленьи горы, где, как говорили, было очень много всяких пушных зверей, и особенно куницы, и в качестве партнера агент дал мне одного француза, по имени Антуан Шарбоно. Он был довольно крупным мужчиной, этот Шарбоно, сильным и здоровым, холостяком лет тридцати. Однако он не был холостяком по своей воле, как сказала мне моя маленькая Мари, слегка вздрогнув при этих словах, потому что ни одна женщина не захотела бы быть его.

Знаете, время от времени попадаются такие мужчины, которых женщины, кажется, сторонятся, так же как лагерная собака боится запаха волчьей шкуры и шарахается от неё подальше. Я не знал этого мужчину, разве что как случайного знакомого. Агент приказал мне, и мне нечего было возразить.

Мы отправились в путь в последний день сентября, этот человек, Мари и я, взяв с собой упряжку из восьми хороших собак, которых нагрузили нашими вещами – постельными принадлежностями, небольшим количеством провизии, кастрюлями и сковородками и несколькими бобровыми капканами; для зверей, что живут на земле, мы должны были использовать падающие ловушки. На краю поляны мы остановились и оглянулись на то место, где провели такие счастливые дни, где впервые узнали, что такое настоящая жизнь.

– Река Мира, – сказал я своей крошке, – это мирная река и мирная страна. Я считаю это знаком того, что у нас будет счастливая, благодатная зима.

– Конечно, так и будет, – воскликнула она, – и мне все равно, сколько продлится эта зима. Пусть идет снег и дует ветер, пусть Творец Холода делает всё, что в его силах – мы будем в тепле и удобстве, несмотря на него и его бури.

Мы повернули и углубились в лес, и день за днём в течение двух недель двигались на северо-восток, пока не пришли высоко в горы к месту, которое, казалось, было именно тем, что мы искали. Для бобров тут было слишком высоко, но следов куницы и ласки было более чем предостаточно, столько я прежде не видел, и там были лоси, и благородные олени, и карибу, и несколько лесных бизонов. Недостаток мяса нам не грозил. Мы с Шарбоно начали рубить брёвна для постройки хижины. Если бы нас было всего двое, нам хватило бы любой хижины, но ради моей маленькой Мари я приложил все усилия, чтобы сделать жилище тёплым и уютным, и сложил большой широкий очаг из камня и глины, чтобы холод не был нам страшен.

В тот день, когда мы сюда переехали, пошёл снег, и он шёл семь дней и ночей – лёгкий пушистый снежок – пока не покрыл склон горы слоем толщиной в четыре фута. Пришлось потратить время на изготовление снегоступов и собачьих упряжек. Затем мы подождали, пока снег осядет, прежде чем приняться за нашу работу; это было так легко, что мы справлялись с ней в наших больших снегоступах. Когда начался снегопад, у нас было четыре лосиных окорока, но поскольку кроме нас нужно было кормить восемь собак, они быстро закончились, и нам пришлось отправиться за новыми запасами раньше, чем мы ожидали. Француз пошёл в одну сторону, я в другую.

Вечером мы вернулись в лагерь почти одновременно, и никто из нас не сделал ни единого выстрела. Мы не видели никого, в кого можно было бы стрелять, и не видели следов никого крупнее лесной мыши – даже следов кролика или куропатки. Рогатая дичь, пушные звери – всё, казалось, исчезло из этой страны. Я решил, что они всего лишь спустились к подножию гор и скоро вернутся. Шарбоно был со мной не согласен; он считал, что дичь ушла из этой страны на всю зиму, и что если мы останемся, то умрём с голоду. Однако он все время ворчал, и я не обращал на него внимания.

Снег оседал и твердел, и день за днём мы отправлялись на разведку, всё дальше и дальше, но без особого успеха. Хотя мы бродили и на два дня и две ночи разбивали лагерь в низинах, мы не нашли никакой рогатой дичи, не убили никого, кроме пары дикобразов, трёх или четырёх кроликов и одинокой куропатки.

– Давайте убираться отсюда, – твердил Шарбоно. – Давайте соберём вещи и вернёмся в форт.

Но я не стал его слушать. Добрый агент отправил меня сюда, и я должен был здесь остаться. Я не мог вернуться с пустыми руками и встретиться с ним лицом к лицу. Я верил, что со временем дичь вернётся, что у нас все будет хорошо, если только набраться терпения и смелости, и моя Мари тоже так думала. Хотя мы все чаще ложились спать голодными, она никогда не жаловалась, но, казалось, становилась тем веселее, чем больше мы страдали.

Так прошёл ноябрь и несколько дней декабря. Собаки отощали, и мы тоже. Однажды я нашёл логово бобров и поймал шестерых, по одному бобру за ночь, расставив свои капканы подо льдом. Несколько дней мы никого не могли добыть; потом снова добывали дикобраза, или одну-две сойки, порой и ворона. И каждую ночь Шарбоно сидел у костра и ворчал, пока, наконец, не свёл меня с ума.

Наконец, однажды вечером я сказал ему:

– Завтра ты запрягаешь собак, отправляешься в форт и рассказываешь агенту о том, в каком положении мы находимся. Если он скажет, чтобы мы возвращались – так тому и быть. Если он скажет, что мы должны остаться здесь, тоже так тому и быть. В любом случае возвращайся поскорее и принеси еды; немного пеммикана, вяленого мяса, немного чая и кувшин вина на Рождество. Тебе следует понадобится четыре дня на дорогу туда и шесть на возвращение с грузом. Сегодня двенадцатое число. Мы ждем тебя самое позднее двадцать четвертого.

После отъезда Шарбоно я охотился усерднее, чем прежде,

– Конечно, – сказали мы, – Шарбоно придёт сегодня.

Но он не пришёл, ни в тот день, ни в любой другой, и, наконец, когда наступил Новый год, мы были уверены, что с ним случилось что-то серьезное; что в результате какого-то несчастного случая он погиб на тропе. Нам ничего не оставалось, как самим отправиться в форт.

Очень рано утром 2-го числа мы надели снегоступы и отправились в долгий путь; я шёл впереди, неся одно шерстяное одеяло и пару одеял из кроличьих шкурок, маленький медный чайник, мой топор, ружье и боеприпасы. На

Из-за Мари мы шли медленно; путь у нас занял две недели. На снегоступах, пробираясь по поваленному лесу и кустарнику, которые мешали нашему продвижению осенью, мы думали, что сможем добраться до форта за восемь дней, несмотря на нашу слабость; и в тот первый день мы действительно преодолели приличное расстояние, хотя у нас и не было ничего съестного. За весь долгий день я не увидел ни одного живого существа.

Когда наступил вечер, я нарубил много зеленых и сухих дров и расчистил участок земли площадью около десяти квадратных футов на склоне холма, используя снегоступ, чтобы разгребать снег. В верхней части участка я развёл костёр, а в нижней части устроил постель из еловых веток. За ней я натянул шерстяные одеяла на вертикальные палки. Защищенные таким образом от холодного воздуха сзади и согретые теплом костра, горевшего перед нами, мы чувствовали себя комфортно всю ночь, время от времени подбрасывая дрова в костёр, хотя ночь была такой холодной, что ветки трещали, как выстрелы из винтовки.

На следующий день Мари начала отставать, хотя и уверяла, что не ослабела и не упадёт в обморок от голода, что она вполне в состоянии идти дальше. Я закутал её в одеяла, я продолжил путь, неся её на спине. После обеда я подстрелил сойку и, когда она сварилась, проглотил всего пару кусочков. Хотя я просил и упрашивал её съесть всё, маленькая женщина взяла только маленький кусочек. Так мы и шли, несколько дней обходясь без еды, почти без неё, и день ото дня моя маленькая женщина становилась все слабее и слабее. Я тоже ослабел, но не так сильно, как она.

На шестой день мы наткнулись на старые следы карибу на снегу, а чуть позже и на свежие. Я соорудил ложе гнездо из веток и одеял, уложил в него дорогую женщину и погнался за оленем, но так и не догнал. Я шёл за ним, сколько мог, а потом мне пришлось вернуться по своим следам, и, скажу я вам, на сердце у меня было тяжело. Мне стало еще тяжелее, когда я вернулся к Мари и обнаружил, что она лежит в каком-то оцепенении, из которого её было трудно вывести.

Я развел небольшой костёр и отдохнул, согреваясь и подбадривая Мари, и напряжённо размышлял. Я знал, что до Форта осталось не так уж далеко. Если я буду идти всю ночь и весь следующий день, то смогу добраться туда к сумеркам, если у меня хватит сил.

– Что ж, это должно получиться, – сказал я себе. Я бы не сдался. Примерно через час я посадил малышку себе на спину и побрёл дальше, спотыкаясь, по темному лесу, пока не рассвело. Когда я остановился, то развёл ещё один маленький костер и отдохнул. И снова вперед, вперед! вперед! вперед! время от времени останавливаясь, чтобы обнять маленькую женщину, прижать её лицо к своему и попросить её не унывать, потому что до форта, супа, мяса и заслуженного отдыха, оставалось совсем немного.

С каждым разом ободрить её становилось всё труднее. Она слабо улыбалась, и в её глазах было отсутствующее выражение, когда она шептала: «Да, Высокий. Ты такой хороший, так добр ко мне. О, как я люблю тебя, Высокий!»

К концу того дня мои силы, казалось, совсем иссякли. Только неимоверным усилием воли я удержался на ногах, спотыкаясь о камни, как пьяный. Когда стемнело, я почти сдался, но у меня хватило сил сделать ещё одно усилие, и тогда – вот, река и искры, летящие из труб форта! Я, пошатываясь, прошел через ворота и встретил друга, пересекавшего двор.

– Кто вы? – спросил он, и я узнал этот голос.

– Скорее, Батист, – крикнул я, – отведи нас в свою комнату; попроси свою добрую жену приготовить немного супа, мы умираем с голоду.

Я уложил мою Мари в постель, но, несмотря на все мои мучительные усилия, я опоздал. Она открыла глаза, улыбнулась, сделала один или два слабых вдоха – и скончалась.

– Она умерла, – повторил старик, скорее для себя, чем для меня, – она умерла, несмотря ни на что, она умерла.

А потом какое-то время он молчал, грудь его тяжело вздымалась, по щекам текли слёзы, на которые он не обращал внимания.

– Я опустился на колени рядом с ней, – продолжил он, – и мне тоже захотелось умереть. – Как получилось, что вы там умерли от голода? – спросил Баптист, ласково положив руку мне на плечо. – Мы думали, что там прекрасное место. Когда Шарбоно пришел, он сказал, что у вас всё хорошо.

– Он что, пришёл? – спросил я в свою очередь. – И сказал, что у нас всё хорошо? Интересно, что с ним стало? Могли ли мы обогнать его по дороге? Или он лежит мёртвый в этом В забытом богом лесу?

– Да нет же, он здесь, – сказал Батист. – А где же ещё ему быть? Он сказал, что не понравился тебе и ты велел ему уволиться и попросить агента дать ему другу работу.

Когда я услышал эти слова, мой мальчик, мое сердце, казалось, остановилось, а потом по всему телу пошла дрожь. Я так разозлился, что мог только прошептать:

– Где он? Где он сейчас, в этот момент?

– Некоторое время назад, – ответил мой друг, – я видел, как он играл в карты в комнате служащего. Я думаю, он всё ещё там.

Я вскочил на ноги и бросился в комнату служащего, распахнув дверь. Когда эта тварь увидел меня, он вскочил из-за стола и попытался убежать, но я поймал его и

Прошло много дней, прежде чем я вернулся к жизни. Я лежала на лежанке в комнате Батиста, а его добрая жена сидела рядом и вышивала верх мокасин. В одно мгновение я все вспомнил.

– Что с моей Мари? – спросил я. – Где её тело?

– Мы похоронили её, – ответила женщина и добавила: – Много дней назад мы похоронили её. Ты долго болел.

– А с ним что? – продолжал я. – Что с этим чудовищем Шарбоно? Я его сильно побил?

– Он тоже мёртв, – сказала она мне. – Мне показалось, что ты не оставил в его теле ни единой целой кости. Он был мёртв, когда его вытащили из огня, куда ты его бросил.

По крайней мере, это была хорошая новость, и она помогла мне выздороветь. Вскоре я пришел в себя, и когда наступила весна, добрый агент перевёл меня, и я навсегда покинул форт Вермилион.

Вот почему святые дни для меня – печальное время, напоминающее мне о дорогом человеке, которого я любил и потерял. Ты удивляешься, парень, что в такие моменты мне нужна пара глотков, чтобы прийти в себя?

– Но, Том, старина, – сказал я, – это было очень давно, а теперь у тебя есть те, кто любит тебя, о ком нужно заботиться.

– Парень, парень! – воскликнул он. – знай: мужчина никогда по-настоящему не любит больше одного раза. Верно, есть женщины; мужчина не может без них жить. Но моё сердце не принадлежит им. У меня нет сердца. Оно покоится в далекой могиле далеко на север отсюда. Для меня моя жизнь закончилась.

Опубликовано в «Прогулки» в октябре 1909 года

Он не был охотником

Хайрам Апхэм, или «Старина Хай», как его все фамильярно называли, пересёк реку Миссури и двинулся на запад по равнинам в начале шестидесятых годов. Он стал известным торговцем с индейцами, и каждый сезон он получал больше шкур, чем кто-то другой, пока бизоны не исчезли. Когда дело доходило до выбора выгодного места для торговли и умения заставить работать небольшой запас товаров – одеял, медных колец и пары бочонков огненной воды – так же, как большая партия лучших товаров, можно с уверенностью сказать, что в стране ему не было равных. Но, как ни странно, он не был охотником, и это в стране, изобилующий дичью. Он охотился достаточно добросовестно, но когда дело доходило до того, чтобы выследить добычу, ему катастрофически не хватало терпения, и он приходил в такое волнение, что его пули всегда летели мимо цели. Однако, когда вечером рассказывали охотничьи истории, никто не мог рассказать их лучше, чем он, и количество дичи, которую он добыл у приветливого очага, становилось просто замечательным. Конечно же, его слушатели знали, что он лукавит или, проще говоря, привирает; но его истории были такими захватывающими, он так умело выпутывался из опасных ситуаций, из которых, казалось, спастись было невозможно, они ничего не говорили, и только аплодировали ему и просили следующую.

Как-то осенью мы отправились к северу от форта Бентон в поисках подходящего места для зимней торговли. Караван, который тянули быки, был тяжело нагружен товарами и продвигался так медленно, что мы обычно оставались в лагере у костра до полудня, а затем догоняли его за несколько часов езды. Иногда мы обгоняли его и осматривали местность. Бизоны и антилопы всегда были в поле зрения на протяжении всего пути, и мы добывали самых жирных из этих стад, развлекаясь тем, что выслеживали и догоняли их. Однажды днём мы подошли к подножию хребта Скалистый Источник, вспугнув и разогнав большое стадо бизонов, которые паслись неподалеку.

Все, за исключением нескольких человек, побежали на запад по равнине; остальные, дюжина или больше, направились прямиком к устью окружённого скалами каньона, пронизывающего горный хребет, и исчезли.

– Ну вот, – воскликнул Хай, пришпоривая своего коня, – это мой шанс; я просто загоню вон ту маленькую компанию в угол и сам выберу лучшую.

Через минуту или две он тоже исчез за поворотом в каньоне; остальные придержали своих пони и ждали развития событий. Нам не пришлось долго ждать, поскольку события развивались на удивление быстро. Сначала мы услышали пару выстрелов, а затем стук копыт по усыпанному камнями дну каньона. Через мгновение появился он, скачущий изо всех сил, без шляпы и револьверов, с бледным лицом и выпученными от страха глазами. А за ним, так близко, что их дыхание обдувало хвост его лошади, бежал бизон; его злые глаза сверкали от ярости.

Хотя мы были всего в нескольких ярдах от его курса, Хай так нас и не заметил, но погнал свою лошадь прямо по равнине и за меньшее время, чем требуется, чтобы это написать, исчез за гребнем невысокого хребта. Бизон, вырвавшись из тесного ущелья, не теряя времени, развернулся и побежал в том направлении, куда ушло основное стадо. Когда он пронёсся мимо нас, то выглядел так комично, что мы от смеха чуть не свалились с лошадей.

Мы всё ждали и ждали, когда он присоединится к нам, но поскольку он так и не появился, мы отправились в каньон, чтобы посмотреть, что там было. Как мы и предполагали, каньон внезапно закончился каменной стеной. Бизон не смог взобраться на неё и, обезумев от страха, был вынужден бежать обратно тем же путем, каким пришёл. Хай, в свою очередь, из преследователя стал преследуемым; он должен был выбраться из каньона раньше них или быть сбитым с ног и растоптанным его острыми копытами. Одним движением своей мощной головы с короткой шеей старый бизон мог поднять высоко в воздух и лошадь, и всадника, в чём, к своему сожалению, убедились многие бедные охотники.

В тот вечер, когда мы подъехали к месту стоянки обоза, мы застали Хая, который болтал и шутил с погонщиками быков так, словно не случилось ничего, что могло бы нарушить его душевный покой.

– Привет, – сказал он, – где вы были, ребята, когда я отправился в каньон за теми бизонами? Я вас везде искал.

– Правда, что ли? – спросил Джо. – Мы были недалеко. Кого ты там убил? Кажется, мы слышали, как ты пару раз выстрелил.

– О, никого, кроме старой коровы; она оказалась не такой жирной, как я думал, поэтому я не стал забирать мясо.

Он похлопал рукой по кобуре, обнаружил, что она пуста, и его лицо приобрело удивлённое выражение.

– Господи боже, – сказал он, – я его где-то потерял, это точно.

– Вот он, – сказал Джо, доставая оружие. – Мы нашли его валявшимся на земле у входа в твой каньон. Я думаю, корова, которую ты подстрелил, выздоровела, мы её не нашли. Скажи, ты точно уверен, что она не была в той компании, которая выгнала тебя оттуда?

Потом вся эта история прояснилась, и мы провели вечер, подшучивая над ним.

Через год или два после этого мы спустились к Миссури и построили торговый пост в большой лесистой долине. До того, как пришло индейское племя, которое должно было охотиться в окрестностях и торговать с нами, бизонов в этой долине можно было увидеть каждый день, когда они ходили на водопой и возвращались. Однажды утром, когда мы сидели в тени дома и лениво курили, мы увидели крупного быка, который неторопливо брёл в нашу сторону через рощу хлопковых деревьев. Хай схватил свою винтовку, Генри 44-го калибра, и собрался его застрелить

– Мне нужна шкура, – сказал он, – чтобы натянуть её на каркас кресла, которое я вчера смастерил. Смотри, как я его уложу.

Он крался вперед, пока не добрался до подножия огромного хлопкового дерева и, прислонив винтовку к его стволу, поспешно прицелился в животное и выстрелил. Легко раненый пулей в бок бык бросился на него, а тот, вместо того чтобы дослать другой патрон в ствол и выстрелить ещё раз, выронил ружьё и начал огибать дерево, спасаясь от его разъяренных наскоков. Он не осмеливался покинуть это место, так как хорошо знал, что бык его догонит, и теперь был очень занят тем, что прыгал туда-сюда вокруг этого дружелюбного дерева, потому что, несмотря на свои немалые размеры и большой вес, бык был очень шустрым, и от него было трудно увернуться. Хай с самого начала звал на помощь, и продолжал вперемешку кричать и проклинать нас за то, что мы не торопимся.

– Ради бога, – продолжал он орать, – убейте этого быка. Я не могу больше прыгать, у меня сил больше нет.

Зрители были другого мнения – им было слишком весело, чтобы прислушаться к его мольбам. Но через некоторое время они поняли, что он слабеет, потому что его вопли «Помогите, помогите, убейте его» становились всё слабее. Тогда Джо достал свой длинный Шарп, и при звуке выстрела бык упал как подкошенный. Хай опустился у подножия дерева, хватая ртом воздух и обливаясь потом.

Мы вышли и посочувствовали ему.

– Что, – воскликнул Джо, – совсем выдохся? Извини, что не смог убить быка раньше и избавить тебя от лишних движений, но я куда-то засунул свои патроны, и мне пришлось долго их искать их.

– Ха, – сказал Хай, – не нужно болтать, Джо. Я видел, как вы, ребята, сидели там между прыжками и чуть не лопались от смеха, но я вам прямо скажу, мне было не до смеха. Я уже был готов сдаться, когда ты выстрелил.

– Ладно, Хай, – утешающе сказал Дэн, – может, ты и подвигался немного быстрее, чем обычно, но куру для стула всё же получил. Содрать её для тебя?

– Чёрт бы побрал этот стул! – воскликнул он. – Дэн, запрягай упряжку, тащи этого быка на берег и сбрасывай в реку. Когда мне понадобится шкура для стула, я убью животное сам.

Вскоре после того, как это произошло, старый Миссури Джим, траппер и охотник, однажды пришел на наш пост из своего лагеря выше по реке.

– Какие новости? – прорычал он в ответ на чей-то вопрос. – Достаточно новостей: чёртов старый гризли недавно вломился в мою палатку, пока я ходил по округе, ставя капканы, и, разумеется, полностью меня обчистил. Внутри палатки был тот ещё вид – весь бекон он сожрал, мешок с мукой порвал и высыпал её в грязь, бочонок с патокой опрокинул прямо на мою постель; семь прекрасных медвежьих шкур разодрал в клочья.

– Нет, – воскликнул он, – я не видел этого медведя, он сбежал до моего прихода. Но я его прикончу. Я просто спустился сюда, чтобы пополнить запасы; завтра я убью оленя неподалеку от лагеря и буду сидеть рядом с ним, пока мистер медведь не почует его запах и не решит, что ему хочется отведать оленины, и как только я его увижу, сразу начиню свинцом тушу этого старого ворюги.

– Отличная идея, – сказал Хай, – и наверняка увенчается успехом. Миссури, у меня есть хорошая мысль – вернуться с тобой и убить его самому. Давненько я не охотился на гризли – с тех пор, как убил семерых на Зелёной реке. Ах, это была настоящая битва! Но я уложил их всех. Говорю вам, ребята, нет на свете более увлекательного спорта, чем охота на гризли.

В тот вечер старый траппер и он ещё долго говорили о медведе, когда все остальные уже легли спать.

– Ставлю четыре монеты, – сказал Дэн, – что он вернётся с Миссури за этим медведем, и готов поспорить на двадцать долларов, что он снова попадёт в одну из своих охотничьих передряг.

Никто не был настолько глуп, чтобы принять его ставки. Конечно же, когда Миссури на следующее утро уезжал, он поехал с ним. Вьючная лошадь старого охотника была нагружена провизией, подарком его нового напарника по охоте, а среди груза был двухгаллонный бочонок виски! Глаза Миссури заблестели, когда он достал его и велел положить в мешок.

Прошло два или три дня, и служащие на посту начали задаваться вопросом, что же так долго задерживает старика. На четвёртое утро Джо оседлал свою лошадь и отправился в лагерь Миссури. Ему не составило труда найти его, и, привязав свою лошадь неподалёку, он тихо подошел к нему и заглянул внутрь.

Там был Хай – он лежал на подстилке из бизоньих шкур; одна штанина была закатана до колена, ступня погружена в ведро с водой, а над глазом у него был чёрно-синий фингал. Миссури прислонился к тюку медвежьих шкур; лоб у него был повязан старым платком-банданой, глаза были налиты кровью и отяжелели, а на лице застыло выражение человека, для которого в мире больше нет радостей.

– Привет, – сказал Джо, представившись им. – Ну, в чем дело? Гризли взял над вами верх или вы тут сами подрались?

– О, нет, – ответил он несколько смущенно. – Нет, правда, ничего такого не было. Дело в том, что я упал. Я – я вроде как споткнулся в кустах и растянул лодыжку. К утру я буду

– Я просто не могу сказать, что со мной не так, – протянул Миссури. – У меня такое ощущение, что моя голова вот-вот взорвётся.

Джо сочувствовал им обоим и от души порекомендовал различные средства, но в сердце его была огромная радость, потому что он знал, что Хай «сделал это снова», и решил вытянуть из Миссури эту историю. Старому трапперу, казалось, не терпелось об этом рассказать, потому что через некоторое время он, украдкой подмигнув одним глазом, предложил, чтобы они с Джо сходили на берег реки, чтобы попытаться поймать сома на ужин.

– Рыба, – сказал он, – это то, что легко переваривается. Ты можешь съесть целую сковородку, Хай, и это поможет тебе снять жар с лодыжки. Мясо, особенно бизонье, и даже оленина, разогревает кровь и будет тебе вредно.

– Ну что ж, – сказал Хай, – иди и попробуй поймать. Джо, ты останешься здесь, со мной. Ужасно одиноко лежать здесь одному.

Было ясно, что он не хотел, чтобы они встретились для разговора один на один. Миссури пошёл к реке, а некоторое время спустя Джо под каким-то предлогом вышел из палатки и последовал за ним.

– Ну? – спросил он, усаживаясь на берегу рядом с рыбаком.

– Ну, – начал Миссури, – во всем виноват этот бочонок. Я не думал, что спиртное было таким крепким; я давно его не пил, и оно определённо взяло надо мной верх. И, о боже! Как мне стало плохо; мне придется потуже обвязать голову платком, чтобы она не взорвалась.

Видишь ли, в тот день, когда мы приехали сюда из твоего дома, ближе к вечеру мы немного поднялись вверх по реке и добыли на приманку большую белохвостую олениху. Никто её не трогал ни в ту ночь, ни на следующий день, и только следующим утром, когда мы подошли поближе, то увидели, что медведь вволю над ней попировал. Судя по следам, это был жалкий чёрный медведь, но я держал язык за зубами. Он пришёл, чтобы убить гризли, и я предположил, что он будет разочарован, если я скажу ему, кто это был. К тому же тогда я не был уверен в том, что старый гризли, который меня ограбил, снова не появится.

– Ладно, – говорю я ему, – давай вернёмся в лагерь и перекусим, а потом ближе к вечеру поднимемся сюда и подождём мистера медведя; нет смысла сидеть здесь весь день, потому что раньше заката он всё равно не появится.

Мы вернулись, и я приготовил кое-что на обед, как обычно приложившись к бочонку. И после того, как мы поели, я время от времени снова к нему прикладывался.

– Ну, – говорит Хай, когда было около 4 часов, – самое время вернуться к приманке, не так ли?

Я разрешил. Я лежал на своей постели, рядом был бочонок, и я выпил ещё и начал вставать, но, господь свидетель, не смог этого сделать; мои ноги подкосились, палатка, казалось, закружилась, и я упал обратно на шкуры. Поэтому он пошел один. Я велел ему присесть в кустах у небольшого хлопкового дерева к востоку от приманки и не шевелиться, а потом заснул.

Когда я проснулся, был уже закат. Мне было ужасно плохо, но я сделал большой глоток спиртного – собачья шерсть, сами знаете, помогает при укусе[7] – а потом встал и направился к приманке. Я торопился изо всех сил, пока не оказался в паре сотен ярдов от того места, где лежал олень, и тогда стал пробираться осторожно, чтобы не спугнуть того, кто мог к ней приблизиться. Начинало смеркаться, а я шёл по узкой звериной тропе, проходящей среди кустов шиповника. Я был в нескольких ярдах от дерева, рядом с которым велел сесть Хаю, когда на тропинке внезапно показался медведь. Это был чёрный негодник, и я так его напугал, что не успел бы ты сказать «брысь», как он подбежал к дереву и начал карабкаться на него. И Хай был на этом дереве! Да, сэр, он сидел там, где я ему велел, и забрался туда на всякий случай. Но когда он увидел, что медведь карабкается к нему, то издал ужасный вопль и выстрелил из ружья, и отдача сбила его с ветки, и он полетел вниз, ломая ветки, и грохнулся на землю. Примерно в то же время я несколько пришёл в себя – признаюсь, я был немного напуган – и направил своё старое ружьё на медведя. Он рухнул вниз, вопя, пока летел, и такой шум подняли он и Хай, какого я никогда прежде не слышал, даже после того, как я подбежал и всадил пулю в голову медведя. Хай продолжал вопить, пока я не схватил его за воротник куртки и не встряхнул, чтобы привести в чувство. А потом я обнаружил, что он растянул лодыжку, и мне пришлось тащить его в лагерь на спине, а мне было так плохо, что я едва мог держаться на ногах. Слушай, я больше никого не собираюсь брать с собой на медведя, если он не может обойтись без бочонка. И, кстати, не подавай виду, что я рассказал тебе об этом. Я пообещал ему, что не скажу ни единой живой душе.

Но каким-то образом эта история выплыла наружу. Когда через несколько дней Хай пришёл на пост, первое, что бросилось ему в глаза, была грубая надпись над дверью: «Сегодня вечером бесплатная лекция от Хая. Тема: Что я знаю об охоте на медведей».

Опубликовано в «Грейт Фоллз Трибьюн» 4 августа 1901 года.

Двойник Винчестера Джека

В непростые времена 1876-1877 годов в Монтане, когда сиу, казалось, были настроены на самую широкомасштабную войну, и между ними и войсками Соединенных Штатов часто происходили ожесточенные стычки, случилось много происшествий, которые в то время казались настолько тривиальными и обыденными, что не вызывали особого внимания или разговоров среди тех, кто был их участником, но которые в эту мирную эпоху кажутся имеющими почти чудесный исход, учитывая, что участники этих событий были на волосок от гибели.

Проводники, курьеры и разведчики постоянно подвергались опасности; опасности всякого рода преследовали их ночью и днём; самые страшные из них – бурные наводнения и пылающие леса, свирепые звери и кровожадные индейцы, всегда скрывающиеся во враждебной стране – подстерегали этих отважных разведчиков, призванных на военную службу, потому что их обязанности заключались в том, чтобы они в любое время и при любых обстоятельствах отправлялись в одиночку туда, где риск был наибольшим, чтобы

В августе 1876 года Уильям Джексон, ныне преуспевающий владелец ранчо и скотовод в округе Тетон, штат Монтана, был прикомандирован к генералу Дж. Терри в качестве разведчика и проводника.

Билли, как его обычно называли все, с кем он имел дело, отличался храбростью, инициативностью и абсолютной надёжностью. Независимо от того, какие опасности подстерегали его на пути, он никогда не колебался и не уклонялся от того, чтобы выполнить любою требуемое от него задание, просто оставляя за собой право выполнять задачу по-своему, и он так успешно доводил до конца каждое поручение, что его командир испытывал к нему полное доверие во всех отношениях, что было вполне заслужено в те трудные времена двадцать лет назад.

В упомянутое время отряд генерала Терри, состоявшая из частей Шестого, Седьмого и Семнадцатого пехотных полков, пяти частей Второго кавалерийского полка и героических остатков Седьмого кавалерийского полка – всех, кто остался в живых после памятной и кровавой резни, устроенной Кастеру, произошедшей незадолго до этого – расположился лагерем на северном берегу реки Йеллоустоун, почти напротив устья ручья Розового Бутона, ждал подкрепления под командованием генерала. Майлза, который в то время находился в пути с Пятым пехотным полком, чтобы принять командование на месте. В мае месяце неподалеку оттуда случилось ожесточенное сражение, да и в других местах вокруг Йеллоустона они случались довольно часто. Обитатели большого лагеря сиу всегда были начеку, внимательно следили за каждым движением войск и никогда не упускали возможности подстрелить любого белого человека, солдата или гражданского, который был настолько беспечен и безрассудно отважен, что отходил от лагеря на расстояние выстрела из их засад. Тогда громкий выстрел, облачко синего дыма из каких-нибудь густых зарослей, возможно, крик агонии, а затем тишина, слишком часто напоминали парням в синем, что смерть таится повсюду вокруг них в невидимых формах, отвратительная в боевой раскраске, жестокая по своей природе и коварная до непостижимости.

Именно при таких обстоятельствах разведчику Джексону было приказано с одним спутником отправиться с депешами в форт Буфорд, расположенный на расстоянии 225 миль, и вернуться с почтой как можно быстрее. Этим памятным летом требовалось проявлять строжайшую бдительность чтобы безопасно пройти по этому маршруту, поскольку он был просто-напросто кратчайшим путем, насколько это было возможно, по безлюдной местности, порой кишащей враждебно настроенными индейцами, которые, воодушевлённые своим жестоким триумфом 25 июня, были смелее, чем прежде, в своих попытках устроить засаду и убить разведчиков, которые теперь постоянно там передвигались. Поэтому Билли и его спутнику было необходимо путешествовать только ночью, а поскольку ориентироваться им приходилось только по звездам, тот, кто когда-либо бывал в Монтане, легко может представить, что это была совсем не лёгкая задача, учитывая огромное количество барсучьих нор, тут, там, и повсюду, в которые могут угодить их лошади и сбросить своих седоков.

Днем они прятались в кустах или на склонах холмов, как того позволял характер местности, и принимали все меры предосторожности, чтобы их не обнаружили. Обычно верховых лошадей на дневное время оставляли на привязи в какой-нибудь глубокой лощине или овраге, пока двое мужчин попеременно бодрствовали и спали.

В то время местность изобиловала дичью, и стада бизонов и антилоп бродили где вздумается, но вне зависимости от того, насколько это было необходимо, они не осмелились стрелять, чтобы добыть свежее мясо, а даже если бы это и сделали, было бы безумием разводить костер из-за дыма, который привлёк бы внимание врагов, что могло стать причиной стычки, что было совсем нежелательно, учитывая их численность и то, как далеко от возможной помощи они находились.

Их меню состояло только из вяленого мяса, черствого хлеба и холодной воды, а часы отдыха они проводили на одеяле, расстеленном на траве.

За поведением бизонов, которые паслись повсюду, внимательно наблюдали. Пока они выглядели спокойными, никаких причин для опасений не было, но если кто-то замечал, что они встревожены, то сразу же следовал вывод, что поблизости находятся краснокожие, и принимались соответствующие меры предосторожности. Доставив свои депеши в форт Буфорд и взяв почту для штаба, Билли вернулся к месту отправления, на обратном пути успешно ускользнув от нескольких небольших отрядов. Прибыв в лагерь, он обнаружил, что весь отряд, за исключением 60 человек во главе с капитаном Л.Х. Сэнгером, которого оставили охранять склады, пятью днями ранее ушёл вверх по ручью Розового Бутона в поисках большого отряда сиу, который, как сообщали другие разведчики, там видели.

Сильно утомленный долгой и изнурительной поездкой и изрядно измученный постоянным нервным напряжением последних девяти дней, он надеялся получить столь необходимый отдых, которого требовало его состояние, но обнаружил, что генерал Терри приказал ему как можно быстрее проследовать в штаб-квартиру, расположенную где-то на ручье Розового Бутона, где её можно было легко найти, пройдя по следу, оставленному отрядом, при условии, что по дороге туда с ним ничего не случилось.

Билли освежился, искупавшись в прозрачных водах Йеллоустона и выпив чашечку кофе, после чего проспал под фургоном так, как может спать только человек, уставший от волнения и тревог, с полудня почти до шести вечера, когда его разбудили, как он и просил, чтобы сделать необходимые приготовления к выступлению с наступлением темноты.

Его лошадям, проделавшим почти 500 миль, нужен был отдых, и единственным доступным ему животным был мул со всеми причудами, присущим этим норовистым животным, а также приобретенными за время его военной карьеры; но, тем не менее, это было прекрасное верховое животное и в хорошем состоянии.

Как раз в тот момент, когда темнота прогнала фиолетовый свет с горных вершин, Билли с Воющим Волком, индейцем-ри[8], закончили свои приготовления. Его шпоры были обёрнуты, чтобы не звенели, а всё, что составляло его снаряжение, было закреплено таким образом, чтобы ни при каких обстоятельствах звуки не могли привлечь внимание противника. Они спокойно переправились через Йеллоустоун, держа коней за поводья, пока животные переплывали реку за лодкой. Добравшись до противоположного берега, Билли спрятал пакет с важными депешами за пазухой рубашки, чтобы быть вдвойне уверенным в их сохранности на случай, если его животное подстрелят и ему придется бежать пешком через густой лес, что, вполне вероятно, произойдет этой ночью, поскольку такое уже бывало.

Тропа, проложенная тяжелым обозом и кавалеристами, петляла между хлопковыми деревьями и осинами, которые густо росли вдоль реки Розового Бутона, так что, несмотря на темноту, придерживаться правильного направления было несложно, и первые 25 или 30 миль оба всадника, пришпоривая коней,

В тишине, царившей в природе, стук копыт звучал необычно громко, а гробовая тишина предвещала бурю. Вскоре огромные массы облаков сползли со склонов гор и осели туманом над вершинами деревьев; резкие порывы ветра стонали и вздыхали среди деревьев, беспрестанно сверкали молнии, а гром гремел так, что, казалось, от его раскатов сотрясаются окружающие их древние вершины. Затем хлынул ослепляющий дождь, холодный ветер бил в лицо – ливень был таким, что можно было подумать, будто открылись небесные шлюзы, но вся эта война стихий не была основанием для промедления; не нужно было искать укрытия, только идти вперед, пока темно, к штабу генерала Терри. Билли ехал впереди, полностью доверяя чутью своего мула и острому зрению, позволявшим ему держаться тропы, не зная, как далеко ему придётся идти и как он найдет отряд; его мысли вернулись к рассказу о сражении, о котором рассказал ему приятель-разведчик, и которое произошло 5 июня в устье реки. Роузбад, между частями Седьмой пехотной дивизии под командованием генерала Дж. Гиббона, ожидавшего подкреплений генерала Терри, и большим отрядом сиу, и в это время, как гласило повествование, крупный, сильный белый мужчина с длинной чёрной бородой неоднократно появлялся со стороны индейцев и громко призывал солдат выйти из-за своих укреплений и сразиться в открытую – обстоятельство, вызвавшее множество предположений о том, кем был этот человек.

Пока он был погружен в эти глубокие раздумья, его мул шарахнулся в сторону и внезапно остановился, очевидно, сильно испугавшись. Билли, не знавший причины тревоги длинноухого животного, но всегда бывший начеку, был уверен, что он учуял либо индейцев, либо медведя, либо дьявола, который, как суеверно говорили, появляется в такие бурные ночи. Сидя совершенно неподвижно, он ждал, что что-нибудь объяснит ему эту тайну, когда длинная яркая вспышка молнии на миг высветила причину волнения его коня. Он находился в окружении военного отряда индейцев сиу. Какой бы краткой ни была эта вспышка, она осветила окружающую сцену так ярко, что разведчик ясно увидел их пони, стоящих вокруг, и индейцев, накинувших на головы одеяла и сидящих, прислонившись спинами к деревьям, чтобы укрыться от продолжавших лить дождевых струй. Воющий Волк тоже мгновенно оценил ситуацию и, не останавливаясь, чтобы рассказать какую-нибудь из древних легенд своего народа, поджал хвост и пустился наутек, не переставая хлестать и колотить пятками по рёбрам своего пони, пока не добрался до лагеря капитана Сэнгера, где, как стало известно позже, он сообщил о засаде по дороге, в которой Джексон был убит, а ему удалось скрыться под градом пуль.

Нашему разведчику стало ясно, что индейцы, укрывшиеся под деревьями, не заметили его при этой мгновенной вспышке – по крайней мере, они не встревожились, поэтому, дождавшись громкого раската грома, он осторожно свернул в сторону, чтобы благополучно миновать краснокожих. Прекрасно понимая, что, когда рассветет, на илистой почве обнаружатся следы его мула, он въехал в реку, чтобы скрыть свой след, и прошёл некоторое расстояние вверх по течению, прежде чем снова выехать на дорогу, по которой двигался быстро, как только мог, без дальнейших происшествий до рассвета, когда буря утихла и вся природа, казалось, улыбалась. Деревья и трава блестели от капель дождя, а воздух был напоен ароматом сосен и хлопковых деревьев, но позади него, а возможно, и впереди, были жестокие враги, поэтому открывшаяся перед ним прекрасная картина не привлекла его внимания, как это могло бы быть при других обстоятельствах. Внезапно перед ним, но вдалеке, появилось много всадников. Они были на высоком гребне, но так далеко, что Билли даже в бинокль не мог разглядеть, кто это такие, но, предположив, что это враги, он поспешно отступил в кусты, чтобы дождаться дальнейшего развития событий. Через некоторое время, возможно через полчаса, он медленно повёл своего мула через кусты и шёл так милю или больше, не совсем понимая, что делать дальше.

Вопрос, конечно, был серьезным: в тылу он чудом избежал столкновения с военным отрядом, а впереди, между ним и штабом, скорее всего, находился ещё более крупный лагерь. Что делать и как действовать дальше – это был большой вопрос; поэтому, оценив ситуацию, он решил подобраться к всадникам как можно ближе, держась под прикрытием кустов, пока не приблизится настолько, чтобы можно было их разглядеть, так что теперь он медленно пробирался от поросших лесом холмов к лесистым оврагам, постоянно высматривая малейшие признаки опасности.

Наконец он оказался на ровной поляне, поросшей редкими деревьями, и осторожно двинулся по ней к открытому пространству, откуда открывался хороший обзор. Когда Билли приблизился к внешнему краю леса, то велико же было его удивление, когда всего в десяти шагах от себя он увидел крупного, крепко сложенного белого человека с длинной чёрной бородой, который шёл, не отрывая взгляда от земли, с винтовкой в руках, готовый выстрелить в любой момент. В голове разведчика сразу же мелькнула мысль, что он окружён врагами, а человек перед ним, очевидно, идущий по его следу, был не кто иной, как тот, о ком его брат-разведчик упоминал, когда рассказывал о вышеупомянутом случае – дерзкий союзник сиу.

Иначе и быть не могло, потому что внешность стоявшего перед ним человека полностью соответствовала его описанию.

Щелчок винтовки Билли, когда он взвёл курок, заставил незнакомца быстро поднять глаза и обнаружить, что на него направлено надёжное оружие в руках решительного с виду человека, и не требовалось слов разведчика типа «согни палец, и ты покойник», чтобы было ясно, что тот не промахнётся.

Несколько секунд никто из них не произносил ни слова, и каждый смотрел на другого с явным удивлением, но если бородач проявлял заметное беспокойство, разведчик был спокоен и внимательно следил за каждым движением своего пленника.

При этих странных обстоятельствах, когда, как выяснилось впоследствии, обе стороны ошиблись, оценивая друг друга, произошел следующий диалог:

– Кто вы такой? – спросил Билли.

– Ну, – неуверенно начал тот, – я с генералом. Круком, но я бы хотел, чтобы ты убрал от меня своё ружьё, оно ведь может выстрелить.

– Где генерал Крук? – спросил его пленитель, всё ещё держа оружие наведённым на сердце мужчины.

– О, да он прямо здесь, в миле или около того, неподалеку отсюда, но опусти ты своё ружьё. Сам ты кто такой, чёрт возьми?

– Я – ответил Билли, – разведчик генерала Терри.

– Как? – сказал тот. – Генерал. Терри здесь, наверху, с генералом Круком. Я тебя там не видел, и (явно сомневаясь в его

– В этом всё и дело, – ответил Билли, – Я считаю, что ты в сговоре с врагами и буду держать тебя на прицеле, пока ты на отведёшь нас туда, где, по твоим словам, разбит ваш лагерь. Если всё будет в порядке, я признаю свою ошибку и всё разрешится к твоему удовлетворению. А теперь положи оружие на землю. Я его заберу. Развернись и марш! И без шуточек, потому что я хорошо стреляю по бегущей цели, будь то олень или человек.

Мужчина повиновался, и в таком порядке они направились к указанному месту; Билли вел своего мула в поводу, держа оружие наготове, чтобы быстро пустить его в ход в случае какой-нибудь каверзы со стороны своего пленника.

И действительно, когда они обогнули холм, перед ними открылся вид на огромный лагерь, похожий на город из палаток на равнине. Отряд генерала Терри встретился с генералом Круком в этом месте, примерно в 60 милях от Йеллоустоуна, и две армии стояли одним лагерем, как и сказал бородатый мужчина.

Конечно, в словах незнакомца больше нельзя было сомневаться, и Билли больше в него не целился. Они вместе направились к лагерю, куда Билли доставил свою почту и депеши, а также сообщил об индейцах, с которыми столкнулся несколько часов назад. В ходе последующего откровенного разговора они обнаружили, что ошиблись друг в друге, и каждый считал своего нового знакомого врагом белых. Билли рассказал историю о белом человеке, который принял столь заметное участие в битве с отрядом генерала Гиббона незадолго до этого, а также о том, как, оставив отряд генерала Терри, накануне вечером он наткнулся на военный отряд, что, вместе с всадниками, которых он увидел впереди, и внезапным появлением человека, так похожего на того, о ком он думал несколько часов назад, заставило его подумать, что он оказался рядом с большим отрядом врагов, к которому принадлежал его недавно встреченный товарищ, так полно соответствующий описанию.

Чтобы оправдать себя в глазах своего товарища-разведчика, незнакомец также рассказал следующую любопытную историю:

– Меня зовут Винчестер Джек, и я разведчик у генерала Крука. Я тоже слышал о странном человеке, на которого я похож телосложением и бородой, и когда мы встретились, мужчины в вашем лагере относились к мне с подозрением.

17 мая наши войска, действовавшие совместно с Терри на юге и Гиббоном на севере, подверглись нападению сильного отряда сиу в каньоне Розового Бутона, и мы были вынуждены отступить к верховьям Пороховой реки, в 25 милях к востоку от места сражения.

В то время среди индейцев сиу выделялся высокий, стройный полукровка, который выделялся своей храбростью, постоянно выкрикивая команды, и своим отважным поведением побуждал отряд к героическим действиям.

Сегодня утром, подранив оленя, я шёл по его следу вон туда, когда ты так внезапно меня остановил, и с первого взгляда я подумал, что ты тот самый метис, подстерегающий отставших. Господи, я так боялся, что твоё ружьё каждую секунду может выстрелить; в любом случае, ты видишь, как я ошибался, так же как и ты. Любопытные вещи порой происходят, верно, приятель?

Билли признал, что это было весьма любопытно, и был рад, что не застрелил этого человека, как хотел сначала сделать, решив, что перед ним враг.

Впоследствии два разведчика провели много приятных часов у костра, рассказывая о том, как им порой доводилось спастись, будучи на волосок от смерти, и пока их не разлучили, переведя в разные места, не было более крепких друзей, чем Билли Джексон и Винчестер Джек.

Времена разведчиков и разведки почти канули в Лету, но некоторые из этих старых деятелей всё ещё живы, и какое удовольствие слушать их рассказы о былых временах, когда их услуги были так нужны армии.

Прекрасный дом мистера Джексона на реке Срезанных Берегов – популярное пристанище, где, в окружении лугов и возделанных полей, он живет в довольстве с женой и детьми, и где гость всегда может быть уверен в радушном приёме и королевских развлечениях.

Опубликовано в «Грейт Фоллз Трибьюн» 17 декабря 1899 года

Рождественский обед лесорубов

Одной из известных достопримечательностей верхнего течения Миссури является Круглый Холм, расположенный примерно в 60 милях ниже устья реки Устричных Раковин. Он расположен на длинном, неровном, крутом хребте, простирающемся на юг от кромки воды и поднимающемся всё выше и выше, пока не сливается высокогорным плато. На многие мили выше и ниже по течению реки путешественник может увидеть холм, четко выделяющийся на горизонте; его крутые склоны симметричны, как у египетской пирамиды. Он состоит из более твердого материала, чем окружающие его бесплодные земли, и наполовину сформировавшегося песчаника; время, кажется, над ним не властно. Вероятно, он выглядит так же, как и в 1743 году, когда его увидели первые путешественники, сьер де ла Верендри и его спутники.

Много лет назад острый гребень этого холма, поросший редкими зарослями можжевельника и низкорослой сосны, был излюбленным наблюдательным пунктом для военных отрядов различных индейских племён, рыскавших в поисках скальпов и добычи. Даже сейчас на его вершине можно увидеть круг из нагромождённых камней высотой в два-три фута, обрамленный пожухлым кустарником, где воины сидели, защищенные от ветра, и высматривали свою добычу. Далёкий столб дыма, поднимающийся из какой-нибудь тополиной или ивовой рощи, внезапный рывок стада антилоп или бизонов, мелькание весел на сверкающей поверхности реки – всё это замечалось и заставляло их дикие сердца биться от возбуждения и предвкушения успеха.

Старым путешественникам, охотникам, трапперам и лесорубам было хорошо известно, что рядом с устьем реки Устричных Раковин, где был неглубокий брод, окрестности Круглого Холма были самым опасным местом на реке, местом, где нужно было быть постоянно настороже, чтобы сберечь свои волосы. Сегодня в каменном кольце на его вершине может оказаться военный отряд сиу, а на следующий день их, весьма вероятно, сменит отряд Ворон. На смену им, возможно, придет отряд раскрашенных и украшенных перьями черноногих или гровантров, кри или шайенов, ассинибойнов или Змей; каждое племя воюет с другими, и все они стремятся заполучить скальп белого человека как величайший «ку» из всех возможных.

Хоть и зная это, осенью 1871 или 1872 года трое предприимчивых жителей пограничья решили обосноваться здесь и стать «лесными ястребами» – то есть рубить дрова и продавать их на пароходы, которые курсировали вверх и вниз по реке в весенние и летние месяцы. В другое время они собирались охотиться, ставить капканы и травить волков.

– Одним из этих

Мы построили небольшую бревенчатую хижину на опушке первой рощи хлопковых деревьев у подножия холма с южной стороны. В задней части дома был устроен очаг из камней и глины, который давал свет и тепло, а позволял готовить пищу. Окна не было. Дверь представляла собой небольшую раму из жердей, обтянутых полупрозрачной, пропитанной маслом сыромятной кожей. Бэттер-кейк Джим, самый умелый человек с топором, которого я когда-либо видел, вытесал несколько досок и соорудил для нас койки, стол, несколько полок и стулья.

Хижину мы закончили, должно быть, в начале ноября. Я помню, что река замерзла примерно к этому времени. Там мы начали рубить дрова, усердно работали несколько дней, а затем ещё столько же времени посвятили охоте, ловле бобров и приготовлению приманок для волков. В ноябре бизоны, быки и коровы, нагуливали жир, и мы убили нескольких, разделали и развесили их возле хижины, чтобы на зиму был запас. Охотясь или работая, мы всегда следили за появлением индейцев, зная, что они могут обнаружить нас в любой момент. И все же, как мы были убеждены, военные отряды нечасто появлялись зимой и, вероятно, не появятся раньше весны. Не совсем приятно работать и в то же время постоянно ожидать появления врага, постоянно бояться услышать треск ружейного выстрела или свист стрелы. Но время и привычка приучают почти ко всему; через несколько недель мы ко всему привыкли.

Однажды нам пришлось немного поволноваться. Мы рубили дрова, и я отправилась в хижину, чтобы приготовить нам обед. По дороге я решил прогуляться до опушки рощи и немного осмотреться. Как только я вышел из кустов, то увидел стадо бизонов, бегущее к обрыву с верхней части равнины между нами и холмом. Это был плохой знак, и я позвал своих товарищей присоединиться ко мне. У Уилла была длинная старомодная подзорная труба, очень сильная, которую он поспешно принёс из хижины, и, взяв её у него, я тщательно осмотрел равнину и обрывы в поисках причины панического бегства стада бизонов. Вскоре я заметил блеск ружья или другого металла в высоких зарослях полыни и шалфея, а затем какие-то движущиеся цветные пятна – красные и белые. Затем, вскоре, по одному и небольшими группами, появились 50 или 60 индейцев, они выбрались из долины и начали карабкаться по голому склону хребта к холму. Время от времени они останавливались, чтобы передохнуть и осмотреться, а затем снова шли вперед и, наконец, добрались до вершины, где возвышалась каменная стена, и скрылись за ней и окружающими кустами.

Не стоит говорить, что в тот день мы не разводили костра. Мы также не возобновили нашу работу. Весь день мы по очереди наводили трубу на вершину холма, гадая, что будет с отрядом, когда они уйдут, и горячо надеясь, что они не наткнутся на нас. Солнце уже садилось, когда мы наконец увидели, как они спускаются с холма и направляются к лесному массиву выше него, вдоль берега реки. Мы прождали там, где стояли, час, может быть, два, а затем, убедившись, что они разбили лагерь на ночь, вернулись в хижину, приготовили горячий ужин и легли спать. Думаю, никто из нас в ту ночь почти не спал. Я знаю, что не спал, и мы встали задолго до рассвета, перекусили наскоро и поспешили на опушку рощи. Взошло солнце, заливая высокие обрывы и скалы своими багровыми лучами. Мало-помалу тени в долине рассеялись и стало совсем светло. Между нами и холмом простиралась длинная серая равнина, заросшая полынью, на которой мирно паслись небольшие стада бизонов и антилоп. Неподалеку от реки вереница вапити покидала реку после тщетных поисков воды на замёрзшем берегу. Чуть дальше бесцельно бродили несколько чернохвостых оленей – самцы гордо вышагивали вперед, высоко подняв головы и рога. За ними следовали кроткие самки, а оленята, снуя туда-сюда, прыгали и брыкались. Ясное морозное утро наливало свой эликсир в их вены. Это было замечательное зрелище, мирное зрелище, и мы знали, что пока эти стада остаются на равнине, врагов поблизости нет. Время шло; к полудню мы убедились, что индейцы ушли, и после сытного обеда работа возобновилась.

Я хорошо помню те приятные вечера, которые мы проводили в этой грубой лачуге, спокойно сидя перед веселым огнём, травя байки и покуривая свои потёртые трубки. Джим Бэттер-Кейк, высокий, худощавый, седой старый янки, исколесил весь запад от Мексики до Арктики и рассказывал о многих странных приключениях, всегда с таким странным, суховатым юмором, что мы хохотали, пока у нас не начинали болеть бока.

– Как, скажи на милость, получилось, что тебя стали называть Бэттер-Кейк (тесто для пирога)? – однажды спросил я его.

– Нуу, – протянул он, – я вам расскажу. Направляясь на запад, я, молодой, неопытный парень, оказался в Сент-Луисе. Однажды утром, гуляя по окрестностям, я увидел большой запряженный быками караван, который готовился к отправлению, и остановился, чтобы посмотреть на них. Я подумал, что это было замечательное зрелище – смотреть, как погонщики быков запрягают в упряжки по 14-16 животных, все время щёлкая длинными кнутами и ругаясь на чём свет стоит. Пока я стоял так, разинув рот, подошел босс и спросил:

– Молодой человек, ты умеешь готовить? Тебе нужна работа?

– Готовить, – говорю, – конечно, я умею готовить.

– Ну, тогда, – говорит он, – если 25 долларов в месяц тебя устроят, лети и собирай свои пожитки. Наш повар устроил скандал и ушёл, а через час мы отправляемся в Санта-Фе.

Я побежал и вернулся со своими одеялами и сменной одеждой менее чем за 20 минут.

Я никогда в жизни ничего не готовил, но дома я часто сидел на кухне и видел, как женщины готовят много чего, и подумал, что смогу делать то же самое. Это не труднее, чем упасть с бревна, говорю я себе. Ну, когда я улегся спать, я развел костер, сварил картошки, вскипятил котелок воды для чая и поджарил свинину. Босс наблюдал за мной. Когда картошка была готова, и я вымыла посуду, он сказал, вот что сказал:

– И что? Ты не собираешься дать нам хлеба?

– Чёрт возьми, – говорю я, – я совсем о нём забыл.

– Ну, тогда, – говорит он, – испеки нам лепёшек.

У меня было ведро

Когда оно подрумянилось с обеих сторон, я переложил его на тарелку босса и начал готовить следующую. Ну, я как раз переворачивал его, когда босс издал ужасный вопль и воскликнул:

– Боже правый! Ты называешь это лепёшкой? Она слишком сырая и такая тяжёлая, что годится на якорь для лодки. Ты, кажется, говорил, что умеешь готовить?

– Именно так я и сказал, – говорю я, как-то дерзко, – и это хорошая лепёшка, а ты, должно быть, вырос в свинарнике, чтобы её не оценить.

Он был вспыльчивым человеком, этот начальник каравана, и двигался быстрее молнии, и не успел я подняться с колен, как он вскочил, схватил ведро с тестом и надел его мне на голову. Я был ослеплен. Липкая жидкость потекла вниз, залепляя мои глаза, нос и уши, и проникла под рубашку. А может, я и не был сумасшедшим! Я кричал, брызгал слюной и ругался, и как только смог протереть глаза, бросился на этого начальника. Но теперь он, как и все остальные, хохотал от души, и просто схватил меня за воротник и держал на расстоянии вытянутой руки. Как я ни старался, я не мог ни пнуть, ни укусить, ни ударить его. А потом он заговорил со мной, сказал, что пороху во мне хватает, и ещё много чего говорил, а когда он, наконец, отпустил меня, я пошел к ручью, сел и заплакал. Мне стало очень одиноко. Вот так я и получил прозвище Джим Бэттэр-Кейк. Я так и не смог его перерасти. Куда бы я ни пошёл, всегда кто-нибудь узнает меня и окликнет: «Привет, Джим Бэттэр-Кейк, ты откуда?»

Бэттер-Кейк всегда рассказывал нам такого рода байки, в которых выглядел объектом для насмешек. Но человеком он был хорошим, как вы, возможно, узнаете.

Что касается Уилла Лонга, другого моего партнера, то лучшего компаньона и желать было нельзя. Это был тихий, добродушный, трудолюбивый молодой человек, который недавно приехал на Запад, чтобы сделать заявку. Мало-помалу, долгими вечерами у веселого пламени очага, мы познакомились с ним поближе и прониклись к нему симпатией.

Дома он влюбился в молодую женщину, но она была одной из 12 детей бедного фермера, а он был еще беднее, потому что у него не было дома и ничего, кроме скудной зарплаты, которую мог заработать. Так что он приехал на запад, чтобы заработать достаточно денег и купить небольшую ферму, о которой они с ней мечтали. Потом они поженятся и будут жить долго и счастливо.

– Всего три тысячи, – говорил он, – а потом я навсегда покину эту страну. Как ты думаешь, я смогу послать Милли тысячу долларов следующей весной?

Уилл никогда не ругался и не сквернословил, и каждый вечер немного читал Библию при свете очага. Но он не был ни проповедником, ни ханжой. Когда что-то случалось и шло не так, и мы с Бэттэр-Кейком металась и проклинали всё на свете, он не говорил ни слова и даже не бросал на нас укоряющего взгляда. На отдыхе или на работе, его взгляд всегда был устремлен куда-то вдаль, на губах играла улыбка, и мы знали, что он всегда думает о Милли и заветной ферме.

Однажды вечером, незадолго до праздников, Уилл предложил нам устроить грандиозный рождественский ужин.

– Можно попробовать, – сказал Бэттер-Кейк. – Я приготовлю большой пирог со сливами.

Я сказал, что подам седло антилопы, хорошенько прожаренное. Уилл ранней осенью приготовил варенье из брусники специально для этого случая, а ещё он собирался потушить фасоль и испечь лёгкий хлеб. Мы много говорили об этом ужине в следующие несколько дней; особенно Уиллу было интересно, что Милли сможет приготовить для своих младших братьев и сестер.

– Как бы я хотел послать несколько долларов бедной девочке, – говорил он.

Наконец наступило рождественское утро. Мы встали рано, и Уилл впервые попросил нас послушать один-два стиха из Библии. Сейчас я уже забыл, что там было; что-то вроде «Он ведёт меня на тихие пастбища» или… ну, что-то в этом роде, вы знаете. Нам с Бэттер-Кейком было немного не по себе, потому что мы не привыкли ни к чему подобному. Но мы уважали этого парня и его пожелание – мы были серьёзны, как совы, и делали вид, что всё в порядке. Так оно и было, я думаю.

В то утро нам нужно было заняться приманками для волков, так что приготовления к ужину начались после полудня. Бобы и хлеб были приготовлены накануне, и их нужно было только разогреть. Но с большим седлом антилопы, которое я разложил перед костром, все было иначе. Я переворачивал и поливал его в течение нескольких часов, и, наконец, когда оно было полностью готово, подрумянилось и покрылось хрустящей корочкой, наступила ночь. Мы поставили всё на стол, кроме сливового пирога Бэттер-Кейка, который должен был быть в конце, и сели.

– По этому случаю я должен поблагодарить вас. Милли хотела бы, чтобы я это сделал, будь она здесь. Сегодня Рождество, знаете ли.

Мы ничего не сказали, но как бы склонили головы; но прежде чем он успел начать, снаружи с ужасающей внезапностью раздались треск и грохот винтовок, и несколько пуль со свистом влетели в обитую сыромятной кожей дверь. Уилл, пораженный пулей в спину и сердце, привстал из-за стола, а затем без крика и стона безвольно опустился на пол. Мы с Бэттер-Кейком остались целы. Через секунду мы схватили свои винтовки и отскочили по обе стороны от двери. Пули все еще летели в дверь, индейцы снаружи орали как бешеные. Но, несмотря на пули, Бэттер-Кейк хладнокровно подошел и, подняв Уилла, положил его на койку, там где пули не летели.

– Он мёртв, бедняга, – сказал он, – но будь я проклят, если из его тела сделают мясной фарш.

Это был смелый поступок; у старого Бэттер-Кейк мужества хватало.

Так вот, три дня и три ночи мы оставались в хижине и отгоняли индейцев. Они пытались поджечь нас, но бревна были зелеными, и мы убили двоих из них, когда они без особого энтузиазма ломились в дверь. Наконец они ускользнули. Мы не знали, когда именно они ушли. Мы почти задыхались от нехватки воды

Мы похоронили Уилла так благопристойно, как только могли, а затем возобновили нашу повседневную работу. Но в этом больше не было никакого удовольствия, и только что-то вроде упрямства удерживало нас на этом месте. Весной мы всё продали как можно скорее. Треть вырученных средств вместе с маленькими сувенирами Уилла мы отправили Милли, написав ей, что он умер с молитвой на устах и мыслями о ней. Как ни странно, той осенью мы встретились в форте Бентон с мужчиной, который прибыл туда прямо из её дома. Я спросил, знает ли он Милли. Она вышла замуж за молодого фермера за неделю или две до того, как он уехал на запад.

– Возможно ли это? – воскликнул я. – Я думал, со слов бедняги Лонга, что она останется верна его памяти.

– Ха! – проворчал Бэттер-Кейк. – Женщины – это то же самое, что погода, могучая и непредсказуемая.

Опубликовано в «Грейт Фоллз Трибьюн» 22 декабря 1901 года

Пистолет Хью Монро

Вот он, висит на стене моего логова, наконец-то надежно спрятанный, спасённый от стихий, которые сделали его бесполезным – теперь это просто реликвия. Много лет он пролежал на вершине того каменистого холма, открытый сухому летнему зною, проливным дождям, мокрому снегу и метелям зимой. И вот однажды одинокий пастух, поднявшись на вершину холма, чтобы окинуть взглядом равнину, простирающуюся во все стороны до самого горизонта, в поисках каких-нибудь признаков своего разбредшегося стада, нашёл его, подобрал и отдал мне. Это всего лишь старый кремневый пистолет, проржавевший и не подлежащий ремонту.

Рукоятка потрескалась и частично сгнила, полка не двигается, курок нельзя сдвинуть из наполовину взведённого положения, заряд из пороха и пули, которыми он был заряжен много лет назад, нельзя извлечь.

Присмотритесь повнимательнее, обратите внимание на его конструкцию: широкую медную полосу, соединяющую цевье со стволом, медную накладку на тыльнике, необычную форму рукояти. Вы видите, что он не похож ни на один из старинных пистолетов в этой коллекции, и, действительно, я никогда и нигде не видел ни одного такого же, хотя и изучил почти все коллекции огнестрельного оружия в этой стране. Вы видите имя мастера на табличке с замком и другие обозначения? Сначала на верхнем краю пластины замка в передней части курка написано «M…imp» – многоточие стоит вместо стёршихся букв, ниже стоим имя «De Tulie», и всё это мелким витиеватым курсивом. На накладке также есть две буквы «Cs», а на спусковом крючке – римская буква T. Этот пистолет когда-то принадлежал Хью Монро. Помимо его ценности как уникального образца работы французских оружейников восемнадцатого века, его история делает его вдвойне ценным для меня.

Хью Монро родился в Монреале в 1798 году. Его отец, Хью Монро-старший, был капитаном английской армии, храбрым, добросердечным шотландцем, потомком гордой и древней семьи. Его мать происходила из семейства Ла Рош, которое когда-то владело обширными лесными угодьями вдоль реки Святого Лаврентия, полученными в дар от одного из французских королей.

Юный Хью слишком любил приключения, чтобы долго оставаться дома. Ни учитель, ни уговоры матери не могли удержать его в классной комнате. Окрестные леса, реки и ручейки манили его, и уже в раннем возрасте он начал мечтать о далёких странствиях. Год за годом он видел, как огромные флотилии каноэ Компании Гудзонова залива прибывали, нагруженные мехами, и отплывали, нагруженные товарами для покупки новых. С открытым ртом он слушал рассказы путешественников о дальнем западе, об индейцах, дичи, великих равнинах, реках и горах и решил посетить эту далекую страну. Весной 1814 года, с неохотного согласия родителей, он поступил в компанию Гудзонова залива, где проработал несколько лет. Он занял своё место в одном из каноэ флотилии, и это было последнее прощание с родителями, друзьями и домом.

В 1816 году, на восемнадцатом году жизни, Монро прибыл в форт Горный, последний из цепочки постов компании к востоку от великого водораздела. Он был расположен на реке Саскачеван, почти у подножия Скалистых гор. Сюда ежегодно приходили кутенаи, плоскоголовые и стоуни – жители гор, а также черноногие, ассинибойны, гро-вантры, кри и другие, кочевники с равнин, чтобы обменять свои добытые за зиму шкуры и меха. Все они были там, когда туда прибыли путешественники, вместе с которыми был Монро, но через несколько дней они должны были разойтись, вернувшись в свои охотничьи угодья. В компании не было переводчика с языка черноногих, и агент приказал Монро присоединиться к племени черноногих-пиеганов, кочевать с ними зимой, снабжать их порохом, пулями и табаком, которыми его снабдили в большом количестве, и, прежде всего, ему было велено, что он должен выучить их язык и следующей весной привести племя обратно в форт.

Восемнадцатилетнему юноше было приказано сопровождать дикое племя, которое всего раз или два встречало людей его расы, изучить их язык, охотиться с ними, проделав путь в сотни миль по далеким равнинам, и даже жить и одеваться так же, как они. Это было предприятие, которое испугало бы многих мужчин, но Монро отправился в путь с той уверенностью и бесстрашием, которые были его главными качествами.

Однажды ранним августовским утром они отправились в долгое путешествие на юг. Во главе кавалькады ехали вождь, его главные воины, шаманы, и с ними Монро. Последний редко бывал в седле и за долгий дневной переход натер ноги, которые к тому же сводило судорогой. Он не пожалел, когда вождь приказал разбить лагерь на ночь.

На следующий день Монро сделал себе имя. Лошади были в приподнятом настроении, их было трудно сдержать, и вождь невольно оторвался немного от остальных. Добравшись до вершины длинного хребта, они спешились и подождали, пока остальные догонят их. Старый знахарь достал свою огромную каменную трубку, набил ее смесью табака иl’herbe, а затем протянул ближайшему к нему человеку, чтобы тот её раскурил. Тот, кому выпала такая честь, искал трут, а когда наконец нашел, кремень и сталь не давали искры. Тогда Монро протянул руку и взял трубку, достал увеличительное стекло, навёл его как надо и поджёг её содержимое. С криками удивления и даже страха зрители встали и столпились вокруг него. Подошла голова колонны, и через мгновение он был окружен мужчинами и женщинами, юношами и детьми, которые возбуждённо переговаривались и толкались, пытаясь приблизиться к нему. Женщины подбегали к

После этого случая гордые воины приглашали его в свои вигвамы на пир и подарили ему много подарков. Когда он научился понимать их язык и говорить на нём, ни один совет не обходился без его присутствия. Ему дали имя Маб-кири-и-пво-ахтс, Поднимающийся Волк, и под этим именем многие племена в то время знали его и боялись. Он мёртв, но всё ещё живёт в памяти многих старожилов, краснокожих и белых, этих северных равнин.

Там, примерно в шести или семи милях к северу от того места, где Великая Северная железная дорога входит в Скалистые горы, из окна можно увидеть огромную красную скалу в форме сердца. На её склоне растет несколько сосен, а над ними поблескивает нетающая ледяная стена. Много лет назад я назвал её скалой Поднимающегося Волка, и под этим названием она сегодня значится на правительственных картах. Тысячи людей восхищались этим величественным пиком, проезжая мимо в поездах, и, несомненно, многие из них прочитали в железнодорожном проспекте краткий очерк о человеке, в память о котором она была названа. И поэтому, возможно, память об этом первом белом человеке, исследовавшем равнины и горы, лежащие между Саскачеваном, будет храниться до тех пор, пока существует наша цивилизация.

С пиеганами он провел зиму 1816-17 годов на Миссури и двух ее притоках, Мариасе и Тетоне, и в июле следующего года вернулся в форт Горный со своим племенем, на лошадях, навьюченных мехами. Когда в том году путешественники прибыли в форт, они принесли для Монро небольшую посылку, в которой были вот этот пистолет и письмо. Я видел это письмо, потому что он хранил его вместе с несколькими другими письмами из своего далекого дома до самой смерти. Мне кажется, я могу вспомнить его содержание, если не дословно, то, по крайней мере, достаточно близко, особенно что касается той его части, что представляет интерес в связи с этим старым оружием:

Я посылаю тебе в этой маленькой шкатулке, надежно заколоченной и перевязанной, пистолет, который принадлежал твоему дяде Эдварду (её брату), и который он бережно хранил до самой своей смерти, о которой выше я тебя уведомил. И я молю тебя, мой дорогой сын, хранить и беречь это так же тщательно, как это делал он. Однажды это оружие спасло его жизнь, и мою, и жизни других людей, и я предчувствую, что спасёт и твою. Как и когда, мне не дано знать, но я знаю, что это время придёт, и тогда ты поблагодаришь свою мать за то, что она послала его тебе. Ты, без сомнения, слышал, как ваш дядя говорил, что этот пистолет был подарен ему самим месье Де Тули. Эдвард заказал у него охотничье ружьё и два прекрасных дуэльных пистолета, и месье де Тули при доставке вручил ему это надёжное оружие со словами: «Месье, позвольте мне преподнести вам это в подарок. Это не джентльменское оружие, но оно крепкое и надёжное, и может выдержать любую погоду и любые испытания, и даже в качестве дубинки окажется вполне эффективным оружием. Возьмите его и возите в седельной кобуре. Из того, что я слышал о вашей стране, следует, что вам нужно такое тяжёлое оружие большого калибра, чтобы защищаться от диких зверей и еще более диких людей, которые населяют ее».

Итак, из Парижа мы вернулись в Англию, а оттуда отплыли в Канаду; моё образование было завершено, и я был счастлив от мысли, что скоро снова окажусь дома, с моими дорогими родителями и друзьями. Но нам не суждено было туда добраться без ужасных приключений. Когда ы были у берегов Ньюфаундленда, к нам приблизилось чужое судно и взяло нас на абордаж, загнав наших людей на корму. Твой дядя Эдвард сражался очень храбро; разрядив оба своих дуэльных пистолета, он воспользовался шпагой, пока удар пики негодяя не сломал её. После этого он бросился в свою каюту, схватил этот пистолет и поспешно вернулся на палубу. Наш капитан был повержен, многие из наших людей убиты или получили увечья, а пиратский капитан призывал своих людей сделать последний натиск и очистить палубу. В этот момент Эдвард выстрелил и убил его, а затем, собравшись с силами и подбадривая наших людей, сам возглавил последнюю отчаянную атаку, которая привела к тому, что злодеи вернулись на свой корабль. Казалось, они потеряли все свое мужество, когда их предводитель пал.

Монро не уставал восхищаться исключительными качествами этого оружия. Пистолет стрелял большими пулями, примерно 16-го калибра[9], а утолщение ствола в казённой части позволяло использовать большой заряд пороха.

– Бывало так, – рассказывал старик, – я обычно загонял бизонов и вапити; я врывался в стадо, выбирал жирную корову и стрелял в неё; затем, наполовину взведя курок, я насыпал немного пороха на полку и закрывал её; затем я вставлял горлышко рога с порохом в дуло и сыпал хороший заряд, на него выплёвывал пулю изо рта, пару раз стучал по стволу, чтобы порох и пуля осели, и был готов к следующему выстрелу. Держа пистолет дулом вверх, чтобы пуля не выпала, я выбирал другую корову и стрелял в неё, прежде чем пуля успела бы откатиться от пороха. О! это делалось быстро. Я отправлялся на охоту с пятью или шестью пулями во рту; когда они заканчивались, я доставал несколько из сумки и пополнял запас. Однажды во время такой погони я подстрелил двадцать четыре коровы из своего отличного пистолета, прежде чем моя лошадь выбилась из сил. Много раз я убивал по пятнадцать, восемнадцать, двадцать и более жирных животных за одну погоню. Это было очень здорово.

Старик никогда не уставал рассказывать о своих многочисленных приключениях и битвах с враждебными индейцами; в некоторых из них его пистолет сыграл заметную роль. Однажды он ехал верхом по открытому участку леса недалеко от реки Двух Талисманов в поисках вапити или лося, или любой другой дичи – «просто поохотится», – сказал он.

– Итак, – продолжал он, – я подъехал к сырой открытой поляне, окруженной со всех сторон соснами, ольхой и ивами. Как только я увидел её впереди, сбавил скорость и двигался очень осторожно. – Здесь, – сказал я себе, – я найду какую-нибудь дичь – что-нибудь, во что стоит выстрелить.

Монро прожил долгую жизнь на этих равнинах. Он оставался на службе в компании Гудзонова Залива более двадцати лет, а затем стал вольным охотником, иногда жил с индейцами и снова, со своей женой и детьми – он женился на женщине-пиеганке, – разбивал лагерь без других спутников в какой-нибудь излюбленной им местности. От Саскачевана до Йеллоустона нет ни одной реки или ручья, на берегах которых он не ставил бы свой вигвам, и в те времена ему не раз удавалось спастись от военных отрядов, наводнявших тогда всю страну. Он открыл и назвал эти прекрасные водоёмы озёрами Святой Марии, и в нижней части нижнего из них у него произошли «небольшие неприятности», как он выразился, с ассинибойнами.

Осенью 1865 года он отправился туда, чтобы провести зиму, охотясь и ставя капканы. В тех краях в изобилии водились всевозможные виды дичи и пушных зверей, но особенно ему хотелось добыть побольше волков, поскольку их шкуры, хорошо очищенные и выделанные, в то время стоили в форте Бентон по пять долларов каждая. И, кстати, у него был очень необычный способ отлова волков – я никогда не слышал, чтобы кто-то ещё такой метод применял. Он делал загон из брёвен двадцать на восемь футов в основании и семь футов в высоту. Однако каждый следующий ряд брёвен был короче нижнего, так что, когда загон был закончен, он имел форму пирамиды, а последние два бревна лежали с зазором между ними в восемнадцать дюймов. Затем в загон бросалось несколько кусков мяса вапити, бизона или другого, какое было под рукой, и волки, рыскавшие вокруг, чуяли его запах и пытались до него добраться. Но они не могли протиснуться в промежутки между бревнами, а вид красного мяса был для них весьма притягательным. В конце концов они взбирались наверх и, найдя там отверстие, спрыгивали внутрь и начинали пировать; и это был их последний пир, потому что они никак не могли выскочить оттуда, куда так легко спрыгнули; так что там они были в надёжной ловушке. Посещая этот загон по утрам, Монро и его сыновья часто находили дюжину или больше волков и койотов, которые беспокойно расхаживали туда-сюда в поисках убежища и выглядели очень удрученными, даже подавленными. Затем начиналась резня; не с пулями и порохом, а с длинным и очень тонким копьем, или пикой, которым по очереди ловко пронзали сердце каждого из них. После этого животных вытаскивали и свежевали, а их туши бросали в глубокую с быстрым течением реку – Монро говорил, что, пока они лежат вокруг или в загоне, волки больше к ним не приблизятся. Военные отряды редко отправлялись в свои набеги зимой, и семья Монро чувствовала себя там в полной безопасности, пока стояла холодная погода. Но однажды январской ночью, вскоре после того, как все они разошлись по своим лежанкам, жена его сына Джона разбудила его от полудремы – прелюдии к настоящему сну, резким толчком в рёбра.

– Послушай! – сказала она. – Ты слышишь?

– Что слышу? – спросил он. – Я не слышу ничего, кроме воя волков и тявканья койотов.

– Да, – продолжала жена, – ты, конечно, это слышишь, но разве ты не замечаешь, что некоторые из этих койотов воют не так? Я уверена, что это голоса врагов.

Они прислушались. И действительно, время от времени раздавался дребезжащий крик койота, доносившийся откуда-то с северо-запада, и ему отвечали другие койоты, стоявшие по кругу вокруг лагеря, и все они, по-видимому, медленно приближались; и ни у одного из них не было настоящего голоса койота; некоторые из них были плохим подражанием своеобразному голосу этого животного. Слушатели поспешили к другому вигваму, и трое мужчин расположились в загоне, пока женщины растянулись на земле внутри вигвама, защищенные мешками с пеммиканом, тюками сушеного мяса и мехами, которые были сложены вдоль стены.

Внезапно в нескольких шагах к северу от вигвамов сверкнула ослепительная вспышка, за которой последовали выстрелы из гладкоствольных ружей и дикие крики. Монро не открыли ответного огня, не было слышно ни криков, ни замешательства среди женщин. Индейцы быстро прекратили вопить, и в течение нескольких мгновений не было слышно ни звука, кроме беспокойного топота и движения лошадей. Перекладина загона со звоном упала на мерзлую землю. Кто-то открывал проход, чтобы выгнать лошадей.

Упала ещё одна перекладина, а затем ещё один залп, произведенный по вигвамам с ещё более близкого расстояния, на секунду или две осветил сцену. На этот раз Монро открыли ответный огонь, и со стороны нападавших послышался сдавленный крик боли, что говорило о том, что по крайней мере один из них был ранен. Джон и Франсуа медленно двинулись ко входу в загон, перезаряжая на ходу ружья, и смутно различили двух воинов, которые пытались убрать третью перекладину. Они приблизились к ворам на несколько футов, направили на них дула своих ружей и выстрелили почти одновременно, в результате чего оба вора с глухим стуком упали на землю. Вернувшись, братья поспешили туда, где оставался старый Хью, и как раз в тот момент, когда они добрались до него, яркая вспышка и выстрел в дверной проём вигвама, где находились женщины, встревожила их. Но их страхи несколько рассеялись, когда они услышали крик юной Элоизы:

– Не волнуйся, отец. Я застрелила индейца, который пытался проникнуть сюда, из твоего пистолета, и сейчас перезаряжаю его.

Индейцы отступили, но некоторое время вели беспорядочный огонь с безопасного расстояния, а затем и вовсе прекратили. Проходил час

Зимой 1867-1868 годов Монро стояли лагерем вместе с пиеганами на реке Мариас, недалеко от того места, где сейчас стоит город Грейт-Фоллз и Канадская железная дорога пересекает реку. По мере приближения зимы бизоны всё дальше и дальше продвигались на север, пока, для того, чтобы иметь хорошую добычу, охотникам не приходилось уезжать из лагеря на одну-две ночи. В один из таких случаев Джон Монро и несколько пиеганов возвращались домой, их вьючные и даже верховые животные были тяжело нагружены мясом и шкурами, когда ночь застала их в шести или восьми милях от реки. Их лошади так устали, что они решили разбить лагерь и отправиться в путь рано утром следующего дня.

Ранним вечером кто-то вышел из вигвама и доложил, что лошадей нигде не видно. Несколько охотников, в том числе Джон Монро, сразу же отправились на поиски, и последний в одиночку направился к невысоким холмам к востоку от лагеря, в том направлении, где он в последний раз видел пасущихся животных. Добравшись до вершины первого холма, он увидел впереди какие-то неясные движущиеся предметы и удвоил скорость, как вдруг яркая вспышка сверкнула ему в глаза, раздался громкий хлопок, и страшный удар по ноге швырнул его на землю – его конечность была сломана.

– Враг! – мелькнуло у него в голове, и он выхватил пистолет Хью Монро. Последовала ещё одна вспышка, и – больше ничего, темнота, пустота, забытье.

Следующее, что Джон осознал, это то, что он лежит в вигваме; его бедро болело и ныло, а мозг, казалось, горел огнем. И вполне возможно, что так и было, потому что второй выстрел – он видел вспышку, но не слышал звука выстрела – пришёлся ему в макушку, аккуратно срезав кожу на голове и контузив его. А потом, мало-помалу, он узнал, что чуть не наткнулся на небольшую группу ассинибойнов или кри, которые спешились и оставили одного или двух из их числа охранять их лошадей, и пошли к лагерю пешком, чтобы украсть пиеганских лошадей.

Их встреча с ним сорвала их планы, потому что почти сразу после того, как раздались два выстрела, его товарищи нашли животных и гнали их в лагерь. Пиеганы, не теряя времени, вскочили на лошадей и погнались за противниками, которых было немного, всего восемь человек. Но лошади последних были свежее, и после обмена несколькими выстрелами они постепенно скрылись в темноте. Во время стрельбы было слышно, как один из врагов вскрикнул, как будто в него попала пуля. Вернувшись, преследователи обнаружили Джона, лежащего на снегу без чувств и, по-видимому, мертвого, и отнесли его в лагерь. Но пистолет, пороховница и подсумок с пулями пропали.

Пистолет! Как старый Хью Монро горевал о его потере, у меня была возможность узнать, потому что спустя годы, когда он начинал рассказывать об этом, его голос всегда начинал дрожать. Храбрый, терпеливый, добросердечный Хью Монро. Он умер в резервации черноногих на девяносто восьмом году жизни и покоится на кладбище иезуитской миссии на берегу реки Двух Талисманов. С холма, который возвышается над ним, хорошо виден его нерукотворный монумент, гора Поднимающегося Волка.

Как оказался пистолет на вершине холма, который находится недалеко от того места, где Джон Монро чуть не расстался с жизнью той зимней ночью? Возможно, преследуемые бежали к его вершине, намереваясь закрепиться там, если придется сражаться. И там, скорее всего, тот, у кого было это оружие, случайно уронил его или куда-то спрятал. Как бы то ни было, вот оно, это старое оружие, на мой взгляд, тот самый пистолет, который месье Де Тули подарил Эдварду Ла Рошу когда-то в конце восемнадцатого века.

Опубликовано в «Прогулки» в январе 1907 года

Примечания

1

1 гран – 64,8мг (перев)

2

Понять (исп) (перев)

3

Старые записи указывают на то, что человек по имени Брэдли был единственной жертвой из отряда под командованием Илгеса, когда они вступили в перестрелку с арьергардом нез-перс в нескольких милях выше Коровьего ручья. Майор Гвидо Илгес, седьмой пехотный полк, заявил в отчете военному министру,

(Вашингтон, 1877), 557: «Во время боя гражданин-доброволец Брэдли и одна лошадь были убиты». В «Форт Бентон Рекорд» от 28 сентября 1877 года сообщалось: «Брэдли был убит одним из стрелков…Погиб один из храброго маленького отряда – бедный Эд. Брэдли». Имя Читрли Бакнума также фигурировало в газетных сообщениях о столкновении с нез-персе.

4

Шериф графства Шуто Джонни Дж. Хили

5

То, что подобный случай произошел с шерифом округа Шуто Джонни Дж. Хили, подтверждается отчётом, направленным из лагеря ПопларРивер, 12 марта 1882 года, капитаном одиннадцатого пехотного полка Огденом Б. Ридом помощнику генерал-адъютанта, департамент Дакота; в настоящее время он хранится

в Национальном архиве. Хотя версия побега Хили, изложенная Шульцем, в некоторых отношениях отличается от военного отчёта, бедственное положение Хили было реальным. Как следует из тона этой истории, действия шерифа были юридически сомнительными, если не полностью необоснованными, и капитан Хили был вынужден оставить свой пост. Инструкции Рида заключались в том, чтобы «не помогать Хили собирать деньги и не чинить препятствий таким действиям».

6

Интересное отступление содержится в книге Чарльза С. Фрэнсиса «Охота в Скалистых горах» (Трой, Нью-Йорк, 1889), стр. 27-29, единственная известная копия которой находится в особом собрании библиотеки университета штата Монтана. Фрэнсис рассказывает о поездке на охоту в северо-западную Монтану, в

которой Джозеф Кипп, Джеймс Уиллард Шульц и Уильям Уивер (Бобёр Билл) выступали в качестве гидов. Глава, в которой описывается характер Бобра Билла и его стычка с гризли, предоставляет редкую возможность сравнить версию Шульца с другим письменным рассказом. Автор рассказывает нам, как и Шульц, что Бобер Билл «действовал медленно, но уверенно» говорил «растягивая слова», а за умение ловить бобров его считали самым умным и удачливым траппером на Северо-Западе. В отличие от Шульца, Фрэнсис сообщает нам, что «глядя на совершенно неподвижные черты

7

Выражение, соответствующее по смыслу «лечить подобное подобным» (перев)

8

Одно из названий племени арикара (Вороны) (перев)

9

Примерно 17 мм (перев)