Искатель, 2012 №1

Глава первая

ИСКАТЕЛЬ 2012

№ 1

*

ООО «Искательпресс», 2011

Содержание:

Татьяна КОСОВА

ДЮЖИНА ДЯДИ ТОМА

повесть

Владимир ГУСЕВ

ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ

рассказ

Сергей БОРИСОВ

ЧЕРНЫЙ ПАРУС БЕДЫ

повесть

Александр ЮДИН

СИМПАТИЧЕСКАЯ МАГИЯ

рассказ

Евгений КОНСТАНТИНОВ

СЕРЕБРЯНЫЙ КУЗНЕЦ

рассказ

Владимир ЛЕБЕДЕВ

УШЕДШИЕ ПОД ЗЕМЛЮ...

историческое расследование

ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ!

Поздравляем вас с Новым годом! Пусть наступивший 2012 год Черного Дракона будет наполнен только приятными для вас событиями. Желаем вам и вашим близким здоровья и удач. А мы постараемся радовать вас новыми интересными произведениями.

В следующих номерах «Искателя» будет опубликован (с продолжением) остросюжетный детективный роман Татьяны Косовой «Колыбельная для каравеллы». В 1-м номере «Детективов Искателя» читайте роман Дии Гариной «Битте-дритте, фрау мадам».

Татьяна КОСОВА

ДЮЖИНА ДЯДИ ТОМА

Томас Клейн и его друг и сослуживец Лео Ренквист одновременно подъехали к зданию «Бета-банка» и помахали друг другу. У Тома сразу же поднялось настроение, которое с утра явно оставляло желать лучшего — было семнадцатое сентября, а он терпеть не мог нечетных чисел.

Страсть к числам привил ему его дядя — тоже Томас. Собственно, именно в честь своего обожаемого брата мать и дала ему это незатейливое имя.

Томас-старший, или дядя Том, как называл его племянник, был просто помешан на цифрах и их магических значениях. Кабинет его был завален соответствующей литературой, и он постоянно обучал малыша Томми всей этой премудрости — своих детей у него не было. Ребенок знал таблицу умножения в столь нежном возрасте, что с трудом выговаривал слова, повторяя ее.

— Посмотри на тройку, — говорил дядя Том зачарованно слушавшему племяннику. — Это хитрая цифра, недобрая цифра, и не верь тем, кто утверждает, что Бог любит троицу. Бог, может, и способен справиться с тройкой, но мы-то ведь не боги! И семь тоже коварная цифра! Она ловко притворяется цифрой удачи, но это неправда! Она и внешне-то похожа на кочергу, и нет в ней ничего хорошего!

Маленький Том, которому изгиб семерки казался довольно изящным и привлекательным, сначала смутно ощущал что-то вроде протеста, но потом прйвык и верил дяде во всем.

— Самое лучшее число на свете — это двенадцать! — продолжал дядя Том. — Посмотри, двенадцать делится на два, три, четыре и шесть! И у него есть свое особое название: дюжина. Дю-жи-на! — повторял он нараспев, и мальчик в самом деле поражался — какое красивое слово! — Из всех четных чисел, мягких, спокойных, двенадцать — самое лучшее. Но стоит только прибавить к нему единицу... бр-р-р! Сколько получается?

— Тринадцать.

— Правильно! Тринадцать! А знаешь, как люди зовут это число? Чертовой дюжиной! — отчеканивал дядя Том. — Сам понимаешь — недаром!

Том постоянно участвовал в расчетах магических цифровых сетей, колец и прочего, из которых не вылезал его дядя, и к моменту поступления в колледж выучился считать так, что не всякий калькулятор мог с ним состязаться. Закончив колледж, Томас охотно пошел работать в банк, где ему просто не знали цены.

Цифры и числа для Томаса были больше чем живыми, они имели характеры, обладали ярко выраженной индивидуальностью. Например, шестерка никогда не значила для него, как для других детей, постигающих азы счета, шесть каких-то предметов. Когда он смотрел на страницы учебника арифметики и видел там шесть нарисованных в ряд яблок — авторы учебников почему-то особенно любили яблоки, — убожество этой картинки и пояснений к ней вызывало в нем странное чувство, которое он, повзрослев, стал называть презрением. Разве шестерка — это просто шесть яблок, шесть лошадей, шесть тарелок или чего-то еще? Шестерка — это хитрющая, но не злая девчонка, которая может подшутить над кем угодно, — но вот с ним этот номер у нее не пройдет! Шестерка — это произведение двойки и тройки, это квадратный корень из тридцати шести — интереснейшее число со сложным характером, а самое главное — это половина дюжины! Шестерка скачет по счетному миру, соединяется с себе подобными шестерками и другими цифрами, создавая новые числа. Она лукава, но если хорошо ее знать и уметь с ней ладить, то она просто забавна! А взять, скажем, девятку... И так далее. Томас знал все цифры и числа так, как знают в лицо знакомых людей — их любят или ненавидят, с ними дружат или нет, но особенности их речи, манер и поведения известны, понятны и приемлемы или неприемлемы.

А какое недоумение вызывали в нем порой слова окружающих! Например, кто-то говорил, что забыл чей-то телефон. Томас изумлялся. Как можно забыть телефон? Как только ему называли телефонный номер, входящие в него цифры тут же образовывали группку столкнувшихся, насильно сведенных вместе индивидуальностей, которые обычно спорили, бранились, вступали в конфликты и противоречия, а иногда составляли великолепную гармонию, дарившую Томасу истинное наслаждение. И в том, и в другом случае он просто не представлял себе, как можно забыть комбинацию цифр. Четные мирные забавницы чередовались с коварными нечетными, строившими всяческие козни... Это было интересно, как увлекательный рассказ с детективным сюжетом.

Может быть, со временем Том и разоблачил бы дядины выпады против нечетных цифр и, обладая немалым природным умом, сумел бы отделить в его страстных речах зерна от плевел, если бы не одно обстоятельство, которое с раннего детства настолько поразило его воображение, что сопротивляться было бы нелегко. Это обстоятельство предстало перед младенческими очами Томаса в виде необыкновенного гобелена, висевшего в кабинете у дяди.

Вышивка на великолепном черном шелке была сделана золотыми, серебряными и цветными нитками и разукрашена драгоценными камнями. «Ты и не представляешь себе, сколько стоит этот гобелен! — важно говорил дядя. — Но основная его ценность не в камнях, а в смысле!»

Поле гобелена было разделено на двенадцать квадратов, каждый из которых изображал знак Зодиака. Изображения были необыкновенно выразительные и талантливые, от них просто глаз нельзя было оторвать. Первые знания о драгоценных

Конечно, гобелен не мог не поразить воображения ребенка, и потом, когда волшебное слово «дюжина» связалось в его сознании с этим гобеленом, маленький Том и вовсе стал смотреть на него, как верующий на икону.

С годами странности дяди усугубились. Вернувшись из колледжа, Томас не нашел на стене гобелена. На вопрос, куда тот подевался, дядя ответил, что обнаружил в одной из своих книг некое упоминание о Стрельце, которое полностью изменило его восторженное мнение о гобелене. Он просто боится теперь держать гобелен в доме!

— Полно, дядя, — уговаривал Томас. — Ведь квадратов двенадцать, их дюжина, это же твое число!

Но дядя Том загадочно покачивал головой и наотрез отказывался достать гобелен и повесить его обратно. Том, улыбаясь, смотрел на него — он рано лишился отца и обожал своего дядю, а любовь, как известно, приводит к тому, что слабости любимых только умиляют, — и вспоминал красивое мускулистое тело Стрельца, держащего необыкновенный изогнутый лук и натягивающего тетиву. Когда он был совсем крошкой, дядя Том брал его на руки, чтобы он мог получше рассмотреть гобелен, и показывал Стрельца поближе.

— Посмотри, Томми, я родился под этим знаком Зодиака! — говорил он. — Стрелец! Очень хороший знак! Посмотри на его лук!

Маленький Том рассматривал фигуру юноши, полную внутренней энергии и силы, лук и тетиву. У ног Стрельца росли цветы, украшенные бриллиантовой крошкой, призванной, вероятно, изображать росу. Стрелец был прекрасен.

Даже повзрослев, Том скучал по гобелену, потому что испытывал по отношению к нему тот трепет, какой все мы испытываем к драгоценным воспоминаниям раннего детства, и мечтал вновь им полюбоваться, но дядя Том был неумолим:

— Пока он спрятан, может быть, и не сумеет тебе навредить, — говорил он. — Я бы продал его и завещал деньги тебе, но я просто не имею права продавать людям неприятности!

— Хорошо-хорошо, дядя, — успокаивал Том. — Ты и так очень щедр.

И в самом деле — дядя Том полностью оплатил учебу племянника, хотя его мать была достаточно обеспечена и могла бы сделать это сама.

— Но чем же навредил нам гобелен? — пытался Том увещевать дядю. — Разве мы плохо живем, разве можем пожаловаться на судьбу? Я и не мечтал сразу после колледжа получить такую работу в банке, какую получил! Даже со скидкой на то, что ты замолвил за меня словечко!

— Подожди, — говорил дядя Том зловеще. — Подожди! Гобелен еще скажет свое слово!

В то утро Том и Лео вошли в банк очень рано, когда почти никого из сотрудников еще не было. Дружески переговариваясь, они вместе сразу же спустились в хранилище — Том работал именно там, общаясь с клиентами, а Лео нужно было туда по делу.

Том тщательно проделал всю процедуру по открыванию дверей — ключи были только у него — и пропустил своего друга вперед. Он наступил на собственный шнурок и замешкался у двери, подтягивая узел на ботинках, так что вопль Ренквиста изнутри едва не заставил его упасть на четвереньки. Ворвавшись внутрь, Том тоже завопил от неожиданности.

Все три сейфа были раскрыты нараспашку, и вся комната была в деньгах. Томас никогда в жизни не видел ничего подобного. Слой денег доставал ему до щиколоток — и он, и все еще вопивший Лео находились в денежном озере.

— Да замолчи! — прикрикнул Том на приятеля. — Полицию! Телефон работает?

С трудом продираясь сквозь зеленые бумажки, наступая на них, скользя по ним, Том добрался до телефона. В трубке раздался гудок — телефон работал.

Через три минуты банк был полон полиции. После того как фотографы сделали снимки, которые украшали полосы всех газет в течение ближайших недель, деньги кое-как собрали и сложили в мешки до пересчета.

Томас объяснялся с полицией. Пришлось признать, что ключи — от дверей и сейфов — были только у него, не считая запасного комплекта, хранящегося в полицейском участке. На вопрос, сколько денег было в сейфах, Том дал немедленный и ясный ответ, что поначалу вызвало у сыщиков подозрения, и лишь поговоривсЛео и другими служащими, они узнали, что Томас обладает необычайным талантом по части чисел. Никто из его коллег не счел странным, что он знал, какая сумма находится в каждом из трех сейфов, и мгновенно сложил в уме все три числа. По словам Тома выходило, что во всех трех сейфах находился миллион шестьсот двадцать девять тысяч пятьсот один доллар.

Чтобы узнать, сколько похищено, деньги надо было пересчитать. Этим занялись Том и три кассира. И хотя Том за час успевал сделать столько же, сколько все кассиры втроем, на подсчет ушло несколько часов. Когда деньги были наконец подсчитаны, к величайшему изумлению полиции выяснилось, что общая сумма составила один миллион девятьсот семьдесят восемь тысяч сто восемьдесят два доллара.

— Вы не ошиблись? — спрашивал полицейский Томаса, вытирая вспотевший лоб.

Но к тому времени уже подняли платежные документы, так что не было необходимости решать вопрос, насколько можно верить необычайным способностям Тома. Сумма, названная им, сошлась вплоть до последнего доллара.

— Уж не хотите ли вы сказать, что какой-то гражданин решил сделать в столь странной форме вашему банку дар в... — полицейский запнулся.

—...в триста сорок восемь тысяч шестьсот восемьдесят один доллар, — с легкостью подсчитал в уме Томас. — Не знаю. Откуда мне знать?

Скорее чтобы скрыть растерянность, чем чтобы проверить результат, полицейский достал калькулятор и произвел вычитание сам. Все было верно.

Деньги пересчитали еще раз. Поскольку купюры уже рассортировали по достоинству, сделать это было теперь гораздо легче — использовались счетные аппараты. Результат — один и тот же — получили трижды.

По требованию полицейских осмотрели весь банк. На следующий день в газетах было сделано объявление, где всем владельцам личных сейфов рекомендовалось посетить банк и проверить, в наличии ли их собственность.

Однако дела никакого не заводили — в связи с отсутствием состава преступления. Директор банка был в панике — он заставил полицию провести выборочную экспертизу денег, и немного успокоился только тогда, когда не было найдено ни единой фальшивой купюры. После этого он сразу же призвал Томаса, и они стали обсуждать меры, которые следовало принять.

— Не знаю, что за чертовщина здесь творится, — сказал директор, — но надо поменять сейфы, как вы считаете?

— Наверное, — сказал Томас. — Как мне оформлять лишние триста сорок восемь тысяч шестьсот восемьдесят один доллар?

Несчастный директор схватился за голову.

— Не знаю, — простонал он. — Я уже ничего не знаю.

— Будет вполне справедливо, — сказал Том удовлетворенно, — если мы именно на эти деньги купим новые сейфы. Может быть, провести и сигнализацию? Средств хватит.

— Да! Именно! Свяжитесь с компанией... с любой, какую считаете подходящей.

— Можно заказать в компании «Секьюрити». Мой дядя вложил туда средства, так что, может быть, нам дадут хорошую скидку.

Директор одобрил этот план. Ему даже в голову не пришло говорить Тому, что он вполне доверяет ему, и он безо всякой задней мысли начал расспрашивать:

— Вы уверены, что никому не давали ключи?

— Не давал, конечно.

— Но как же открыли сейфы? И как открыли двери?

— Не знаю. Ума не приложу. Обратите внимание — ни один частный сейф нетронут, значит, наверное, у похитителей... или как-их назвать... не было ключей от комнаты, где находятся частные сейфы.

— Но зачем? Вы можете хоть предположить что-нибудь? Зачем? Кто-то спугнул их?

Томас рассмеялся.

— Трудно поверить, что грабители отправляются на дело, имея в карманах триста сорок восемь тысяч шестьсот восемьдесят один доллар, а когда их кто-то пугает, они бегут и в спешке роняют их, — сказал он. — Никаких отпечатков, конечно, не нашли. Но сейчас любой школьник, отправляясь грабить банк, надел бы перчатки.

— Никто нас не ограбил, — мрачно сказал директор. — Даже наоборот. Позаботьтесь о том, чтобы поменять и замки в дверях. Никто не мог снять слепки с ваших ключей?

— Я никогда не расстаюсь с ними, — сказал Томас. — Если кто-то только забрался в мою спальню, взял ключи, зашел сюда, а потом вернул их на место — но это совершенно невозможно. Я сплю на втором этаже. Мой дядя не только спит очень чутко, но еще и страдает бессонницей. По саду бегают мамины собаки, которые ради нее разорвут на кусочки кого угодно — уж они-то не смолчали бы. Компания-изготовитель уверяет, что слепок с этих ключей снять невозможно — во всяком случае, чрезвычайно трудно, а уж то, что нельзя изготовить ключ-дубликат без возможности долго подгонять его в замке, вообще гарантируется. Так что если и воспользовались моими ключами, то оригиналом.

— Значит, взяли ключи из полиции? Но ведь полиция никогда в этом не признается!

— Трудно сказать. Не думаю — просто потому, что в полиции есть только ключи от сейфов, но не от дверей.

— Экспертиза показала, что ничего похожего на взлом не было, все замки открыли обычно — ключом, — напомнил директор.

— Знаю. Чудеса! Однако мы стали богаче, и я не вижу никакого смысла ломать голову — ведь так или иначе все это разъяснится.

Когда дядя Том узнал о случившемся, он среагировал адекватно:

— Это Стрелец! Это все проклятый Стрелец!

— Успокойся, дядя, — уговаривал Том. — Ничего страшного не случилось. Скорее наоборот — наш банк разбогател на очень приличную сумму. И Стрелец тут, конечно, ни при чем.

Дядя Том молчал.

— Ты хорошо знаешь Лео? — спросил он внезапно.

— Лео Ренквиста? — удивился Томас. — Конечно. Ты думаешь, что... Да перестань, дядя, это глупости! Откуда у Лео триста сорок восемь тысяч шестьсот восемьдесят один доллар — ты об этом подумал?

— Его семейство не из бедных, — сказал дядя Том. — Какого числа он родился?

— Четвертого, — сказал Том уже несколько раздраженно. — Лео родился четвертого числа. Ты ведь любишь четные цифры!

— Четверка — единственная из четных цифр, которая состоит из углов, — не сдавался дядя Том. — Я много раз говорил тебе об этом. И двойка, и шестерка, и восьмерка — круглые, спокойные, а вот четверка... Цифра неплохая, но лучше ей быть в компании. Скажем, с двойкой. Двадцать четыре — две дюжины. Это уже лучше. А в каком месяце он родился?

— В декабре, — не подумавши, брякнул Томас.

— Прекрасно! — зловеще прошипел дядя Том. — Четвертое декабря! Четвертое декабря! Твой Лео Ренквист — Стрелец!

Томас сопровождал директора в его однодневной поездке в Нью-Йорк для переговоров с компанией — производителем сейфов. Дело было улажено к обоюдной выгоде и удовольствию — хотя Томас носил другую фамилию, все знали, что он родной племянник Томаса Деливера, заменившего ему отца. Цена на сейф, правда, оказалась довольно высокой даже со скидкой, но перепуганный странными событиями в своем банке директор согласился пойти на этот расход.

Собственно, цена оказалась довольно высокой еще и потому, что была включена наценка за срочность — директору не терпелось, и новый сейф — решено было взять один большой, во всю стену, вместо прежних трех — должен был прибыть уже в конце месяца.

Том тоже испытывал нетерпение, потому что дома дядя без конца донимал его своими дурными предчувствиями и выпадами в адрес ни в чем не повинного Стрельца. Имени Лео Ренквиста он больше не называл, старательно избегая этого — особенно после того, как Том с ласковой язвительностью заметил ему:

— Но ты ведь тоже по гороскопу Стрелец, дядя.

— У меня в жизни было много соблазнов, — со вздохом ответил дядя Том. — Мне удалось их избежать, но это еще не значит...

— В любом случае — сейф скоро прибудет, для входных дверей в хранилище заказаны новые надежные замки. Теперь уже бояться нечего.

Дядя Том поднял глаза:

— Скажи, пожалуйста, а тебя не настораживает то, что произошло?

— Настораживает. Особенно потому, что я, как ни напрягаюсь, не могу придумать ни одного хоть сколько-нибудь разумного объяснения случившемуся. Но что я могу поделать — в конце-то концов?

— Вам еще повезло, что все случилось в сентябре, — гнул свое дядя Том. — Это время царствования Весов. Если бы это был декабрь — вот тогда все так хорошо не закончилось бы!

Том уже устал спорить и только улыбался. Навязчивая идея дяди Тома немножко надоела ему, но он проявлял терпимость и понимание. Даже самому себе он боялся признаться в том, что с некоторым нетерпением ждет очередной поездки дяди в Нью-Йорк: у него там

Прибыл сейф и был установлен в кабинетике Томаса. Да, решил он, такую громадину и в самом деле невозможно вынести, чтобы впоследствии распилить автогеном. В стальные двери хранилища врезали новые замки, директор банка и служащие успокоились и стали если не забывать происшедшее, то, во всяком случае, меньше тревожиться.

Перед отъездом в Нью-Йорк дядя Том явился к племяннику в банк.

— Дядя! — воскликнул Томас, в удивлении поднимаясь ему навстречу. — Что-то случилось дома?

— Нет, слава Богу, все в порядке. Я хочу пройти к своему сейфу.

— А, пожалуйста.

Дядя Том был одним из арендаторов маленьких частных сейфов в хранилище банка. Ключи от этих сейфов выдавались владельцу на руки, и он мог лично класть в банк или вынимать из него все, что пожелает. Ключ от второго замка был у банка — открыть сейф можно было, только используя и тот, и другой ключ. Том знал, что его дядя хранит в сейфе кое-какие средства и некоторые свои книги, которые считал наиболее ценными. Недавно он случайно заглянул в сейф — дядя попросил его помочь — и очень удивился, узрев там огромный канделябр. На его недоуменный вопрос дядя ответил, что канделябр старинный и стоит так дорого, что он не решается держать его на чердаке вместе с остальными старыми вещами. К тому же канделябр сделан для семи свечей, а он все-таки не доверяет этой семерке... Томас, привыкший к чудачествам дяди, только плечами пожал.

Он достал ключ номер двенадцать, прошел вслед за дядей к сейфу, открыл один замок и, как предписывала инструкция, встал с другой стороны дверцы — смотреть, что достает клиент из сейфа и что кладет в него, сотрудник банка не имел права.

— Хочешь взять деньжат для поездки в Нью-Йорк? — улыбаясь, спросил Томас. — Будешь напропалую кутить? Если хочешь, я тебе подброшу.

Но дядя Том, к его удивлению, покачал головой и бережно достал из своего «дипломата» тщательно завернутый небольшой пакет.

— Нет, Томми. Я просто не могу больше держать в доме это исчадие ада. Пусть оно лежит в сейфе! — Он немного развернул сверток.

— Боже мой! — воскликнул изумленный Томас. Он увидел на несколько секунд знакомый гобелен; мелькнули изящные серебристые Весы и золотые волосы Девы. Дядя тут же убрал гобелен обратно.

— У вас тут теперь надежность повышенная, как я понимаю, так что пусть оно, — он указал на гобелен, — лежит в сейфе!

Том с некоторым сожалением развел руками и грустно уставился на внешнюю сторону дверцы сейфа номер двенадцать. Он не имел права смотреть, что клиент делает у своего сейфа, но оставлять его одного в хранилище тоже было нельзя. Однако со своим собственным дядей он так не церемонился и стоял рядом с ним, дружески болтая, пока тот тщательно укладывал в сейф сверток с гобеленом. Кусочек гобелена высунулся из свертка, и Том печально смотрел на звездный орнамент, составлявший рамку вышивки. Наконец гобелен был упрятан в сейф. Том не мог видеть, что делает дядя, но по его движениям понял, что тот запихал несчастный гобелен в самую глубь сейфа. Оба вышли из хранилища, и Томас тщательно запер дверь.

— Ты не можешь в этот раз поехать со мной, Томми? — спросил дядя Том. — Отдохнешь и развлечешься. Вернешься к Рождеству — а там и Стрелец проклятый закончится.

— Меня Стрелец не беспокоит, дядя, — с улыбкой отвечал Том. — По правде сказать, я был бы рад съездить в Нью-Йорк, но ведь у тебя там встречи со старыми знакомыми, так что любые посторонние, пусть и самые близкие люди, будут не к месту.

— Но ведь тебе вовсе не обязательно повсюду со мной ходить! — возразил дядя Том, явно обрадовавшись, что племянник не отверг всю идею с ходу. — Мы снимем номер в отеле, я все оплачиваю, и вечерком будем встречаться там. Днем ты можешь располагать собой, как захочешь. Да и я тоже. Ты заслужил отдых, мальчик мой.

А почему бы и в самом деле не проехаться, подумал Том. Он был недавно в Нью-Йорке — когда ездил за сейфами, — но короткая поездка только усугубила его тоску по этому городу, который он любил горячей бессильной любовью, словно это была его родина. Договориться с директором не составит труда — будет столько желающих по возможности улизнуть на Рождество, что тот только обрадуется, если он скажет, что на рождественскую неделю остается работать. Да и, кроме того, дядя великодушно предложил заплатить за все. Том, конечно, мог и сам себе это позволить, но это пробило бы определенную брешь в его бюджете, и рождественские подарки пришлось бы выбирать с оглядкой. А так — можно будет всласть потешиться да еще и купить матери и друзьям все, что захочется.

Оба Томаса прибыли в Нью-Йорк, и сразу же неуют холодного мглистого утра отступил. Город был такой оживленный, веселый, яркий, что действовал на утомленных четырехчасовой дорогой гостей как глоток горячего кофе — и это несмотря на то, что из-за сильного снегопада в десять утра пришлось зажечь фонари. Томас был радостно возбужден — дядя снял номер в шикарном отеле, а когда Томас отправился брать напрокат машину, он оплатил и этот его расход. Правда, сначала дядя Том несколько расстроился, что не удалось получить номер двенадцать, но все же тот номер, который им дали, находился на двенадцатом этаже, и он смирился. Не в силах отказать себе в этом удовольствии, он еще раз обратил внимание племянника на то, что следующий этаж — четырнадцатый: как и в большинстве крупных американских отелей, тринадцатого этажа и тринадцатого номера здесь не было. Том вежливо согласился с тем, что это неспроста, после чего, шуточно переругиваясь, оба набросились на телефон — каждому надо было связаться со своими друзьями.

— У меня всего лишь неделя! — орал Том в трубку, услышав голос уже третьего приятеля. — Но буду сидеть здесь до самой глубокой ночи в воскресенье! А в понедельник с утра уже в банке надо быть. Так что давай бросай все и дуй ко мне!

— Я не настаиваю, чтобы ты на ночь возвращался в номер, — сказал дядя Том, когда его племянник повесил трубку. Глаза

Томас, который уже получил приглашение отправиться в субботу в гости к своему женатому другу и переночевать в его доме, чтобы с утра вместе поехать за покупками, обрадовался. Он боялся обидеть дядю, заплатившего за роскошный нью-йоркский отель, и был очень благодарен ему за такт и понимание.

— Дело молодое, — сказал дядя Том. — Кроме того, я тоже собираюсь кое с кем встретиться, так что не будем мешать друг другу. Но пока мы еще не разбежались, давай вместе пообедаем.

— Дядя, — сказал Том за обедом в ресторане отеля. — Ты сделал мне потрясающий рождественский подарок. Нью-Йорк — необыкновенный город, у меня такое ощущение, что я здесь просто лечусь — от инертности, лености, скуки. Иной раз мне кажется, что я только здесь и живу.

Дядя внимательно слушал. Томас покончил с супом и выжидающе посмотрел на официанта, который с важным видом направлялся к ним с подносом в руках. Упоительно запахло пряными соусами.

— Наша кухарка превосходно готовит, — продолжал Томас, отрезая первый кусочек стейка, — но разве она может такое? Ты же понимаешь, это можно даже и не есть, понюхать — и то счастье. — Том, однако, ел, да так, что за ушами трещало. — Здесь даже еда — и то необыкновенная. Но еда, магазины — только в Нью-Йорке я не просто могу, а и обожаю ходить по магазинам! — отели, рестораны и все прочие здешние чудеса меркнут перед главным. Главное — это воздух. В Нью-Йорке даже воздух другой! Здесь дух особый!

— Тебе бы надо переехать сюда, — сказал дядя Том.

Томас помрачнел.

— Ты же знаешь, что это невозможно, и давай покончим с этим. Разве я могу себе это позволить? Здешние цены мне не по карману, да и мама — ее одну не оставишь. Характер ее тебе известен — если переезжать вместе, пришлось бы снимать две квартиры. Если мы еще можем ужиться в большом доме у себя в городишке, то в одной квартире в Нью-Йорке, пусть самой просторной, мы жить не сможем. И куда она денет своих собак, спрашивается?

— Твоя мать может отпустить тебя в Нью-Йорк и остаться со мной, — сказал дядя Том.

— Да, конечно. Но я решительно не могу и один переселиться сюда. Средства не позволяют.

— Я бы помог тебе, — сказал дядя Том. — Я ведь состоятельный человек. Но все же не настолько — постоянно содержать тебя в Нью-Йорке я не смогу.

— Дядя, — сказал Том прочувствованно и совершенно искренне, — ты самый лучший и самый щедрый дядя на свете, ты мне больше чем родной отец, а делаешь ты для меня столько, сколько я и не заслужил. И брось, прошу тебя, все эти разговоры. Разве ты не знаешь, что я никогда не пойду на это? Ведь тебе пришлось бы урезать себя и маму во всем! Ради того, чтобы я жил в Нью-Йорке? Смех.

— Ничего не смех, — сказал дядя раздраженно. — Разве ты не знаешь, что такое бывает: человек понимает, что вот это место — единственное место на земле, где он может жить и где ему будет хорошо.

— До этого дело не дошло, — сказал Томас. — Кроме того, пусть я не могу жить здесь, зато каждый раз, когда удается сюда выбраться — какое счастье и какой праздник!

Он допил превосходный кофе и, глядя, как дядя платит по счету, рассмеялся.

— Видишь, такой обед по стоимости примерно равен семи обедам у нас дома — причем очень неплохим. Вот так-то!

Неделя пролетела как одна минута. Не успели оба Томаса оглянуться, как выяснилось, что послезавтра уже надо уезжать. Веселились они от всей души, расставаясь на весь день и встречаясь в отеле только вечером. Несколько раз Томас ужинал с дядей и, вопреки опасениям последнего, нисколько не скучал и не жалел, что провел этот вечер с ним, а не с кем-то из друзей.

В субботу, отправляясь в гости с ночевкой, Том впервые задумался о своем дяде. В его жизни дядя Том как-то сам собой разумелся; он так привык к нему, что тот казался глубоким стариком. А ведь он... Томас произвел в уме быстрый подсчет и испытал прилив огромного изумления, сообразив, что дяде Тому всего пятьдесят два года! Господи, ведь он казался племяннику чуть ли не глубоким стариком!

«Пожалуй, дядя Том и сам не прочь не явиться в номер ночевать», — озорно подумал Томас и рассмеялся вслух.

Он провел прекрасный вечер с друзьями, переночевал в их доме, поиграл с их маленькой дочкой — Томас обожал детей. Утром они совершили упоительную экскурсию по городу — прокатной автомобиль Томаса пробирался по забитым транспортом улицам, словно сквозь ограждения. К вечеру, поужинав в ресторане и сердечно распрощавшись с друзьями, нагруженный пакетами, смертельно усталый, он прибыл в отель.

Дяди еще не было. Приняв горячий душ и переодевшись, Томас немножко ожил и решил заняться распаковкой подарков, чтобы полюбоваться на них еще раз. Он купил своей матери браслет, который никогда не смог бы купить, не будь дядя так щедр к нему; подарки друзьям занимали целую громадную сумку. Томас купил для Лео Ренквиста калькулятор новой модели — он знал, что тот давно мечтает о таком калькуляторе. Самый лучший подарок достанется дяде Тому — изогнутая эффектной дугой подставка черного дерева, а на ней двенадцать прелестных черных фигурок. Фигурки изображали Тигра, Буйвола, Петуха, Лошадь и так далее — китайцы считают их символами двенадцатилетнего цикла. Томас, у которого был очень хороший вкус, по достоинству оценил талант резчика и общее изящество замысла, а учитывая «пунктики» дяди, это был и вообще прекрасный дар. Комплект стоил чуть больше того, что Томас мог себе позволить, но он решил сэкономить попозже — в конце концов, дядя Том заслужил немножко внимания с его стороны! Тут он был, пожалуй, к себе несправедлив — его никогда нельзя было упрекнуть в том, что он недостаточно внимателен к своим близким.

Томас упаковал подарки обратно в сумки и с наслаждением растянулся на кровати. Он начинал немного беспокоиться — через два часа они с дядей должны уже выехать, а того еще не было. Его томила какая-то неясная тревога, так что скоро он поднялся и подошел к окну. С двенадцатого этажа мало что можно было разглядеть, к тому же глаза слепил сильный снег, но площадка перед отелем, куда выходили окна, была ярко освещена. Скоро Том увидел, что к отелю подъехала большая красная машина, и из нее вышел дядя Том. Он наклонился и протянул руку в

Скоро дядя Том, очень веселый, вошел в номер.

— Ну, Томми, вот и кончились наши маленькие каникулы! — воскликнул он, пожимая руку племянника и дружески похлопывая его по плечу. — Пора ехать!

Томас только кивнул. Дядя Том внимательно посмотрел на него и улыбнулся.

— Мы приедем сюда еще раз, — сказал он. — Я обещаю тебе это.

— Дядя, — сказал Том, опускаясьвкресло. — Я ведь смогу найти работу в каком-нибудь здешнем банке? — Он собирался обсудить это по приезде домой, но мысль о том, что надо покинуть Нью-Йорк, причиняла чуть ли не физическую боль, и он не выдержал. — Конечно, я не смогу жить на свой заработок так, как живу дома с тобой и с мамой. Но, может быть, так все же будет лучше? Ты сам говорил, что такое бывает: человек вдруг понял, что он может быть счастлив только здесь и ни в каком другом месте...

— Ты упаковал вещи? — спросил дядя Том. — Отлично! Нет, Томми, разница в образе жизни будет слишком большой. К тому же ты будешь скучать по нашему дому, как говорится, по нашему семейному гнезду, гораздо больше, чем ты думаешь. Переехать в Нью-Йорк ты сможешь только тогда, когда накопишь достаточно денег, чтобы чувствовать себя совершенно свободно и быть совершенно независимым. Тогда ты сможешь жить попеременно то здесь, то там и вообще чувствовать себя свободным от чужой воли и необходимости ломать голову, как оплатить счета.

— Ей-богу, я готов жениться на девушке из Нью-Йорка! — воскликнул в отчаянии Том.

— Не надо жениться на Нью-Йорке, — терпеливо сказал дядя. — Нью-Йорк не девица, это, кстати, город сугубо мужской. С твоей склонностью к семье и любовью к детям надо искать жену по душе — и только, это самое главное.

— Но ведь я могу найти жену по душе и в Нью-Йорке, — веско заметил Томас.

Дядя Том рассмеялся.

— Наш поезд отправляется через полтора часа. За это время ты уже вряд ли успеешь найти жену. Так что давай обсудим все это попозже, и постарайся в поезде поспать. Тебе ведь на работу надо — на работу-то хочется?

Томас кивнул. Он любил свой банк, свои обязанности, он обожал считать и вообще манипулировать цифрами, что ему постоянно приходилось делать, он нежно относился к своим сослуживцам. Если бы он мог продлить волшебный праздник пребывания в Нью-Йорке, он бы сделал это; но само по себе возвращение к размеренным трудовым будням нисколько его не раздражало и не пугало.

— Вот и отлично, — сказал дядя. — Едем!

Хорошенько отдохнув за неделю, Томас не чувствовал себя невыспавшимся или измученным, подъезжая на другое утро к банку. Он не курил и не увлекался алкоголем, не пил лишнего даже в Нью-Йорке — не из-за каких-то принципов, а просто потому, что не испытывал ни малейшего желания делать это. Нью-Йорк пьянил сам по себе, и портить себе удовольствие винными парами было, по мнению Томаса, нелепо.

Хотя спать ему пришлось не больше пяти часов и полночи прошло в утомительной дороге, встал он утром легко. Прекрасный зимний день немало тому способствовал: снег сиял и сверкал под ярким холодным солнцем.

Паркуя машину, он увидел Лео, который внимательно рассматривал что-то на земле около своих ног. Томас выбрался из машины, захватив калькулятор, предназначенный Ренквисту в подарок, и подкрался к нему сзади. Хотя снег скрипел под его ногами, Лео стоял столбом и даже не обернулся.

— С Рождеством! — воскликнул Томас и из-под плеча своего друга подставил ему под самый нос коробку с калькулятором.

— Спасибо, — сказал Лео. — Привет, Том! Посмотри, что это такое?

Томас глянул под ноги и онемел. На снегу валялись три стодолларовые бумажки. Он нагнулся и хотел было взять их, но Лео остановил его.

— Подожди, Том! Не трогай ничего руками! Может быть, вызвать полицию?

— Полиция должна очень заинтересоваться денежным дождем, который постоянно идет в нашем банке и его окрестностях, — согласился Томас. — Правда, на этот раз сумма что-то уж очень скромная.

— Послушай, не шути. Я тебе говорю — нельзя ничего трогать и надо вызвать полицию!

Томас взглянул на белое как мел лицо своего друга и посерьезнел.

— Может быть, сначала войдем внутрь? Представляешь, если в банке все в порядке? Мы тогда войдем в историю своего города на вечные времена! Найти на улице триста долларов и вызвать из-за этого полицию!

Поколебавшись, Лео последовал за Томасом к двери. Оба пристально смотрели себе под ноги. Снег не шел уже два дня, а дворник так старательно скреб асфальтовую дорожку, ведущую к дверям под вывеской «Бета-банк», что никаких следов на ней разглядеть было невозможно. Дверь была тщательно заперта, Томас достал ключи и осторожно открыл ее.

В холле на первый взгляд было все в порядке. Но когда они вошли в кабинет Томаса, сейф, новейший сейф последней конструкции, со сверхнадежными замками, защищенный сигнализацией и всякими тайными ловушками, был открыт и опустошен. Там не осталось ни единого доллара.

— Нет, нет, это совершенно исключено, — говорил, с трудом сдерживаясь, Томас. Он нервничал, а это случалось с ним довольно редко. — Ключ от сейфа я перед отъездом сдал в полицейский участок и не расставался с другими ключами ни на одну секунду. Понимаете? Это не преувеличение. Ни на секунду! — Он указал на свой пиджак, лежавший на столе у комиссара полиции. Все уже успели изучить хитроумное приспособление, придуманное самим Томасом и позволявшее носить связку ключей так, что потерять их можно было только вместе с пиджаком. Украсть ключи можно было, только разрезав в нескольких местах ткань, которая была совершенно целой.

Комиссар, которому Томас очень нравился, устало сказал:

— Хорошо. Давайте поговорим спокойно. Вы можете говорить со мной без всяких колебаний — мы получили из Нью-Йорка по факсу результаты работы своих коллег, и ваше алиби доказано полностью. Ограбление могло произойти только в субботу вечером — утром банк полдня работал, в ночь с субботы на воскресенье, в воскресенье днем и в ночь с воскресенья на понедельник. Весь день в субботу вы бегали с друзьями по магазинам, по ходу дела встречались с другими друзьями. Ночью вы засиделись с хозяевами дома, где вы гостили, почти до трех часов утра и встретились с ними же за завтраком в восемь. Вас видели и слуги, так что сговор исключен. В воскресенье вас опять видели то здесь, то там весь

Томас немного расслабился.

— Так что ваша непричастность — прямая непричастность — может считаться доказанной. Вы физически не могли вернуться сюда, забрать деньги из банка и опять добраться до Нью-Йорка, если учесть необходимый минимум времени — это восемь часов.

— Девять, — поправил Томас. — Восемь часов занимает только дорога туда-сюда на поезде, а ведь живу-то я не на вокзале. До него еще тоже добраться нужно.

— Не будем спорить из-за деталей, — сказал полицейский терпеливо, — вы не могли этого сделать, и точка. Ваш дядя говорит, что сам уговорил вас поехать с ним в Нью-Йорк, так что... короче говоря — мы вас не подозреваем. Так, значит, ключ от входных дверей и дверей в ваш кабинет были у вас с собой постоянно?

— Да.

— У кого-нибудь еще были ключи?

— От моего кабинета — нет, — терпеливо ответил Томас. — А от входной двери, конечно, были — иначе как сотрудники попали бы в банк во время моего пребывания в Нью-Йорке?

— У кого же были ключи?

— У господина директора и у Лео Ренквиста.

— Ключи дали им на время вашего отсутствия?

— Ничего подобного, — раздраженно отозвался Томас, почему-то расстроенный необходимостью упомянуть имя Лео, — ключи есть у них всегда.

— Так почему же вы не сдали в полицию и эти ключи вместе с ключом от сейфа?

— Потому что этого нет в инструкции, — ответил Томас. — Инструкция требует оставлять в случае моего отсутствия запасной ключ только господину директору или в полицейском участке. Работу организовали таким образом, что неделю сейф можно было не использовать, и, с согласия господина директора, я сдал ключ в полицию. Да спросите его самого.

— Он уже подтвердил это, — кивнул комиссар, — да мы и не сомневались, что все так и есть. И вы, и ваша семья слишком хорошо известны в городе. Само по себе это не избавляет от подозрений, но вкупе с фактами очень помогает вам.

Томас подавленно молчал. Он не спал уже двадцать восемь часов. Ему пришлось пережить истерику дяди Тома и его вопли: «Стрелец! Это Стрелец! Начался период царствования Стрельца! Я же говорил тебе!» Когда дядя немного успокоился, Том вспомнил про драгоценный гобелен, хранящийся в сейфе, и чуть не сошел с ума. Хотя отделение с частными сейфами не тронули, все же надо было убедиться, что не случилось беды, — ведь не исключено, что стоимость гобелена превышает украденную из банка сумму. По его категорическому требованию дядя Том зашел в хранилище, открыл свой личный сейф и показал гобелен, полностью развернув его на несколько секунд, стоящему за дверцей Томасу — тот так привык отворачиваться от содержимого сейфов клиентов, что стоял в стороне даже и в этот раз, хоть и обмирая от волнения. Гобелен уцелел, и теперь оставалось только взять себя в руки и не вопить от раздражения, когда дядя Том снова начнет причитать — это-де виноват Стрелец! У Тома было что сказать дядюшке, но он сдерживался, чтобы не огорчать его еще сильнее.

К тому же Том знал нечто такое, что могло и вообще разлучить его с семьей, так что причитания дяди покажутся сладкой музыкой. Говорить или не говорить об этом полиции? Пожалуй, выбора не было — ведь все равно узнают, лучше сразу...

— Есть еще один момент, — медленно заговорил Томас, ни на кого не глядя. Присутствующие почувствовали, что дело важное, и застыли, молча ожидая. — Речь идет о сигнализации.

— Сигнализацию отключили. Но это не более удивительно и странно, чем то, что вскрыли двери и сейф, — ведь ключ от сейфа, как я понял, если повернуть его по-другому, отключает и сигнализацию.

— Верно, — с усилием произнес Томас. И, помолчав, сказал наконец: — Но это еще не все. Внутри сейфа, на задней стороне дверцы, еще сигнализация. Если в течение пятнадцати секунд после того, как сейф открыли, ее не отключить, она срабатывает.

Комиссар молча смотрел на него.

— Об этом знали только я и господин директор, — не дожи — даясь вопросов, добавил Том. — Только я и господин директор. Больше не знал никто. Эту сигнализацию, вероятно, тоже отключили — иначе она бы сработала. Собственно, технически она просто вновь соединяет цепочку главной сигнализации, разъединенную при ее отключении. Понимаете? Входя в банк, вы отключаете сигнализацию ключом — вот так, — но если через пятнадцать секунд после того, как откроется дверца сейфа, вы не произведете нужной операции внутри него, то она автоматически включится опять. Чтобы отключить эту сигнализацию, нужен был, во-первых, ключ, а во-вторых, надо было набрать изнутри на дверце шифр из шести знаков.

— Кто же знал шифр?

— Я, — вздохнул Томас. — Только я один. Даже господин директор не знал шифра — это было ни к чему.

— Тогда зачем ему ключ?

— В случае острой необходимости он нашел бы меня и спросил шифр, — объяснил Томас. — Он, конечно, знал, где мы остановились и где меня искать. Но возникновение такой необходимости крайне маловероятно.

— Значит, шифр подобрали.

— Это невозможно, — сказал Том безнадежно. — Поймите, что это сделать нельзя!

— Я знаю о сейфах больше вас, — возразил комиссар. — Шифр всегда можно подобрать.

— За пятнадцать секунд? — спросил Томас.

Комиссар поперхнулся.

— В самом деле... — прошептал он.

Наступило молчание.

— Как видите, — с усилием заговорил Том, — сделать это мог только я.

Никто по-прежнему не произносил ни слова. Наконец комиссар шевельнулся и произнес:

— Ваша жизнь прошла здесь, в этом городе. И мы хорошо знаем вас. Совершенно очевидно, что вы могли совершить эту кражу куда проще — вам для этого вовсе не обязательно громоздить такую гору дурацких улик. Вы могли найти миллион причин, чтобы всучить кому-нибудь ключи. Вы могли отказаться от запасной сигнализации. Вы могли разболтать шифр под любым предлогом кому угбдно. Ведь никто не знал шифра? — Томас отрицательно качнул головой. — Наконец, вы не сможете уехать отсюда, потому что, если деньги не будут

Томас невольно вспомнил, как дядя Том кричал: «Тринадцать с половиной миллионов! Чертова дюжина! Да еще с половиной! Проклятый Стрелец — я так и знал!».

— Так что никакой выгоды для вас я, как ни силюсь, пока не вижу, — продолжал комиссар. — Разве что вы сбежите — но я в это не верю. Да и тринадцать с половиной миллионов долларов — сумма слишком объемная в прямом смысле этого слова, так просто ее не увезешь. Дороги перекрыты, никто не сможет вывезти из города даже обувную коробку, пока ее не осмотрит полиция. К тому же я просто не верю, что вы виноваты. Идите отдохните, на вас просто страшно смотреть.

Томас поднялся и, ссутулившись, пошел к двери.

— Скажите, — с любопытством спросил комиссар, — а какой же шифр вы придумали для сейфа?

Томас грустно усмехнулся.

— Это было самое любимое и счастливое слово нашей семьи, — сказал он. — «Дюжина».

— Очень мило, — говорила за ужином мать Томаса, — значит, ты не мог этого сделать, потому что у тебя не было ключа от сейфа, который ты сдал в полицию, и потому что ты безотлучно находился в Нью-Йорке. Никакой другой сотрудник банка тоже не мог этого сделать, потому что не знал шифра сейфа. Никто посторонний не мог этого сделать, потому что он вообще ничего не знал. Значит, чудеса все-таки бывают.

Дядя Том тревожно смотрел на племянника и на тарелку с едой, к которой тот не притронулся.

— Я действительно не могу понять, в чем здесь дело, — с трудом выговорил Томас, который днем, уступая настояниям дяди, впервые выпил две таблетки снотворного и теперь, после трехчасового сна, который нисколько его не освежил, чувствовал себя отвратительно. — Что теперь будет?

— Ты останешься без работы, — сказала его мать, всегда склонная предполагать самое худшее. Кроме того, она никогда не могла понять, насколько высоки способности Томаса, и считала его должность в банке, отличную зарплату и то обстоятельство, что его чрезвычайно высоко ценят, каким-то непонятным недоразумением, которое того и гляди разъяснится.

— Ничего, мы это как-нибудь переживем, — сказал дядя Том. — Скажи, Томми, а у вас были переписаны номера купюр?

Томас покачал головой.

— Нет, мы этого не делали. На деньгах нет защиты. Полиция переписала серийные номера тех купюр, которые были найдены на снегу — ты ведь знаешь, потом нашли еще две купюры, и все они оказались одной серии. Полиция разослала сообщения о том, чтобы обращать внимание на деньги такой серии, но это почти безнадежное дело. Найденные купюры имели характерный излом, и полиция считает, что их выронили, когда выносили из банка, из какой-то емкости с жестким краем — например, из чемодана.

— Вывезти деньги из города ведь нельзя?

Томас опять покачал головой.

— Совершенно невозможно. Полиция проверяет и вокзал, и каждую машину на шоссе. Ты себе представляешь, сколько места займет такая сумма? Особенно если учесть, что купюры были разного достоинства. Так что и припрятать их довольно сложно. Найдут, — однако уверенности в его голосе не было, и дядя Том тоже явно не был убежден в этом.

— Кто сказал им, что деньги еще в городе? — заметил он. — Ведь они сами говорят, что ограбление могло произойти в субботу вечером, и деньги могли вывезти тогда же.

— Если только их везли поездом, — усомнился Томас. — А это вряд ли — сумма слишком серьезная. Грабители ведь не могли знать, что какая-нибудь случайность не поможет полиции обнаружить ограбление сразу же, так что поездом они не рискнули бы поехать. А в машине деньги могут и найти. Ведь дороги-то перекрыли не только у нас, а даже в соседних штатах. Они просто не успели бы уехать так далеко. Но ты прав — если бы их можно было найти, их уже нашли бы...

Оба Томаса оказались правы. Прошло несколько месяцев, но никакого следа исчезнувших денег нигде обнаружено не было. Директор банка, отчаявшись, заявил, что через несколько месяцев банк придется закрыть. Если деньги не найдутся, другого выхода просто не будет — начнется выплата клиентам вкладов из уставного фонда. Компания, поставившая сейф, выразила свое сожаление, но не несла никакой ответственности, поскольку сейф и сигнализация вскрыты не были, а кто сумел разузнать пароль и достать ключ — это уже дело не их, а полиции.

Конечно, компания прислала своего представителя. Это был сам мистер Стонтон, один из директоров компании, всю жизнь знавший дядю Тома. Он прибыл один, поскольку прекрасно разбирался в сейфах и, будучи инженером по специальности, мог сам проверить целостность замков и системы сигнализации. Правда, тут он только подтвердил выводы полиции: взлома не было, сейф был открыт ключом и шифром. Стонтон категорически отрицал возможность снять слепок с ключа Томаса. Если делать это, то надо снимать слепок в нескольких плоскостях, а потом долго подгонять ключ под замок.

— Никак не ожидал так скоро снова увидеть Томаса Деливера, — сказал Стонтон, — мы ведь виделись в Нью-Йорке, он даже ночевал в моем доме. Но лучше бы мы не встречались еще год вообще, чем в таких обстоятельствах!

— Скажите, — поинтересовался полицейский комиссар, — а что вы обо всем этом думаете?

Стонтон пожал плечами.

— Ну, например, кто-то мог воспользоваться тем, что ключ находился в полицейском участке.

— Не понимаю.

— Смотрите, — стал объяснять Стонтон. — Допустим, я намереваюсь ограбить сейф. Я знаю, что настоящий ключ в полиции. Каким-то образом мне удалось сделать слепки, и я изготавливаю второй ключ, который внешне походит на первый, так что если его не проверять в замке, то никому и в голову не придет, что ключ подменен. Но я подменяю его, оригинал же на время беру себе, открываю сейф и возвращаю его на место.

— Ключ хранился в специальном шкафчике, который постоянно висит за спиной у дежурного. Сам шкафчик тоже заперт на ключ.

— Это уже ваши заботы, — резонно заметил Стонтон. — Я только предположил. А сейчас извините меня — я пойду навещу Деливера. Он очень переживает за племянника, и я хочу им чем-то помочь, если смогу.

Стонтон пробыл в городе пять дней вместо двух предполагавшихся раньше. Он почти все время проводил в доме своего друга Томаса Деливера, старался почаще беседовать с Томасом-младшим, Клейном, успокаивая его и объясняя ему, что казнить себя тут не за что. Перед отъездом он еще разок наведался в полицию, чтобы узнать, как дела, и еще раз

— Будьте осторожны, — предупреждал он комиссара, — я давно работаю в компании и знаю, что на такое дело пойдут только люди отчаянные. Скажу вам под большим секретом: я все это время сидел в доме Тома Деливера не только для того, чтобы поддержать его, но и просто потому, что предпочитаю на улицу не выходить. Эти люди пойдут на все, чтобы сохранить добычу, им терять нечего.

Комиссар внимательно выслушал Стонтона и предложил ему добраться до соседнего города на полицейской машине. Тот охотно принял предложение и уехал на следующий день, напоследок еще раз наказав Тому-младшему не валять дурака и как следует передохнуть.

Томас действительно был сильно утомлен и расстроен, его замучили бесконечные допросы. Неприятным был и обыск в его доме — по словам полиции, это была необходимая мера. Его не арестовали — вообще никто не был арестован по этому делу, — но и он, и директор, и Лео, и даже члены их семей постоянно вызывались в полицейское отделение, куда прибыли на подмогу столичные сыщики, — похищенная сумма впечатляла. Расследование велось настолько тщательно, что даже разгневанные вкладчики банка, тревожившиеся за судьбу своих денег, не могли предъявить полиции никаких претензий. И все же результатами сыщики похвастаться не могли.

Через полгода после ограбления, в конце июня, в полицейское отделение явился дядя Том. Он был хорошо известен в городе, и его почтительно проводили к комиссару.

— Я только что забрал из банка свой серебряный канделябр, — сказал дядя Том, усаживаясь на предложенный стул и указывая на свою большую сумку. — Он лежал в моем личном сейфе. Томми без работы, и мне за последние полгода пришлось оттуда почти все деньги на хозяйство забрать. Через две недели, что бы вы ни говорили, Томми поедет отдыхать — он проведет две недели во Флориде и неделю в Нью-Йорке. На случай, если вам или вашим людям придет в голову что-то состряпать из этого факта, я пришел сказать, что оплачу все его расходы сам — стоимость вот этой вещички вполне покроет две подобные поездки. На Томми страшно смотреть, он качается, как тень. В конце концов, он не виноват ни в чем, и все-таки постоянно терзается — вбил себе в голову, что если бы не поддался моим уговорам и не поехал тогда в Нью-Йорк, может быть, ничего такого не случилось бы, хотя это и ерунда. Уж если кто затеял такое дело, он бы сделал его так или иначе, тогда или позже.

Комиссар согласно кивнул. Он был в некотором замешательстве — уезжать из города лицам, имевшим отношение к банку, запрещалось, и в первую очередь это касалось Томаса Клейна. Но, с другой стороны, время шло, нельзя же было перекрыть дороги на вечные времена и продержать Томаса и других в городке до конца их жизни. К тому же в последнее время в зону внимания полиции попали сотрудники одного из крупнейших предприятий города — именно они знали, что в эти дни в банке будет храниться такая крупная сумма денег, поскольку большая часть этой суммы поступила именно с этого предприятия. И хотя в предрождественские дни деньги обычно текли во все банки рекой — магазины сдавали выручку, предприятия подводили итоги, оформляли счета налоговые инспекции, — заняться этим стоило.

— Пускай едет, — решился комиссар. — Кому вы продаете свой канделябр? Спрашиваю просто для порядка.

Дядя Том понимающе кивнул и назвал адрес покупателя. Это был крупный антикварный магазин, хорошо известный в городе.

— Скоро у меня появятся еще новости, касающиеся Томми, о которых я непременно поставлю вас в известность, но пока просто боюсь сглазить, — добавил он. — Я не допущу, чтобы эта история испортила ему жизнь. Он мне дороже родного сына. Если вы не можете разобраться в том, что произошло, то я это сделаю сам.

Распрощавшись, он с некоторым трудом поднял сумку и вышел. Комиссар остался мрачно сидеть за столом. Он это сделает сам! А вдруг! Ведь полиция-то и представить себе не может, в каком еще направлении повести поиски! Может, и стоило заняться этим предприятием, думал он, но только для того, чтобы создать для всех видимость работы. По его мнению, странная история, случившаяся в сентябре, когда банк вскрыли и там появилась невесть откуда куча денег, свидетельствовала все же о том, что хитрый замысел грабителей исходил из самого банка. И, пожалуй, лучше всего следовало присмотреться к Лео Ренквисту и Томасу, в чьем кабинете находился сейф, — ведь другое подразделение банка, где находились частные сейфы, не тронули ни в первый, ни во второй раз. Впрочем, оно и понятно: здесь парой ключей не обойдешься. Надо вскрыть дверь в хранилище, а потом подбирать ключ от каждого сейфа в отдельности — слишком много хлопот.

Он вспомнил Томаса Деливера с его канделябром и усмехнулся. Не может быть, чтобы старик так поиздержался, что уже и денег на поездку Томаса у него нет! Просто нашел хороший предлог, чтобы забрать свой драгоценный канделябр, — почти все вкладчики сейфов «Бета-банка» в панике забрали оттуда все и передали в другие банки в соседних городах. И, ей-богу, хотя ни из одного частного сейфа не было украдено ни единого цента, он их понимает!

Надо еще разок побеседовать с Лео Ренквистом, решил он. Что-то здесь не так, здесь определенно что-то не так.

Томас уехал во Флориду. Две недели он только ел, пил, спал и валялся на пляже. Он жил один в великолепном номере отеля «Фламинго» с кондиционером, так что, несмотря на июнь, совсем не страдал от жары.

Томас много размышлял. Он точно знал только одно: сам он не имеет никакого отношения к ограблению. Более того: как ни силился, он не мог найти в своем поведении ни одного изъяна, ни одной ошибки, если не считать того, что он поехал в Нью-Йорк. Первый шок прошел, и он уже понял, что и тут он ни в чем не виноват — кто же мог знать! Пожалуй, и дядя Том, и мистер Стонтон правы: конечно, он не мог не огорчиться, но, с другой стороны, он тут ни при чем. И ему надо искать другую работу.

В первый раз Томас задумался об этом серьезно. Такой же работы он не мог найти просто потому, что солидный банк в их городе был только один. Теперь, даже если их «Бета-банк» и не закроют, репутация его серьезно подпорчена. Вероятно, многие клиенты перейдут в другие банки, и какой-то из них

Проблем с работой быть не должно, но это будет другая работа и другая зарплата. Собственно, если бы не дядя Том, у него уже сейчас была бы с деньгами большая напряженка. А так — впереди еще неделя в Нью-Йорке! При одной мысли об этом у него начинало петь сердце.

Интересно, однако, что никакого нетерпения он при этом не испытывал и спокойно досидел на великолепном флоридском пляже свои две недели. Но, усевшись в самолет, следовавший в Нью-Йорк, он вдруг почувствовал, что не выдержит нескольких часов полета и просто умрет по дороге. Он отдал бы все на свете, чтобы оказаться в Нью-Йорке уже сейчас!

Но все на свете кончается, и кончился полет. Томас вышел из самолета одним из первых и сразу же стал жадно втягивать ноздрями нью-йоркский воздух. В аэропорту было прохладно, пахло сандвичами, жарившимися в электрической печке, и духами из парфюмерного отдела. Обнимая дядю Тома, который прибыл в Нью-Йорк встретить его, Томас задыхался от счастья.

— Я же обещал тебе, что мы сюда приедем еще раз, — горячо обнимая его в ответ, сказал дядя Том. — Ну, слава Богу! — как бы в скобках добавил он, глядя на поправившегося, загорелого племянника, который ничуть не был похож на заморенное, измученное существо с потухшими глазами, которое он две недели назад с трудом выпроводил во Флориду. Томас оглядывался по сторонам, и забитый народом нью-йоркский аэропорт казался ему самым прекрасным местом на свете. Глаза у него сияли, он стал даже как будто выше ростом. При мысли о том, что сейчас они сядут в такси и по дороге в гостиницу можно будет любоваться нью-йоркскими улицами, он вдруг ощутил какое-то звериное, дикое нетерпение.

— Поехали! — воскликнул он, выпуская дядю из объятий. — Пожалуйста, поехали скорее!

Оказалось, что их ждет машина, красивая кремовая новенькая машина. Дядя Том сел за руль; Томас прильнул к окну. Ему показалось, что не прошло и пяти минут, как они уже подъехали к одному из самых прекрасных небоскребов в центре города. Дядя Том внес чемодан в лифт, не обращая внимания на веселые расспросы племянника, и нажал кнопку двенадцатого этажа. Вскоре оба уже были в шикарной квартире из пяти комнат, обставленной красивой удобной мебелью. Томас обратил внимание, что все кругом выдержано в серо-зеленых тонах — это было любимое его сочетание.

— Так ты снял не отель, а квартиру, дядя! — сказала он. — Замечательно! Но стоило ли — на одну неделю? — Он бегал из комнаты в комнату и восторженно вскрикивал. Обладая превосходным вкусом, Томас сразу оценил и обстановку, и интерьер. — Здесь вот пустовато, — заметил он, указывая на выкрашенный зеленоватой краской простенок, на который и в самом деле просто просилась какая-нибудь картина.

Дядя Том стоял около бара. Ни о чем не спрашивая Томаса, он смешивал напитки из разных бутылок, и скоро Том уже получил бокал своего любимого коктейля.

— Я хочу кое-что сказать тебе, Томми, — начал дядя Том, садясь напротив со своим бокалом. — И лучше я сделаю это сразу. Я знаю, ты будешь ругать меня, но дело уже сделано, так что изменить все равно ничего нельзя.

Томас похолодел. У него внутри все застыло от сладкого предчувствия, грудь стеснило, сердце заколотилось как бешеное. Он почему-то не испугался, зная, что новость будет хорошая. Дядя Том внимательно наблюдал за ним.

— Тебе очень досталось в последнее время, — продолжал он, — а ведь ты — единственное, что у меня есть. Ты терзался, что уехал в Нью-Йорк, — а ведь именно я увез тебя туда. Ты должен теперь строить свою жизнь чуть ли не с нуля. На тебя могло свалиться множество проблем. Я... очень за тебя беспокоился.

Томас, затаив дыхание, ждал.

— Это твоя квартира, Томми, — сказал дядя Том. — Я купил ее на твое имя. Ты можешь переехать в Нью-Йорк и жить здесь, ты ведь всегда об этом мечтал. Кремовая малышка внизу, на которой мы приехали из аэропорта, тоже твоя.

Изумленный Томас, знавший, сколько стоит такая квартира, молча вскочил на ноги. Не дядя же Том ограбил банк! И вдруг он понял...

— Дядя! — воскликнул он в ужасе. — Ты продал гобелен!

Дядя Том молча склонил голову.

— Ты продал гобелен! — потрясенно повторил Томас. — Боже мой! Гобелен, которым ты всегда дорожил больше всего на свете и клялся, что никогда не расстанешься с ним! Господи помилуй! Мне не нужна эта квартира! Я хочу домой! Я не могу остаться здесь! Господи помилуй!

Дядя Том молча ждал, пока Том выдохнется и замолчит. Увидев, что племянник странно взмахнул рукой, снова сел в кресло и отчаянным жестом опрокинул в рот сразу все содержимое своего бокала, он опять заговорил.

— Я все равно никогда не стал бы вешать гобелен в доме, Томми. И тебе ни за что не позволил бы. От него надо было избавиться.

Томас откинулся на спинку кресла, плотно смежил ресницы. Перед его внутренним взглядом немедленно сверкнули бриллиантовые звезды рамки, золотой Лев, серебряные Рыбы в изумрудной воде, рубиновоглазый Козерог и, конечно же, великолепный Стрелец. Он еще плотнее закрыл глаза и, к своему удивлению, почувствовал, что сейчас заплачет.

— Томми, — мягко сказал дядя, — но ведь это же не конец света, а ты так мечтал жить в Нью-Йорке.

Томас, у которого больше не было сил и который понимал, что дела уже не поправишь, только отчаянно замотал головой.

— И я мечтал, чтобы ты жил в Нью-Йорке, — добавил дядя. Искренность и горячность его тона растрогали Томаса, он встал, подошел к дяде и положил руку ему на плечо.

— Но кто же оказался достаточно богат, — медленно спросил он, — чтобы купить гобелен?

— Покупателя нашел мне Стонтон — помнишь его? Он ведь работает в компании, которая занимается обеспечением сохранности, поэтому знаком со многими богатыми коллекционерами. Я не скажу тебе, где гобелен, — не хочу, чтобы ты начал разыскивать его и снова позволил ему влиять на свою жизнь.

Томас вернулся в свое кресло.

— Кто-то другой, — сказал он медленно, — теперь любуется им. Кто-то показывает своим детям...

— Нет, — резко сказал дядя Том. — Я позаботился о том, чтобы у покупателя не было маленьких детей, и честно предупредил его, что верю в дьявольскую силу гобелена. Он только посмеялся.

«И правильно сделал», — подумал Томас, но счел разумным промолчать. Он твердо знал: если бы дядя не был уверен в том, что именно гобелен повинен в бедах последнего времени, он никогда не продал бы его, как бы туго ни

— У меня есть для тебя еще один сюрприз, — продолжал дядя. — Правда, это не бог весть что. — И он достал из кармана какие-то фотографии.

Томас, взявший их сначала в руки без всякого любопытства, разглядел, что на них изображено, и сразу же в них вцепился. Фотографии изображали знакомый гобелен, снятый с разных сторон и довольно крупно. Томас жадно впитывал глазами знакомые детали. Должно быть, еще ни один гобелен в мире не был снят так хорошо!

— По этим фотографиям, — сказал дядя, наблюдая за Томасом, — я заказал для тебя вышивку. Конечно, вместо бриллиантов, сапфиров и прочего там будут обычные стекляшки. Но в целом гобелен будет точным повторением оригинала. Прежде чем продать его, я возил и показывал оригинал исполнительнице — вышивальщице. Она обещала, что ты и не заметишь разницы.

Томас продолжал перебирать снимки. Каждый знак Зодиака был снят отдельно, крупно были сняты и фрагменты звездной рамки. Он вернулся к первым фотографиям, на которых гобелен был изображен полностью, и вдруг прозрел.

Он будет жить в Нью-Йорке! Эта квартира, прекрасная мебель, кремовый автомобильчик внизу — все это принадлежит ему! Он сможет найти хорошую работу — Томас обожал работать и не собирался бездельничать, даже разбогатев. Он независим и свободен. И он обожает своего дядю, своего дядю Тома!

— Дядя! — воскликнул он, вставая с кресла, и слезы на сей раз хлынули у него из глаз. — Спасибо тебе за все!

— Я думал, что ты уже никогда этого не скажешь, — криво улыбаясь, сказал дядя Том.

— Я скотина, — пылко признал Томас.

— А вот сюда, — промолвил дядя Том, тыча пальцем в пустой простенок, — мы и повесим копию гобелена. Она будет готова примерно через два месяца — работа-то немаленькая.

Томас представил себе, как великолепная вышивка будет выглядеть на этой стене, как он будет каждый день возвращаться сюда после работы и любоваться ею, как он будет жить здесь изо дня в день и смотреть из окна на город, как он будет пить по вечерам чай на огромном балконе — собственно, это был даже не балкон, а веранда. Он посадит там цветы! Он купит самую красивую на свете клетку и заведет самых звонких и голосистых певчих птиц! Он привезет к себе погостить маму, погуляет с ней по улицам, сводит в рестораны и купит в великолепных магазинах Нью-Йорка все, что ей захочется! А дядя Том будет приезжать к нему так часто, чтобы они даже не успевали соскучиться друг без друга!

От переживаний этого дня, от усталости, от счастья ему вдруг ужасно захотелось спать. Он разлепил веки и виновато посмотрел на дядю.

— Давай ложиться, дядя, а? — выговорил он с некоторым трудом. — Поговорим завтра.

Дядя Том покачал головой.

— Ложись и отдыхай. Я не останусь здесь, меня пригласили в гости. Завтра подожди меня, выйдем вместе и где-нибудь позавтракаем вдвоем.

Томас кивнул. Он уже засыпал, но все же одна мысль пришла ему в голову:

— Полиция теперь съест меня живьем, — сказал он, счастливо улыбаясь, — тебе придется объяснить им, откуда у меня деньги на эту квартиру.

— Уже объяснил, — отвечал его дядя. — Ты очень повзрослел, Томми.

— Это ты к чему?

— К тому, что теперь-то ты знаешь, что нельзя никому рассказывать о том, что в доме есть дорогие вещи, — из элементарной осторожности. Но когда ты был маленький, ты еще этого не понимал и раззвонил о гобелене по всей округе. Я знаю, в гобелен действительно бес вселился, но тебя никогда не удивляло, что я принес его на сохранение в банк именно после того странного первого «ограбления»? Мне просто подумалось: все знают про гобелен, и уж лучше я его припрячу.

Томас выпрямился, сон прошел.

— Ты не говорил мне этого, — медленно сказал он.

— Не хотел пугать, ты и так был расстроен. Но согласись, это было лучше. К тому же это действительно было только второй причиной, а первая та, которую ты знаешь! Я не хотел держать Стрельца в доме! Во всем виноват Стрелец!

Томас, порядочно уставший от этой бесконечной песни, снова закрыл глаза. Этот разговор напомнил ему об ограблении, а судя по словам дяди, тот не сомневался, что в ограблении повинен кто-то из города, скорее всего, даже кто-то из хорошо знакомых Томасу людей. Ему вдруг пришла в голову мысль, что дядя догадался, кто это сделал, и потому решил забрать гобелен из банка и продать его. Но вот как же он решится вернуть Стрельца в дом!

— А ты не боишься, что копия тоже...

— Не боюсь, — ответил дядя. — Чувствую, что ничего страшного не случится. Во-первых, злая сила могла исходить от создателя гобелена-оригинала, а во-вторых, драгоценные камни имеют свою ауру, которую тоже надо использовать умело! Я как раз сейчас этим занимаюсь, много об этом читаю. Нет, бояться тебе нечего — копия будет безвредна.

Томас и не боялся. Он устал, мысли его путались, и впервые пришло в голову, что, может быть, в этом что-то и есть, может быть, дядя в чем-то прав и не следовало держать гобелен в доме и спорить из-за него. Неужели это он накликал беду?

— Теперь все позади, Томми, — сказал дядя, словно читая мрачные мысли племянника. — Ты заметил, какой у квартиры номер? 1212! Две дюжины! Это что-нибудь да значит, самое счастливое для нас число! И этаж двенадцатый!

— Не такое уж и счастливое, дядя, — с некоторой досадой ответил Томас. — Не хотел тебе говорить, но теперь уже и в самом деле все в прошлом. «Дюжина» — ведь это пароль, который я дал замку сейфа, — и сейф открыли!

— И правильно дал, — смутившись лишь на мгновение, ответил дядя Том. — Сейф открыли, это правда, но обстоятельства сложились так, что ты был вне подозрений. Счастье, что мы уехали в Нью-Йорк! Иначе неизвестно, как все получилось бы! Мне кажется... ну, понимаешь, мне кажется, что задумали бросить тень именно на тебя. И если бы ты неожиданно не уехал...

— Дядя, — произнес Томас, окончательно проснувшись. — Ты что-то знаешь!

— Даже если и так, — медленно ответил дядя Том, — никаких доказательств у меня нет. Я скажу тебе только одно: теперь я еще больше уверен в своей правоте. Во всем виноват Стрелец.

Вопреки опасениям Томаса, полиция не беспокоила его. Он так никогда и не узнал, чего это стоило дяде, — тот не только показывал комиссару копию документа о продаже гобелена, на котором Стонтон расписался как свидетель, но и привозил самого Стонтона дать показания. Фамилии покупателя на договоре не было, ее стерли после копирования, потому

О гобелене, усыпанном драгоценными камнями, знал весь город, так что полиция занималась этим только для порядка. Здесь все было ясно. Дядя Том по-прежнему жил в своем доме вместе с сестрой — матерью Томаса. Оба часто ездили в Нью-Йорк навестить сына и племянника — тот много работал и сам не мог часто приезжать. К тому же новизна ощущений никак не стиралась. Томас, как маленький ребенок, который получил на день рождения новую игрушку и боится уйти спать, потому что ему кажется, что утром игрушки уже не окажется возле его кроватки, старался как можно реже покидать Нью-Йорк и считал, что его квартира номер 1212 на двенадцатом этаже — самое лучшее место в мире.

Копия гобелена, которую по заказу дяди вышила для Томаса какая-то неизвестная мастерица, оказалась и в самом деле необыкновенно похожей. Томас, научившийся в банке неплохо разбираться в драгоценностях, благодарил Бога за то, что все же разбирается в них недостаточно хорошо — иначе блеск стекла, заменивший благородное сияние бриллиантов и сапфиров, раздражал бы его. Вышивка висела на предназначенном для нее простенке и выглядела потрясающе.

Через три года после переезда Томас женился. Дядя Том полностью одобрил его выбор — Джеки, миниатюрная и очень хорошенькая, прирожденная жена и мать, идеально подходила Томасу. Мать его для порядка поартачилась, но через пять лет у Томаса и Джеки было уже два сына-близнеца и дочка, и она смягчилась.

— Я один у мамы, — смеялся Томас, — а у дяди вовсе нет своих детей — он мне ближе родного отца, но вот я-то вряд ли смог их ему заменить! Так что мы, пожалуй, поступим по-другому. — И он нежно подхватывал на руки малышку или одного из близнецов. Мальчики были поразительно похожи, только у «старшенького», которого называли так потому, что он появился на свет на двадцать минут раньше брата, волосы были чуть потемней. Он был уже большой и знал, что может гордиться своим именем — Томас, — потому что именно так зовут папу и дедушку.

Все трое детей обожали дядю Тома, называли и считали его дедушкой, а он просто с ума по ним сходил. По какому-то странному капризу природы близнецы родились двенадцатого числа, и дядя был в полном восторге. Скоро стало ясно, что чудеса на этом не закончились: девочка родилась двадцать четвертого. Дед почувствовал себя счастливым сверх всякой меры.

Однажды дождливым ноябрьским вечером, когда дядя Том, гостивший у племянника в Нью-Йорке, возился с внуками, в дверь позвонили. Дядя Том знал, что Джеки занята на кухне, а Томаса нет дома, поэтому он сам вышел в холл и отворил дверь. На пороге он с удивлением увидел незнакомого человека — небольшого роста, с серыми пронзительными глазами, в идеально чистом, несмотря на дождь, голубом плаще и в дорогой фетровой шляпе. Человек смотрел на него с любопытством. Дядя Том, почуяв что-то необычное, молча рассматривал его.

— Мистер Томас Деливер? — спросил наконец незнакомец, приподнимая шляпу и не спуская глаз с дяди Тома.

Тот еще больше удивился.

— Да.

— Прошу прощения за беспокойство. Я бы хотел переговорить с вами. Я был у вас дома, но мне сказали, что вы гостите здесь, и дали ваш адрес. Меня зовут Уиллет, Ричард Уиллет. Просто Дик.

У Дика было правило — попадая в новый город, обязательно посещать полицейский участок. Он рекомендовался местным начальникам и расспрашивал, как идут дела, нет ли чего новенького или интересного. Встречали его сперва более чем прохладно — давала знать себя многолетняя неприязнь к столичным сыщикам, но он словно и не замечал этого. По мере того как имя его делалось все более известным и популярным, прохладцы в голосе местных полицейских князьков становилось все меньше, а интерес Дика к их делам, явно совершенно искренний, невольно подкупал. Если ему рассказывали о каких-то проблемах, решить которые можно было только, так сказать, сверху, он никогда не забывал об этом. Вернувшись домой, Дик делал все, что мог; чаще всего это ни к чему не приводило, но несколько раз ему удалось сделать доброе дело. Постепенно за ним укрепилась соответствующая репутация, и встречали его теперь иначе — посещения Дика считали за честь.

Оказавшись в том городке, где произошло ограбление «Бета-банка», он с широко раскрытыми глазами выслушал рассказ об этом событии — Дик слышал о нем, но был тогда по горло занят другими делами. Соответствующие документы он читал, как детективный роман. Комиссар, ободренный таким вниманием со стороны столичной знаменитости, рассказывал живо, в лицах. Только к концу своей истории, вспомнив, что похвастаться ему нечем, он несколько сбавил тон.

— Конечно, мы оказались не на высоте. Вот если бы вы приехали сюда тогда...

— И что бы изменилось? — спросил Дик.

— Как что? Я уверен, что мы нашли бы деньги и разоблачили преступников.

— Вы хотите сказать, что вы их не разоблачили? — с величайшим изумлением спросил Дик, не веря своим ушам. — Ведь совершенно очевидно, что... — И он умолк, глядя на качавшего головой комиссара.

— Впрочем, конечно, — рассудительно сказал Дик. — Ведь я смотрю со стороны, у меня нет никаких предубеждений и прочего, так что мне проще. Но каков замысел! В жизни ничего подобного не видел! Говорите, подбросили триста с чем-то тысяч долларов?

— Да. Мы так и не разобрались, для чего и почему, прямо головоломка какая-то.

— Я вас не понимаю, — медленно сказал Дик. — Мне никого не хотелось бы обижать, и, возможно, в то время и вправду было трудно понять, зачем это было сделано. Но теперь-то!

— А что теперь?

Дик вздохнул.

— Это же проще простого. Когда событие только что происходит и результаты его неизвестны, определить цель бывает нелегко. Но по прошествии времени! Судите сами. Вспомните: к чему привело это происшествие в банке, показавшееся всем таким странным?

— В банке заменили сейф и все замки, — подумав, ответил комиссар.

— Браво! Вот именно!

— Так вы считаете, что как раз для этого...

— Ну конечно! Любое нормальное руководство любого банка предприняло бы именно такие шаги! Вот это да! Умный человек затеял это дело! И вы говорите, Томас Клейн ездил на две недели во Флориду, а потом и вовсе переселился в Нью-Йорк? И деньги на это

— Ну да, его родной дядя, Томас Деливер. У нас тут все его знают. Он продал серебряный подсвечник, то есть канделябр. Купил этот канделябр наш антикварный магазин — я потом видел его. Красивая дорогая вещь, чистого серебра. Тут все ясно.

— Большой канделябр?

— Приличный. Да какие тут могут быть сомнения? Я все проверил и перепроверил с магазином.

— У меня и нет сомнений, — сказал Дик Уиллет. — А до этого Томас Клейн бывал в Нью-Йорке?

— Конечно. Я же говорю вам, что он был там как раз тогда, когда было совершено ограбление.

— А еще раньше?

— Кажется, ездил на один день договориться насчет поставки новых сейфов и сигнализации. Его дядя — этот самый Томас Деливер — пайщик компании «Секьюрити», и они обратились туда в надежде на хорошую скидку для «Бета-банка». Им ее и дали.

— Боже мой! — выдохнул Дик. — Неужели же вы не поняли, что... — Он замолчал, сосредоточенно размышляя. — Нужны еще кое-какие детали. Могу я, например, поговорить с тем человеком, который приезжал сюда как представитель компании «Секьюрити» и был, по вашим словам, другом Томаса-старшего?

— Его звали мистер Стонтон, и поговорить с ним вы не можете — он умер в прошлом году.

— Нельзя ли мне в таком случае встретиться с дядей и племянником? Есть кое-какие вопросы.

— Мне казалось, — задумчиво произнес комиссар — что Томас Деливер знал или, во всяком случае, догадывался, кто повинен в ограблении.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказал Дик. — Но у него была другая цель. Ему надо было не выдать полиции виновного, а обеспечить безопасность своего племянника и своей семьи. А заодно обеспечить племянника и в финансовом смысле. Вот он о чем беспокоился!

— А вы себе представляете, какой объем занимают деньги в сумме тринадцать с половиной миллионов долларов? — спросил комиссар. — Вывезти из города их не могли...

— Я знаю, как их вывезли. То есть я хочу сказать, что вывезли их самым обыкновенным путем, когда шухер улегся. Я знаю, где их хранили.

— Это совершенно невозможно. Мы обыскали все и вся.

— Нет, не все, — сказал Дик Уиллет. — Тот, кто воспользовался этими деньгами, хотел хорошо их спрятать и потому положил на самое видное место. И правильно сделал. Сроки давности истекли?

— Ну что вы. По такому делу срок давности — как минимум пятнадцать лет. Если грабителя найдут, осудить его будет очень просто.

— Вы ошибаетесь, — сказал Дик. — Это будет совершенно невозможно. Я знаю, кто грабитель, и только тем, что вы всю жизнь провели в этом городе и не можете быть вполне объективны, могу объяснить вашу слепоту. Но я не вижу ни единого шанса привлечь виновного к суду. Для этого, сами понимаете, нужны доказательства. А вы никогда не просили Томаса Деливера высказаться откровенно?

— Просил, а как же. Но он твердил одно: во всем виноват Стрелец. Я же вам рассказывал — он просто помешался на цифрах, их магии, гороскопах и так далее. И Тома-младшего научил. Тот, правда, не спятил, но считать умел, как сам Господь Бог. Вы знаете, какой шифр он дал сейфу? «Дюжина». Это любимое число всей семьи.

Дик открыл лежавшее перед ним дело об ограблении «Бета-банка» и пролистал его. Найдя нужную бумагу, он бегло просмотрел ее, снова закрыл папку и поднял глаза на комиссара.

— Это одно из самых простых, хотя и самых оригинальных дел, какие когда-либо попадали мне в руки, — сказал он. — Вы что же, не видите, что Томас Клейн родился под другим знаком Зодиака?

— Но Клейн не мог сделать этого! — воскликнул комиссар. — Он был в Нью-Йорке и физически не мог успеть в банк! Это проверено, перепроверено, потом еще пять раз перепроверено и сочтено доказанным!

— Вы напрасно кричите, — ответил Дик Уиллет. — Разве я сказал, что это сделал он? Напротив, я готов здесь же, на месте, поставить последний доллар на то, что Томас Клейн здесь совершенно ни при чем.

— Господин Уиллет, прошу вас, — несколько церемонно сказал дядя Том. — Чем могу?

— Вы можете называть меня просто Диком, я даже прошу вас поступать именно так. Никаких особенных просьб у меня нет. Вот разве что вы подарите мне полчаса своего времени — понимаете, меня мучает желание рассказать вам одну забавную историю.

Томас Деливер внимательно смотрел Дику в лицо.

— Сколько угодно, — ответил он наконец. — Могу я вам предложить чаю или кофе? А может быть, вы выпьете?

В дверях показалась Джеки с дочкой на руках. С обеих сторон из-за ее юбки выглядывали близнецы.

— Это к тебе, дядя Том? — спросила она.

— Да, дорогая. Моя невестка — Джеки, миссис Томас Клейн, мистер Дик Уиллет, — представил дядя Том. — А! — воскликнул он. — Вспомнил, где я слышал вашу фамилию!

Но почему-то не стал уточнять при Джеки.

— Подать вам что-нибудь? — спросила Джеки.

— Нет, благодарю, — поспешил ответить Дик. — У вас, наверное, с тремя детьми и так забот хватает, — он рассматривал забавные мордашки близнецов и белые кудряшки девочки.

— Но ведь вы останетесь поужинать с нами? — спросила Джеки. — Прошу вас, пожалуйста! Ужин будет через сорок минут. А пока поговорите, я не стану мешать вам и прослежу, чтобы дети тоже не мешали.

Дик, улыбаясь, поклонился, что можно было расценить и как согласие, и как вежливый отказ. Дверь закрылась; дядя Том указал гостю на кресло и сел напротив.

— Так я слушаю вашу историю, — сказал он.

Дик глубоко вздохнул.

— Собственно, я хотел рассказать вам сюжет романа, который пишет один мой приятель, — начал он. — Роман о человеке, который так любил свою семью, что решился на преступление ради ее благополучия.

— Не слишком оригинальный сюжет избрал ваш приятель для своего романа, — ехидно заметил дядя Том.

— Дальше будет оригинальнее, — пообещал Дик. — Итак, этот человек всю жизнь прожил как праведник, и это сослужило ему немалую службу: у него была такая репутация, что никому и в голову не пришло заподозрить его в причастности к ограблению банка, которое было совершено в его родном городе. Это был... ну, скажем, «Альфа-банк». Ловкость, хладнокровие и действительно превосходный замысел помогли этому человеку присвоить больше тринадцати миллионов долларов.

Дядя Том молчал, и Дик, так и не дождавшись никакой реакции, продолжал:

— Конечно, как бы ни был хорош замысел, провернуть такое дело в одиночку никому не под силу. Поэтому наш герой — назовем его Стрельцом — нашел себе сообщника, старого друга, который, по счастливому совпадению, как раз работал в фирме, занимающейся обеспечением безопасности. Ему ничего не стоило, продавая сейфы этому самому... как его... «Альфа-банку», изготовить лишний комплект ключей. И

Тут дядя Том в первый раз подал голос.

— А как же они открыли сейф в первый раз? Или он тоже был поставлен компанией, где работал старый друг злоумышленника Стрельца?

— Нет. Вот тут у моего приятеля намечен тонкий психологический ход. — Дик сделал большие глаза. — Вы представляете, один из самых крупных постов в банке занимал близкий родственник Стрельца — как раз тот самый, ради благополучия которого он и затеял заполучить за один раз столько денег. Так что надо было не просто грабануть банк, но и устроить так, чтобы на него ни в коем случае не пало и тени подозрения. И чтобы впоследствии он мог, тоже не вызывая ни у кого и тени подозрения, пользоваться полученным богатством! И чтобы сам он, не приведи Господи, ничего не заподозрил — человек он честный, ни за что не согласится пользоваться добытыми подобным образом деньгами. И все это было учтено! И если бы не приехавший случайно через много лет в городок молодой, подающий надежды сыщик, который бескорыстно занялся расследованием, то никто так ничего и не узнал бы.

— Никто и так ничего не узнает, — проворчал дядя Том. — А бескорыстный сыщик, не требующий платы за услуги, — это да! Этот прием вашему приятелю действительно очень удался!

— Шерлок Холмс неделями занимался делом какого-нибудь бедняка, если ему было интересно, и никогда не брал за это ни единого гроша, — сообщил Дик. — Сравниться с ним не может никто, но все стараются это сделать. Будете слушать дальше?

— Очень любопытно. Но как же все-таки открыли сейф в первый раз?

— Стрелец много лет жил со своим родственником в одном доме, — ответил Дик Уиллет. — Поэтому я не вижу проблемы в том, что ему пришлось позаимствовать ключи. Я даже не думаю, что он копировал их. Просто взял их, когда тот заснул, съездил в банк и, сделав свое дело, положил ключи на место. А уж потом, добившись того, что сейфы заменили, забрал деньги.

— И куда же ваш Стрелец спрятал такую сумму?

— Это и в самом деле любопытно. Вы даже не можете себе представить, как изящно решил находчивый Стрелец эту проблему.

— Я весь внимание, — сказал дядя Том.

— Он положил в свой личный сейф в том же банке объемистую вещь. Я не помню точно, что именно написал мой приятель, но, кажется, это был какой-то осветительный прибор... фонарный столб или что-то в этом роде.

— Настольная лампа, — подсказал дядя Том.

— Пускай настольная лампа, — покладисто согласился Дик. — И поэтому ни у кого не вызвало подозрений то, что он явился в хранилище с большой сумкой. К тому же, когда он уходил, из нее торчал... я хочу сказать, торчала настольная лампа. Пока полиция, перекрыв дороги, обыскивала автомобили и проводила обыски во всех домах, включая дом Стрельца, деньги спокойно лежали в частном сейфе того же банка. Стрелец постепенно брал их оттуда. В частности, как я понимаю, крупную сумму увез с собой тот самый его приятель, который приезжал как представитель фирмы, продавшей сейфы. Он создал у полиции впечатление, что боится преступников, отчаянных людей, и ему предложили доехать до соседнего города на полицейском автомобиле, который, конечно же, не проверялся.

— Стрелец — умный человек, — заметил дядя Том.

— Еще бы! Он ведь даже бросил несколько изогнутых купюр на улице, и, хотя об этом никто не говорил, у всех осталось ощущение, что их потеряли в спешке убегавшие преступники. Никто и так не сомневался, что деньги вынесли из банка, а эти купюры довершили дело.

— Понятно, — сказал дядя Том.

— Стрелец увез своего родственника, того самого работника банка, в Нью-Йорк, — продолжал Дик. — Ночью ему удалось ускользнуть, вернуться домой и сделать свое черное дело. Если бы понадобилось подтвердить его алиби, его друг-сообщник сказал бы, что Стрелец провел ночь в его доме. Но никто ни о чем не спросил. Никто не проверял его алиби. И это несмотря на то, что Стрелец, и в самом деле рожденный под этим знаком Зодиака, твердил всем чистую правду — во всем виноват Стрелец! Он намекал, что знает виновного, и это было истинно так; а поскольку его обожаемый родственник родился под другим знаком Зодиака, это психологически лишний раз снимало с него обвинения. Кроме того, подозрения должны были упасть на родственника так явно, что это и само по себе уже с него всякие подозрения снимало. Ему не было смысла городить такой огород, и каждый понимал это.

— Да ведь сейф, — сказал дядя Том, — наверное, имел шифр...

— Имел. Из шести букв. И уж кто-кто, а Стрелец прекрасно знал, что для его родственника, единственного человека, знавшего этот шифр, существовало лишь одно слово из шести букв. Конечно, это было число — ну, скажем, тройка.

— Дюжина, — предложил дядя Том.

— Дюжина — это очень здорово, — снова покладисто согласился Дик Уиллет. — А если бы он ошибся, то приятель — спец по сейфам — знал бы, как поправить дело.

— Вы знаете, я где-то читал, что бывают сейфы, которые открываются на два пароля — чтобы таким сейфом могли пользоваться независимо друг от друга два разных человека. Так вот, посоветуйте вашему приятелю написать, что был изготовлен именно такой сейф, просто никто в банке об этом не знал. Так что, если бы Стрелец ошибся и его... родственник выбрал другой пароль, на слово «дюжина» сейф все равно бы открылся.

— Отличная мысль, — обрадовался Дик. — Я не знал, что бывают такие сейфы. Конечно, я ему передам.

— И что же было дальше?

— Вы поняли, что деньги были вывезены и поделены пополам между двумя участниками дела?

— Это несправедливо, — поморщился дядя Том. — Ведь, насколько я понял, Стрелец — главный мозг дела, его. вдохновитель и организатор? Ему полагается больше — скажем, две трети.

— Хорошо, — снова не стал спорить Дик. — Я скажу приятелю, пусть он даст Стрельцу две трети. Итак, настала пора облагодетельствовать своего родственника, ради которого все и затеяно — тот мечтал жить в столице, а Стрелец мечтал, чтобы он был счастлив. Но это было не так-то просто сделать — стоило потратить хоть сколько-нибудь приличную сумму, как полиция тотчас же заинтересовалась бы ее происхождением. Тогда Стрелец

— Настольную лампу, — снова подсказал дядя Том.

— Настольную лампу, — кивнул Дик. — На эти деньги Стрелец отправил родственника вон из города, чтобы на свободе решить основную задачу.

— В чем же заключалась основная задача? — после паузы спросил дядя Том.

— Основная задача заключалась в том, чтобы тратить без помех добытые грабежом деньги. И купить на них квартиру для своего родственника, обставить ее прилично, купить ему хорошую новую машину... ну и так далее. Все атрибуты хорошей жизни. И все это надо было опять же сделать так, чтобы на хвост не села полиция.

— Ну и как же он это сделал?

— У него была старинная дорогая картина, — нарочито легко заговорил Дик. — И рама ее, — значительно добавил он, — была усыпана драгоценными камнями. Картина стоила дорого, очень дорого. На ней был изображен космос.

— В каком смысле космос? — насмешливо спросил дядя Том.

— Неважно. Мой приятель еще не обдумал этого.

— На старинной картине не мог быть изображен космос, — сказал дядя Том. — Это нелепость. Пусть там лучше будут изображены... ну, например, зодиакальные созвездия.

— Ради Бога, сколько угодно. Так вот: Стрелец сделал вид, что продал картину. А все в городе, включая полицейских, уже много десятилетий знали, что картина фамильная и стоит бешеных денег. И на вырученную сумму можно купить и две, и три квартиры в Нью-Йорке. Тот самый приятель помог ему состряпать фальшивый договор и расписался на нем, как свидетель. Фамилию покупателя никому не сообщали под предлогом сохранения тайны. Теперь деньги можно было тратить...

— Вы можете дать вашему приятелю идею и получше, — сказала дядя Том и поднялся. — У меня есть нечто подобное, я вам сейчас покажу. Прошу вас, вот сюда.

Дик вышел вслед за ним в гостиную и увидел на стене гобелен. Он так и застыл на месте.

— Но как же... — спросил он, — как же так?..

Дядя Том сделал ему знак вернуться в комнату и, плотно закрыв за собой дверь, сказал:

— У меня был такой гобелен, весь усыпанный драгоценностями, и я его продал. Но я знал, что мой племянник Томас, который мне дороже родного сына, будет тосковать по гобелену, поэтому заказал вышивальщице его точную копию из стекляшек. — Дик понимающе кивнул и расслабился было, но тут дядя Том вдруг добавил:

— Так, во всяком случае, думает Томас.

Дик снова насторожился, поднял брови.

— Не понял.

Дядя Том вздохнул.

— История этого гобелена, — сказал он, — может подсказать вашему приятелю отличный сюжетный ход. Если он так же умен, как и вы, то сразу оценит его простоту и изящество. Гобелен у меня был столько, сколько я себя помню. Когда родился Томми, я показывал ему гобелен и рассказывал о знаках Зодиака и о числе двенадцать. Конечно, на ребенка это производило огромное впечатление, и я для пущей важности сказал ему, что камни на гобелене — это настоящие бриллианты, сапфиры и изумруды.

— Что значит — «сказал»? — воскликнул изумленный Дик.

— То и значит. Вы только что видели настоящий гобелен. Он всегда был сделан из бисера и стекляруса. Просто мне хотелось еще сильнее поразить Томми, и я сказал ему...

Настал черед Дика удивляться.

— Должен признать, — медленно сказал он, — что ничего подобного мне и в голову не приходило.

— Не вам одному, — сказал дядя Том не слишком любезно. — Благодаря Томми весь город знал, что гобелен драгоценный и стоит огромных денег. Томми учился в колледже, научился разбираться в драгоценных камнях, так что, когда он вернулся, пришлось под каким-то дурацким предлогом убрать гобелен из поля его зрения, чтобы он не разобрался, что к чему. И потом стараться показывать его только издали и не больше, чем на несколько секунд.

— А потом вы ему сказали, что это копия? И что вы продали оригинал?

— Не пытайтесь меня поймать, — сказал дядя Том. — Я ничего не говорил вам, это вы морочили мне голову романом своего приятеля. Кстати, как он там собирается доказывать весь свой этот блестящий замысел?

— В том-то и дело, что он просто ума не приложит, — сказал Дик доверительно. — Я и подумал: может, вы сможете мне помочь.

— Э-э, нет, — хитренько улыбнулся дядя Том. — Это доказать нельзя. Разве что через сообщника.

— Сообщник умер, — сообщил Дик. — В прошлом году.

— В самом деле? — удивился дядя Том. — Ну, тогда и вовсе никакой надежды нет. Пусть ваш приятель лучше напишет, что у Стрельца были смягчающие обстоятельства. Например, сначала он хотел свалить вину на другого Стрельца, но потом устыдился. Или та крупная сумма, которую он отдал на благотворительность — совершено анонимно. Или то, что Стрелец кое-что знал о том, откуда взялись деньги на уставный капитал этого вашего «Альфа-банка» — ведь вы, кажется, так его назвали.

— Не я, а мой приятель, — поправил Дик.

— Или что деньги он хотел взять не для себя, а для своих родных... Кстати, надеюсь, вы не собираетесь рассказывать свою сказочку моему племяннику Томасу, — сказал дядя Том, в первый раз проявляя признаки беспокойства.

Дик пожал плечами.

— Еще не знаю. Не решил.

— А впрочем, рассказывайте, — махнул вдруг рукой дядя Том. — Томми никогда не поверит вам.

— Да, я тоже так думаю, — кивнул Дик Уиллет.

— Могу вас утешить, — сказал дядя Том медленно. — Я уверен, что если бы ваш приятель ввел этого самого бескорыстного сыщика на страницы своего романа пораньше, то никакой Стрелец не ушел бы от него.

— Благодарю вас, — неизвестно почему сказал Дик.

В дверь постучали, появилась Джеки.

— Томми пришел, стол накрыт, — сказала она. — Детей я уже накормила, так что прошу вас к столу, пожалуйста.

Дик поколебался немного, потом, решившись, кивнул.

— Я не голоден, Джеки, — сказал дядя Том. — Я лучше посижу с малышами, пока вы будете ужинать.

Дик прошел в просторную кухню и пожал руку Томаса Клейна, который приветливо поднялся ему навстречу. За ужином Томас очень удивлялся, что у дяди есть еще какие-то знакомые, о которых он ничего не знает. Дик больше помалкивал и наблюдал за ним. Бездоказательные обвинения, которые все равно не помогли бы наказать виновного, могли разрушить в один миг жизнь этого милого человека, который, несмотря на богатство, много работал и имел большую семью. Пусть Бог простит его, но у него, кажется, не хватит духу.

Поблагодарив за ужин, Дик Уиллет сказал хозяевам, что спешит, попросил не провожать его и поднялся. Медленно направился он к входной двери. У простенка, перед гобеленом, стоял дядя Том — на каждой руке по близнецу, рядом в высоком детском стульчике малышка.

— Вот

— Дю-жи-на, — зачарованно пропели хором близнецы.

— Дю-зи-на, — прошепелявила малышка.

Дик Уиллет бесшумно открыл дверь и вышел.

Владимир ГУСЕВ

ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ

И на зависть даме с именем Вечность

Мы с тобой целуемся у ворот,

Д. Кимельфельд

Мужчина сидел на брегу моря и смотрел на закат.

Еще он время от времени, когда купающихся не было поблизости, бросал в воду камешки.

Вторую неделю я приходил на этот пляж. Вторую неделю мужчина сидел или полулежал на потрепанном покрывале и возвращал морю потерянную им во время недавнего шторма гальку.

Ты сразу узнаешь его — по смертельной печали в глазах.

Мне не нужно заглядывать мужчине в глаза. Бессильно поникшие плечи, склоненная — перед судьбою, перед неизбежным? — голова...

Его зовут Эдик. Но знакомиться вам не стоит. Так будет проще и тебе, и ему.

Берег, утомленный дневными заботами, медленно отворачивался от солнца. С нудистского пляжа потянулись отдыхающие. Две девушки, все еще без лифчиков, о чем-то щебеча, прошли прямо перед мужчиной. Но он не поднял голову, не полюбовался стройными телами, упругими грудями, миловидными личиками.

Он. Эдик. Но знакомиться мы не будем.

Я подошел, стараясь ступать босыми ногами по песчаным проплешинам, а не по гальке. Аккуратно постелил большое желтое полотенце метрах в двух от мужчины, сел, уставился на море.

Он скосил глаза, но ничего не сказал, хотя мог бы и возмутиться: что, другого места не нашел?

На этом все еще диком пляже, без кафе и шашлычных, и днем-то бывает немного людей, а к вечеру вообще становится пустынно. И вдруг — непрошеный сосед. Что ему, то есть мне, надо?

Но мужчина был настолько равнодушен ко всему — морю, девушкам, вообще к жизни, — что никак не среагировал на вторжение в его одиночество.

Он.

Вот тебе на всякий случай фотография. Смотри, не ошибись!

Не ошибусь. Уже не ошибся.

Я смотрел на море и думал о том, что именно здесь, как нигде, столь очевидной становится извечная борьба и любовь четырех стихий. Ветер задирает воду и выбивает песчинки из обрывистого берега. Волны гасят ветер. Отняв у Воздуха часть энергии, Вода то нападает на Землю, то ластится к ней. Суша, защищаясь, изредка обрушивает в море глыбы, часть своей плоти. И Вода, и Воздух завидуют ее силе, спокойствию, твердости. Земля тоскует по изменчивости, подвижности, летучести этих двух стихий. А энергию всем дарит неистовый Огонь, вечный и щедрый, не получая ничего взамен.

— Люблю смотреть на закат, — сказал я минут через десять. — Есть в нем что-то невыразимо печальное и в то же время обнадеживающее. Сегодняшний день умирает, но завтра родится новый. И все надеются, что он будет лучше, чем прошедший.

— Не для всех он настанет, новый день, — разжал мужчина плотно сомкнутые губы.

— Никому не дано знать, настанет или нет.

— Некоторым — дано! — усмехнулся он.

Его усмешка была чем-то похожа на красный перец — красивая, но жгуче-горькая.

У него замечательная улыбка. Жаль, что она умрет вместе с ним.

Жаль.

— Не позавидуешь таким, — не удивился я и процитировал: — «Скажи мне, Господи, кончину мою и число дней моих, дабы я знал, какой век мой».

— Плохо, когда кто-то сам назначает себе число дней.

— У вас депрессия?

— Нет. Любовь.

— Это может быть еще хуже. Но ведь «на то она и первая любовь, чтоб вслед за нею шла очередная»?

— Очередной не будет. У меня была — последняя.

Он поднял камешек, серый, ничем не примечательный, швырнул его в море. Недалеко, без удали.

Я понимал: отбрасывал он не камешек. И даже не последнюю любовь. Нет, все было гораздо печальнее.

Он отбрасывал жизнь.

— Не бывает последней любви, есть только первая. И каждая следующая — тоже как первая. Если она настоящая, конечно.

— Что вы знаете о любви, молодой человек! — усмехнулся мужчина и бросил еще один камешек, на этот раз далеко.

Давно меня так не называли.

— Каждый считает, что именно его любовь — самая сильная и неповторимая. Если она случается, конечно.

— Вот вы сейчас — влюблены?

Мужчина наконец повернул голову и посмотрел на меня. Глаза у него были голубые, бездонные, как небо, и такие же пустые. Жизнь уже ушла из них.

— Нет, — солгал я.

— Но надеетесь влюбиться в ближайшее время, так ведь?

Скажи ему, что разочаровался в любви. Для него это важно.

— Тоже нет. Я... разочаровался в любви. Она всегда преходяща, непостоянна, изменчива — как ветер, в лучшем случае — как вода. Оставляет после себя лишь горечь и сожаление о не-сбывшемся. Нет, все, хватит. Теперь — только секс, по обоюдному согласию!

Я поспешно подобрал камешек и бросил его в воду.

Совсем не умею лгать. Только что с восхищением говорил о любви — и сразу же от нее отрекся. Заметит или нет?

— А как же плоды любви — дети?

Не заметил.

— Свой долг перед видом Хомо Сапиенс и обществом я выполнил, двоих детей вырастил. Ну, почти — дочери семнадцать, сыну двадцать два. Осталось доучить. С этим я как-нибудь справлюсь. Да и моя бывшая поможет.

— Вы развелись?

— Я не смог простить ей измену.

— Теперь понятно, почему вы то воспеваете любовь, то отказываетесь от нее. Знаете, именно вы мне и нужны! А я — вам.

Он впервые оживился. В его глазах даже блеск появился. И поникшие плечи распрямились. Так домашний цветок, о котором забыли хозяева, отвечает на долгожданный полив.

— Скоротать время в беседе — занятие взаимоприятное.

— У вас будет столько времени, что скоротать его будет непросто. Если захотите, конечно, получить его — в неограниченном количестве.

— Я тоже люблю фантастику.

— Да, это фантастика. Но вполне реальная. На себе проверил. Работает.

— Какая-нибудь капсула, в которой время течет быстрее? — начал я вспоминать сюжеты прочитанных в юности рассказов. — Зашел в нее, переделал кучу дел, вернулся — а здесь прошло пять минут. Если бы еще и биологическое время в капсуле не бежало вприпрыжку...

— Да нет, — нахмурился он и даже отмахнулся от моего предположения рукой. — Все гораздо

— Как в сериале «Горец»? А другие бессмертные будут пытаться отрубить мне голову?

Я не мог удержаться от смеха. Но мужчина не обиделся. Терпеливо объяснил, словно учитель нерадивому ученику:

— Самый лучший способ дезавуировать просочившуюся информацию — высмеять тех, кто в нее поверил. Или обрядить истину в шутовской наряд фантастики. В сериале «Горец» правдиво только одно: у получивших бессмертие не может быть детей.

Спрашивать, почему, я не стал. Не захотел еще раз показаться туповатым школьником.

— И что вы хотите взамен? Мою душу? Но если я стану бессмертным, вы ее никогда не получите!

То, что он предложит, покажется тебе фантастическим. Верь ему!

— В обмен вы потеряете возможность любить, — не среагировал он на шутку. — Лично мне от вас ничего не нужно, кроме согласия. Хотя кое-что я тоже получу.

Я перестал смеяться. Очень уж серьезно говорил он о несбыточном.

— И что вы приобретете, отдав мне свое бессмертие?

— Способность умереть.

— Забавная сделка! Хотя... в чем-то логичная. А любовь? Кто получит ее?

— Наверное, тот, кто затеял эту дьявольскую игру. Кто он — я не знаю. Зачем ему это нужно — тоже. Но все работает! И душа, заметьте, останется вашей... собственностью.

— Отказаться от радостей секса ради гарантированного бессмертия... — колебался я.

— Любовь и секс — вещи взаимосвязанные, но разные. Ваши сексуальные потребности и возможности сохранятся и даже усилятся, запрета на плотские утехи нет.

— Заманчиво, даже очень. На сумасшедшего вы не похожи. Но и на нормального человека, извините, тоже.

Я постарался улыбкой смягчить жесткость своих слов. Но Эдик отреагировал спокойно, даже равнодушно.

— Я — бессмертный, следовательно, ненормальный. Думаю, и вы сможете стать таким. А не получится — вы ведь ничего не теряете. Все останется, как есть.

— Надо подумать. Монахи безо всяких гарантий отказываются от многих мирских радостей, даже от секса. Правда, ониверят.А я... Знаете, в чем причина моих сомнений?

— Да. Вас удивляет неравноценность обмена. Но здесь есть один нюанс. Возможность любить вы утратите не навсегда. Один шанс у вас останется. Но — единственный.

Он перестал бросать на меня косые взгляды, впрочем, как и я на него. В них не было ничего плохого, просто мы оба смотрели на море, на медленно падающее в него солнце. Теперь он повернулся ко мне, я последовал его примеру.

Волосы светлые, стрижка короткая, морщин на лице почти нет. Торс внушительный, без животика. Наверное, занимается каким-то спортом. Интересно, сколько ему лет? Тридцать, сорок, пятьдесят? Про таких говорят: мужчина неопределенного возраста. Дышать начал часто и мелко, чувствуется — для него происходящее сейчас между нами важно.

Очень.

— Я потому и спросил, не влюблены ли вы. Если примете от меня этот дар, то ваша...текущаялюбовь станет — последней.

На этот раз в его улыбке не было горечи. Я усмехнулся в ответ.

— Другой уже не будет, — продолжил Эдик, — и разлюбить вы тоже не сможете. Именно это произошло с женщиной, которая передала мне свой дар. Она не смогла жить без меня, я теперь не могу жить без моей любимой. Это — расплата за мою прошлую нелюбовь. Подумайте, хорошо подумайте, стоит ли менять любовь на бессмертие.

Не соглашайся сразу. Это может вызвать подозрения.

— Женщина, которую вы не любили, передалавамсвой дар? — удивился я. — Не попыталась отомстить, убить соперницу, не возненавидела, в конце концов?

— Могу лишь повторить: вы не знаете, что такое настоящая любовь. Это — когда счастье любимого человека становится важнее собственного. Когда оно становится смыслом жизни. Когда... Впрочем, вы все равно не поймете.

Он швырнул еще один камешек. Волны приняли его с раздражением.

— Любовь должна быть основана на равенстве и свободе, — блеснул я эрудицией. — Если влюбленный теряет себя, свою личность, то это — мазохистская зависимость.

— Вы что, Фромма цитируете? — догадался мужчина. — Он, наверное, никогда по-настоящему не любил. Подгонял все, о чем философствовал, под свои концепции. На самом деле любящие всегда взаимозависимы, привязаны друг к другу, иначе и быть не может. Но при чем здесь мазохизм? Что, все родители, отказывающиеся от собственных удовольствий ради воспитания детей — мазохисты? И ребенок, радостно бросающийся на шею отцу, вернувшемуся с работы, — тоже? А ведь более прочную взаимозависимость найти трудно.

— Ладно, оставим философию, — заподозрил я неладное. — Но если для вас счастье любимой женщины — главное, почему вы предлагаете этот чудесный дар случайному знакомому, а не ей? Значит, есть какой-то подвох?

— Моя любимая... Она уже бессмертна. В этом и трагедия — ей от меня абсолютно ничего не нужно. Единственное, что я могу сделать для ее счастья, — это уйти, тихо и незаметно.

— Ничего не понимаю... У вас же впереди — вечность! Она еще полюбит вас!

— Нет. У нас уже был роман, короткий и бурный. Будь иначе — да, тогда оставалась бы надежда. Но то, что прошло, уже не возвратится. Я же сказал: бессмертный может влюбиться только один раз, последний. Это со мною и произошло — но не с нею! Она... она полюбила другого.

Он поднял было камешек, но не бросил его в воду, а уронил. Обнял колени руками, положил на них голову, закрыл глаза.

Минут пять мы молчали.

Вечерний бриз становился прохладным. Волны с шипением гасли теперь у самых наших ног. Если ветер еще усилится, придется оттащить подстилки подальше.

Я надел тенниску.

Мужчина не шевелился.

Заснул?

— Ну, и жили бы себе! В мире столько всего интересного!

Он поднял голову, посмотрел на меня, как на школьника, не сумевшего взять первую производную от икс в квадрате.

— Вот на этом мы и разошлись. Она молодая совсем, еще первую сотню не разменяла. Ей сейчас интересно все: восточные танцы, педагогика, живопись, альтернативная энергетика... Не понимает, почему я не увлекаюсь новыми идеями, не пытаюсь изменить жизнь, свою и окружающих, к лучшему.

— Почему?

— Потому что все это уже было. Были революции и войны, капитализм сменился социализмом, потом возродился в своем изначальном, джунглевом варианте, но счастливы от перемен всегда были лишь подлецы и властолюбцы. Я перестал верить в перемены к лучшему и вернулся к жизни обычного человека — неплохо фехтовал, метко стрелял, был богат и беден, играл в хоккей и волейбол, поднимался в горы и опускался на дно морское, прыгал с парашютом и летал на планере, жил в Париже и Сингапуре. Мои романы и труды по социологии пылятся на полках библиотек, картины хранятся в запасниках музеев. Можно, конечно, заняться чем-то новым, сноубордингом например, но не думаю, что он

— Она красивая?

Он недоуменно пожал плечами.

— Какое это имеет значение? Для меня — самая желанная, вот и все. Хотя на этих дурацких конкурсах она не победила бы. У нее не топ-тело, а топ-душа. Но слепые судьи этого не увидят. Она... необыкновенная. Альтруистка и эгоистка, добрая и безжалостная, непредсказуемая в каждом жесте, каждом шаге. С нею всегда интересно. Без нее — невыносимо скучно.

— Ну, и любили бы ее... как друга. Ведь есть же платоническая любовь.

— Последняя любовь не может быть платонической. Все или ничего. Жизнь или смерть. Tertium non datur — третье не дано. К тому же... Я бы просто мешал ей жить. Понимаете?

— Нет. Уехали бы в Сингапур или Лондон, Рим или Венецию. Чем бы мешали?

— Безответная любовь — это всегда беда двоих. Она мучилась бы не меньше моего, вспоминая о том, как мне плохо. Я отравил бы ей жизнь. Она ведь знает, что я никогда ее не разлюблю. Нет, выход только один. Выручите меня? Возьмете мое бессмертие?

Теперь он смотрел на меня, как смертельно больной на знахаря, знающего рецепт исцеления.

— Если возьму, то вы сможете ее разлюбить? — догадался я.

— Увы, нет! Последняя любовь умирает только вместе с тем, кто стал ее жертвой.

— Может быть, еще не все потеряно? Она поймет, что любит вас, а не другого, роман вспыхнет с новой силой...

— Нет. Она должна была приехать три дня назад. Так мы договорились — если бы, после разлуки, любимая поняла, что я все-таки нужен ей, хоть для чего-то, то прилетела бы. Но вчера она позвонила, попросила прощения, пожелала добра и счастья. Ну, так что, вы берете бессмертие, или я предложу его кому-то другому? — спросил он тоном рыночной торговки.

Я улыбнулся.

— Вы и продавцом работали?

— У меня много профессий... было.

— Хорошо, я выручу вас. Что мне нужно делать во время...

— Инициации? О, почти ничего. Разве что... Запомните мои действия. Вдруг пригодятся. Они очень простые.

Он встал передо мной...

«...как лист перед травой» — вспомнил я сказку, которая вот-вот могла стать былью.

— Моя ладонь должна быть над вашей головой, примерно в дециметре от места бывшего родничка, пальцы напряжены и максимально распрямлены. Собственно, слова не так важны, главное — мысль. Сейчас я скажу фразу, начинающуюся словами: «Я передаю вам...» После этого вы произнесете фразу: «Я принимаю от вас...» Главное, чтобы мы оба искренне хотели этого. Вы готовы?

— Да.

Мы произнесли короткие фразы, одинаково заканчивавшиеся словами «...дар бессмертия».

Ничего не произошло. Во всяком случае, я ничего не почувствовал. Разве что легкий холодок над головой. Наверное, из-за порыва ветра.

— Вы уверены, что инициация произошла?

— Да. Вы ощутите это позже, чем я.

Мужчина встал. Плечи его распрямились, словно он только что сбросил тяжелую ношу, но лицо как-то сразу осунулось. Вокруг глаз проступили морщины, на висках заискрилась седина.

— Завещание я давно оформил. На нее. Надеюсь, хотя бы от этого она не откажется.

Он вошел в воду, повернулся ко мне, улыбнулся.

— Будьте счастливы!

Сделав несколько шагов, мужчина красиво, без всплеска поднырнул под очередную волну и поплыл брассом в сторону солнца, багровый диск которого только что коснулся линии горизонта.

Я понял: улыбка была его прощальным подарком. Чтобы незнакомец, принявший дар, не переживал, не сомневался в принятом решении и не печалился о том, кто ушел.

Через час, когда совсем стемнело, убедившись, что Эдик не вернется, я отправился в свое временное пристанище.

Получилось!

Я понял это, когда вечером, почистив зубы, обнаружил, что морщинки у глаз начали разглаживаться.

Так вот почему Маринка так молодо выглядит... Она говорила, что намного старше меня, но я не верил.

Энергия переполняла меня.

А еще радость. Впереди у нас с Маринкой — вечная любовь!

Позвонил. Обрадовал: я принял дар, прилечу завтра утром. Безумно соскучился!

Конечно, мужчину, уплывшего к заходящему солнцу, было жаль. Но последний выбор всегда делает женщина. И в том, что она выбрала меня, я не виноват. Так устроена жизнь.

* * *

Маринка встретила меня в аэропорту.

Безумно красивая, безумно желанная.

Я попытался обнять любимую, прижать к себе, как полторы недели назад, когда мы прощались и не могли насмотреться друг на друга перед долгой разлукой. Но Маринка положила мне руки на грудь, отстранилась.

— Разве ты не чувствуешь, что я не хочу целовать тебя?

Я смотрел в ее серые глаза, мгновенно ставшие чужими, и ничего не понимал.

— Маринка, родная, что случилось?

— Я поняла, что не люблю тебя.

Лучше бы она меня ударила.

— Но неделю назад, здесь же, ты не один раз сказала, что любишь и хочешь, чтобы наша любовь была вечной. И что для этого я должен отыскать на пляже...

— Я поняла это вчера, после твоего звонка, — прервала мои воспоминания Маринка. Ей, кажется, было неприятно их слышать. — Хотя подсознательно чувствовала и раньше. То, что было между нами, — не любовь, а... искушение. Ты бы все равно через год или четыре ушел от меня — любовь смертных недолговечна. И тогда я отдала бы тебе свой дар. Так уж повелось. Но мне он нужен самой! У меня столько планов, проектов... Надеюсь, и для тебя это было лишь искушением.

— Нет! Я люблю тебя! И не разлюблю ни через год, ни через двадцать четыре! Тебе не придется отдавать...

— Тебе только кажется, — перебила меня Маринка. — Пройдет время, и ты поймешь: права я, а не ты.

Руки, упирающиеся в грудь, мешали мне по-настоящему обнять любимую. Я старался приблизиться к ней, она отступала, пока не уперлась спиною в парапет. Губы Маринка прятала, но целовать щеки, глаза, лоб позволяла.

Я что-то говорил, лихорадочно подбирая слова, она что-то отвечала, и почти в каждой ее фразе было слово «нет».

На нас удивленно оглядывались люди, спешившие на регистрацию или к стоянкам такси и автобуса-экспресса. Маринке это не нравилось, мне было все равно. Ну и пусть меня принимают за пьяного, сумасшедшего, кого угодно.

Я терял не любовь — жизнь.

В небо, к высоким облакам, с шумом и свистом ушел очередной лайнер, прервав наш сбивчивый диалог. Воспользовавшись паузой, Маринка оттолкнула меня.

Мои руки опустились.

— Я привыкла к тебе. Мне будет трудно без тебя. Я хочу, чтобы ты участвовал в моих проектах, помогал мне.

— Да,

— Нет, не все, — насупила брови Маринка. Она редко хмурится, чаще — да почти все время! — улыбается. — Спать вместе мы больше не будем.

— Но почему? Нам ведь хорошо было вдвоем, всегда и везде, ты не раз это говорила!

— Ты — ревнивец и собственник...

— Да, потому что люблю тебя! — поспешно согласился я и попытался обнять Маринку. Она снова уперлась локтями мне в грудь.

— Я не об этом.

— И я об этом. Любить, не ревнуя, можно только Родину.

— Для меня проводить ночи с тобою стало... обязанностью, что ли. А я хочу оставаться свободной. Да, ты не раз говорил, что полной свободой может похвастаться только абсолютно одинокий человек. Что ж, я всегда стремилась к одиночеству. Меня оно не страшит, наоборот — манит. Этим самым — полной свободой во всем.

— А как же я?

Более глупый вопрос придумать было трудно.

— У нас с тобою будет нежная вечная дружба. Теперь уже в буквальном смысле — вечная!

Она осветила меня той самой улыбкой, в которую я год назад влюбился с первого взгляда.

— Я хочу вечной любви, а не дружбы.

Маринка отвела мои руки, поправила рассыпавшиеся по плечам волосы.

Мне так нравился этот ее жест...

Она плотно сжала губы. Их кончики опустились вниз.

— Все уже решено.

Я мог бесконечно долго смотреть на Маринку, любоваться ее улыбкой, ловить лукавый взгляд из-под коротких белесых бровей. И даже морщинка между ними, появлявшаяся, когда любимая сердилась из-за какого-нибудь пустяка, была очаровательной. Но жестко сомкнутые губы делали ее лицо чужим.

Ох уж эти еерешения...Всегда неожиданные, чаще всего преждевременные, иногда безжалостные. Я много раз просил ее не торопиться, ведь жизнь сама все расставляет по своим местам. Но у Маринки — мужской характер, и она почему-то гордится этим.

— Пожалуйста, не ставь на свое решение печать окончательности! Все еще может измениться! Ты поймешь, что тоже любишь меня!

— Нет. Я уже поняла, но — противоположное. Пожалуйста, прости меня... за все.

— Не прощайся! Мы еще будем встречаться!

— Конечно! — улыбнулась Маринка, и я чуть не задохнулся от нежности. — Но как друзья. Едем, как раз экспресс подошел.

В автобусе я продолжал уговаривать Маринку не уходить от меня, хотя бы до тех пор, пока она не влюбится в кого-нибудь другого. Из многих сказанных нами слов запомнилось немногое.

Главное.

— Ты хочешь, чтобы я встречалась с тобой из жалости? Разве это не унизительно для тебя?

— Нет. Я готов на все, лишь бы ты была со мной.

— Я и буду с тобой. Но не твоей гёрлфренд, а просто подругой — надежной, преданной, вечной.

А еще запомнилась фраза: «Я, кажется, нашла способ обмануть того, кто затеял эту дьявольскую игру!»

Проводить до дома, в котором я столько раз бывал, Маринка себя не позволила. Наверное, догадывалась, как горько мне будет уходить, не побывав в ее уютной, такой милой и женственной квартире.

Прощальный поцелуй — в краешек губ.

Лучше бы его вовсе не было.

* * *

Проснувшись на другой день утром, я, как обычно, обрадовался новому дню, предстоящей встрече с Маринкой, и лишь через секунды вспомнил о нашем вчерашнем разговоре.

Солнечные зайчики, кравшиеся по линолеуму от пианино к шкафу, стали черными.

Такое же чувство я испытал, когда получил телеграмму о смерти отца. Билетов на самолет не было, поезд отправлялся утром и шел почти сутки, но я успевал. Проснувшись по будильнику, я не сразу вспомнил, что мне не на работу идти, а на похороны ехать. И с трудом удержался от слез.

Вот и теперь я вспомнил о Маринке так, словно вчера навсегда потерял родного, бесконечно любимого человека.

Эдик обманул меня, сказав, что душа останется моей собственностью. Вместе с Маринкой из моей жизни ушла и часть души. Теперь я точно знал, где она прячется в теле человека, почти физически ощущал, что за солнечным сплетением появилась пустота, заполнить которую может только Маринка — если вернется ко мне. Но она не вернется, а пустота не исчезнет, не затянется, словно рана. Нет, отныне она будет со мною, во мне — всегда.

Потом мы с Маринкой еще не раз встречались — как друзья. Иногда мне казалось, что она права: то, что было между нами, — всего лишь искушение. Но стоило мне ее увидеть или даже просто поговорить по телефону, как любовь вспыхивала с новой силой.

Я пытался забыть Маринку, неделями и даже месяцами избегал встреч. Но потом не выдерживал, звонил, чтобы просто услышать ее голос, или приезжал туда, где мог увидеть... любимую.

И каждое утро вспоминал о Маринке так, словно вчера она умерла.

Разве ты не чувствуешь, что я не хочу целовать тебя?

Маринку никогда не интересовали мои чувства, мои желания. Она всегда прислушивалась только к своим. Почему я раньше не замечал этого?

Потому что на мою долю выпалаослепительнояркая любовь.

Я похудел на десять килограммов. Не будь у меня дара бессмертия, все наверняка закончилось бы инфарктом или инсультом, как минимум язвой.

Но бессмертные не болеют.

Москвичей пугали калифорнийским гриппом. В метро многие надевали маски, ходили слухи, что заболевшие буквально сгорают за два-три дня.

Я завидовал умершим.

Заснуть я мог только после двух таблеток снотворного.

Маринка сочувствовала мне.

— Хочешь, я перестану тебе писать, звонить? — спросила как-то она. — Может быть, так тебе будет легче забыть меня? Не могу смотреть, как ты мучаешься!

— Вернись ко мне.

— Нет. Потом тебе будет еще труднее. Я ведь не смогу с тобой долго быть. Мне хочется так много всего узнать, сделать, прочувствовать. А с тобою... ничего нового уже не будет.

Да, ничего нового, кроме своей любви — последней, безрассудной, безответной и потому отчаянной, — я предложить Маринке не мог.

Разве ты не чувствуешь, что я не хочу целовать тебя?

Работать я тоже не мог. Целыми днями сидел в кресле, игнорируя телефонные звонки. Вспоминал наш первый поцелуй, парк, в котором мы гуляли, словно дети, взявшись за руки, жаркие зимние ночи, ни одна из которых не повторяла предыдущую. Дела фирмы меня совершенно не интересовали; она была на грани банкротства, пришлось передать бизнес сыну. Нужда ездить в офис отпала, и я целыми днями бродил по квартире или по улицам, бормотал стихи, даже пел. И сходил с ума при мысли о том, что моя любовьнавсегдаосталась в прошлом, большеникогданичего подобного не будет.

Изредка мы виделись с Маринкой у наших общих друзей.

Однажды я спросил у Маринки, получила ли она наследство Эдика.

— Он сказал тебе об этом? — удивилась она. — Нет, я отказалась. Ты же знаешь, я человек нематериальный. Конечно, деньги для моего нового проекта очень пригодились бы. Но родственники так просили и так ненавидели и меня, и Эдика... Им недолго пришлось меня уговаривать. Не люблю, когда меня ненавидят.

Да, Маринка была равнодушна к деньгам, комфорту, славе — ко всей той мишуре, о которой обычно мечтают женщины. Все, что ей было нужно, — это любовь окружающих. И ее она получала сполна — не только от меня.

— Найди и ты себе женщину, — посоветовала как-то Маринка. — За тебя любая пойдет.

Да, иногда я ловил на себе заинтересованные взгляды из-под накрашенных ресниц, но сама мысль о том, что в постели со мною будет не Маринка, а другая женщина, убивала всякое желание ухаживать за кем-то.

— Мне нужна только ты.

Маринка не ответила, только укоризненно покачала головой.

Смотреть на губы, которые я никогда не буду целовать, было невыносимо.

Впрочем, иногда я целовал Маринку — во сне. Сны были яркими, цветными. Но даже там, где души гуляют по ночам, оставив свои бренные тела-темницы, мы не были близки — нам всегда кто-то мешал.

Я вычитал в соннике, что поцелуй означает измену. Однажды, проснувшись и все еще ощущая прикосновение нежных губ Маринки, я догадался: у нее появился новый бойфренд. Но не верил этому, пока не увидел Маринку в «нашем» парке с каким-то высоким, модно и дорого одетым мужчиной. Они шли, взявшись за руки, Маринка смеялась, лукаво поглядывая на спутника, он пыжился от гордости. К счастью, они были так увлечены друг другом, что не заметили меня.

Лишь в тот день я понял, какой смысл Маринка вкладывала в слово «прочувствовать».

Оказалось, неизбывная пустота в груди была лишь предвестником той бури, которая разыгралась над развалинами моей души после этой встречи. Думать о том, что рядом с моей любимой, ласкает теперь ее по ночам Другой, было настолько больно, что я не выдержал и вечером сжевал, словно драже, все оставшиеся в аптечке таблетки снотворного.

Рвота была такой мучительной, что только через два дня я немного пришел в себя — но лишь за тем, чтобы вспомнить: сегодняшнюю ночь Маринка снова проведет с Другим.

Я отыскал в кладовке альпинистскую веревку — память о студенческих походах — и пошел в туалет. Труба должна выдержать вес тела, надо только правильно закрепить...

Очнулся я от яркого света. Прямо в глаза светила лампа. Сколько времени прошло, прежде чем я понял, где нахожусь и что произошло, не знаю. С трудом поднявшись, я обнаружил на полу в прихожей большое пятно крови — при падении я ударился головой о дверь туалета, так и не успев открыть ее.

Слабость была такая, что, с трудом добравшись до постели, я рухнул на нее и заснул, не раздеваясь.

Без таблеток.

Утром, замыв кровь, я подобрал валявшуюся на полу веревку и снова чуть не упал — у меня закружилась готова. Мебель перестала водить хоровод только после того, как я швырнул веревку на полку в кладовке.

Дочь, приехавшая через два дня помочь убрать квартиру, укорила меня в том, что ведро на кухне уже завонялось. Я вынес пакет с мусором, побрился, пшикнул на подбородок одеколоном и понял: в моей жизни теперь не будет запахов.

Мысли о самоубийстве пришлось оставить. Даже если бы я бросился под поезд, все равно каким-то чудом остался бы жив. Но быть бессмертным калекой мне не хотелось.

* * *

Этот кошмар продолжался три года. Потом я понял: все, больше не могу.

Передавать чудесный дар дочери или сыну я не стал. Такого и врагу не пожелаешь.

Перед отъездом я позвонил Маринке, мы встретились.

— Я уезжаю в Крым. Ты знаешь, где меня можно найти. Я буду ждать тебя. Ровно неделю.

— Я не приеду. Прости. Так получилось.

— Ты — лучшее, что было в моей жизни.

— Спасибо тебе за все. Я тебя никогда не забуду.

— Я тебя никогда не увижу.

Мы обнялись, поцеловались — почти как тогда, в разгар нашего романа.

Маринка улыбнулась — грустно, нежно. Повернулась, застучала каблучками.

Я смотрел ей вслед.

Но Маринка не оглянулась.

* * *

Я сидел на большом желтом полотенце, смотрел на море и вспоминал последний поцелуй, последнюю улыбку любимой.

Прошла неделя. Маринка не приехала. Да и не обещала ведь.

Прости. Так получилось.

Неподалеку две девушки установили этюдник и начали писать картину. По очереди. Одна из них, блондинка, выглядевшая немного старше подруги, часто улыбалась.

Как Маринка.

Вскоре я понял, что художницы не подруги, а мать и дочь. У них были похожие фигуры, они одинаковыми движениями рук поправляли прическу, только цвет волос был разный.

Из расположенной неподалеку воинской части привели взвод солдат. В воду они заходили группами, старший стоял на берегу и внимательно следил за купающимися.

Как за детьми. Но все правильно: он отвечает за жизни этих мальчишек; в море всякое может случиться.

Потом служивые начали играть в волейбол, а человек пять расположились вокруг этюдника. О чем они говорили, слышно не было, но, судя по улыбкам художниц, внимание парней им нравилось.

Какой-то юноша постелил полотенце в двух метрах от меня, сел, обхватил руками колени. Лицо у него было миловидное, скорее девичье, чем мужское. Может быть, поэтому он отпустил бородку. Жиденькую — волосы на его лице росли плохо.

Молодой совсем. Лет двадцать, не больше. Я его уже видел два дня назад — такие лица запоминаются.

Минут десять мы молча смотрели то на море, то на художниц.

— Почему вы все время один? — спросил юноша, пытаясь заглянуть мне в глаза.

— Так получилось.А вы?

— У меня пока нет девушки, — солгал он. — Но послезавтра приедут друзья, будет с кем повеселиться.

Я поднял камешек, серый, ничем не примечательный, бросил его в воду.

— Отчего вы такой грустный? — не унимался юноша.

— Оттого, что она... неизбывною, терпкой печалью напоила меня допьяна.

— Вы поэт? — удивился непрошеный собеседник.

— Нет. Мне имя — Марина, мне дело — измена. Я — белая пена морская.

Услышав имя моей любимой, юноша смутился. Совсем как девушка.

— Не поэт, а говорите стихами.

— Это не мои. Как вы узнали меня? По

Парень смутился еще сильнее, покраснел и не ответил.

Он.

А Маринка говорила, что ей нравятся мужчины с сильным характером. Не такие, как я. Вкусы изменились?

Мне хочется так много всего узнать, сделать, прочувствовать.

Жалко парня. Молодой совсем.

— Вы знаете, что ваша любовь может стать последней?

Он гордо вскинул голову. Через реденькую бородку просвечивало небо.

— Настоящая любовь и должна быть единственной.

— Вы правы. Но редко какому Ромео удается найти свою Джульетту. Почти никому. Не удалось это — пока! — и вам.

Я, кажется, нашла способ обмануть того, кто затеял эту дьявольскую игру!

— Откуда вы знаете? — перебил юноша, снова пытаясь заглянуть мне в глаза.

— Но шансы еще есть. Не стоит от них отказываться. У вас впереди — целая жизнь. Еще встретите... ту, которая тоже умеет любить по-настоящему.

Солдаты потянулись от моря к обрыву над пляжем, где было сложено их обмундирование. Младшая художница увязалась за ними. Мать, аккуратно накладывая мазки, не забывала поглядывать на дочь.

— Я уже встретил, — признался юноша.

— Нет. Вам только кажется.

Он еще что-то говорил, но я его не слушал. Отчего-то вспомнилась песенка студенческих времен.

— Видишь, я стою босой перед Вечностью?

Бородатый мальчик понял, что вопрос риторический, и промолчал.

Я встал, направился к блондинке, стараясь ступать на песчаные островки, а не на гальку и обходя кучки водорослей.

Когда-то я любил их запах, этот концентрированный аромат моря.

День готовился уйти, уступая берег вечеру, но солнце еще не покраснело от стыда из-за того, что скоро сбежит, спрячется от наступающей с востока ночи за недосягаемый для людей горизонт.

— Вы ничего не хотите мне подарить? — крикнул вслед юноша.

— Нет.

Он только что получил подарок. Не бессмертие — жизнь. Когда-нибудь парень поймет это.

Единственное, что я могу сделать для ее счастья, — это уйти, тихо и незаметно.

Интересно, там, куда попадают души людей, отказавшихся от бессмертия, мы встретимся с Маринкой через несколько земных лет? Пусть даже десятков или сотен? По сравнению с вечностью — это скоро.

Я ведь все равно люблю ее.

Она... необыкновенная. Альтруистка и эгоистка, добрая и безжалостная, непредсказуемая в каждом жесте, каждом шаге.

На этюде, выдержанном в классическом стиле, уже узнавалась гора, возвышающаяся над пляжем. Ее цвет был желто-песочным, море, как и полагается, темно-синим.

— Здравствуйте. Романы довольно часто пишут в соавторстве, но чтобы картины...

Блондинка подняла глаза, улыбнулась, поправила волосы.

— Мы с дочерью тоже делаем это впервые.

— По-моему, у вас неплохо получается. Не спорите из-за оттенков?

— Я пишу море и небо, моя соавторша — пляж и берег. Не о чем спорить.

Дочь направилась было к нам, но, увидев рядом с матерью незнакомого мужчину, повернула к морю.

— Мам, я искупаюсь.

— Далеко не заплывай!

— Не волнуйся, я вдоль берега.

Дождавшись, пока художница вновь посмотрит на меня, я сказал:

— Вы пишете Воду и Воздух, дочь Землю, надо всем этим — Огонь солнца. Четыре стихии.

— Есть еще пятая — Жизнь.

— К сожалению, она не вечна, в отличие от других стихий.

— В этом и трагедия. Не жизни — каждого человека, осознавшего свою смертность.

Я подумал, что это даже хорошо — плыть к солнцу, источнику Огня, а не к темной, постепенно исчезающей грани между Водой и Воздухом. Плыть не прочь от Земли, но так, словно у меня снова есть цель.

Разве тыне чувствуешь, что я не хочу целовать тебя?

— Сударыня, хотите, я подарю вам бессмертие?

Сергей БОРИСОВ

ЧЕРНЫЙ ПАРУС БЕДЫ

Все. Приплыли.

Я тряхнул головой, но чище и просторнее в ней не стало. В глазах суетились какие-то мушки, и почему-то серебряные, с отливом. А во рту... во рту было такое, ну, как бы сказать? Словно кошки нагадили, но не по-большому, а по-маленькому. И еще эта шишка на затылке...

— Ты как?

Вид у Милы был аховый. Растрепанная, жилет порван. Но спокойная, как мамонт, как мамонтиха то есть.

— Нормально, — кивнул я, солгав на все сто процентов. Чувствовал я себя преотвратно, да по-другому и быть не могло. Но это ничего. Спасибо — жив, а что здоров — дело третье.

— Где все?

Прежде чем ответить, Шелестова посмотрела по сторонам, словно хотела пересчитать всю нашу команду. А считать-то оказалось и некого.

— Не знаю.

Я хотел подняться, но не смог. Голова закружилась, проклятые мухи совсем озверели, те еще дрозофилы, так и множатся, так и множатся. Я перевернулся на живот, уперся руками и оторвал себя от земли. Со стоном и скрипом. За такую немощь в былые времена прапорщик Залога меня бы со свету сжил. Я бы у него сутки напролет упор лежа принимал!

Подтянув колени, я утвердился на четырех точках и только хотел продолжить движение дальше и вверх, как меня вывернуло наизнанку. Сначала выплеснулась вода с зеленоватой пеной, потом стало корежить на сухую. Все-таки большую часть океанской водицы я выдал ночью, прежде чем то ли заснуть, то ли сознание потерять. Второе — вернее. Не помню, чтобы мне что-нибудь снилось, даже завалящего кошмара какого. Значит, и не было его. Значит, вырубился я основательно.

Прокашлявшись и прочихавшись, я взглянул на Милу. Она смотрела мимо меня — в сторону моря, и глаза ее были как осколки плохо вымытой молочной бутылки — мутные.

Я сглотнул: вот же, давно нет в моей жизни ни комвзвода Залоги, ни молока в бутылках, сплошь в картоне, а помнятся и тот, и те. Я сглотнул еще раз. Горько, а все же не так мерзко, как раньше. Притомились киски, ну, хоть какой-то позитив.

Дождавшись, когда в голове прояснится окончательно и бесповоротно, я поднялся на ноги. Колени дрожали, плечи не желали распрямляться, но все же я вновь стал существом прямоходящим. И это было отрадно.

— Стою, — сообщил я Миле, но она и головы не повернула. Тогда я тоже стал разглядывать «Золушку».

Когда я увидел эту яхту в порту Кофреси, это неподалеку от города Пуэрто-Плата, то подумал, что имя ей дано не самое удачное. Назвали бы «Белоснежка» или «Рапунцель», прости Господи, все точнее было бы, потому как Золушка большую часть сказки замарашкой проходила. А тут... Яхта, на которой мне предстояло пересечь Атлантику, была, что называется, с иголочки: белоснежная, с небольшой, изящных очертаний рубкой, великолепной тиковой палубой. От яхты прямо-таки разило благополучием и самодовольством, ну, и большими деньгами, естественно. Конечно, я знал,

Сейчас же «Золушка» являла собой жалкое зрелище, впервые всецело оправдывая свое имя. Яхта застыла в самом невероятном положении: корма вздернута, корпус под наклоном градусов тридцать... А вот мачта уцелела, хотя стоячий такелаж в беспорядке. Хорошо немцы лодки делают, с запасом.

Тут накатила волна — покрупнее тех, что прежде облизывали берег. Волна ударилась о торчащие из воды скалы, подняв фонтаны брызг, а потом врезалась в борт яхты. «Золушка» вздрогнула и наклонилась еще больше — вперед, и накренилась — вбок. Гик[1], до того едва лишь касавшийся воды, погрузился в нее.

Яхта лежала на камнях, точнее, на каменной платформе шириной метров двадцать. Справа и слева, судя по цвету воды, было глубоко. Но говорить о том, что «Золушке» не повезло, я бы не стал. Ее бы все равно разбило — не о платформу, так о берег, тут валунов достаточно, не помилуют.

Но что случилось, то случилось. Ночью шальная волна подняла яхту над иззубренным краем платформы, а потом со всей дури швырнула вниз.

Этот удар я помню.

Видно толком ничего не было, сплошь серая муть из ночной черноты и хлопьев пены, которую ветер срывал с гребней волн. Глаза мне были не помощники, зато о происходящем докладывал желудок. Сначала, сжавшись и заёкав, он проинформировал: вот, поднимаемся, сейчас взлетим. Потом, шмыгнув куда-то в район крестца, дал знать, что через миг — кратчайший й решающий — нас так приложит, что никому мало не покажется. Как раз наоборот: покажется много и всем.

Так и произошло. Грохот, треск, крики.

Громче всех кричал Федька.

Джон продолжал командовать, наивно полагая, что экипаж дружно кинется исполнять его приказ по демонтажу контейнера со спасательным плотом. Ага, как же.

Яхту тащило по камням. Шансов у нее не было. А у нас были. Берег — вот он, рядышком. Доплыть бы только. Или вброд добрести.

Над моей головой пронесся гик. Не останься я в кокпите[2], будь на палубе, куда призывал нас Джон, гик мог запросто размозжить мне затылок. Хотя, должен заметить, лобные доли у меня не крепче.

В общем — пронесло. Помилуйте, ничего неприличного, хотя и по-неприличному могло быть. Запросто.

А другие как? С ними что?

Джон был у штурвала и даже пытался рулить.

Чистый пытался помочь ему в этом бессмысленном деле.

Федор кричал. За мгновение до «девятого вала» он выбрался на палубу и пополз на бак. Может, якорь хотел бросить? Глупость несусветная, но с него станется.

Что касается Милы и Пети Козлова, они оставались в каюте. Туда они ретировались несколько часов назад, хотя Джон заверял их, что в кокпите и безопаснее, и не так страшно.

В этот момент огромная новая волна накрыла яхту. За ней еще одна, и еще. Сколько продолжалось избиение «Золушки», сказать не возьмусь. Может, десять минут, может, час, а может, и два. Все смешалось, как в доме Облонских. А потом обломилось, как в доме Смешанских: волны вдруг перестали терзать «Золушку», бросив ее на камнях с задранной кормой и спутанным такелажем.

— Сели! — прохрипел Джон. — На берег надо выбираться. Федор, ты живой?

Ответом на зов Джона был срывающийся голос Полуярова:

— Живой.

— Давай сюда.

— Не могу, я запутался.

— О, Господи!

Помянув Всевышнего, Джон следом помянул нечистого. Никакой принципиальности.

Повернулся ко мне:

— Андрей, ты в каюту, а я за Федором.

Я скатился по трапу и чуть не упал, споткнувшись о Петьку. Тот лежал на полу каюты, и глаза у него были выпученные, словно Козлов страдал базедовой болезнью, в чем раньше замечен не был. Петьку долго и обильно тошнило, но ему было не до того, чтобы выбраться из лужи. Паршиво ему было.

Я переступил через Козлова и направился в носовую каюту.

Мила лежала на койке. И ладно бы держалась за бортик или скобу в изголовье, которой немецкие конструкторы предлагали пользоваться при качке. Нет, она просто лежала, и если бы не уродливый комбинезон-непромоканец вкупе со спасжилетом, можно было бы подумать, что вот, прилег человек покемарить, а тут ходят всякие, спать мешают.

— Мы на камни вылетели, — сообщил «всякий», то бишь я. — Но берег рядом. Пошли. Помогу.

— Ты ему помоги, — Мила повела подбородком в сторону кормы, где у трапа крючился Козлов. — А я сама. За вами.

Добравшись до Петьки, я пнул его пониже спины — обидно, но совсем не больно.

— Эй ты, кладоискатель хренов, вставай!

Петька заворочался и стал подниматься. Двигался он даже хуже, чем соображал. Но в итоге все для него кончилось благополучно. А что до синяков на ребрах, так это спишем на последствия шторма — одни из. Да, не сдержался, каюсь. Но ведь заслужил, тошнота! Если бы не его рассказы о пиратском золоте, мы бы у этих берегов не оказались, а шли бы себе к Марокко под штормовыми парусами и в ус не дули.

— Шевели сучками! — прикрикнул я, первым выбравшись в кокпит.

Петьку расклинило в проходе, он что-то мычал, и тогда я ухватился за плечевой ремень жилета и выволок Козлова из каюты.

Потом позвал:

— Мила!

И все. Больше ничего не помню. Очнулся я на берегу. Тогда же меня вывернуло раз, другой, и я снова отключился — теперь уже надолго, до утра.

— Как я здесь очутился? — спросил я Шелестову. — Кто меня вынес?

— А с чего ты взял, что тебя кто-то нес?

— Между прочим, я живой и на берегу.

— Когда я выбралась из каюты, ни в кокпите, ни на палубе никого не было. Я прыгнула в воду. Там было по пояс. Пошла к берегу. У самой кромки наткнулась на тебя. Вытащила.

— Спасибо.

— Я думала, ты — труп, а ты продышался.

— Тем более спасибо.

— Принято, — сказала Мила без улыбки. Я даже обернулся, чтобы убедиться: так и есть, серьезна, как на похоронах. Ох и не нравятся мне дамочки с рояльными струнами вместо нервов. Мне бы чего попроще, попонятнее.

— Значит, никого больше не видела? — еще раз уточнил я.

— Никого.

— А следы?

— Здесь камни.

Ах, ну да, мог бы и сам сообразить. Камни, по следам не пройдешь, а без следов — только пр запаху. Но талантливой псины Мухтара мы не имеем.

«Стоп, — одернул я себя. — Ты чего пургу несешь, уродец? Мухтары какие-то, девы с железными нервами. Тебе что, делать нечего?»

— Пойду пройдусь, — сказал я. И поразился, как дико прозвучали мои слова. Слишком

— Я уже ходила. Сто шагов туда, — Мила показала налево. — Сто шагов сюда, — Мила показала направо. — Никого. На яхту надо. Напомним о себе миру.

Мне даже как-то неловко стало. Растерялся, потерялся. Разумеется, нам нужно на яхту. Там есть все, что делает жизнь яхтсменов начала XXI века безопасной. Пусть и относительно, что следует из нашего бедственного положения. Там рация, там спутниковый телефон, там много разных электронных штукенций, с помощью которых можно сообщить людям на берегу, что у нас неприятности. Крупные. Что беда у нас!

— Согласен, — кивнул я и опасливо сделал шаг. Смотри-ка, ничего, вполне, не падаю. Готов к труду, а коли понадобится, то и к обороне.

Я поднял руку и пощупал шишку на затылке. Как источник боли она меня совсем не беспокоила, а вот своим происхождением — даже очень. Я ведь увернулся от гика. Тогда откуда она взялась? Может, когда я вытащил в кокпит Козлова, гик понесло обратно и он заехал-таки мне по черепушке? Дальнейшее укладывается в схему: меня сбросило в воду, но я не захлебнулся, потому что был в спасжилете, волны прибили меня к берегу, потом Шелестова вытащила на камни. Все логично. Правда, больно гладко. А если не что, а кто? Но с какой стати кому-то бить меня по голове? Кому? Джону? Федьке? Чистому? Кстати, где они? И примкнувший к ним Козлов.

О плохом думать не хотелось. Думать вообще было тяжко, и я оставил это занятие. Будем решать вопросы по мере их возникновения и, по возможности, не утруждая извилины.

— Я с тобой, — сказала Мила.

С валуна, на котором сидела, она поднялась легко и легким же шагом направилась к воде.

— Вот здесь надо, — показала она направление. — Я здесь шла.

Так и оказалось: ей — по пояс, мне — чуть ниже. Мы добрели до яхты и забрались на нее. Это оказалось нетрудно.

Тут вот какая штука. Если яхта на ровном киле, подняться на нее из воды без посторонней помощи — задача архисложная. В Голливуде на этом целый триллер построили. Типа: решили люди искупаться — все, всем было жарко, а штормтрап не вывесили, ну, и не смогли вернуться обратно. Я уж не помню в деталях, чем там все закончилось, но закончилось плохо. С «Золушкой» такой сюжет не прокатил бы. Ее проектировали в годы, когда в моде была приплюснутая, точно утюгом выглаженная корма. Имелся на ней и специальный трап для купальщиков, который можно было опустить и находясь в воде. Этим трапом мы и пользовались после освежающих морских ванн. Однако в данный момент «Золушка» стояла, задрав к небу корму, и трап, даже будь он опущен, нам бы не помог. Ну и бог с ним, с трапом этим. Крен яхты был так велик, что мы просто перешагнули через ее подветренный борт и оказались в кокпите.

— Люди! — крикнул я, не особенно надеясь на ответ. Его и не последовало.

Мила разглядывала окошки и датчики на консоли приборов. Я тоже взглянул. Экран картплоттера[3] был разбит. Я стал нажимать на все кнопки подряд, но приборы дружно игнорировали мои старания: ни одно окошко не засветилось, ни один диод не замерцал, ни одна стрелка не дернулась. А ведь такого в принципе быть не могло! Чему в них ломаться, в приборах этих? Ну, ладно, есть чему, но чтобы все и разом? И к тому же ток-то должен идти! Это как в машине после лобового столкновения: сама всмятку, а указатель поворота мигает и мигает.

— Не пашут, — сказал я не Миле — себе. — Может, что-то с аккумуляторами?

Я повернул ключ, но стартер остался глух и нем.

Ладно, попробуем по-другому.

Ночью каюту освещали лампочки аварийного освещения. Сейчас они не горели, но света, благодаря иллюминатррам, хватало.

Еще отличие, более существенное: ночью в каюте было сухо, а сейчас плескалась вода. Означало это одно: корпус яхты рассадило о камни. Судя по всему, поступала вода откуда-то из района киля.

В каюту я полез потому, что в ней над штурманским столом находились столь нужные нам сейчас средства коммуникации. На консоли в кокпите были только дублирующие экраны с самыми необходимыми рулевому кнопками и тумблерами, а сама аппаратура — вот она, туточки. Но в каком она была виде! Изувечена, изуродована.

Чем ее так?

Ответ плавал у меня под ногами. Это была крышка от ящика с навигационными инструментами.

На протяжении всего перехода через океан я ни разу не видел, чтобы Джон пользовался секстантом, линейкой, циркулем и транспортиром. Все эти замечательные изобретения человеческого ума оказались вытеснены на обочину прогресса компьютерными достижениями последнего времени. И то верно, зачем ловить линию горизонта, погружаться в вычисления, стараясь свести к минимуму погрешности, если за тебя все безошибочно сделает электроника? Тем не менее комплект навигационных приборов на «Золушке» имелся. Секстант, хронометр и прочее покоились в ящике с откидной крышкой справа от штурманского столика. Вот этой крышкой, судя по всему, и лупили по приборам.

Итак, чем — понятно. Теперь следует проверить, насколько вдумчиво действовал разрушитель.

Я вернулся в кокпит.

— Что там? — спросила Мила.

Махнув рукой, мол, потом, я вылез на палубу и распустил молнию чехла спасательного плота. Запустил внутрь руку, пошарил — радиобуя на месте не было. Так, и здесь облом.

Я спрыгнул в кокпит и поднял люк, врезанный в его пол. Влажно чавкнули резиновые прокладки, обеспечивающие герметичность моторного отсека. Оттуда пахнуло так, что я отшатнулся. Солярка с электролитом — адская смесь. И все же я встал на колени, наклонился и... Первое, что я увидел, — это пучок проводов, вырванных из блока цилиндров прекрасного дизеля «Вольво-Пента». Вандалу потребовалась секунда, чтобы лишить мотор жизни — со всем его хваленым шведским качеством. Куда больше времени у него ушло на то, чтобы вывести из строя аккумуляторы: пока еще клеммы сорвешь и пробки открутишь...

Я захлопнул люк и доложил Шелестовой:

— Аккумуляторов нет, тока нет, ничего нет, одна надежда теплится.

— Не смешно, — сказала Мила.

— Да я, вообще-то, не веселюсь. Не с чего. Постой-ка...

Я снова нырнул в каюту. Потому что кое-что забыл. Очень важное. Но если забыл я, с тем же успехом мог забыть и... кто? Джон? Козлов? Чистый? Федор? Кто учинил этот разгром? Кому понадобилось оставить нас без связи? Какого хрена?!!

В каюте я дернулся к штурманскому столу — и выругался: не забыл, стервец!

Крепления были откинуты, полка пуста, спутниковый телефон исчез.

— Андрей!

Я бросился наверх, к Миле.

— Там!

Метрах в ста от нас по правому борту я разглядел оранжевое пятно. В воде, среди рифов. Что там такое? Бинокль нужен...

Бинокль оказался на своем «штатном» месте — в нише справа от рулевого. Я достал его, хотел прижать окуляры к глазам, но зрительные трубы оказались сдвинутыми, так что мне пришлось подстроить их под себя.

Так, вот оно, пятно, только не пятно это вовсе...

В одежде яхтсменов торжествует «унисекс» — что для мужчины одежка, что для женщины, все едино. К тому же комбинезоны-непромоканцы нивелируют фигуру, так что со спины не всегда разберешь, кто перед тобой — мужчина или женщина, высокий человек или не слишком, худощавый или средней упитанности. Ну а если человек в воде, если над ней только «горб» спасжилета, а голова скрыта капюшоном, то не разберешь ни за что и никогда.

Пока я возвращался на берег, пока бежал по нему, пока понял, как подобраться к человеку среди камней, я гадал: «Кто?» И перебирал, как несколько минут назад, ту же обойму имен. Федька? Чистый? Джон? Козлов?

Дважды я оступился: раз — по горло уйдя в воду, а второй раз — с головой. Эта заминка позволила Шелестовой опередить меня. Я нагнал ее в тот момент, когда она ухватила человека за плечи, приподняла...

Это был Чистый.

Глава вторая

Мы выволокли Чистого на берег.

Я был спокоен — ни трепета, ни дрожи. Будто дело это для меня привычное, даже наскучившее, тела бездыханные таскать. А это не так, переноска трупов — занятие мне незнакомое, так что можно было бы и психануть. Чего ж не психую? Да, мне не нравился Чистый, но мое нынешнее хладнокровие прежняя неприязнь не оправдывает. Нравился, не нравился... Человек все-таки, можно и поскорбеть, и вздохнуть горько, а то и слезу смахнуть. Но не получается, не скорбится и не плачется. Отчего так?

И тут я понял. Потому что о себе больше думаю, чем о Косте. Потому что у меня шишка, а у него точнехонько в этом же месте череп проломлен. А могло быть наоборот: я лежал бы хладным трупом на берегу португальского острова Селваженш-Гранди, а надо мной склонялся бы помятый, но живой Костя Чистый. И за что поручусь, так это что ни слезинки бы он по мне не проронил, сволочь этакая.

Я натянул капюшон на лицо покойного. Для этого мне пришлось слегка распустить молнию у горла и поддернуть куртку вверх. Оранжевая ткань скрыла посиневшие веки и щель полуоткрытого рта.

А зубы-то у Чистого сплошь керамика, невольно отметил я и даже поежился от того, что обращаю внимание на такие вещи в такую минуту.

Я быстро взглянул на Шелестову. Не заметила ли она чего по моему лицу? Не претит ли ей находиться в обществе растленного типа, на которого даже смерть близкого человека никак не действует? Ну, не близкого, но давнего знакомого, не так уж много это меняет.

— Это гиком его, — сказала Мила.

— Не думаю, — покачал я головой. — За борт скинуло, может, и гиком, но вмятина на затылке аккуратная, почти круглая, это его, наверное, о камень приложило.

Мы помолчали, потом Шелестова проговорила с запинкой:

— Что делать будем?

О том, что связи с материком у нас нет и в ближайшее время не предвидится, я ей уже рассказал.

— А что делать? — пожал я плечами. — Только ждать. Рано или поздно на острове появятся люди. Сюда и экскурсантов возят, и орнитологи здесь частые гости.

— Я о другом. Что с ним делать будем?

Опять я ее не сразу понял. Я про Фому, а она про Ерему, про Костю то есть.

— Петька говорил, тут пещер много. Можно туда отнести. Но ее еще найти надо, пещеру. А можно и здесь оставить, только камнями завалить, а то птицы расклюют. Вон их сколько!

Над скалами вдали царила суматоха. Несколько десятков птиц кружились в воздухе. На земле их было во много раз больше. Тот же Петька рассказывал, что на островах архипелага Селваженш находится одна из крупнейших колоний атлантических буревестников, а эти гордые смелые птицы падалью не брезгуют.

— А с остальными как?

— Искать будем, — сказал я. — И надеяться.

Я обложил Чистого камнями. Шелестова мне не помогала. Видно было, что нет у нее сил. Если какие и оставались после минувшей ночи, то за последний час все истратила, до капли.

— Можно идти, — сказал я и швырнул булыжником в птицу, приземлившуюся неподалеку и проявлявшую к нам здоровый голодный интерес. Не попал.

Прежде чем двинуться в поход, как тот Мальбрук, я постоял над холмиком, укрывшим Константина Чистого. Пусть земля ему будет пухом. Хотя тут и земли-то нет, камни одни...

С Чистым я познакомился три года назад.

Предшествовало встрече мое решение воплотить в жизнь давнюю мечту.

Многие мальчишки в детстве грезят парусами. Я тоже не избежал этой участи. Каравеллы, фрегаты, бригантины. Колумб, Джеймс Кук, Васко да Гама. Стаксели, брамсели, топсели. Приказ: «Свистать всех наверх!» В общем, полный набор.

Любимой моей книгой стал «Морской волчонок» Майн Рида. Ему на смену пришел «Остров сокровищ» Стивенсона, с которым мирно уживалась «Одиссея капитана Блада» Сабатини. В классе восьмом на полку с любимыми книгами встала еще одна — «Наследник из Калькутты» Штильмарка.

К этому времени я уже перестал ходить в судомодельный кружок, оставив бесплодные попытки воспроизвести в дереве шхуну «Испаньола», на которой Джим Хокинс, Сильвер и компания отправились за сокровищами капитана Флинта. Оказалось, руки у меня не под то заточены и не оттуда растут. Как ни старался, ничего путного не выходило, все вкривь и вкось, ну, я и бросил это дело, чтобы не позориться.

К сожалению, Клуба юных моряков у нас в городе не было в связи с его сухопутным статусом. Не было у нас и парусной секции. Ближайшая базировалась за тридцать километров на Истринском водохранилище — не наездишься.

В общем, разнообразные и многочисленные преграды обложили меня со всех сторон, не позволяя хотя бы на шаг приблизиться к мечте. Но я все равно трепыхался! Когда пришла пора определяться с послешкольным будущим, я разослал необходимый комплект документов по трем адресам: в Ленинград, в Одессу и Мурманск. Но вместо вызова мне пришли уведомления, что по медицинским показателям я не могу быть допущен к вступительным экзаменам. До сих пор толком не знаю, что это за напасть такая — «незаращение баталова протока». Какой-то дефект межпредсердной перегородки. Но обычно с возрастом это проходит.

Фиаско было оглушительным, но я мужественно пережил поражение. А напоследок выдал аккорд! На выпускном экзамене по литературе десятиклассникам были предложены три темы сочинения: что-то о Базарове, что-то о закалке стали и «Мой любимый литературный герой». Причем подразумевалось, что и здесь будет повествование либо о Евгении Базарове, либо о Павке Корчагине. Разумеется, я выбрал третью тему, как самую «свободную», и написал о Джошуа Слокаме. Моя домашняя «морская» библиотека как раз пополнилась его книгой об одиночном плавании вокруг света на яхте «Спрей». Экзаменаторы были сильно удивлены, не обнаружив в моем опусе ни Базарова, ни Корчагина, однако формально условия нарушены не были, и сочинение приняли к рассмотрению. И даже высоко оценили: 5 — за «русский», 5 — за «литературу».

Но это был действительно последний аккорд. Или прощальное крещендо. Потому что поступил я в институт, ни малейшего отношения к морю не имеющий, институт культуры. Впрочем, воды на наши головы там лили много. Но это в любом институте так: сначала на тебя льют, а потом ты льешь на экзаменах — в надежде, что преподаватель из твоего словесного потока выудит что-то разумное, дельное и отпустит с миром.

За институтом последовала армия. Врачи из военкомата никакого «незаращения» у меня не нашли. А может, просто не знали, где этот «баталов проток» искать. Вынесли вердикт: «Годен!» — и пошел я сапоги топтать.

Отдал дань Родине — вернулся. И тут судьба выкинула коленце, направив меня на стезю журналистики. Время было такое, начало 90-х, библиотекари и руководители народных хоров с высшим «культурным» образованием были без надобности, а вот людей, умеющих слова в статейки складывать, не хватало.

Так я в журналистике и застрял. Звезд с неба не хватал, да не особенно за ними и тянулся. От писанины с годами вообще отошел. Стал выпускающим редактором, а это должность больше техническая, чем творческая. Собрать тексты, подобрать фотографии, проследить за версткой — и в типографию. Нормальная работа, в общем. В меру нервная, не слишком пыльная. А когда мне посчастливилось прилипнуть к одному корпоративному журнальчику, стала она и довольно денежной.

Вот тогда я и вспомнил о своей мечте, о которой все эти годы старался даже не думать, потому как проку нет, коли карман пуст. Яхтинг — удовольствие дорогое.

Я навел справки, и выяснилось, что, да, действительно, дорогое, однако не настолько, чтобы я в своем нынешнем положении не мог к нему прикоснуться. Если не зарываться, не закидываться сразу на Таити, Сейшелы и прочую экзотику, то вроде как и по средствам мне это хобби.

Еще выяснилось, что в Москве яхтенных школ — десятка полтора. Выбрал я «именную» — школу Николая Пирогова, уж больно хороши и красочны были о ней отзывы бывших курсантов.

Располагалась школа в небольшом особняке, затерявшемся в переулках между Покровкой и улицей Забелина. Я приехал туда, отдал должное морскому антуражу, с каким было оформлено помещение, и заплатил за теоретический курс. За ним должна была последовать практика, но где я ее буду проходить — в Черногории или Турции, — с этим я еще не определился.

На первом занятии я и познакомился с Константином Чистым и Федором Полуяровым.

Хотя что значит «познакомился»? Никто нас друг другу не представлял. Просто Сергей Арнольдович, наш преподаватель, проявил себя незаурядным психологом, начав с того, что попросил нас рассказать, чего, собственно, мы хотим.

— На Самоа хочу, — сказал я. — Всегда мечтал поклониться.

— Понятно, — кивнул Сергей Арнольдович. — Город Апиа. Гора Веа. Могила Роберта Луиса Стивенсона. Угадал?

— Да-а, — уважительно протянул я.

— А вы?

— Я... — девушка справа от меня хотела ответить, но запнулась и покраснела.

Сергей Арнольдович не стал настаивать. Тактичный человек.

— А вы? — спросил он.

— Я с ним, — женщина лет не преклонных, но уважительных, сидевшая через проход слева от меня, положила руку на локоть своего соседа, седовласого и ухоженного. — Ему хочется, а я его одного в море не отпущу.

— Не отпустит, — подтвердил сосед, он же, очевидно, супруг. — Вот, думаем приобрести небольшую яхту и держать ее в Болгарии. Мы там к пенсии маленький домик купили. Так что будем совершать прогулки под парусом.

— А вы? — вопрос был обращен к мужчине приблизительно моего возраста, ну, или чуть моложе. В дорогой рубашке, в дорогих ботинках, с дорогими часами, с дорогим галстуком, в очках от «Тиффани».

Ответ прозвучал не сразу, словно мужчина решал — отвечать или нет, а если отвечать, то правду или отделаться общими фразами.

— Хочу попробовать, — наконец проговорил он. — Вдруг понравится?

Я не понял, сказал он то, что думает, или это только слова и ничего, кроме слов. А что я уяснил, приглядевшись, так это что рубашка, ботинки, часы — из дорогих, но не из «топовых». Только за оправу не поручусь.

— А скажите, Сергей, — не стал дожидаться своей очереди последний из нас, — где лучше яхту покупать? Костя говорит, — парень с лицом простодушным и восторженным повернулся к мужчине в «Тиффани», — что заказывать на верфи ни к чему. Разорение одно и ждать долго. Проще купить «юзаную» где-нибудь на Багамах и перегнать в Европу. Лодки там недорогие, американцы их быстро меняют, вот и получается качественный товар по доступной цене. Так или не так?

— Ваш товарищ... — Сергей Арнольдович сверился со списком: — Федор, правильно? Так вот, ваш товарищ, Федор, абсолютно прав. Одна и та же лодка, то есть одной фирмы, одного возраста и одинаковой степени изношенности на Карибах и в Средиземке стоит совершенно по-разному. Там — меньше, здесь — во Франции или Испании, даже, в Греции и Хорватии, — больше. Я бы даже сказал, неоправданно много!

Таким было наше знакомство. Выпускающего редактора Андрея Говорова — с одной стороны; партнеров-предпринимателей Константина Чистого и Федора Полуярова — с другой.

Что они за предприниматели, в каком бизнесе подвизаются, выяснилось позже, а некоторые существенные детали — позже значительно. И тому есть объяснение.

Должен признаться, что, став курсантом яхтенной школы Николая Пирогова, на первое занятие я отправился не без внутреннего напряга. А что, если там окажутся одни нувориши? Сплошь пресыщенные дяденьки и тетеньки или, наоборот, «золотая молодежь», которой вздумалось добавить себе в актив еще одно модное спортивное увлечение — после горных лыж, дайвинга и стрит-рейсинга. Начнут пальцы гнуть, через губу цедить, глазами щупать,

Оказалось, что тревожился я напрасно. Конечно, разница в благосостоянии наличествовала, ее не скроешь, но кичливости, назойливой демонстрации своего финансового благополучия не было. С чем бы сравнил, так это с баней: все голые, и уже тем равны. Причем с баней финской — финской классической, народной, где мужчины и женщины парятся вместе, не стыдясь друг друга и друг друга не смущая, где неуместны сальные взгляды и невозможны грязные намеки.

Все было очень по-дружески. Настолько, что через пару занятий стеснительная девушка Света перестала с пугающей регулярностью заливаться краской.

Помню, я подумал: сбылась мечта идиота, вот люди, для которых парус — образ жизни, и смысл, и цель.

Если бы не Чистый, я бы даже не оставил места исключениям.

— Мужа ищет, — сказал он о девушке Свете. — Прынца. С белым конем и белой яхтой.

— Будут помидоры кушать и сливовицей запивать, — сказал Костя о супружеской паре с недвижимостью около Варны. — А яхту на прикол поставят, чтобы перед заезжими родственниками хвастаться.

Что-то говорил Чистый и обо мне, наверняка говорил. Может, посыпал щебнем мой идеализм, а может, вполне допускаю, оттоптался по моей «Витаре». Сам-то он ездил на «Туареге».

Зато Федька катался на навороченном «Патроле» длиной с полквартала! И было Чистому до Полуярова-младшего, как до Луны.

Однако, повторюсь, о том, кто из них что, я узнал много позже. А тогда, в школе, на занятиях и перекурах, на мелкие камешки в чужие огороды я решил внимания не обращать. Ну его, Чистого этого! Я и потом поступал так же — игнорировал, когда под руководством все того же Сергея Арнольдовича мы в едином порыве проходили практику в Черногории, в городе Бар, на борту яхты «Бавария 45».

После практики — с получением дипломов, что было отмечено обильными возлияниями, — наши дороги могли разойтись. Честно говоря, именно этого я и ожидал. Однако параллель с пляжными романами, день кончины которых всегда совпадает с датой отъезда, в данном случае оказалась несостоятельной. Общение наше продолжилось, и пусть встречи были нечастыми, но они были. Правда, всегда в разном составе. Чаще всего в посиделках в маленьком кафе на Покровке не участвовали муж с женой, которые таки съехали из Москвы в Болгарию и в Россию теперь наведывались лишь изредка. Кстати, яхту они действительно купили и, против ожиданий Чистого, регулярно бороздили на ней Черное море. Потом компания наша «похудела» еще на одного человека. Девушка Света встретила свою судьбу. Не «прынца», но солидного и состоятельного бизнесмена. Вместе они участвовали в любительской регате по маршруту Родос — Крит — Родос, ну, и сладилось. Избранник Светы занимался торговлей оливковым маслом. Недалеко от Ираклиона, столицы Крита, у него был дом, куда Света и отбыла из наших палестин с твердым намерением надолго обосноваться в Греции. Девушка она была не глупая, так что все у нее обещало получиться. Я ей так и сказал на свадьбе, на которую был приглашен в качестве «морского друга»: не тушуйся, Светка, семь тебе футов под килем. Федька Полуяров выразился в том же смысле, подарив молодым по паре роскошных яхтенных перчаток. А вот Костя Чистый остался «за бортом», не позвала его Света. Видимо, не забыла ни его снисходительных усмешек, ни высокомерия. Вот и отомстила, дав понять, кто он таков есть. Да никто! Другой человек плюнул бы и растер, но Чистого такое пренебрежение зацепило. И еще как! В этом я убедился во время следующего нашего кофепития на Покровке. Когда речь зашла о Свете и ее свадьбе, он позволил себе в ее адрес такие непристойности, что мы с Сергеем Арнольдовичем, тоже заглянувшим «на огонек», чуть ли не в один голос велели ему заткнуться. Даже Федька высказался в том смысле, что ты, Костян, того, палку-то не перегибай. Для Полуярова-младшего, относившегося к жизни легко и всячески избегавшего каких бы то ни было конфликтов, это был почти подвиг. И Чистый заткнулся, побагровев и набычившись. А я пожелал себе пореже с ним видеться — не тот он человек, не моего круга, ну и пусть остается за окружностью. К сожалению, редко все выходит так, как тебе желается. Кофе-пития наши продолжались, и Чистый на них исправно являлся. Думаю, он боялся выпустить Полуярова из своего поля зрения. А что, если взбрыкнет Федюша, набедокурит? И если взбрыкнет, как сильно это скажется на его, Кости Чистого, судьбе? Не перестанет ли известный магнат Полуяров-старший благоволить к генеральному директору одной из своих многочисленных компаний? Нет, рисковать Чистый не хотел. Потому и приходил, и кофе пил, и улыбался даже. Но меня на мякине было не провести: раскусил я Чистого и все о нем понял. Гниль, а не человек. Подпустишь к себе — и так запачкаешься, что хрен отмоешься. А уж в экипаже такой тип — сущее проклятие. Я это понимал, и потому, как ни звал меня Федор разделить компанию, в чарты с ними никогда не ходил.

— Федь, — говорил я, — ты прости, но я с Чистым на одном поле не присяду.

А теперь о том, как я капитулировал.

— Надо увидеться, — сказал Федька, позвонивший мне на мобильный.

— Не телефонный разговор? — поинтересовался я.

— Вроде того.

— Ладно, увидимся. Где?

— В нашем кафе. Через час будешь?

Прикинув, успею ли, я сказал:

— Буду.

Я был немало заинтригован, что же такого срочного и важного могло случиться в безоблачной жизни наследника магната Полуярова, поэтому постарался и успел.

Федька меня уже ждал.

— Здорово, — приветствовал его я.

— Здоровей видали, — откликнулся Полуяров, озаряясь улыбкой. Из этого я заключил, что у него все замечательно, а если брать в расчет ширину улыбки, так просто великолепно.

Я не ошибся, Федька и впрямь был на верху блаженства. Он затараторил, и вот что я узнал.

Отец дозрел. Полуяров-старший наконец-то уверился в том, что паруса и море для сына — не прихоть, а серьезное увлечение, из тех, что на годы, а может, на всю жизнь. А уверившись, отстегнул кругленькую сумму, чтобы сын не чартами пробавлялся, а купил себе собственную яхту.

Такая щедрость со стороны заслуженного российского магната была делом неслыханным. Потому что по натуре Полуяров-старший был скупердяем. И будь его воля, держал бы он своего сынулю в черном теле. Но, увы, положение обязывает. Сын олигарха — зеркало олигарха, заглянуть в которое может каждый. Таковы правила. Как о человеке поначалу судят по одежке, так о состоянии человека — по

— Отец в своем репертуаре, — откровенничал Федор. — Денег на лодку дает, но и пределы ставит. Я даже опешил сначала, откуда ему известно что, где и сколько? Потом сообразил: это его Костян просветил. Короче, отец сказал, чтобы я шибко варежку не разевал. Все отследит, за каждый доллар спросит. По всей строгости! А то я не знаю, как он спрашивать умеет.

— Ты не об отце, ты о лодке скажи, — перебил я Полуярова. — Нашел? Выбрал?

Федор даже руки потер от удовольствия:

— А то! И знаешь где? В Доминикане! Отдают не задарма, но о европейской цене за такую красавицу явно не в курсе. А знаешь, кто мне ее подыскал?

— Чистый, — даже не делая вид, что гадаю, сказал я.

— Он самый! — хохотнул Федька. — Ой, только не морщись. Знаю, как ты к нему относишься. Но, Андрюх, согласись, парень он оборотистый. Не без недостатков, признаю, но кто из нас ангел? Нет таких! Это бесов хватает, а с ангелами всегда дефицит.

— Оборотистый, значит, — повторил я, чувствуя, что Полуярова сейчас унесет куда-то в сторону.

— Еще какой! Вот ты не знаешь, и я не знал, а Костян за три года, что мы к парусу прибились, уже пять яхт из Америки пригнал.

— Сам? — поразился я.

— Не сам, конечно, команду нанимал перегонщиков. Такая у него халтурка на стороне. А что, зарегистрировал фирму честь по чести и гоняет лодки потихоньку.

— А отец твой не против? Ну, что его клеврет на стороне подъедается?

— Не против. Вообще, есть у меня подозрения, что в «пироговскую» школу Костян за мной не просто так увязался, не из любопытства или солидарности. Думаю, его отец об этом попросил, ну, проследить, что со мной и как. Воспользовался тем, что мы с Чистым давно знакомство водим, ну, и попросил. А Костя не посмел отказаться, хотя ему тогда яхты были как дураку гармошка. Но я его не осуждаю: как откажешься? Батя мой его пригрел, в люди вывел, к деньгам подпустил, теперь время по счетам платить, а то ведь могут и перекрыть ручеек, у отца с этим запросто. Официант!

Пока Полуяров заказывал кофе: «по чашке двойного», — я думал о том, что, вероятнее всего, кругом Федор прав, а в чем чуть-чуть ошибается, так это в сроках. Не три года назад, а давным-давно к нему Чистый приставлен. Соглядатай, едреныть!

— Поздравляю, — сказал я. — Ты — хотел, ты — получил. Я-то здесь каким боком?

— Понимаешь, Андрюх, я хоть под отца и прогибаюсь, а все же обидно, когда за тебя решают, условия ставят, рамки. Так порой бурнуть хочется, страсть прямо! Ну, я и бурнул. Сначала поблагодарил благодетеля, а потом сказал, что совсем даже и не против, чтобы мне Чистый помог на Карибах лодку найти. Отец на этом настаивал, а то, говорит, тебя, недотепу, всякий на бабло разведет. Хорошо, киваю, по всем пунктам согласен, но яхту в Европу поведу я. Сам! Я — капитан! Ждал, что отец заартачится, а он слова не сказал и вдруг посмотрел на меня... уважительно, что ли. Я и не припомню, когда такого взгляда удостаивался. Последний раз, пожалуй, когда отказался жениться на дочке министра, та еще уродина, а у отца с министром этим тесные завязки были. Получается, он на меня, как на козырь, ставку делал, а я его кинул. Вот тогда он на меня так же посмотрел — с уважением. Как на равного. Почти.

— Ближе к телу, отец Онуфрий, — осадил я Федора, по обыкновению взявшегося растекаться мыслью по древу. — Ты, как я догадываюсь, хочешь, чтобы я с тобой через Атлантику пошел, так?

— В точку! На полном моем финансировании. Пошли, а? У меня же опыта таких дальних переходов нет.

— И у меня нет, — напомнил я.

— Так будет!

Официант поставил на столик чашки. Я придвинул к себе кофе, но пить не стал.

— А теперь, Федор, честно и прямо. Зачем я тебе на борту нужен?

Полуяров глаза не отвел:

— Честно? Мне человек надежный нужен. Опытный будет, американского шкипера подрядим, есть на примете, а нужен надежный. Я облажаться боюсь. А Костя потом все отцу доложит.

— Так Чистый тоже пойдет?

— В том-то и дело! Отец настоял, а Костя сделал вид, что его и просить не надо: он с радостью.

Я надорвал пакетик с сахаром и высыпал белые кристаллики в чашку. Полуяров почувствовал, что надо давить, и надавил:

— Выручи, Андрей. Я для отца всегда балбесом был, а тут вроде как изменилось отношение. Один раз я шанс уже упустил, ну, когда женитьбу обломал, я тогда в загул ушел, глупостей наделал, а теперь не хочу. Должен соответствовать! Все же я наследник империи. Я, а не Костя Чистый.

— Ну, не загибай. У него калибр не тот, — успокоил я Полу-ярова. — Вот что, сейчас я тебе ничего не скажу, подумать надо. Завтра скажу.

На следующий день я позвонил Федору и сказал «да». Объяснять ничего не стал, а он и не настаивал. Ему был важен результат. А может быть, подумал Полуяров, что Андрюха Говоров такой человек, что всегда в беде товарища выручит, не бросит на растерзание самодурам и завистникам. На самом деле не такой уж я расчудесный человечище. Я как рассудил? Пара месяцев на одной лодке с Чистым — это, конечно, испытание для нервной системы. Но ведь мы не одни на борту будем. Значит, не зашкалит, смогу пар выпускать, тот же Федор — чем не громоотвод? Ну, и главное. Всегда хотел побывать в Доминикане. Вообще на Карибских островах. А уж о том, чтобы пересечь океан под парусом, об этом и не мечтал. Нет, мечтал, разумеется, но по-детски, как пацанята мечтают о полете на Марс и встрече с инопланетянами. А тут вот оно, бери и пользуйся. Так что же, я из-за какого-то урода такой возможностью пробросаюсь? Да ни в жисть!

— Когда отправляемся? — спросил я. — Говори сразу, а то мне еще на работе надо внеплановый отпуск выцыганить.

— Через три недели, — ответил безмерно счастливый Федор. — Годится?

— Вполне.

— Ох, Андрюха, спасибо тебе. Как наш Арнольдыч говорит: не спас, но

И не знал Полуяров-младший, и я не знал, что роль крестного в принципе не для Кости Чистого. Что разобьет он свою головушку о камни далекого острова Селваженш-Гранди, и голодные буревестники будут считать его своей законной добычей.

— Кыш! Кыш!

Кричать было бесполезно — не голуби, да и не понимают эти португальские птички русского языка. Поэтому пришлось мне нагнуться за еще одним булыжником. Я запустил им в ближайшего буревестника. И опять не попал, но хотя бы отпугнул.

Мила тем временем снимала непромоканец. И то верно, становилось жарко.

Я тоже разодрал «липучки» и снял сначала куртку, а потом штаны на помочах.

Одно название «непромоканец». Это на борту он и помогает, и защищает, а если в нем искупаться, то пропускает воду за милую душу. Окунуться довелось и мне, и Миле, поэтому ее бирюзовый спортивный костюм от «пумы» был весь в темных влажных пятнах, а мой «адидас» так и вовсе по пояс насквозь. Ничего, обсохнем.

Вернув на ноги яхтенные сапоги, мы были готовы тронуться в путь. Напоследок я сунул в карман бутылку минеральной воды, которую прихватил с «Золушки».

Все, почапали.

Шли мы молча. И молчание было не в тягость. Есть люди, которые испытывают потребность заполнять вакуум словами. Если человек рядом с ними молчит, их это пугает. Сразу появляются тревожные мысли. Я его чем-то обидел? Я ему неинтересна? Ответов нет, и тогда эти неврастеники начинают сыпать словами — ничего не значащими, пустыми и лишь раздражающими собеседника, вынужденного напрягаться, собираться и что-то отвечать. Ни я, ни Шелестова таким комплексом не страдали. Поэтому и шли молча. О чем думала Мила, мне было неведомо, а я ни о чем не думал. Вернее, ни о чем конкретном. А то запаникую еще. Оно мне надо?

Мы оставили позади «Золушку», смотревшуюся жалкой сироткой, мало что покалеченной, так еще и «безъязыкой». Кто же тебя «голоса» лишил, бедную?

Ну вот, не хотел мусолить, гнал от себя, а вопросы, заразы такие, возвращаются и возвращаются.

Кто раскурочил аппаратуру?

Кто не пощадил дизель?

Где остальные?

Камни под ногами, темно-серые от росы, на глазах становились сухими и светло-серыми. Через тонкие подошвы сапог я чувствовал их неровные края.

Берег круто изгибался, и в месте изгиба была каменная гряда — не очень высокая и вовсе не неприступная.

Мы поднялись на нее.

За грядой берег продолжал изгибаться вправо, упираясь вдали в новую гряду.

— Смотри, — сказала Мила.

Перед нами лежало каменистое плато. Кое-где среди валунов виднелись кусты, и только это мешало употребить определение «лунный пейзаж». К тому же пусть вокруг и царило безлюдье, но следов рук человеческих было предостаточно. Рвы, ямы...

Мы спустились с гряды и подошли к траншее шириной около двух метров и длиной метров восемь. На дне траншеи валялись пустая пластиковая бутылка и смятая сигаретная пачка. В углу сбились в неопрятную кучку фантики от конфет.

Следующий раскоп был в двадцати шагах от первого.

Увидев, что я шевелю губами, Мила спросила:

— Ты что делаешь?

— Шаги считаю.

— Зачем?

Я повел плечом. Напомнить ей о россказнях Козлова? О капитане Кидде и его сокровищах? О раскопках, что ведутся на этом острове уже двести лет? А раскопки, между прочим, именно так и ведут — квадратно-гнездовым методом, выбирая определенный «шаг». Вот его-то я и хотел определить. А вот зачем — не знаю.

По «горизонтали», то есть вдоль берега, «шаг» равнялся двадцати шагам. А что у нас с «вертикалью»?

Я опять зашевелил губами, высчитывая расстояние между первым и вторым рядом траншей. Расстояние равнялось тридцати шагам.

Интересно, честное слово, интересно, что за карта сподвигла кого-то на такой титанический труд? Уж наверняка не хуже той, что была у Козлова. Чтобы столько камней наворотить, столько всего нарыть, надо очень верить, что карта подлинная и крестик на ней стоит там, где надо. А что копать пришлось тут и там, так это береговая линия виновата. Изменилась за столько-то лет. Что не удивительно: штормы, ураганы, отголоски Лиссабонского землетрясения 1755 года. Дайс другими ориентирами наверняка та же проблема. Была гряда, скажем, в ста шагах от крестика, а стала в восьмидесяти, потому что оползни, эрозия, подвижки всякие.

Я поднял обломанный черенок от лопаты. Взвесил на руке, ухватился половчее, крутанул. Не бейсбольная бита, даже не ножка от стола, но ничего, сойдет, махаться можно. А то кто их знает, этих кладоискателей. Вроде бы пусто вокруг, а ну как полезут изо всех нор? Ересь, конечно, нет здесь никого. Да и не думаю я, что нынче охотники за сокровищами с ножами наперевес на чужаков кидаются. А все же с дубинкой в руке спокойней как-то.

Я обернулся. Шелестова была далеко, у берега. Она стояла на каменном отвале и смотрела себе под ноги.

Ох, и не понравилось мне это.

Я направился к ней. Потом побежал.

— Мил, ты что?

Тут я и сам все увидел. На дне ямы, на краю которой стояла Мила, лежал Джон. Рядом с ним валялся спутниковый телефон.

Телефон был разбит. Джон мертв.

Глава третья

— Я знала, я знала, — вдруг зашептала Шелестова.

Вот только истерики нам и не хватало. Сейчас потекут слезы, а за ними сопли. Что, бить ее тогда по щекам, в чувство приводить? Никакого желания! Из желаний у меня сейчас одно: оказаться подальше от этого острова. И забыть обо всем напрочь, чтобы в будущем не просыпаться среди ночи от хриплого крика Петра Козлова: «Пиастры! Пиастры! Пиастры!»

Я отбросил черенок-дубинку и спрыгнул в яму. Глубиной она была метра полтора, ну, может, побольше.

Джон был совсем холодный. Получается, умер он несколько часов как.

А как умер?

Приподняв голову Джона, я увидел, что затылок его в крови. Что же, сначала Чистый, а теперь Джон? Очень, знаете ли, похоже на модус операнди, преступный почерк убийцы.

Я пригляделся, хотел даже потрогать, но не стал, боязно как-то. Нет, господа, нет тут преступного умысла и почерка никакого нет. Вот он, камень, о который приложился Джон. А вот царапина на стенке ямы, это он ногой зацепился, когда падал. А вот другой камень, на который упал спутниковый телефон. Невезуха в квадрате!

Я закрыл Джону глаза и вытер повлажневшую от росы ладонь о штаны. Страх какой! Как бы меня тоже не затрясло, как Шелестову.

Как там она? Я поднял голову. Милы на краю ямы не было.

Звать ее

Я взял телефон и повернул ручку. Нет, вдребезги, такого удара никакая техника не выдержит. Но удостовериться следовало. Теперь последний долг перед покойным. Я поступил так же, как с Чистым, ослабил молнию и укрыл лицо Джона капюшоном. Может, надо что-то сказать? Ну, типа, «спи спокойно, дорогой товарищ» или «прости, Джон, что не уберегли». Но я ничего не сказал. И вообще, господин Говоров, оставьте ваше дешевое зубоскальство, имейте почтение к усопшим.

Я выбрался из ямы. Шелестова сидела на корточках, спрятав лицо в ладонях. Я присел рядом. И только хотел сказать, что, дескать, бывает, шел и оступился, никто не застрахован, как Мила опустила руки. Под ее глазами — серыми, будто выцветшими, — набухли синяки. Веки покраснели. Но она не плакала и сказала четко, без недавней истерической задышливости:

— Его толкнули?

Об этом я как-то не подумал. Потому что, действительно, могли и толкнуть. Расшибся сам, но не без помощи. Кто толкнул? Не я. И не Мила, это не обсуждается. Остаются две кандидатуры, потому как остров необитаем, а про пихающихся призраков я еще не слыхал. Таким образом, кандидаты в непредумышленные убийцы Козлов и Федор Полуяров-младший.

Что ж, логика налицо. Да только не верится мне в такой разворот, бред это, а не версия. Сам споткнулся, сам упал и голову себе проломил. Просто, быстро, надежно.

«Опять? — одернул я себя и себе же ответил: — Все, больше никакого цинизма».

Зарекся — и тут же выдал:

— Значит, не все умерли. А ты боялась.

Шелестова глянула на меня ошалело, и я заторопился:

— Извини, сдурил. Никто Джона не толкал. Сам, все сам.

— Зачем он взял телефон? Зачем пришел сюда?

— Ну... — Я помолчал, чтобы немного подготовиться и быть убедительным в своих фантазиях. — Это же очевидно. Хотел связаться с «большой землей». С борта «Золушки» не получилось, может, наводки какие были, может, еще что. Джон решил забраться куда повыше, вон хотя бы на ту горку... и не дошел.

— Почему я не видела, как он брал телефон? Я его вообще не видела! В каюту он не спускался, и на палубе его не было.

— Но откуда-то он у него взялся, верно? Значит, когда ты была на берегу, он вернулся на яхту за телефоном. Сначала драпанул оттуда, сдрейфил, а потом вернулся.

— Я бы его заметила.

— Не факт. Ночь. Темно. Я полудохлый на твоем попечении. Да и «Золушка» не напротив, а чуть в стороне от места, где меня к берегу прибило. Могла и не заметить. И к тому же ты уверена, что до самого рассвета ни на минуту глаз не сомкнула, не отключалась?

— Н-нет...

Я перевел дух. Вот и полегчало девоньке. А знай Мила, что кто-то размолотил все приборы на яхте, врать мне было бы куда трудней. А так обошелся малой кровью.

Кстати, получается, что Джон и размолотил. Это если верить классике в исполнении Бернарда Шоу: «Кто шляпку украл, тот и старушку пришил». А можно и не верить. Один черт, так и так сплошные непонятки.

— Надо найти Федора и Козлова, — сказал я. — Ты со мной или здесь подождешь?

— С тобой.

Я помог Шелестовой подняться. Огляделся. Ну, и куда теперь? На берегу, кроме нас и буревестников, никого. Тогда пойдем разведаем, что подальше от берега делается. Вдруг и впрямь кого из знакомых встретим.

Мы миновали первый ряд траншей, когда я остановился.

— Погоди-ка.

Я кинулся обратно, потому что дубинка-черенок так и осталась валяться рядом с ямой, в которой лежал Джон. Хоть какое-то оружие, все лучше, чем с пустыми руками. Я поднял «оружие» и бросил взгляд на мертвого. Сказал про себя, не ерничая и не кривляясь: «Извини, камнями я тебя потом засыплю. Отнесу к Чистому, там и засыплю. Ты уж потерпи, Ваня».

Никакой он был не Джон. Самый натуральный Ваня. Но Ивану Дудникову так хотелось стать 100-процентным американцем, что он заменил «в» на сдвоенное «ф», и стал зваться «мистер Дудникофф», а данное в доме малютки имя преобразовал в «Джон». И это было его право: сначала уехать из родных краев в края иные, а потом и фамилию-имя поменять, обрывая последние нити, связывавшие его с Отечеством.

Не любил он родину свою, потому что она его не любила. Да, не дала загнуться вокзальному найденышу, кое-каким образованием одарила, в жизнь выпустила... и все, хватит с тебя. Так что тюрьмы Ваня Дудников сам избежал. Многие из его сверстников по детдому отправились по этапу, многие спились, а он уцелел. Потому что была у него мечта — свободным стать! Истинная же свобода в его понимании была только на Западе, где и возможности, и перспективы, где никого твое прошлое не волнует — сирота ты казанская или сын миллионера. Такие у Вани Дудникова были заблуждения в годы памятные, предперестроечные. Ему бы подождать годик-другой, но он же не знал, что в стране его все изменится до неузнаваемости, что всякий, имей охоту, сможет рвануть за границу. Никто не знал, поэтому Иван Дудников стал матросом на траулере, и когда зашли они в какой-то норвежский порт, дал деру, только его и видели. Помотало его потом, покрутило по миру, и в конце концов оказался он в Соединенных Штатах. Там Ваня исхитрился получить гражданство, став Джоном Дудникоффым, налогоплательщиком и патриотом.

К этому торжественному моменту прежние иллюзии испарились. Процесс этот начался еще в Норвегии, когда, пробираясь в Данию, Ваня прятался в мусорных баках от бдительных скандинавских полицейских. Тем не менее о поступке своем, о бегстве, Ваня не жалел. Он вообще никогда не жалел — ни себя, ни других, ни о чем. Его не жалели, и он платил той же монетой. Все честно.

В Штатах Джон Дудникофф несколько лет обретался в городке Апалачикола. Промышлял креветки в Мексиканском заливе. Потом перебрался на Каймановы острова, а уже оттуда в Доминикану.

Владельцы бесчисленных доминиканских отелей держали нос по ветру и потому раньше соседей по архипелагу взялись окучивать российский рынок. Чуть напряглись — и получилось. С каждым годом туристов из России становилось все больше. Соответственно росла потребность в русскоговорящей обслуге. И не только в официантах и поварах, умеющих готовить такое экзотическое блюдо, как борщ. Знающие русский язык были нужны всем и везде. Свое место Джон-Ваня нашел в порту Кофреси. Стал туристов из России на моторных и парусных яхтах катать. На первых — чтобы на китов посмотреть, если посчастливится, и меч-рыбу поймать, если удастся. На вторых — исключительно удовольствия ради

Во время одного из таких вояжей и познакомился Джон Дудникофф с московским предпринимателем Константином Чистым.

— Костя как раз присматривался, кого бы к своему бизнесу привлечь. А тут я. Кандидатура — лучше не придумаешь: вроде местный, а вроде и свой. В дело Чистый предложил мне войти на правах шкипера-перегонщика. А я что? Я со всем моим удовольствием. Для меня, Андрей, эта работа — как бонус: и основную работу бросать не надо, всегда подменят, и приварок солидный. А всех делов: взять яхту, ну, проверить все, если требуется — дооснастить, и дойти до Марокко.

— А почему именно Марокко? — спросил я.

— Ты с этим к Чистому. Но мы только раз до Туниса шли, а так все в Касабланку. Там сдаю лодку с рук на руки...

— Кому сдаешь?

— Что значит «кому»? Людям.

— Это понятно. Не мартышкам-резусам. Кто яхту принимает?

— Иногда сам Чистый, иногда человек от него.

— А потом?

— Сажусь на самолет — и обратно в Штаты. И команда моя со мной, я же не в одиночку лодку гоню.

— А в одиночку смог бы?

— Смог бы, только мне адреналина по жизни и так хватает, поэтому я Косте с самого начала условие поставил: ходить буду только с полным экипажем.

Я улыбнулся:

— Не повезло тебе. В этот раз.

— Да уж, матросики вы, прямо скажем, так себе. Но Костя сказал: надо! Сказал, что сам пойдет. Что лодка эта не абы для кого, а для товарища верного.

Я хмыкнул, но Джон в этот момент смотрел вверх, на паруса, и скепсиса на моем лице не заметил.

— И оплата посолидней. Слушай, а что ты все расспрашиваешь? Что за интерес?

— Да, понимаешь, сам о такой лодке мечтаю. Ну, не такой, поскромней. Вот и собираю информацию про запас, на будущее.

— Как «дозреешь», обращайся ко мне. Я тебе посудину сам, без Чистого, подберу. Так тебе и дешевле выйдет. Без посредников.

— Договорились, — кивнул я и подумал, что и впрямь не Ванька он — Джон, с таким-то американским прагматизмом.

А море синело, ветер ласкал паруса «Золушки», и все было так, что лучше не придумаешь.

— Все-таки он был неплохой человек, — сказала Мила, и тем немало меня удивила. Странно это как-то прозвучало, словно знала она о Дудникоффе то, чего я не знал. Может, приставал к ней Ваня? Намеки там, предложения всякие. Так ведь парень он был «в соку», да и простой, реверансам не обученный. Тогда простительно.

— А по-моему, хороший. Я же вахты с ним стоял, — доверительно сообщил я, будто Шелестова была не в курсе. — Он мне много чего рассказывал — и о себе, и о местах, где побывал. Интересный был человек.

— А я с Чистым в паре была.

Произнесла это Шелестова с неприкрытой злостью. А ведь Костя был не живее Джона и вроде бы, как покойник, требовал к себе если не уважения, то снисхождения.

— Я про себя его все равно Ваней называла, — сказала Мила.

В марине Кофреси нас встретил высокий, дочерна загорелый парень в обрезанных до колен джинсах и футболке-размахайке с выцветшей рекламой пива «Будвайзер».

— Привет, — сказал он на чистом русском и протянул широкую, как лопата, ладонь.

Я понял, что это и есть тот сюрприз, которым всю дорогу интриговал нас Чистый.

— Федор.

— Джон.

— Мила.

— Джон.

Я тоже представился и тут же понял, что проверять крепость рукопожатия шкипера не стоило — проиграл с треском.

— А по-русски? — спросил Полуяров.

— Джон, и только Джон, — отрезал, на мгновение стерев улыбку с лица, шкипер. — Ну что, пошли на яхту?

Идти оказалось недалеко — марина Кофреси размерами не поражала. Стояли в ней большей частью прогулочные яхты для прибрежного плавания — с высокими бортами и невысокими мачтами, широкие и сплошь с бушпритами, которые были явным конструктивным излишеством, но которые так нравятся туристам.

Потом мы увидели «Золушку».

Никогда не доверял французским автомобилям. Хлипковаты они для российских дорог! Когда я увлекся яхтингом, то эта подозрительность плавно перетекла на французские лодки. Да будь вы хоть трижды изящными, а что у вас с надежностью? То ли дело немцы, люди основательные, ответственные, у них что автомобили, что яхты — любо-дорого посмотреть. Да-да, именно так: и «посмотреть» есть на что, дизайн на уровне, и «дорого» — так ведь понимаешь, за что платишь. Короче, «любо».

«Золушка» принадлежала к уважаемому яхтсменами семейству «Hanse». Так что, на мой взгляд, Федор Полуяров-младший сделал правильный выбор. И пусть выбирал не он, но Константин Чистый явно получил надлежащее целеуказание.

Места в марине хватало, поэтому яхта стояла вдоль пирса, а не как заведено в перегруженном Средиземноморье — кормой.

— Милости просим, — широким жестом пригласил Джон.

Мы поднялись на борт. Петнадцать с половиной метров длины обеспечили бы пристойные условия проживания и для большего числа людей, но нас было всего шестеро, поэтому устроились мы с комфортом. Шелестова даже получила персональную каюту. А как же, дама все-таки!

Следующая неделя прошла в хлопотах. Мы сделали несколько выходов, чтобы приноровиться к яхте и доказать шкиперу Дудникоффу, что мы кое-что умеем. Тот остался доволен, хотя для порядка и кривился, и покрикивал. Была проведена и тренировка по подъему из воды выпавшего за борт, и опять Джон особых замечаний не сделал. Одновременно с практическими занятиями шло пополнение запасов. В танки была залита пресная вода. По горловину затарились и соляркой. Так как нас ждал не спортивный вояж, да и «Золушка» не являлась гоночной яхтой, то ограничений по весу не было. Мы не собирались питаться сублимированными продуктами и разводить в кружках порошок, из которого, если верить рекламе, получается «натуральный» куриный суп. Ни за что! В этом мы были едины. Чистый, добровольно взваливший на себя обязанности каптенармуса, обещал нам на время рейса разнообразное меню, предупредив, что кое-кому (при этом он пристально посмотрел на Козлова) по окончании плавания придется сесть на диету. Угроза эта, однако, никого не напугала.

Каждый день на пирс выкатывались маленькие юркие грузовички, с которых на «Золушку» передавались ящики, коробки, упаковки с бутылками. В конце концов нам всем — за исключением Чистого, естественно, — стало казаться, что через океан мы отправимся не на яхте, а на замаскированной под нее корзине из супермаркета.

Накануне отплытия мы на общем собрании постановили посетить лучший в Кофреси ресторан, и таким образом попрощаться с Доминиканой, которую мы, увы, толком и не видели. Ну, не о дороге же от аэропорта до марины потом знакомым рассказывать!

Ресторан находился в пяти минутах ходьбы

Заказанный Чистым столик уже ждал нас. Что мы будем вкушать, тоже было обговорено заранее. Разумеется, то, чего будем лишены во время плавания, несмотря на все старания и гарантии Кости.

Когда принесли мясо, приготовленное на гриле и политое банановым соусом, Чистый наотрез отказался его даже попробовать.

— Переборщил с закусками, — сухо объяснил он.

Потом и вовсе встал и чуть ли не бегом направился к двери, на которой был изображен пухленький писающий ангелочек.

Если бы не присутствие Милы, мы бы в обязательном порядке сопроводили бегство Кости соответствующим комментарием, в меру перченым и острым, а так только понимающе переглянулись.

Вскоре, однако, я понял, что мое невысказанное ехидство в адрес Чистого — это самая настоящая подлость.

В животе заурчало, ядовитая пена подкатила к горлу. А не надо было усердствовать с жареными в масле авокадо! И это мясо еще...

— Пардонте, — сказал я и отправился вслед за Костей.

Успел, донес. В туалете меня вывернуло. Я умылся, посмотрел на себя в зеркало. Ну и рожа! Красная такая. Как после бани.

Возвращаться в таком виде за столик не хотелось. Надо продышаться. Тем более что для этого имелись все условия, а именно — еще одна дверь, ведущая на террасу ресторана. Это мы к морю привычные, вот и сели в зале, а люди сухопутные любят закатом полюбоваться, поэтому выбирают места с видом на океан.

Я толкнул дверь и оказался среди столиков, за которыми сидели, говорили, смеялись и, конечно же, ели и пили десятки людей. И вряд ли ошибусь, если конкретизирую — туристов.

Полавировав между столиками, я подошел к балюстраде. Облокотился на нее. Втянул в себя свежий, с ноткой йода воздух. Море угадывалось в нем едва-едва, теряясь среди цветочных ароматов.

— Славно-то как!

Я дышал и не мог надышаться, чувствуя, как ко мне возвращаются силы, а с ними и бодрость духа. Дышал и обозревал окрестности. Пожалуй, мы поступили опрометчиво, отдав предпочтение залу. Вид действительно фантастический! Океан, россыпь огней на берегу, всполохи рекламы.

Прямо подо мной был порт. А вон и «Золушка»...

На пирсе рядом с яхтой стоял грузовичок, заляпанный лейблами, как джип «Кэмел-трофи» грязью.

Из каюты «Золушки» в кокпит выбрался Чистый. Так вот он где! А я-то думал, что, пока я корчился в кабинке, Костя вернулся за столик.

Потом в кокпите появился еще один человек. Он хлопнул Чистого по плечу и сбежал по трапу на пирс. Там он сел в машину, зажглись габаритные огни, и грузовичок укатил.

Костя запер дверцы каюты и тоже сошел на берег. Аккуратно повесил на крючки цепочку, преграждавшую вход на яхту.

Я встретил его у лестницы, ведущей к дверям ресторана.

— С кем это ты балакал?

Костя поморщился:

— Хреново стало, пошел на «Золушку за таблетками. На, возьми, тебе, я вижу, тоже погано. — Он протянул мне пеструю коробочку. — С пережора в самый раз. Подхожу к лодке, а на меня этот монстр прет. Привез консервы, а на борту никого.

— А что за консервы?

— Говядина.

Мой желудок опять пригрозил мне выволочкой, и я поспешил спросить:

— Чего он хотел?

— Денег, чего же еще? А я, представляешь, забыл, что заказ делал. В общем, пришлось принимать груз. А этот хмырь, вместо спасибо, еще и накинуть попросил. Вот ему! — Костя оттопырил средний палец. — Ну, пошли к нашим? Ты как, ничего?

— Угу.

И мы пошли к нашим. Федька и Козлов с Джоном встретили нас ухмылками.

— Жив, здоров и невредим, мальчик Вася Бородин! — объявил Чистый.

Уж не знаю, оценил ли кто его знание михалковского «Дяди Степы». Мне точно было не до этого. При виде уставленного блюдами стола я торопливо содрал облатку и заглотил сразу две таблетки. Но полностью оправился только минут через сорок, причем настолько, что даже смог отведать пирожных с взбитыми сливками и мороженого с тертым какао. Ничего особенного.

— Есть хочется, — сказала Мила.

— У меня только вода.

Я достал минералку и протянул Шелестовой. Она сделала несколько глотков.

— Все равно хочется.

С тех пор как мы покинули побережье, нам не встретилось ни одной живой души. Только птицы — крикливые и озабоченные. Ни Козлова, ни Федора...

Чем ближе мы подходили к подножию давно потухшего вулкана — главной вершине острова, — тем меньше нам попадалось рукотворных ям и рвов. Зато пещеры, о которых толковал Козлов, почти не встречались. Две, три, да и были это настоящие пещеры или просто дыры глубиной метра два, бог весть. Мы с Шелестовой не проверяли. У нас была другая цель — мы искали людей.

Никого.

Штурмовать каждый встречный взгорок смысла не имело, поэтому двигались мы не по прямой, а зигзагами. В этом, помимо сбережения сил, был и такой резон: что удобно нам, удобно и другим. Если, конечно, они не дураки распоследние, поскольку только умный в гору не пойдет. Альпинисты не в счет.

Логика логикой, а все равно — никого.

— Надо возвращаться, — сказал я. — Если Петька и Полу-яров живы... — я невольно запнулся, потому что прозвучали мои слова как-то очень зловеще. — Рано или поздно они вернутся на «Золушку». Жрать-то всем охота.

— Мне — есть, — уточнила Мила.

— Да хоть кушать! Только, знаешь что, давай той же дорогой не пойдем — сократим. Кажется, мы здорово увалялись вправо, так что если рванем вот здесь, — я показал, в каком именно направлении предлагаю рвануть, — то срежем угол.

Шелестова не стала спорить, да и с чего бы, и мы тронулись. Она и в дальнейшем ни разу меня не попрекнула, что для женщины, в общем-то, нехарактерно. Хотя было за что, пусть я и хотел, как лучше!

Сначала все было нормально, под нашими ногами обнаружилось даже какое-то подобие тропинки, но потом мы оставили ее и поднялись на взгорок. Спустившись с него, вынуждены были подняться на следующий. А за ним еще один...

Да сколько же их тут? Остров-то крошечный, максимум три мили в поперечнике, а кажется, что каждая миля на десять умножается.

Я проклинал себя: что там насчет горы и умного? А ведь есть еще одно золотое правило: самый короткий путь — путь известный. Забыл? Получай!

И все же мы сделали это! С очередного гребня мы увидели океан. Оставалось всего ничего — спуститься по склону и бережком-бережком к «Золушке».

Я шел первым. Штормовые сапоги — не лучшая обувка для того, чтобы лазать по скалам. Подошвы скользили,

— Ой! — раздалось за спиной.

Я обернулся. Споткнувшаяся Шелестова силилась вновь принять вертикальное, хотя и несколько скособоченное положение.

— Осторожнее, — сказал я, потому что надо было что-то сказать.

Мила не ответила, потому что отвечать было не обязательно.

— Ах ты!

Это был уже мой крик. Коварный камешек вывернулся из-под ноги, я упал на спину и стал сползать вниз.

За два шага до этого я ступил на осыпь, спускавшуюся к самому берегу, и теперь каменное покрывало пришло в движение, ну, и я вместе с ним.

Ничего опасного в этом не было. Я же видел, что нет впереди ни расщелин, ни валуна, о который я мог бы размозжить голову. Впрочем, так как сползал я ногами вперед, говорить следовало бы о ногах и том, что между ними. В общем, бояться было нечего, как бессмысленно было пытаться остановиться, зацепившись за что-нибудь. Коли уж случилось, пусть так и несет.

В облаке пыли я благополучно достиг берега, где «покрывало» соизволило успокоиться и замереть. Я еще подождал немного, встречая плечами мелкие камешки, продолжавшие скатываться сверху. Потом и тех не стало.

Нужно было подниматься, а то разлегся тут...

Проморгавшись, я хлопнул раз-другой по коленкам, сбивая пыль, потряс руками. Приведя себя в относительный порядок, я повернулся, чтобы обрадовать мою спутницу тем, что со мной все в порядке. Хотя и сомневался, что Шелестова так уж из-за меня взволновалась.

Повернулся — и застыл от ужаса, не в силах произнести ни слова.

Полузасыпанный камнями, передо мной лежал челорек. В тяжелых ботинках, в сером кителе, в шапке, напоминающей обвисшую от гнили шляпку гриба. Форма сохранилась на удивление хорошо, а вот лицу не повезло — его не было. Ну не назовешь же лицом череп, обтянутый бурой, в черную крапинку кожей.

Это был матрос кригсмарин — германского военно-морского флота, любимого детища кайзера Вильгельма II.

Jawohl, meine Kaiser!

Глава четвертая

— А было так.

Козлов приосанился. Ему нравилось быть в центре внимания. Хотя здесь, в центре Аталантики, когда ветер устойчив, авторулевой исправен, работа с парусами необременительна, это было совсем не трудно.

— Не томи, — пришпорил рассказчика Федор.

Было жарко. Весь экипаж «Золушки» собрался в кокпите — кто с банкой пива, кто с соком. Джон курил. Дым от сигары уносил бриз, так что и вонюче не было. Лепота!

— Дорада! — воскликнула Мила, и все тут же забыли про Петьку.

Большая золотистая рыба скользила рядом с яхтой. Казалось, еще чуть-чуть, и ее спинной плавник появится на поверхности и пойдет резать волны, как нож масло. Но это только казалось. Вода была такая прозрачная, что определить глубину, на которой плыла дорада, было невозможно.

— Подстрелить бы, — мечтательно произнес Полуяров-младший, но и не подумал метнуться в каюту за подводным ружьем. Скорость — раз, высота борта — два, преломление — три. Ни прицелиться толком, ни тем более попасть. Разве что из пулемета порешить, но пулемета, как и любого другого огнестрельного оружия, на борту «Золушки» не было. Согласно международному морскому праву — низззя.

— Ну, дорада, что с того? — обиженно буркнул Петька.

Мы дружно игнорировали вопрос Козлова, и тогда он демонстративно отвернулся и забормотал-запел свою любимой песенку, которой успел извести нас до крайней степени: «Белый парус надежды, черный парус беды...» Дескать, видал я вас, ихтиологов.

Рыба лениво отвалила в сторону, и мы повернулись к Пете. Надо уважить человека.

Вообще, обидчивым Петька не был. Настолько, что даже подшучивать над ним было неинтересно. Только Федор по старой дружбе регулярно в этом упражнялся.

Петьку он знал со школы. И с тех пор относился к нему со снисходительностью, какую испытывает всякий убежденный троечник к продвинутому «ботанику». Они сидели за одной партой, и Петька исправно поставлял соседу тетради для списывания, получая взамен защиту от других троечников, тоже претендовавших на его знания.

В институт Козлов поступил легко, учился без проблем, а потом также без проблем нашел себе место в Департаменте природопользования и охраны окружающей среды города Москвы. С точки зрения руководства, он был идеальным чиновником: трудолюбивым, исполнительным, но самым привлекательным его качеством было отсутствие карьерных устремлений на фоне абсолютной неспособности к интригам.

Коллеги, и прежде всего руководство Департамента, очень удивились бы, узнай они, что вне служебных стен этот флегматичный увалень ведет очень даже активный образ жизни.

Потому что страсть подчас меняет людей до неузнаваемости!

Петр Козлов был кладоискателем. Начало увлечению было положено еще в детстве. Шарясь с другими дворовыми мальчишками по старому дому, выселенному и ожидающему сноса, он нашел свое первое сокровище. Вылезая в окно, наступил на подоконник — и тот треснул; приставил вторую ногу — и тот рассыпался в труху. Глядь, а под подоконником ниша. А в нише ридикюль. А в ридикюле лорнет из серебра и слоновой кости, десять позеленевших пуговиц с двуглавым орлом и стопочка купюр на сумму, на которую во времена Николая II можно было безбедно прожить в Первопрестольной года два, ну, или на месячишко скатать в какой-нибудь Биарриц — Европу посмотреть и себя показать.

Годы были советские, Петя был мальчиком честным, поэтому клад он отнес в милицию. Оказалось, что финансовой ценности найденное не представляет, историческую — отчасти. Лорнет и ридикюль, украшенный бисером и разноцветными уральскими камешками, отправились в Музей истории Москвы, где и сгинули в запасниках. Во всяком случае, Петька, сколько там ни бывал, в экспозиции их не видел. Царские купюры просто исчезли, и теперь Козлов полагал, что они уже тогда разлетелись по коллекциям бонистов, собирателей бумажных денег. Пуговицы с орлами тоже испарились. Но не все. Четыре пуговицы вернули удачливому мальчишке — на память о приключении. Сейчас, по прошествии стольких лет, эти пуговицы возлежали на бархатной подушечке под стеклянным колпаком и были красой и гордостью личного собрания Петра Козлова.

— Пойдем, — сказал мне Полуяров. — У него интересно. Заодно и познакомитесь.

Так я оказался у Козлова дома и сподобился лицезреть знаменитые пуговицы. А вокруг чего только не было! Иконы, старинные книги, какие-то черепки и железяки. Все это было найдено Петей за годы неустанных трудов на ниве кладоискательства. Он шерстил идущие под бульдозер дома в московских переулках. Шатался с металлоискателем по развалинам барских усадеб. Ездил по брошенным деревням Русского Севера. Одно время даже загорелся найти золото Наполеона, вывезенное из сгоревшей Москвы и затопленное в одном из озер у старой Смоленской дороги. Однако довольно быстро это

— И я их найду! — заверял он нас.

Люди, ходившие с ним в чартер, были под стать шкиперу. Такие же одержимые кладоискатели. В этой компании Полу-яров-младший был белой вороной. Кладоискательство он считал занятием непродуктивным, хотя, надо отдать ему должное, от копания в земле никогда не отлынивал. Чего же, спрашивается, плавал с ними? Просто ему нравилось вот так: никуда не спеша, но с целью, а главное — под жарким солнцем и белым парусом. Первый раз Федор пошел с Козловым больше от скуки, чем из интереса, и влюбился!

Это Козлов посоветовал другу яхтенную школу Николая Пирогова, после чего они поменялись местами, и уже Петька от случаю к случаю становился членом экипажа капитана Полуярова. Поэтому то, что Козлов оказался в команде перегонщиков и отправился с нами в Доминикану, выглядело совершенно естественно. Причем пришел он в наш маленький и на тот момент не слишком дружный коллектив не с пустыми руками. Но узнали мы об этом только в Атлантике.

— Как живой! — восхитился я, разглядывая мумифицированные останки.

— Мертвый он. И страшный! — с раздражением воскликнула Шелестова. Она без проблем спустилась вниз, потому что все гадости, которыми могла одарить осыпь, достались мне.

— Не согласен. Хорошо сохранился.

— И что?

— А как?

— И как?

— Может, порода тут особенная — пористая или что. Влагу на себя взяла, потому и не гнил морячок, сох только. Может, еще какая причуда. Не специалист я по этим делам, даже не любитель-таксидермист. Так что, как сохранился — гадаю, а вот как погиб — догадываюсь. Попал под обвал, его протащило по склону, поэтому даже если пробовали искать, то копнули там и сям — и бросили. У них же со временем было туго.

— Ты думаешь, это те самые немцы, о которых рассказывал Козлов?

— Надо полагать, те самые. Про других, по крайней мере, мне ничего не известно.

— А что нам вообще известно? — спросила Мила, и было непонятно, что она имеет в виду: немецкую экспедицию на остров Селваженш-Гранди, сокровища капитана Кидда или события минувшей ночи. Ну, я и не стал отвечать.

Я думал: что мне делать с этим... артефактом? Сообщу, конечно, когда нас найдут, а пока... Я стал сгребать камни и засыпать ими мумию. Когда закончил, взглянул на безучастно наблюдавшую за моими действиями Шелестову.

— Аппетит не пропал?

Мила вздрогнула и пробормотала:

— Два трупа. И еще этот... Проклятый остров!

— Вот ведь странно, — говорил Петька. — Мадейра — райское местечко, а острова Селваженш — натуральное чистилище. Другая природа, зелень скудная. А ведь рядом совсем: сто пятьдесят миль — не расстояние. Да и до благословенных Канар рукой подать. Воистину, неисповедимы пути Господни и прихоти Его тоже. Одним — все, другим — ничего.

— Все, как в жизни, — мрачно проговорил Чистый.

Я промолчал, но слова Кости для себя отметил. И не я один. Мила тоже бросила на Чистого колючий взгляд. Зато Джон остался невозмутим, а Федор Полуяров-младший мягко посоветовал:

— Ты, Петя, не о Всевышнем, ты о Кидде давай.

— Да будет вам известно, — сказал Козлов, — что капитан Уильям Кидд, шотландец по происхождению, был не самым кровожадным пиратом тех неспокойных времен, но одним из самых удачливых. Историки затрудняются сказать, сколько кораблей он захватил за годы своей разбойничьей карьеры. Во всяком случае, судовые журналы, которые вел Кидд, не проливают на это свет истины. Но есть вещи, которые вообще не нашли в них отражения. Соображаете, какие именно?

Козлов взял театральную паузу, ожидая от нас вариантов ответов. Мы молчали. Пауза затягивалась, становясь неприличной, и наш лектор несколько растерянно продолжил:

— Правильно. В них нет ни единого упоминания, ни малейшего намека на то, где капитан спрятал свои сокровища. Где он зарыл свои главные клады!

— А что, были и не главные? — усмехнулась Шелестова, посасывавшая через трубочку оранжад.

— Да, моя милая, — ласково улыбнулся ей знаток разбойных обычаев и дел. — Пираты того времени действовали точно так же, как сегодня поступают дельцы с Уолл-стрита. То есть не кладут все яйца в одну корзину. Капитан Уильям Кидц оставил в наследство истории не меньше десяти кладов, из которых найдены только два. Однако обратимся к подробностям. В начале 1690-х годов Кидц решил завязать с морским разбоем, превратившись в добропорядочного купца. Этому способствовало следующее обстоятельство. В тот переломный момент Кидд уже не был простым пиратом, грабившим всех без разбора. Он был капером на службе у Британской Короны и с ее одобрения разорял французские поселения в Вест-Индии и топил французские суда. Оставив службу, Кидд занялся торговлей и преуспел в ней. У него был свой корабль, свое поместье близ Нью-Йорка, наконец, жена и дети. Благопристойная и благополучная жизнь продолжалась до 1695 года, когда оскудевшая казна заставила губернатора Нью-Йорка и Новой Англии лорда Белломонта закрутить интригу, целью которой было вновь направить стопы Кидда на тропу грабежа и порока. Не буду утомлять вас деталями, скажу лишь, что интрига Белломонту удалась. Капитан Кидд снова вышел на разбойничий промысел. Он взял курс на Мадагаскар, затем побывал у Коморских островов и в Красном море. Однако удача отвернулась от того, кому ранее благоволила. Французские

— Какие страсти, — скривился Чистый. — И какой финал!

— А это не финал. — Петя улыбнулся Чистому той же прощающей улыбкой, какую минуту назад подарил Миле. — Перед казнью Уильям Кидд пробовал откупиться. Свою жизнь он оценил в сто тысяч фунтов. Фантастическая по тем временам сумма! Он готов был отдать все свои сокровища, спрятанные на разных островах, за милость королевского суда. Увы, в милости капитану было отказано, и тогда Кидд поклялся, что не скажет больше ни слова о своих кладах. И клятву свою не нарушил. Но! — Козлов повысил голос. — Он не учел одного существенного момента. Люди из его команды молчать не обязывались. Более того, они за мзду невеликую с радостью выдали секреты своего капитана. Потому что лучше синица в руке, чем шиш в кулаке. Уже через год был найден клад на острове Гардинере, еще через год три обмазанные глиной корзины с золотыми монетами на острове Лонг-Айленд. И на этом — все. А ведь известно было, что свои сокровища Кидд прятал еще на острове Кокос в Тихом океане, на Мадагаскаре и... — Петя вновь обратился к «мхатовской» паузе, которая, впрочем, завершилась так же бесславно, как и предыдущая. Козлов снова сдался, сам нарушив молчание: —...и на острове Селваженш-Гранди, самом крупном из островов архипелага, принадлежащего Португалии и называемого еще островами Спасения.

— Вот о последнем, о Гранди этом, пожалуйста, поподробнее, — подал голос Полуяров и заговорщицки подмигнул школьному другу.

— С удовольствием, — откликнулся Козлов. — В 1813 году лорд Бексли — жил в те годы такой джентльмен, страдающий врожденным авантюризмом, — убедил британское Адмиралтейство отправить на Селваженш-Гранди экспедицию с целью найти сокровища Кидда. Был снаряжен корабль — бриг «Прометей» под началом капитана Геркулеса Робинсона, который доставил на остров поисковую команду. Но все оказалось тщетно: ни золота, ни серебра, и только чайки-сагарраса, так португальцы называют буревестников, гадили и гадили на головы людей с кирками и лопатами.

Федор засмеялся, и воодушевленный поддержкой Петя продолжил:

— Прошло больше тридцати лет, и Робинсон, уже на собственные средства, организует новую экспедицию. И снова терпит неудачу. Особенно обидно было то, что за месяц до его прибытия в одной из пещер португальские рыбаки, пережидавшие на Гранди непогоду, нашли два сундучка с серебряными монетами. Но к сокровищам Кидда эта находка отношения не имела! Монеты были отчеканены, когда бренное тело пирата давно обратилось в прах. Да-с. С тех пор на Селваженш-Гранди побывало еще множество экспедиций, и одна из них заслуживает особого внимания. В 1911 году к острову подошла немецкая канонерская лодка «Пантера». С нее на берег переправилась большая группа моряков. Несколько дней немцы пробыли на острове, а потом как-то подозрительно спешно вернулись на борт, канонерка подняла якоря и на всех парах отправилась на север. Это очень напоминало бегство.

— За ними кто-то следил? — логично предположила Шеле-стова.

— Точнее сказать — наблюдал, — подтвердил Козлов. — История с посещением острова немцами никогда не стала бы достоянием гласности, если бы не несколько португальцев с Мадейры. На островах Спасения они занимались довольно прибыльным, но не самым чистым делом — собирали гуано на птичьих гнездовищах. Когда появились немцы, сборщики экскрементов от греха подальше спрятались в пещере, возможно, той же самой, где когда-то были найдены сундучки с серебром.

— Так почему все-таки немцы спешили? — спросил я.

— Чтобы не обострять. Ты, Андрей, слышал что-нибудь об Агадирском инциденте? Нет? В 1911 году отношения между Францией и Германией были хуже некуда. Обе страны равно претендовали на Марокко, и после того, как французы поддержали восстание одного из местных племен, в порт Агадир прибыла вот эта самая канонерская лодка «Пантера». Дело едва не дошло до прямых военных столкновений. Однако ни Франции, ни Германии в тот момент они были невыгодны, и канонерка поспешно покинула Агадир. И направилась к Селваженш-Гранди.

— Зачем? — История, которую, как на блюдечке с голубой каемочкой, преподносил нам Петя, занимала меня все больше.

— Поначалу считалось, что немцы обустроили на острове склад оружия, боеприпасов, иного снаряжения. Ведь в Агадир «Пантера» пришла не с пустыми трюмами. Немцы хотели поддержать своих сторонников. Склад же на острове они создали, так сказать, с прицелом на будущее. И когда война, известная нам как Первая мировая, действительно началась, к острову был послан английский военный корабль. Никакого немецкого склада англичане не нашли, и тогда возникло подозрение, что на острове немцы искали сокровища капитана Кидда.

Петя вспомнил про недопитую банку пива и приложился к ней. Вытер губы, крякнул и заговорил вновь:

— Потом на Гранди еще не раз копали. Особенно усердствовал некто Афонсо Коэльо. Благородный сеньор с Мадейры занимался поисками почти двадцать лет, но и он отступился. В общем, рылись на острове до посинения, и все без толку. Да и не могло быть иначе, ведь копали наугад или, сверяясь с картами, которые на деле оказались фальшивками. А нужна настоящая карта! Вот тогда раз копнул — и готово.

— Может, такой карты и не существует, — сказала Мила.

— Есть такая карта, — возгласил Козлов. — Вот она!

— Вот она! — воскликнула Мила.

Она первой увидела «Золушку». Красавицу нашу. И кормилицу!

Уходили мы от яхты в одну сторону, возвращались с противоположной. Все-таки я немного просчитался, определяя направление и «срезая угол».

Океан дышал глубоко и спокойно. Ветер был ровным. Солнце палило. Бутылка минералки была давно опустошена и тогда же выброшена. Очень хотелось пить. Больше, чем есть. Хотя есть хотелось тоже и очень.

Горизонт был чист. Пустым было и небо. Ни корабля, ни самолета. Оказаться в XXI веке на необитаемом острове — это надо постараться. Мы не старались, но нам удалось.

— Да уж, вляпались, — пробормотал я. — По самое...

— Что? — обернулась Мила.

— Ничего. Так... — ушел я от ответа.

Вообще, Шелестова меня удивила. На яхте, когда начался шторм, вроде бы дала слабину, но потом — не придерешься. Не ожидал. Да и меня спасла, за это ей огроменный плюс и такой же респект.

На разном расстоянии от берега из воды торчали заглаженные волнами спины камней. Иногда они высовывались повыше, были неровными и даже подсушенными солнцем. А кое-где, напротив, прятались, и их присутствие угадывалось лишь по пенным шапкам на поверхности. Но опасность представляли они все: и первые, и вторые, а третьи даже больше прочих. Не заметишь — не отвернешь.

На такую, укрывшуюся под водой скалу, и налетела «Золушка». Джон просто не увидел ее: ночь, шторм, волны пенятся — как тут разберешь, что перед тобой. Вот и врезались с размахада с разбега.

— Могло быть хуже, — сказал я, имея в виду, что «Золушка» еще легко отделалась, могла ведь получить пробоину и затонуть.

— Куда уж хуже, — сказала Шелестова, и, по-моему, она говорила совсем о другом.

Мне бы устыдиться: тут люди погибли, двое пропали, и возможно, их тоже нет в живых, а я тут, понимаешь, о сугубо материальном. Но я стыда не испытывал. Возможно, случившееся просто пока еще не уложилось в моей травмированной голове. Возможно. Но скорее все же другое. Как и утром, когда я смотрел на мертвого Костю Чистого, я по-прежнему в первую очередь думал о себе, а о других — во вторую, если не в третью, а временами не думал о них вовсе. Потому что, если бы у меня перед глазами без конца маячили лица Кости и Джона, как те давешние серебряные мушки, я бы забился в какую-нибудь расщелину и дрожал от страха. А это всяко хуже, чем куда-то идти, что-то делать. И пусть из нашей с Милой вылазки в глубь острова ничего путного не вышло, пусть! Зато мы действовали, и это не позволило панике и отчаянию захлестнуть нас. А может быть, вдруг подумал я, ты, Говоров, просто тварь бездушная. И не надо оправдываться, ни к чему это, не поможет.

Мы прошли место, где я вошел в воду, чтобы добраться до Чистого. А вон и наши шмотки...

— Стой! — вдруг охрипшим голосом приказал я.

Шелестова остановилась, испуганно посмотрев на меня. Я не снизошел до объяснений. У меня было занятие поважнее. Я не Юлий Цезарь, два дела одновременно мне не по силам. Я осматривался, щурясь от солнца, стараясь ничего не упустить. Так, «Золушка». Как стояла, так и стоит и, кажется, еще больше огрузла. Что еще? Волны. Камни. Холмик, укрывший Костю. Все как было. Все так, как сколько-то там часов назад, когда мы с Милой ушли искать людей, а нашли два трупа — Джона Дудникоффа, гражданина США, и безымянного немецкого моряка — мумию вековой выдержки.

Все, да не все. Одежда. Наши непромоканцы. Мы их свернули и оставили рядышком. Мой — синий. Милы — красный. Я еще на каждый по камню положил. Что ветром унесет — не боялся. И буревестников не опасался — клювом не вышли! Короче, почему положил камни, не знаю, но положил, как надгробной плитой придавил.

А что сейчас? Один камень сброшен. С моей, между прочим, куртки. И пола у нее завернута, белая «дышащая» подкладка видна.

Кто здесь был?

Что искал?

Где он?

— Куртка, — прошептал я, чтобы Шелестова посмотрела, увидела и поняла.

Я еще раз огляделся. Ничего подозрительного.

И это самое подозрительное, черт побери!

Так, и что нам теперь делать? Не стоять же столбами. Я поманил Шелестову, и мы бочком-бочком двинулись к группе валунов, по прихоти природы и непогоды спаявшихся в нечто напоминающее пирамиду. Когда укрылись, я спросил:

— Видела?

Мила кивнула:

— Куртка.

— Идеи какие-нибудь есть?

— Нет.

— И у меня нет. А раз так, пойду на «Золушку».

— Не ходи.

— А что, есть выбор? Там еда, там вода. А ты, Мил, если что...

— Если что — что?

— Бери ноги в руки и дуй отсюда. Заройся в норку, как те дерьмосборщики, ну, помнишь, Петька рассказывал?

— Помню.

— Заройся и жди, куда кривая вывезет. А я пошел. В случае моего невозвращения прошу считать меня демократом.

Шутка получилась так себе, убогонькая. Такие каламбуры только после четвертой полной на ура идут, но других острот у меня в данный момент не было. Поюморить же следовало, чтобы приспустить градус, а то напряжение такое, что того и гляди заискрим, что я, что Мила.

Я высунулся из-за «пирамиды». Вроде тихо. Так чего тянуть?

Я шел не спеша, беззаботно помахивая черенком от лопаты. Если за мной кто-нибудь наблюдает, пусть видит, что я спокоен, как утопленник. Тьфу ты, нашел сравнение. Слишком уместное, чтобы использовать походя.

Волны жадно коснулись сапог. Ага, стоп. Я же в спортивном костюме. Пока доберусь до «Золушки», снова буду мокрым, как мышь. И тут вырисовываются целых три варианта. Первый: наплевать. Второй: наплевать с прибором. Третий: снять штаны. Я выбрал вариант № 3. Раздеваясь, подумал о Миле, втянул живот и расправил плечи.

Вода была не то что холодной, но освежающей. Меня ощутимо поколачивало, и я сцепил зубы. А может, это не от холода, а от страха.

Говорят — читал где-то, — что когда в тебя целятся, ты способен это почувствовать, надо только соответствующим образом настроиться и «поймать» чужой враждебный взгляд. Вот бы знать, как настраиваться надо, я бы попробовал.

Я наступил на что-то скользкое, раскорячился и по пояс ушел в воду. Под ногами были блестящие банки с консервами. Очевидно, без пробоины все же не обошлось, и теперь «Золушка» делилась с Атлантикой своими припасами.

Забраться на борт оказалось даже проще, чем утром.

Кокпит был пуст, двери в каюту открыты, а я их и не закрывал...

Крен корпуса был так велик, что в каюту я спускался не столько по трапу, сколько по ограждающей его стенке.

Воды в каюте стало больше, но больше стало и света. Солнечные лучи пронзали иллюминаторы, выставляя напоказ кавардак, царящий под палубой.

Одной из составляющих этого кавардака был человек, ничком лежащий на койке. Рука человека безвольно свешивалась вниз. Пальцы были скрючены.

Наш экипаж стремительно таял. Чистый, Джон, теперь Полуяров.

Кто следующий?

Глава пятая

Я поторопился.

«Труп» закряхтел, перевернулся на спину и разлепил глаза. Они были мутные. Прошло не меньше минуты, прежде чем Федор сумел сфокусировать свои заплывшие буркалы на моей физиономии.

— О, Андрюха, это ты.

Голос у Полуярова под стать облику. Хриплый, с бульканьем и проваливающимися в никуда буквами. Два раза я видел Полуярова сильно перебравшим, сейчас — третий раз.

— А где народ?

Я промолчал, борясь с желанием подойти и треснуть Федьку черенком от лопаты.

— Будешь? — спросил

Он присосался к бутылке, прикончил коньяк и рыгнул.

Мне захотелось ударить его уже не просто так, а непременно по голове. Но я сильный, я скрутил себя и вместо удара дубинкой огорошил Полуярова вопросом:

— За здоровье пьешь али на помин души?

Федор посмотрел на меня осовело и глубоко задумался. Результатом тяжких умственных усилий стали всхлип и обильное слезотечение. Размазав под носом неожиданные выделения, Полуяров пожаловался:

— На кого они нас покинули?

— Кто именно? — потребовал я уточнения.

— Все. Одни мы с тобой, Андрюха, как пер... сты.

Федор приготовился опять зарыдать, но я поспешил его успокоить:

— Шелестова на берегу. Жива, здорова и, между прочим, трезва. В отличие от некоторых.

Получилась двусмыслица: то ли я о жизни и здоровье, то ли о трезвости. Но Полуярову детали были до лампочки.

— Мила... — пролепетал Федор. — Крошка моя.

— Вот не знал, — деланно удивился я, — что крошка и что твоя. Но вы там сами разбирайтесь, кто кому кто. Ты чего же, урод, так нарезался?

— Обзываешься, — плаксиво протянул Полуяров. — А я, можно сказать, чудом од бабы с косой сбежал. Она мне, можно сказать, на пятки давила. Я, можно сказать, по краешку прошел. Да я...

Что-нибудь еще сказать Полуярову-младшему пороху не хватило. Голова его запрокинулась, вежды сомкнулись, и он захрапел. Бутылка выскользнула из его пальцев, упала в воду и закачалась в окружении щепок, обрывков бумаги и лохмотьев серой пены.

Можно было бы разбудить Полуярова, пара средней легкости ударов дубинкой по ребрам этому поспособствуют, но я подумал: «Зачем?» Действительно, толку от Федьки сейчас, как от козла молока. Поспит часок, вот тогда можно и по ребрам.

С этой беспощадной мыслью я покинул каюту.

Из-за «пирамиды», казавшейся отсюда крошечной и не способной укрыть кого-то крупнее кролика, показалась Шелестова.

— Все в порядке! — крикнул я.

Вряд ли Мила на таком расстоянии разглядела улыбку на моем лице. А я улыбался — не для нее, для себя. Все-таки одним трупом меньше. Шелестова подошла к воде и остановилась в нерешительности.

— Есть хочешь? — сбавил я несколько децибел.

Мила закивала.

— Тогда двигай сюда!

— Нет. — Шелестова покачала головой. — Ты.

Щас! Вот все брошу и метнусь. Нет, дорогуша, разносчиком пиццы я работать не подписывался. Как и прочих продовольственных товаров.

Я повторил за ней все в точности, разве что головой качнул энергичнее. И слова произнес те же:

— Нет. Ты. — И добавил: —Здесь интересно.

Шелестова помешкала и... вошла в воду. Не стала раздеваться, с меня пример брать.

— Штаны мои захвати!

Мила не стала возвращаться. Вот женщины! Всегда у них так. От смерти спасти — это пожалуйста, а голому мужику трузера доставить — это как бы себя уронить.

Ну и ладно, если ее мои коленки не смущают, так и пусть. Я не в претензии. Когда человеку по гроб жизни обязан, штаны не в счет.

Полуярову я сказал:

— Хорошо подумал?

— Ты, Андрюха, ее не знаешь, потому и сомневаешься.

— Я не в ней сомневаюсь, я в нас сомневаюсь. Лично я бром глотать не намерен, поэтому гарантировать, что не коснусь ее сальным взглядом, не могу.

— А при чем тут бром?

— Как говорил мой комвзвода Залога: ты не служил, тебе не понять.

— Опускает, что ли?

— Точнее, не поднимает. Тебя как с ней познакомиться угораздило?

— В прошлом году приятель пригласил прокатиться от Родоса до Крита и обратно, а она в команде была. Я тебе, Андрюха, так скажу: у нее, похоже, что-то с ориентацией. Или она свою нормальную тщательно скрывает. Холодная, как ледышка. Ни глазками стрельнуть, ни прелестями своими похвастаться, напоказ выставить. А ведь есть что!

Я произнес что-то невразумительное, мол, это мы еще посмотрим.

— Там, на Родосе, мы с Шелестовой и познакомились. И вахту в пару несли. А это, тебе ли не знать, сближает.

— Ты что-то насчет льда говорил, — напомнил я.

— Не отрекаюсь. Попробовал подкатиться. Так, по инерции. Вроде как положено.

— И что?

— Отлуп получил.

— По роже?

— До этого не дошло. Вовремя отступился, ума хватило. И, знаешь, мне это понравилось! Ну, что можно без реверансов и комплиментов всяких. Ново! Свежо! Обычно-то как? Подозрения гнетут: или девочке просто развлечься хочется, или она на тебя серьезные виды имеет. В смысле, подрезать крылья, окольцевать и доить, доить.

— Не слышал, чтобы птиц доили, — хмыкнул я. — Но торт «Птичье молоко» уважаю.

— И я люблю, — сказал Полуяров. — Короче, с Милой можно было запросто, как с мужиком. Только без мата. Она этого не терпит.

— Морщится?

— На место ставит. Она это умеет.

— А что еще она умеет?

— На яхте — все. Потому я и позвал ее с нами. Тут еще какое дело. Она — человек свободной профессии.

— Какой?

— Что-то там с дизайном. Фриланс. Знаешь, что это такое?

— Свободный художник?

— Не обязательно художник, но обязательно свободный. Может работать, а может под парусами через Атлантику идти.

— Зачем ей это нужно?

— А тебе зачем?

— Будто не знаешь.

— Знаю. Себя испытать хочешь, ну, и мечта, опять же. У меня — яхта, и у Чистого свой интерес есть. А про Шелестову не скажу, потому что человек закрытый. Может, просто нравится ей это — море, яхты, паруса. И тогда ты ей душа родная.

— Мне новая родня ни к чему, — отрезал я. — Своей хватает.

Разговор этот проходил в нашем любимом кафе на Покровке. Мы с Федором встретились, чтобы прояснить кое-какие моменты предстоящего путешествия. Я уже договорился на работе, и меня со скрипом, но отпустили. Федор и Чистый тоже были готовы, как пионеры, хотя Костя без конца сетовал, что без его недремлющего ока подчиненные совсем распустятся. Мы с Федором эти жалобы пропускали мимо ушей. Все равно поедет-поплывет, хочется ему этого или неохота, так чего страдать попусту? Что касается Козлова, то он со службой разобрался на раз-два. Когда Петя попросил отпуск за свой счет, ему в ответ пригрозили увольнением. Но Козлов не прогнулся и сказал коротко и не кротко: «Увольняйте». После этого уже в Департаменте природопользования репу зачесали. С одной стороны, есть принципы, равенство масс перед начальством, а с другой, может, и не стоит упираться рогом, подписать заявление, и пусть Козлов едет себе на здоровье, все-таки в свободное от своих чудачеств время он о-го-го какой специалист. И заявление было подписано.

— А у Козлова какой интерес? — спросил я.

Федор напустил на себя загадочный вид:

— Погоди — узнаешь.

— Ах ты, какие тонкости, — ухмыльнулся я. — Пещеры Лехт-вейса. Тайны Мадридского двора. Приключения желтого чемоданчика.

Полуяров рассмеялся:

— Ты не поверишь, Андрюх, но у Шелестовой чемодан желтый.

Так и оказалось. Желтый! Только не чемодан — куда на яхте с чемоданом? — а кофр, и довольно объемистый.

В чем Федька был прав, так это в оценке внешних данных единственной женщины в нашем экипаже. Да, все в наличии: ноги, грудь, фигура. И на высоком качественном уровне. А вот лицо подкачало. На мой вкус, черты крупноваты. Знаю, кому-то именно это и нравится. Мне же так что-нибудь поаккуратнее, поизящнее, чтобы не нос — носик, не щеки — щечки. И еще: не люблю блондинок. А Шелестова была блондинкой, причем натуральной.

— Здравствуйте. Андрей.

— Здравствуйте. Людмила... Можно Мила.

— Очень приятно. Вам помочь?

Я протянул руку к желтому кофру, но Шелестова меня остановила:

— Спасибо, не стоит, я сама.

Так и дальше было. «Я сама». С эдакой холодной отстраненностью. Держа дистанцию. И в Доминикане, и потом.

Никаких поблажек себе Шелестова не требовала. Напротив, без какой-либо демонстрации подчеркивала свое равенство всегда и во всем — от камбуза до работы на шкотах[4]. И до поры ей удавалось сохранять status quo. Возможно, ей удалось бы сберечь его до самой Касабланки, если бы не шторм.

Низкий поклон Полуярову и Козлову! Всех сбили с панталыку. Даже я, что уж скрывать, поддался. Золота захотелось пиратского, кровь взыграла! Ну, и вмазались в самую сердцевину шторма, как сапогом в коровью лепешку, вместо того чтобы придерживаться первоначального курса и краешком, краешком...

Океан спутал Шелестовой карты. Поначалу она крепилась, но средиземноморский опыт вскоре показал свое убожество. Водяные валы без устали громоздились один на другой, чтобы затем с ревом обрушиться вниз. Палубу «Золушки» захлестывало. Зарифленные паруса мы заменили на штормовые, но потом спустили и их, выбросив за борт плавучий якорь. Яхту развернуло носом к волне, качка уменьшилась, но болтало все равно нещадно. Сначала в каюту ретировался Козлов, чуть погодя вслед за ним отправилась Мила — зеленая, как лягушка, но на принцессу совсем не похожая.

Потом наступила ночь.

Шла Мила уверенно. Да и то, дорожка-то знакома. Хотя утром мы направились к «Золушке» из другой стартовой точки — левее, и туда же вернулись. Но десять метров туда, двадцать метров сюда роли не играют. Что там погано и неровно, что тут скользко. Нет, не нравится мне остров Селваженш, пусть он даже и Гранди.

Вдруг Шелестова вскрикнула, взмахнула руками и повалилась вперед.

У меня половчее вышло — я на ногах удержался, присел только, а она по шейку окунулась. Но я не злорадствовал, нет, я даже спросил участливо, когда Шелестова добрела до «Золушки»:

— Не расшиблась? — и руку протянул, чтобы помочь забраться на борт.

Шелестова, неблагодарная, глянула свирепо и руку мою проигнорировала. Прошипела зло:

— Накидали банок...

— А у меня хорошая новость, — объявил я. — Федор здесь. — Где?

— Спит. Тяжелым алкогольным сном.

— Гад!

Смотри-ка, а Шелестова, оказывается, способна на сильные эмоции не только в присутствии мертвецов.

— Там, в каюте, черт-те что творится, — сказал я. — Помимо Полуярова. Полезешь или тебе что-нибудь принести?

— Полезу, — вполне в своем репертуаре проговорила Мила.

Для меня это уже не представляло сложности, и я, как муха по стене, спустился в каюту. Для Шелестовой же это стало проблемой, но она справилась, хотя и без какого бы то ни было изящества.

Полуяров спал себе и похрапывал. Гневный взгляд Милы его нисколько не потревожил.

Так, теперь будем морить червяка.

Шелестова надорвала пакет с чипсами и отправила в рот несколько пластинок. Что до меня, то я раздумал набивать утробу здесь, не в самых приспособленных для активного пищеварения условиях. Лучше позавтракаем, а вернее — совместить завтрак с обедом на свежем воздухе. Я нашел в ящике над мойкой пакет с броским и невнятным слоганом: «Welcome! Dominican Republic?» — и стал набивать его продуктами.

При этом я нашептывал себе под нос: «Белый парус надежды, черный парус беды...» Вот же, Козлов, заразил! Но где же он, наш Петя? Что с ним?

Галеты, джем в разовых коробочках, орехи в шоколаде, сосиски в вакууме, гусиный паштет, сыр... Шкаф с продуктами и холодильник, совсем разморозившийся, пустели на глазах. И в том же темпе увеличивался в объеме и весе мой пакет.

Шелестова следила за мной, не изъявляя желания йомочь.

Жадность города берет. Так, кажется. Или близко к этому. Применительно ко мне это означало, что одного пакета мне показалось мало, и я принялся набивать второй. Надпись на нем была еще более двусмысленна: «Dominican Republic! Welcome?»

Ветчина, соки, молоко... Разумеется, все это в один присест мне не одолеть. А я и пытаться не буду. В кокпите перекушу, а остальное — на берег. Ага, вот еще. В мешок полетели нож, вилки, две зажигалки.

На берег! На берег! Дожидаться спасителей — когда-нибудь же нас спасут! — там приятнее, чем на продырявленной яхте, у которой из брюха внутренности вываливаются. А ну как опять шторм разыграется, что с ней тогда будет, с «Золушкой» нашей?

Готово! Второй пакет тоже был полон.

Я посмотрел вокруг — не забыл ли чего?

Шелестова грызла «палку» колбасы и запивала ее кока-колой.

Полуяров-младший сопел.

В воде плавала моя дубинка. И когда я ее обронил? Ну, да бог с ней, у меня теперь есть оружие посерьезнее.

Я открыл шкафчик в углу и достал подводное ружье. Авось не пригодится, но пусть под рукой будет. Оно и спокойнее. А для ближнего боя мы череночек все-таки прихватим. Привык я к нему, все-таки столько дорог вместе исхожено, столько врагов повержено... Шучу. Обошлось.

Дубинка была в какой-то слизи, и мне пришлось ее обтереть. В качестве ветоши я не без удовольствия использовал свитер Полуярова, висевший на крючке у трапа. Вытерев, бросил свитер в воду.

А не надо пить!

Кстати, а что это за пена и что за слизь? Неужто... Я понюхал ладони. Вроде ничем не пахнет. Фу-у. А я-то уж подумал, что это содержимое желудка Козлова о себе напоминает. Нет, не оно. Может, из-под коек вода что-то вымыла. Какая-нибудь присыпка против грибка, немцы всякую химию очень уважают.

Я поднатужился и переправил в кокпит пакеты с продуктами. Взял ружье, дубинку и хотел уже последовать за пакетами, нимало не заботясь о Шелестовой, но подумал: а не прихватить ли еще консервов? Не

И тут мне стало не по себе. Даже озноб пробил. И не потому вовсе, что я полуголым тут уже битый час ошиваюсь в компании деланно равнодушной девицы и непритворно пьяного субъекта.

Причина была в другом.

Банки, о которые споткнулся я, а потом и Шелестова, были своего рода неприкосновенным запасом, гимном предусмотрительности Чистого. Это были те самые консервы, которые накануне отплытия доставили на «Золушку» и которые Костя едва не проворонил. Потому что забыл о договоренности с поставщиком, и если бы ему не похужело в ресторане, если бы он не вышел на террасу за глотком свежего воздуха, если бы не увидел грузовичок на причале... ну, и так далее. Так как это был именно что НЗ, то и убрал банки Чистый подальше. На яхте, между прочим, хватает укромных местечек. На «Золушке» они тоже имелись. Одна «захоронка» находилась почти под нашими ногами — чуть правее трапа, у самого пола, за облицовочной панелью. Немецкие конструкторы, известные стремлением использовать каждый кубический дециметр подпалубного пространства, наверняка намеревались эту нишу под что-то приспособить. Наверное, на яхтах с комплектацией побогаче нашей в нише укрывался какой-нибудь агрегат, обеспечивающий еще больший комфорт на борту. Но на «Золушке» ниша пустовала. Вернее, в ней хранился инструмент не первой необходимости, блоки и демонтированные лебедки, которые при необходимости еще можно было пустить в дело, в общем, всякая всячина. На это «богатство»» я наткнулся уже в море, когда открыл крышку рундука в кокпите. Искал запасную пару яхтенных перчаток, а тут — «всячина». Любопытства ради я полез посмотреть, чему она уступила место, и обнаружил в нише банки с тушеной говядиной. Ну, обнаружил и обнаружил. Как обнаружил, так и забыл. А другим и забывать было нечего, потому что о банках этих и о том, как они очутились на «Золушке», никто и не знал. Может, Чистый кому обмолвился, а я — нет, ни к чему было. И вот теперь эти блестящие, желтобокие банки рассыпаны по дну Атлантического океана в непосредственной близости от берега острова Селваженш. Когда одна из них подвернулась мне под ногу, я решил, что ее вынесло сквозь пробоину в корпусе яхты. Не подумав, что такого быть не может! Это киль свернуло, оттуда и вода, а пробоины никакой нет. К тому же «Золушка» засела на камнях, завалившись на левый бок, так что нишасбанками должна была оказаться выше уровня воды. Но тогда возникает вопрос: как? Как-то же очутились банки в море!

Вопрос, конечно, интересный, но захолодело у меня от другого — от слов Шелестовой: «Накидали банок». Это что означает? Я себя к дуракам не отношу, поэтому и не выбрал из множества версий самую нелепую. Накидали, набросали... Нет, мне на ум пришла версия рациональная —спробоиной. Это потом она показала свою несостоятельность, но поначалу-то — вполне. Так почему же Мила сказала «накидали»? Ответ напрашивается: она знала, она видела! А если кто-то швыряется банками, причем в обстоятельствах к играм и всяческим развлечениям не располагающих, то это кому-то нужно.

При таких раздачах не удивительно, что торкнуло меня по-серьезному. Я надеялся, однако, что вся эта буря «чуйств» на моей физиономии никак не отразилась. Ест Шелестова свою колбасу, и пускай. Ну, начни я ее пытать, что она имела в виду своим «накидали», все равно ведь не скажет. Если до сих пор ни словом об этом не обмолвилась, то и дальше в молчанку играть будет, это же очевидно.

Как ни в чем не бывало я достал еще один пакет, кинул в него для отвода глаз банку сладкой кукурузы (я ее терпеть не могу), пачку спагетти (в чем мне их варить?), после чего переместился к трапу, отщелкнул задвижки и снял облицовочную панель, прикрывающую нишу.

Я был уверен, что она окажется пуста, и почти не ошибся. Банок в ней не было, но на дне ниши лежал слой белого порошка.

Когда я снимал панель, несколько щепоток порошка высыпались, упали в воду, собрались в хлопья, а потом превратились в знакомую мне бело-серую пену.

Вот так, ответы появляются, но вопросов от этого меньше не становится.

В воде у трапа что-то блеснуло. Я наклонился и поднял донышко от банки с высотой кромки сантиметра в два. На бортике еще сохранились обрывки этикетки.

Еще один ответ. Тут к гадалке не ходи, и так все ясно. Банка состояла из двух частей: в большей была говядина в желе, в меньшей, тайной...

Не верю я, что Чистый решил нелегально вывезти из Доми-никаны толченые лапки водяных пауков и измельченные кости рыбы-луны, или еще какие ингредиенты колдовских отваров, столь популярных в соседнем Гаити. Не верю ни капельки!

Константин Чистый не был апологетом культа вуду. Самым прозаическим, наибанальнейшим образом он занимался перевозкой наркотиков.

— Что это? — спросила Мила.

— Дрянь, — сказал я.

Шелестова покраснела, но я уточнять не стал.

Дело было дрянь. Лучше других, без сомнения, понимал это Джон. Как самый из нас опытный. Именно его невозмутимость до поры вводила меня в заблуждение. Ну, раз ведет недрогнувшей рукой наш гордый фрегат, значит, сознает всю меру ответственности, значит, не все так погано, как кажется. Стоило мне подумать об этом, как за кормой «Золушки» выросла огромная волна — следствие интерференции, то есть сложения многих факторов: волн помельче, ветра, течения. И я перекрестился. Не потому, что, когда кажется, так и рекомендуется поступать, а потому, что сердце ёкнуло. Сейчас как даст!

То ли крестное знамение помогло, то ли плавучий якорь, но в нескольких метрах от «Золушки» гигантский вал вдруг словно задумался, остановив свой бег и рост, и через мгновение даже не обрушился, а будто сдулся. Вот только что был — и нету.

Так, может, прав Джон в своей беспечности? И все действительно не так уж плохо?

В кокпите нас было четверо — Козлов и Мила спустились в каюту. А точнее — трое, потому что Федор был совсем никакой. Видно, исчерпал запас прочности, растерял мужество, усомнился в будущем. Либо, напротив, видел его предельно четко, ну, может, с минимальными отличиями: или сразу ко дну пойдем, или потрепыхаемся; или о скалы разобьет, или в открытом море дуба дадим. Хотя дуб тут, конечно, совершенно ни при чем, в Атлантике-то.

Я, смею думать, крепился. Чистый тоже. Но я не сомневался, что Костя, подобно мне, проклинал Козлова с его картой, Полуярова с его лукавством, Джона и Милу — за

Нас сносило к островам Спасения, название которых сейчас звучало как издевка, и плавучий якорь лишь замедлял движение, не отменяя его неотвратимости.

— Андрей, Костя, плавучий якорь — на борт, — скомандовал Джон и повернул ключ на консоли приборов. Вокруг стоял такой рев, что я не услышал, заурчало ли в моторном отсеке. Но окошечки на панели управления осветились, и это означало, что дизель заработал.

Мы с Чистым выбрали трос и втащили плавучий якорь на яхту. Только после этого Джон стронул рукоятку с нейтрального положения и стал доворачивать штурвал. Начавшаяся было уваливаться, «Золушка» нехотя послушалась руля и вроде бы даже двинулась заданным курсом.

— Погнали наши городских! Ни хрена, прорвемся! — проорал Ваня.

Да, да, Ваня! Ну какой, к чертям собачьим, он Джон? Какой Дудникофф? Что бы он сам о себе ни думал. Кто Ванькой родился, тому Ванькой и быть, и в этом сила русского характера, в этом сокрыта великая тайна русской души. Если не верите, у Абрамовича спросите, он подтвердит.

На Костю я не смотрел. На раскисшего Полуярова и смотреть было неловко. Что до меня, то я растянул губы в улыбке, больше похожей на оскал. Однако в сгущающейся темноте это осталось незамеченным. И я стер улыбку с лица, тем более что это было совсем нетрудно.

Мы медленно, но верно выбирались из тупика, в который сами себя загнали. Прямо по Клаузевицу: иногда отступить — значит, победить. Но потом произошло нечто такое, для чего подходящей максимы из наследия немецкого «теоретика войны» у меня не нашлось. Матерных выражений — сколько угодно, а чего-нибудь умного и образного — извините. «Золушка» вздрогнула, дернулась, теряя скорость, и стала разворачиваться бортом к волне. При этом дизель продолжал работать. Объяснение было только одно: мы потеряли винт. Ну, или разлетелась муфта гребного вала. Хрен редьки не слаще.

— Якорь!

Повинуясь приказу шкипера, мы с Чистым вывалили плавучий якорь туда, откуда совсем недавно его изъяли, — в океан. Выбрав всю длину троса, якорь уперся в воду, и развернул «Золушку» перпендикулярно волне.

Это все, что мы могли сделать. И мы это сделали.

— Белый парус надежды... — пробормотал я.

Прошло совсем немного времени, и мне уже впору было петь: «Черный парус беды». Судя по показаниям GPS, мы вновь были в том же самом месте, откуда убрались под мотором. Сейчас дизель молчал. Аккумуляторы заряжены, так чего гонять генератор попусту? На экране картплоттера было видно, как оранжевая точка, то есть «Золушка», со скоростью божьей коровки приближается к изогнутой линии берега, перед которой рассыпаны крупинки рифов.

Я подумал — и к месту, и в тему, но не ко времени: а какая погода была, когда на заре XVIII века к этому берегу направлял свой корабль Уильям Кидд? Наверное, был штиль. Или дул легкий, ласковый бриз, а длинные пологие волны нежно поднимали и опускали набитое золотом судно... Наверное, так. Будь по-другому, Кидд прошел бы мимо. Зачем соваться в такое пекло?

Потом я вспомнил, что рассказывал Петя о казни впавшего в монаршую немилость корсара. Как его вешали при большом скоплении радостно возбужденного народа. Как стали мокрыми панталоны пирата, потому что при асфиксии всегда так. И как смеялись над мертвым и обмочившимся разбитные лондонские мальчишки. А их матери сжимали в ладонях монеты, которые они собирались обменять у палача на кусочки одежды повешенного. Потому что такой оберег к счастью и на здоровье!

Лучше бы погода была плохой, подумал я, и капитан Кидд разбил свой корабль о скалы Селваженш-Гранди. Не всегда на миру смерть красна, ох, не всегда. Может быть, кому-нибудь из экипажа «Золушки» тоже лучше исчезнуть здесь и сейчас — в пучине, во цвете лет, а то кто его знает, какой конец уготован каждому из нас, может, и несимпатичный какой, постыдный даже.

Мои размышления о превратностях судьбы прервала не шальная волна, не новый приказ шкипера, а Полуяров-младший. Он навалился на меня и жарко прошептал на ухо:

— Ты — труп.

Глава шестая

— На себя посмотри, — умело парировал я этот гнусный выпад, отталкивая Федора. Тоже еще, стращать вздумал посреди Атлантики. Как будто мне и без того не страшно. Еще как страшно, но я же креплюсь!

— Ты не понимаешь, — Полуяров торопливо выталкивал из себя слова. — Это наказание! Проклятие действует! Мы обречены. Ты — труп, и он, и он, и даже я...

Эх, подумал я, коньячку бы Федору и проспаться, авось отпустит. Хотя случается, что и не отпускает.

Шелестова смотрела на меня и ждала вопросов единственно с тем, чтобы ответить на них молчанием. Поэтому я пошвырял еще продуктов в пакет и сказал:

— Можешь оставаться, а я пошел.

В кокпите я тоже не задержался, хотя первоначально собирался начать заморение кольчатых именно здесь. Хотелось и есть, и пить, но пять минут уже ничего не изменят, а на берегу все же удобнее. Там и костерок можно развести, коли понадобится. А еще там штаны! Не могу я в трусах, воспитан так, и не то чтобы стесняюсь, а перед самим собой неловко.

Нагрузившись — три пакета, подводное ружье, черенок-дубинка, — шагнул в воду и побрел к берегу. Под ногами были камни — гладкие и не очень, скользкие и шершавые. И никаких банок с говядиной и наркотиками.

На берегу я первым делом натянул штаны и сунул ноги в сапоги — на «Золушку» я отправился босиком. Потом стал есть. Ел я долго и с удовольствием. С учетом сложившихся трагических обстоятельств сей факт свидетельствовал против меня, ибо представлял Андрея Говорова человеком мало циничным и насмешливым, но и жестокосердным. Однако у меня имелось оправдание: никогда в жизни я не жаловался на аппетит, даже в детстве рубал манную кашу так, что за ушами трещало, посему налицо здоровый физиологизм, и не надо примешивать сюда мое холодное сердце.

Насытившись и тем самым одолев пресловутого червячка, я вернулся к насущному. Я цыкал зубом, мечтал о зубочистке и думал о Чистом.

Шишка на затылке — не твоих ли рук дело, а, Костя? А кто тебя по голове шандарахнул? Это у меня — шишка, ее еще можно списать на булыжники и гик, метнувшийся от борта к борту. А у тебя такая рана, что даже я,

Я поймал себя на том, что обращаюсь к Чистому так, будто он живой. А ведь Костя мертв, мертвее не бывает. Мне стало жутко, захотелось переключиться на что-нибудь светлое и жизнеутверждающее, но такового не нашлось.

Если не Костя, то кто огрел меня тяжелым тупым предметом? Не Шелестова — она была в каюте. Не Козлов — он в буквальном смысле находился в моих объятиях, я же как раз выволакивал его в кокпит. Остаются Джон Дудникофф, Константин Чистый и Федор Полуяров.

Пойдем дальше. Кто мог ударить Чистого? Все, кроме меня. Но если его ударили до того, как я выбрался из каюты, то в списке удачно покусившихся на его жизнь всего двое — Джон и Федор.

Следующий шаг. Зачем кому-то понадобилось бить меня по кумполу? Логика вроде бы указывает на Чистого. У него был мотив. Я видел, как на «Золушку» грузили наркотики. Правда, есть тут одна тонкость: на тот момент, когда меня били по голове, я ничего не знал про наркотики, я знал только про банки с говядиной. Но Костя не знал, что я не знаю. К тому же его мог насторожить мой интерес, который я проявил в море, наткнувшись на «всячину» и отправившись на поиски тушенки. Мое любопытство, спровоцированное скукой, он мог истолковать по-своему, как доказательство того, что я о чем-то догадываюсь, а значит, могу свидетельствовать против него. Вот Костя и тюкнул меня по темечку. Из этого, однако, следует, что Джон и Федор с ним заодно, поскольку «тюканье» происходило у них на глазах. Иначе совсем глупо получается: два свидетеля против одного, только статья другая — убийство вместо наркотиков. Но если заодно, то получается, что мотив есть у каждого. А зачем Федору или Джону избавляться от Чистого?

Я ничего не понимал, и с этим следовало смириться еще до того, как в мои рассуждения вклинятся исчезнувший Козлов и молчащая, как партизанка, Шелестова. Их присутствие запутывало расклад окончательно.

И еще вопрос: имеет ли отношение ко всему происшедшему карта сокровищ капитана Кидда? Кстати, где она?

Это был вполне современный лист бумаги формата АЗ, когда-то и где-то выползший из принтера. Конечно, предъяви нам Петя пергамент или свиток, перевязанный шелковой ленточкой, это было бы эффектнее, но на нет и суда нет. Так тоже годится, так даже к реальности ближе.

Пока Козлов разворачивал свернутый вчетверо лист, я покосился на Полуярова. Тот прямо-таки лучился довольством. Ишь, какой масленый!

— Эту карту, как полагал Александр Афанасьевич Куприянов, нарисовал боцман с корабля Уильяма Кидда, — заговорил Петя. — Звали боцмана Роджер Мюррей, и последние два года он был едва ли не единственным, кому всецело доверял капитан. По словам Мюррея, который, кстати, умер от неумеренного потребления рома в 1704 году, это он и еще один матрос, вскоре скончавшийся от лихорадки, помогали Кидду закапывать сокровища на острове Селваженш.

Мы склонились над картой, потому что это действительно была карта, на которой с указанием долготы, широты и хорошим приближением были изображены острова Спасения. В их нынешнем состоянии — так, как они видятся из космоса. Но интереснее было то, что располагалось поверх картинки со спутника. Кто-то, искусно владеющий фотошопом, сначала отсканировал нарисованный пером — гусиным, надо думать! — чертеж, сделал его полупрозрачным, выбрал подходящий масштаб, после чего совместил то, что было, с тем, что есть. Правда, на чертеже было всего два острова, и береговая линия совпадала не везде, но сомнений не оставалось — да, те самые острова.

— Вот здесь! — сказал Петя, и его указательный палец уткнулся во взятый в кружок крестик. — Здесь капитан Кидд зарыл свое золото.

— Ну-ка, ну-ка, — попытался придвинуть к себе карту Чистый, но Козлов не позволил. Он бесцеремонно выхватил карту из-под наших рук и стал ее складывать.

— Наверное, вам любопытно, как эта карта оказалась у меня, — сказал он, явно ожидая града вопросов. И снова ошибся. Мы вновь отомстили рассказчику незаинтересованным молчанием. Петя тоже решил держаться, и тогда Полуяров снисходительно проговорил:

— Петь, хорош выделываться. Сказал «А», так не будь «Б». Выкладывай!

Козлов помедлил, сохраняя реноме, и сдался:

— Все началось с моего знакомства с Александром Афанасьевичем Куприяновым. Знакомства, разумеется, заочного, поскольку жил Александр Афанасьевич в XIX веке, а преставился за год до века ХХ-го. Был Кудриянов личностью незаурядной, человеком широких жестов. Мог, скажем, сегодня пожертвовать десять тысяч на строительство в Москве больницы для бедных, а завтра столько же на создание общедоступной библиотеки. Но мало кто знал в Первопрестольной, откуда у Александра Афанасьевича его капиталы. Он это не афишировал, а если кто лез с наглой рожей, тому давал от ворот поворот. А был Кудриянов кладоискателем, и началом его богатства стал клад, собственноручно выкопанный им в 1857 году на Девичьем поле. В те годы служил Алексашка Кудриянов по какому-то канцелярскому ведомству, ведавшему землеустройством, переписывал документы, и попали как-то к нему в руки прелюбопытные бумаги. Как вам, несомненно, известно, в 1812 году Москва, спаленная пожаром и графом Ростопчиным... Но прежде, чем занялась Москва, ее покинула вся тогдашняя знать. Раздобыть не то что карету, подводу лишнюю было задачей непосильной, поэтому все свое добро беженцы забрать с собой не могли. Да и не верили они, что война с Наполеоном продлится долго, охолонят проклятого корсиканца русские морозы, надают по мордасам узурпатору Кутузов и де Толли с князем Багратионом. Поэтому с легким сердцем закапывали свои ценности во дворах усадеб, по углам парков, сгружали в погреба и сравнивали те с землей. И, в общем-то, оказались правы: и про морозы, и что по мордасам, да только не все беженцы по домам вернулись, потому как от домов одни головешки остались. А что до кладов, то большинство, конечно, были выкопаны, но где-то хозяева померли, у кого-то мужички, что лопатами орудовали, разбежались, а без них как найдешь? Короче, кладов с того времени в земле московской осталось множество. А некие намеки на то, где они зарыты, содержались в бумагах, составленных в 1812 и 1813 годах. Бумаги те затерялись в архивах, а несколько десятилетий спустя счастливым образом попали к Кудриянову.

— Повезло, — не без зависти произнес Чистый.

— Конечно, повезло, — согласился

— Ловкач! — уважительно сказал Федор.

— Трудяга, — вынес свою оценку Козлов. — Сначала Кудриянов все больше временем наполеоновского нашествия пробавлялся, но с годами и века раздвинул, и границы Москвы перешагнул, а потом и границы империи. Известно ли вам, сколько бунтов пережила Москва в восемнадцатом веке? Соляной, медный, чумной... Город без конца горел, улицы меняли направления, пустыри застраивались домами, а там, где были дома, появлялись выжженные проплешины. И всякий раз, при всякой напасти в землю зарывались чугунки с серебром, шкатулки с драгоценностями, ковшики с золотыми монетами. Словно специально для Александра Афанасьевича! Надо, однако, отдать ему должное: если находил он или его люди что-нибудь представляющее историческую ценность, и никакую иную, то он завсегда передавал найденное ученым.

— Которые... — сказала Мила и не закончила фразу, доверив это Козлову. Тот ее не подвел:

— Да, случалось. Стучали-с. А как же? У государства денег на изыскания не допросишься, а землекопы Кудриянова всегда навытяжку, всегда во фрунт. Ну, и подкормиться тоже не помешает — во всех смыслах: и экспонатами-находками, и просто подкормиться. Да-с, всем был угоден Александр Афанасьевич, всеми любим, всем дорог. Вот только знали о его делах, как я уже говорил, немногие. Опасно было выставляться с таким занятием. А ну как государство осерчает или наследники объявятся и права предъявлять начнут? Что же — отдавать? А как же ночи бессонные, лунные? Как же нервы порченые? Да и на кого те двадцать рублей списать, что старому слуге князей Шаховских плачены за то, что он путь к сокровищнице хозяйской указал?

Джон засмеялся, но обошелся без реплик.

— Искал Кудриянов клады не только дворянские, но и российских татей разных калибров, и, между прочим, нашел «закладку» Хлопки Косолапого, который при семибоярщине со своей ватагой чуть Москву не взял. И за пределами Отечества Александр Афанасьевич отметился. Искал сокровища графини Эржбеты Батори, которая кровью девственниц надеялась себе вечную молодость сохранить. Не нашел. Искал сокровища тамплиеров — и тоже не нашел. Искал, наконец, казну обезглавленного Кромвелем короля Карла, якобы схороненную где-то в окрестностях Лондона. Долго вынюхивал, средств не жалел, а все впустую, наверное, и не было казны той, гол как сокол был перед казнью король Карл. Но именно тогда, в Лондоне, в руки Кудриянова попала эта карта. Прямиком из подвалов британского Адмиралтейства. Там тоже чиновники, жадные до денег, водились. Глянул Александр Афанасьевич, а карта-то подлинная!

— С чего он это взял? — спросил я.

— А с того, что папка, в которой был карта, оказалась с двойным дном. Ему много папок принесли, чинуша из Адмиралтейства говорил, что он утрату на крыс спишет, еще принести предлагал, но Кудриянов отказался. Долгими туманными лондонскими вечерами изучал Александр Афанасьевич содержимое этих папок, и... сожалел о напрасно потраченных фунтах, осевших в карманах адмиралтейца. Сплошь пустые бумажки, никчемные — в основном, доносы. И вот открывает Кудриянов очередную папку и начинает просматривать бумаги, в которых рассказывается о судьбах членов экипажа Уильяма Кидда. Кок, юнга, боцман... Все они плохо кончили: кого услали на каторгу, кого порезали в драке, а Роджер Мюррей, боцман, умер от перепоя. Но в целом, ничего интересного, и вообще непонятно, с какой стати Адмиралтейство этим занималось? Ну, то английские заморочки, русскому человеку их не уразуметь. Александр Афанасьевич не стал и пытаться. Захлопнул папку, а ткань на корешке возьми да оттопырься, а под ней — карта.

— И это доказательство подлинности? — скривил губы я.

— Кудриянов счел, что карту спрятал чиновник, который отслеживал судьбы подручных капитана Кидда. Возможно, он сам хотел отправиться на поиски сокровищ, да что-то помешало, даже карту с собой не унес, спрятал только.

— Что помешало?

— Мало ли? Может, его телега переехала, а может, кирпич на голову упал.

— А теперь, Петя, расскажи о том, как эта карта к тебе попала, — сказал Полуяров и тем окончательно выдал себя. Знал Федя, все знал! И о карте, и вообще.

— Тоже интересная история, — кивнул Козлов. — Копался я в одном архиве. Надеялся нарыть что-нибудь о том, было ли найдено золото Салтычихи. Эта помещица истязала дворовых девок, за что попала под суд, встала к позорному столбу, а дни свои окончила в монастырском каземате. И тут, вместо документов, касающихся заныканного богатства «мучительницы и душегубицы», как о Дарье Салтыковой в рескрипте Екатерины II было сказано, передо мной вдруг появляется «дело» Александра Афанасьевича Кудриянова, вернувшегося из Англии и задержанного на границе Российской империи по решению московского окружного суда.

— Повязали, значит, мужика, — сочувственно обронил Джон Дудникофф. — А за что?

— За то, что утаил от властей и наследника княгини Двуреченской тот факт, что нашел клад, зарытый еще его прабабкой. Защищал Кудриянова в суде не кто-нибудь, а знаменитый адвокат Плевако. Тот самый, что сказал присяжным о попе-ворюге: «Он тридцать лет отпускал вам грехи, отпустите и вы ему один грех, люди русские». Или что-то в этом роде. Попа оправдали. Речь защитника во время «кладоискательского» дела была почти так же лаконична: «Как нам известно из истории, графиня Двуреченская страдала от сифилиса, от него и померла. Мой подзащитный является попечителем больницы, в которой лечат от дурных болезней, и пациентом оной больницы значится присутствующий в этом зале правнук графини. Я полагаю, что, в свете данных обстоятельств, господин Кудриянов ему ничего не должен».

— Красиво, — сказала Мила.

— На то и Плевако! Разумеется, Александра Афанасьевича отпустили с миром. Перенесенное им нервное потрясение, однако, оказалось столь сильным, что до дома он не доехал — помер от апоплексического удара. А бумаги его, что на границе отобрали, остались в суде. Наследники Кудриянова, а таковые нашлись, хотя был он бездетен, о бумагах этих либо не знали, либо забыли. Бумаги списали в архив, где

— А чего тут рассусоливать? — ухмыльнулся «уважаемый господин». — Как насчет того, чтобы заглянуть на остров Селваженш-Гранди? Кто против?

Посматривая на буревестников, продолжавших суетиться над своими гнездами, я тихо-мирно переваривал съеденное. Кажется, даже вздремнул. Или то была не дрема, а некое состояние, близкое к трансу. После всего пережитого сознание требовало передышки, вот оно ее себе и организовало.

При этом я понимал, что надо бы пойти поискать Козлова. Или не искать — сам найдется? Или все же пойти? Тем более что теперь известно, куда идти. Девять против одного, что Петя рванул к месту, обозначенному на карте боцмана Мюррея. Нет, может быть, сначала он рванул, куда ноги понесли, но потом точно туда. Он же псих!

Сумасшествие Козлова я разглядел не сразу. Вроде человек как человек, но когда садился на своего конька и начинал рассказывать о кладах и кладоискателях, Петя преображался. Глаза горят, пальцы дрожат, а слова так и льются, так и льются, одно за другое цепляется, ну, вылитый шизофреник.

Во всей красе симптомы психического нездоровья Козлова проявились после того, как он поведал нам о карте. Нет бы остановиться на этом, но когда Федор озадачил нас своим предложением и дал время на размышление, Петя снова взял слово. Распаляясь и захлебываясь, он стал рассказывать, как выяснял детали жизни и смерти Александра Афанасьевича Кудриянова, как штудировал книги об истории пиратства и монографии о капитане Уильяме Кидде. Как уверился в том, что и карта подлинная, и найти клад труда не составит, надо только ступить на берег острова Селваженш с шанцевым инструментом наперевес.

Вместе с тем, когда Мила попросила еще раз показать карту, он этого не сделал, причем вывернулся достаточно изящно. То есть поступил как типичный шизофреник, в коих безумие соседствует с рационализмом.

Таким образом, о месте, где зарыт клад, на «Золушке» знали двое: Козлов и Полуяров. По признанию Федора, он настоял на этом еще в Москве, иначе наотрез отказывался ввязываться в такую аферу.

Сейчас Полуяров спал, но не вечно же он будет дрыхнуть! А когда проснется — сам или я ему в этом помогу, или Шелестова, она женщина, у нее удар слабее, — тогда Федор нам скажет, где место клада, а значит, и где Козлов. Скажет, никуда не денется. И о своих ночных приключениях заодно поведает.

— Андрей!

В кокпите стояла Мила и махала мне рукой. Я помахал в ответ, дескать, нет, лучше вы к нам. И подумал мстительно: «Это тебе за штаны!»

Затем в кокпите появился Полуяров. Они о чем-то переговорили с Шелестовой — вообще-то, ясно, о чем, какая Говоров все-таки скотина! — и полезли в воду. При этом Федор остался в непромоканце, а Мила опять не стала заголяться. Ну, хочет быть мокрой — на здоровье.

Добравшись до берега, они направились ко мне.

— Выпить есть? — спросил Полуяров. Был он помятый, но вменяемый.

— Не злоупотребляю.

— А попить?

Я хотел ответить, что свое надо иметь, тут слуг нет, но у Федора был такой жалкий вид, что я смилостивился и протянул ему бутылку минеральной воды. Ну, не сообразил человек, не захватил с яхты водички, что ж ему теперь, от жажды помирать? Чай не в пустыне.

Шелестова обошлась без лишних слов. Она просто пошуровала в пакетах — моих пакетах! — и достала коробку с яблочным соком. Сама непосредственность, аж зло берет.

— Уф-ф, — выдохнул Федор, отлепив губы от горлышка ополовиненной бутылки. — Хорошо!

— Вообще-то ничего хорошего. — Я посмотрел на Милу: — Ты ему что-нибудь?..

— Нет. Разбудила только.

Придется мне.

Я рассказывал, и Полуяров трезвел на глазах.

— Вон там он лежит, Костя, — показал я.

Федор облизал губы и вроде как стал ниже ростом. Эка его придавило. Зато дальнейшее мое повествование на Полуярова-младшего сильного действия не оказало. Он остался спокоен, когда я говорил о Джоне, что же касается эпизода с немецким моряком, превратившимся в мумию, то он вообще никакого впечатления не произвел.

— Теперь ты, Федя. Колись!

Полуяров присосался к бутылке, добил ее и сказал:

— Даже не знаю, с чего начать.

— Только не от Адама, — предупредил я.

Федор поморщился, не приемля шутки.

— Не смешно. Совсем. Джон хотел меня убить. Он гнался за мной. Чтобы убить.

Полуяров говорил сбивчиво, запинаясь, мысленно переживая происшедшее, и мне приходилось периодически понукать его.

Из рассказа Федора следовало, что, когда «Золушка» заскребла килем по камням, он пополз на бак, чтобы... Наверное, чтобы бросить якорь. Хотя он не уверен, что именно за этим. Он плохо соображал в тот момент, почти совсем не соображал. Потом был удар, его швырнуло на носовой релинг[5]. Когда он попытался подняться, то оказалось, что его ноги оплел неизвестно откуда взявшийся трос. Он стал сдирать его, но трос, как заколдованный, лишь плотнее обвивал ноги. Он услышал призыв Джона и крикнул в ответ, что не может вернуться. И вспомнил про нож. У него же есть нож! Он изловчился достать его из кармана непромоканца, хотя внешний клапан никак не пускал руку внутрь. Достав, стал резать путы на ногах. На палубе появился шкипер. Тоже с ножом. А дальше произошло все как в страшном сне или американском детективе категории «В». Вместо того чтобы помочь товарищу и перерезать веревки, Джон Дудникофф вознамерился перерезать ему горло.

Спасая свою единственную жизнь, Федор перевалился через борт и уже в воде понял, что путы чудесным образом спали, и он может бежать. То есть плыть. В общем, спасаться. И он ломанулся к берегу. Там он обернулся и увидел, что Джон последовал за ним, и намерения у Дудникоффа были самые кровожадные. Федор сбросил стесняющий движения спасжилет и помчался прочь — прочь от «Золушки», от Джона, от всего невероятного и чудовищного, что несколько минут назад могло с ним произойти, но по какой-то счастливой случайности не произошло. Волны с ревом накатывались на берег, забрасывая пеной черные камни. Федор бежал, не думая, что может поскользнуться, и тогда его уже ничто не спасет, а за ним бежал Джон, и нож был в его руке. Федор птицей взлетел на гряду, на которую при обычных условиях еще подумал — лезть ли, и запрыгал по валунам вниз. Последний прыжок, и вот он уже на плато, рассеченном, как хлеб ножом — о Боже, только не это! — какими-то рвами. А Дудникофф был уже

— О чем я в тот момент думал, не помню, — говорил Полуяров. — Хотя... О проклятии думал. Еще думал, что в Джона вселился дьявол. А Всевышний меня уберег. Почто простил грехи мои?

При этих словах Полуярова я едва удержался от совета не поминать имя Господне всуе. Может, и отпустил тебе Господь грехи, Федя, но я человек обидчивый и злопамятный, так что ты мне еще ответишь на пару вопросов.

— Потом все же спустился в яму. Пошевелил Джона, хотел куртку расстегнуть, ухо к груди приложить, может, жив все-таки. И не смог. Да и видно было: мертв он. Совсем. Я обхлопал карманы его куртки. В одном кармане был спутниковый телефон. Разбитый. Он же его перед штормом в карман положил.

Я подумал: «Вот и объяснение — я не видел, искал, гадал, куда делся, а Федор заметил. Просто-то как».

— В другом кармане была плоская бутылка коньяку. Я ее взял.

— Это понятно, — сказал я. — Результат на лице. Что же ты на яхту не вернулся, а, Федя?

— Испугался. Мысли дурные в башку лезли. Что, если не только в Джона бесы вселились? Вернусь, а меня на ножи. Проклятие-то одно на всех было, вдруг только меня не тронуло? Ну, я из ямы выбрался и пошел вдоль гряды. А ноги не идут, подламываются. Если бы не коньяк, шагу ступить не смог бы.

— Это ты с ним с шагу сбился. Не путай кислое с пресным.

— Ну, давай, Андрюха, добивай! — плаксиво проговорил Полуяров. — А мне плохо было, так плохо...

— Не ной, — оборвал я этот плач Ярославны. — Дальше что было?

— Увидел дыру какую-то, вроде пещеры, залез туда. А потом заснул, коньяк помог. Когда проснулся, уже день был. Солнце, шторм стих, не страшно совсем. И я пошел вас искать.

— Ты зачем в наших вещах копался?

— Это я машинально.

— Что, папа в детстве не объяснил, что рыться в чужих вещах нехорошо? Ладно, проехали, что потом?

— Забрался на «Золушку», а там пусто.

— Тогда ты еще на грудь принял и спать завалился, — завершил я чужой рассказ.

Полуяров-младший понурил голову, а я чуть более миролюбиво продолжил:

— Сейчас-то как, головка не бо-бо?

— Отстань от него! — нарушила обет молчания Шелестова.

Я воззрился на нее. С чего это мы такие жалостливые?

Мила хотела еще что-то сказать, даже начала: «И вообще...» — но осеклась.

— Жалеешь, значит. — Я зло прищурился. — Зря! Между прочим, это по его милости мы в такой заднице оказались, что даже не представляю, как мы из нее выберемся. И когда. И выберемся ли вообще.

— Должны, — сказала Мила.

— Похоже, ты за нас уже все решил. — Чистый был мрачен.

— Такты против? — удивился Полуяров.

— Конечно. Игрушки все это. Клады, пираты, Плевако, жулик какой-то из прошлого века.

— Из позапрошлого, — вскинулся Козлов. — И Кудриянов был не жулик!

— А мне по барабану. Захотелось в казаки-разбойники поиграть — ваше дело, но мы-то тут при чем?

— Постой, — теперь уже вскинулся Федор. — Мы же одна команда!

— С чего ты взял? — Чистый скрестил руки на груди, что на языке жестов означает «плотная защита». — Мы что, клады искать подряжались? Нет. Только лодку перегнать. Да ты понимаешь, что это противозаконно? Кому эти острова принадлежат? Португалии. А мы куда идем? В Касабланку. Вот нас португальцы и спросят: а что это вы, любезные, на наших островах делаете? Шли в Марокко, а оказались у нас.

— Острова необитаемы, — вклинился с уточнением Козлов. — Это заповедник.

— Тем более! В заповедник лезть — еще один закон нарушать. До кучи. Нет, ребята, я в тюрьму не хочу. Пусть даже самого высокого европейского уровня, а не хочу. И Джон не хочет, так ведь?

Чистый явно надеялся на немедленную и безоговорочную поддержку, но Джон не торопился с ответом. А когда заговорил, сказал не совсем то, что ожидал от него Костя.

— Вообще-то, дело это стремное. Можно нарваться на крупные неприятности. Но ежели соломку подстелить и по уму провернуть, может и выгореть.

— Андрей, а ты что думаешь? — взглянул на меня Чистый. Половинчатость ответа шкипера привела его в бешенство, и он прилагал огромные усилия, чтобы держать себя в руках.

— Мне насчет соломки понравилось, — сказал я. — А еще мне представляется, что о ней уже позаботились. Ну-ка, Федор, выкладывай, что у тебя там... с сеновалом.

— Да есть кое-что, — заулыбался Полуяров. — Моя вина. Просчитался. Надо было сначала растолковать в подробностях, что мы с Петькой придумали, а уже потом вас в неудобное положение ставить. Короче, так. О кладе капитана Кидда мне Петя рассказал еще в Москве. Как услышал, что я яхту покупаю и с Карибского моря ее в Касабланку погоню, так и выложил. И про карту все объяснил, ну, как она к нему попала. Знаешь, Костян, когда Петя напоследок сказал: «Вот бы выкопать!» — у меня реакция была в точности как у тебя. Я его на смех поднял. Было такое?

— Было, — подтвердил Козлов.

— То-то и оно. Однако идейка в голове застряла, и чем больше я ее так и сяк вертел, тем больше она мне нравилась. Чем, спросите? Своей осуществимостью! Ведь все на самом деле просто, как мычание. Острова Селваженш действительно необитаемы. И почти по курсу. Что мы к ним направляемся, определить можно только по GPS. Так ведь навигатор и отключить можно! Тихонько подходим, тихонько высаживаемся и быстренько копаем, благо место нам известно.

— А дальше что? — спросил Чистый.

— Два варианта. Первый: клада нет. Мы возвращаемся на яхту и спокойно отправляемся своей дорогой. Милях в двадцати включаем приборы, появляемся на экранах, а на возможные вопросы отвечаем, что были небольшие неполадки со связью, но, слава Богу, все исправили. Второй: клад есть. Мы вкдючаем приборы и запускаем в эфир MAYDAY[6], взывая о помощи. Когда появляются спасатели, мы предстаем перед

— С чем? — спросила Шелестова.

— Для начала, с такой дележкой.

Все промолчали.

— Молчание — знак согласия. А теперь, друзья, согласны ли вы предпринять некую авантюрную вылазку, ничем особо не рискуя, однако имея шанс весьма и весьма пополнить свои банковские счета?

— У кого они есть, — буркнул я. — В общем, так. Что бы ты ни говорил, Федя, а я согласен с Джоном — дело скользкое. Но я согласен. Только уговор: если найдем, действительно вызываем спасателей, а не вывозим клад втихую. Как бы ни хотелось. Насчет тюрьмы Костя прав: я тоже не хочу.

— Я — «за», — сказала Мила.

— Я тоже, — присоединился к нам Джон, стараясь не встречаться взглядом с Чистым. Выглядело это странно, точно шкипер, прежде чем ответить, должен был у Кости разрешения спросить. А не спросил Дудникофф потому, что догадывался: разрешения не будет.

— Остался ты, Костя. — Полуяров продолжал улыбаться, уверенный в своей победе. — Что скажешь?

Отступать Чистому не хотелось, но, очевидно, остаться в одиночестве — «А Баба-Яга против!» — ему не хотелось еще больше. Он уже не держал руки, защищаясь, скрещенными на груди. Но пока не знал, куда их деть. В подвешенной к бортику кокпита сумке лежала ручка от лебедки-«мельницы», ее Костя и достал. Повертел, словно гадая, что это штукенция делает на борту яхты, все лебедки которой работают от гидравлики. А чего тут гадать: для страховки она, чтобы в случае чего крутить вручную. Повертел, сунул обратно в сумку и сказал:

— Уговорили, я тоже согласен.

— Ура! — подвел черту Федор. — Меняем курс!

Козлов пропел дребезжащим козлетоном:

— Белый парус надежды!..

Тут уж я не выдержал — оборвал:

— Петь, хочешь — пой, но, умоляю, что-нибудь другое. Хотя бы «Пятнадцать человек на сундук мертвеца».

— Йо-хо-хо, и бутылка рома! — радостно заорал Козлов.

Все рассмеялись.

Глава седьмая

— И почему это по моей милости? — оскорбился Федор.

В этом он был прав, а я... я перегнул. Но интересно, если бы Чистый уперся, как бы тогда поступил Полуяров? Неужели отказался бы от своих кладоискательских планов? Ой, сомневаюсь я.

— Оставим, — чувствуя шаткость своей позиции, пошел на попятный я. — Где карта?

— У Козлова, — удивился моему вопросу Федор. — Как думаешь, где он?

— Если он жив, то искать его нужно там, где крестик на карте. Я так думаю.

— Ну... — неуверенно протянул Полуяров.

— Другие предложения есть?

— Есть, — сказала Шелестова. — Надо Джона сюда перенести.

— Это во вторую очередь, — отрезал я. — А в первую надо думать о живых. Или хотя бы о потенциально живых. Но лично я верю, что Петька жив, и вам верить советую. Федь, ты помнишь, где это чертово место, ну, где крестик? Ты же карту видел, рассматривал, это нам Козлов ее только мельком показал.

— Ну... — опять завел свою шарманку Полуяров.

— Вспомни!

Федор закатил глаза к небу, но не для того, чтобы полюбоваться парящими там буревестниками или редкими кучевыми облаками, — он вспоминал. Потом посмотрел налево, направо и, сориентировавшись, вытянул руку в указующем жесте:

— Вон гора, видите?

Он показывал на гору, у подножия которой мы с Шелестовой были сегодня утром.

— Если идти с юго-запада, там есть расщелина. Перед ней две скалы, как ворота. В расщелине пещера. В пещере клад. Он закопан, но неглубоко, на полштыка лопаты, на 15 дюймов, как утверждал Мюррей.

Я прикинул расстояние: где-то километра два, всего-то. И даже как-то обидно стало: мы с Шелестовой кружили вокруг да около, а возьми чуть в сторону, как раз у той расщелины бы и оказались. А где расщелина, там и пещера с золотом и Козловым. Хотя, скорее, только с Козловым. Потому что если бы все было так просто, то клад Уильяма Кидда давно бы нашли. Впрочем, опять же не факт. Ну, пещера, с какой стати в ней копать? Да и мало ли здесь пещер!

— Тогда прогуляемся, — сказал я и позаботился о товарищах: — Мила, пойдешь?

Помнится, отправляясь утром в наш первый вояж по острову Селваженш, я задал такой же вопрос, и Шелестова ответила категорическим «да».

— Да, — сказала она и на этот раз.

— А ты, Федь, возьми себе что-нибудь перекусить.

— Да я уже, — успокоил меня Полуяров и вытащил из кармана огрызок колбасы. И ей-ей, это был остаток той самой «палки», которую глодала на «Золушке» наша сердобольная Мила.

— А ты еще возьми!

Федор послушно выудил из пакета пачку печенья. Потом снял непромоканец.

Шелестова осталась в своей мокрой бирюзовой «пуме», совсем о здоровье не думает.

Мы пошли по берегу. Чтобы не быть обгаженными чайками-сагарраса, с запасом обогнули их птичий базар. А вот и откос, по которому я скатился на «пятой точке», невольно явив миру останки немецкого матроса.

— Там она, мумия, — сказал я Федору.

Полуяров любопытства не проявил — слегка повернул голову и тут же вновь уставился себе под ноги.

— Ты чего, Федь?

— Проклятие, — проговорил тихо Полуяров.

— Что?

— Проклятие!

Не был я уверен, что с Козловым все в порядке. Потому и сдержался. А так хотелось ругнуться! Потому что это все Петя. Сначала пугал нас сольным исполнением песни про белый парус и черный парус, потом принялся проклятием стращать. Якобы настигнет оно каждого, кто возжелает пиратских сокровищ.

Впервые о проклятии Петя упомянул на следующий день после того, как «Золушка» взяла курс на острова Спасения. Все-таки Козлов был со сдвигом. С маленьким или большим — это как посмотреть. И от обстоятельств зависит. К примеру, есть люди, которые перед взлетом начинают доверительно сообщать соседу последние данные по статистике авиакатастроф, а когда самолет выкатывается на рулежку, с умным видом роняют фразы., типа: «Что-то мне не нравится, как правый двигатель работает, да и закрылки почему-то не шевелятся». С точки зрения соседа, такой «знаток» достоин четвертования, и его сумасшествие не может служить фактором, смягчающим вину. Но если подобные речи слышишь где-нибудь на даче — за чайком да шашлычком, тут можно и отмахнуться от назойливого любителя печальной статистики, ну, переутомился человек, ему посочувствовать надо.

Петя Козлов был из этой когорты доброжелательных психопатов. Он не жалел красок, расписывая беды и

Видя, что я пребываю в тисках сомнений, Козлов переключился на Полуярова, последнего прилежного слушателя. Еще до меня Петю с его «страшилками» последовательно отфутболили Джон, Мила и Чистый. А Федор внимал и как-то даже попенял Козлову, что не знал о проклятии раньше. Знал бы — не ввязался в такое опасное предприятие. «Это вряд ли, — помню, подумал тогда я. — В Москве ты над этой чепухой посмеялся бы и посоветовал другу Пете пить валерьянку».

Джон терпел это безобразие долго, но все же не выдержал и на правах шкипера приказал Козлову отставить разговорчики, смущающие незрелых членов экипажа. Петя на эту гневную филиппику ответствовал, что он так шутит. «И шуточки тоже отставить!» — рявкнул Дудникофф.

Что было делать Козлову? Пришлось помалкивать. Однако зубы дракона были брошены в пашню и вскоре дали ростки. В шторм Полуяров все время говорил о проклятии, и все наши попытки его образумить оказывались тщетными. Дошло до того, что владелец «Золушки» потребовал прекратить поход за сокровищем и идти в Касабланку. Тут даже Козлов бросился его увещевать, клятвенно заверяя, что нет никакого проклятия и никогда не было, это он развлекался. Уговорить Полуярова мы уговорили, но дальнейшие события показали, что в рассказах Козлова и впрямь что-то присутствует, что-то мистическое и зловещее. Бывает же: пальцем в небо — и в яблочко.

— Нет никакого проклятия, — напомнил я Федьке о признании Козлова. — Петька все выдумал.

— Это он сказал, что выдумал, — покачал головой Полуяров. — Чтобы назад не повернули. А проклятие есть!

— Мил, ну хоть ты ему скажи!

Шелестова, шедшая чуть позади нас, догнала Федора и положила ему руку на плечо:

— Не бойся. Скоро все кончится.

На моих щеках вспухли желваки. Успокоила, называется!

Федор хлюпнул носом и повторил:

— Скоро все кончится... Костя мертв, Джон мертв. Яхта на камнях. Выпить нечего.

На мой взгляд, предложенный ряд был неравноценным по степени драматичности слагаемых. Однако впечатление производил, и, прежде всего, своей незавершенностью. Потому что нам еще Козлова найти надо — и желательно живым, а затем самим из этой передряги в целости вывернуться.

— Так, — сказал я. — Здесь разделяемся и идем к горе.

— Зачем нам разделяться? — насторожился Полуяров.

— Чтобы быстрее Петюню нашего отыскать, — терпеливо объяснил я. — Дистанция двадцать метров.

И мы пошли к горе.

Мила шагала слева от меня, Полуяров — справа. Сначала мы именно что шагали, но скоро подъем стал круче, все чаще путь преграждали базальтовые глыбы и причудливые нагромождения камней. Дистанцию пришлось сократить до десяти метров, вернее, она как-то сама собой сократилась.

Нам потребовалось минут двадцать, чтобы добраться до скал, если и похожих на ворота, то весьма отдаленно, и расщелины.

Которая на самом деле расщелиной не была. Ущельем тем более. Наверняка у вулканологов есть для подобных образований специальный термин, мне же «расщелина» показалась похожей на овраг. А будь она поуже и не такой глубокой, это и вовсе была бы канава.

Еще двадцать минут ушло на то, чтобы пройти «овраг» от «устья» до «истоков». Ни Козлова, ни пещеры мы не обнаружили.

— Петя! — закричал я, сложив ладони рупором.

Нет ответа.

— Петя! Ау!

Тишина. Только море шумит вдалеке. Только чайки кричат в вышине. Пиит, блин.

— Что будем делать? — обратился я к моим спутникам.

Вид у Полуярова был совсем затравленный. От него мне совета не дождаться.

— Может, это не та расщелина? — сказала Шелестова.

— Может быть. Тогда поищем другие.

Вернувшись к «устью», мы повернули налево. Мы снова двигались, выдерживая дистанцию в двадцать метров. Впереди появилась очередная скалистая гряда, и я подумал, что за ней может быть еще один «овраг».

И тут я услышал крик:

— Не подходи! Не подходи ко мне!

Это кричал Козлов. И кричал он Шелестовой. Я кинулся к Миле.

Петя сидел на дне ямы — не рукотворной, как на берегу, а явно природного происхождения. Когда рядом с Шелестовой, застывшей на краю ямы, появился я, Козлов завопил снова:

— Нет здесь никакого золота! Нет! Нет!!! Не убивайте!

Вот еще новость.

— Никто не собирается тебя убивать, — заверил я Петьку, но мой голос лишь подстегнул его:

— Вы пришли за картой! Я знаю! Вот карта! Берите!

Козлов выхватил из-за пазухи вчетверо сложенный лист и кинул его в мою сторону. Лист затрепыхался в воздухе и упал обратно на дно ямы.

— Мы пришли за тобой, — со всей возможной теплотой сказал я. — И нужен нам ты, а не карта.

— Не убивайте! — снова заорал Козлов, превратно истолковавший мои слова.

— Да пошел ты, Петя! — вскипел я и сказал Миле: — Хрен с ним. Пусть валяется. Главное, что живой.

Шелестова повернулась и пошла к Федору, который оставался там, где застал его крик Козлова. По-моему, Полуяров даже присел от испуга.

Я последовал за Милой, но остановился, когда мне в спину ударились слова:

— Андрей! Это она убила! Я знаю! Я видел!

Видел он. Я не видел, но тоже знаю. Да, убила, ну, так было за что.

— Я не хотела его убивать, — сказала Мила.

Мы снова были на берегу. Сидели, пили, ели. Я, Федор и Шелестова. Козлов расположился в отдалении. Я отнес ему чипсы, бутылку воды и несколько «лепестков» плавленого сыра в вощеной бумаге. Петька с такой жадностью набросился на еду, что мне стало совестно за свое поведение. Грубовато я с ним все же. Но, честно скажу, любезничать не было ни сил, ни желания. Да и к тому же, из такого сумеречного состояния, в каком пребывал Козлов, надо выдергивать, как вырывают зуб, решительно и не миндальничая. Ну, я и расстарался.

Когда Петька швырнул нам вдогонку слова, превращающие Людмилу Шелестову, даму приличную во всех отношениях, в закоренелую преступницу Милку-Яхтсменку, я повернул назад. А Мила даже шага не замедлила...

Я прыгнул в яму. Козлов пытался мне что-то сказать, но я перебил его:

— Знаю, Петя, знаю. Все знаю. Только не убивала она его. То есть это у нее случайно получилось. Может, она тебе этим жизнь спасла. Не думал об этом? А ты подумай, мон шер. Есть о чем.

Я говорил быстро, не давая Козлову ни ответить, ни осмыслить услышанное. Я хотел вышибить из его головы лишние, случайные мысли и поместить вместо них мои собственные. Потому что, в отличие от некоторых, у меня голова в норме. Я могу рассуждать здраво, и вот доказательство тому: я давно понял, что это Мила ударила Чистого. Убила... Я даже понял, почему она это сделала. Я не знал одного: был ли Петр Козлов заодно с Чистым и Джоном? Вроде бы все говорило за то, что Петька понятия не имел о том, чем они промышляли, помимо мирной перегонки подержанных яхт из Нового Света в Старый. Но полной уверенности у меня не было, и развеять сомнения мог только сам Козлов: если живой — значит, ни при чем он; если пропал или мертвый — значит, Мила и ему врезала по голове, сообщнику. Только скрывает это. И кто ее осудит за эту скрытность? Не я.

— А ты чего здесь расселся, а, Петя? — продолжал я терзать мозги Козлова. — Что ты здесь не видел? Камни и камни. Ты чего на «Золушку» не вернулся?

— Боялся.

Ага, вот и голос уже другой — без сумасшедшинки, и глаза другие — без нее же.

— Милу боялся? Ну, это ты зря.

— Я думал, — схватил меня за руку Петька, — что мы с ней вдвоем на всем острове. Ну, может, еще Джон. Я думал, что отпустила она меня, чтобы я ей золото Кидда принес. А я его не нашел. Искал и не нашел. Потом ногу подвернул... А если бы нашел, то она бы меня убила, чтобы все себе взять. Понимаешь, это из-за золота все. Они его себе забрать хотели.

— Кто?

— Чистый и Джон. И Мила. А потом разругались, не поделили. Чистый Миле что-то говорил, говорил, а потом она его... А Джона уже не было. Чистый сказал, он за Федором побежал, и сказал, что Джон его догонит, что не жить Федьке. Но это еще до того было, как Мила... А потом она мне... А я ей...

Козлов начал путаться, глаза его закатились, и я поспешил снова взять инициативу в свои руки:

— Понял я, Петя, понял. Но ты успокойся, все самое страшное позади. Скоро за нами прилетят спасатели, может быть, даже на голубом вертолете. Пойдем отсюда.

— Я не могу.

— Почему?

— Я не могу! У меня нога.

— А я тебе помогу.

— У меня нога!

— А ну вставай, — заорал я. — Хочешь, чтобы я тебя на своем загривке пер? Не выйдет. Вставай, сучий потрох!

Козлов зашевелился, попытался встать и не смог. Смотри-ка, действительно, нога. Придется помочь.

— Больно, — скулил Петька.

Мы выбрались из ямы. Точнее, я его вытолкал.

— Идите, — крикнул я Шелестовой и Федору. — Мы за вами.

Ковыляли мы долго. Я ругался сквозь зубы. Козлов охал и ахал. Его рука, неожиданно цепкая, ни на секунду не отпускала мое предплечье.

Метрах в пятидесяти от нашего импровизированного бивуака — с пакетами, уже полупустыми, с разодранными обертками и валяющейся на камнях одеждой — Петька вдруг уперся.

— Дальше не пойду.

— Не валяй дурака.

— Не пойду!

Как я ни старался его образумить, Козлов Стоял на своем, вернее — сидел на своем. Потому что наконец-то отпустил меня и со стоном рухнул на землю.

— Ну и черт с тобой!

Я направился к Федору и Миле, но по мере того, как приближался к ним, шел все медленнее, медленнее... Мне положительно не нравилось то, что я видел. Пожалуй, опасения Козлова были не безосновательными. Полуяров стоял на коленях и что-то жевал. Но это ладно. Рядом с пакетом, из которого он выуживал то ли крекеры, то ли галеты, лежала моя дубинка-черенок. А в руках у Милы было ружье для подводной охоты. Наконечник гарпуна ненавязчиво смотрел в мою сторону.

Как-то это все было неприятно. И почему-то мне отчаянно захотелось дать задний ход. Но гордость не позволила. Или тупость.

— И что дальше?

Я стоял перед ними и ждал чего угодно — от стрелы в глаз до предложения присоединиться к трапезе. Но больше все же первого.

— Что он тебе наплел? — спросила Шелестова.

— Кое-что.

— И что ты намерен делать?

Я задумался, затем признался:

— Была бы ты помоложе, я бы тебя отшлепал. За игры с оружием, пусть и подводным. Но ты у нас, Мила, человек взрослый, поэтому рукоприкладство я себе позволить не могу. Я лучше тебя выслушаю.

Шелестова опустила ружье. Я хотел сказать, чтобы она того, поаккуратнее, чтобы не нажала ненароком спусковой крючок. Наконечник стрелы почти касался ее ступни. Только еще одного калеки нам и не хватало. Хотел сказать и не успел, Шеле-стова меня опередила:

— Именно это мне и нужно. Чтобы ты меня выслушал. А потом можешь поступать так, как считаешь нужным.

— Насколько ты мне это позволишь, — сказал я, показывая глазами на ружье в ее руках.

Шелестова вдруг засмеялась:

— Да это я убрать хотела, а то еще выстрелит ненароком, а тут ты подошел.

Так я ей и поверил! А Федор просто так рядом с дубинкой расположился. Хотя бывает, все бывает...

— Можно присесть? — вежливо осведомился я.

— Присоединяйся, — разрешил Федор.

Расстелив на камнях свою куртку, я сел и приготовился слушать.

Глава восьмая

— Я не хотела его убивать. — Шелестова тоже села, подтянула колени и обхватила их руками. — Так вышло. Когда ты вытащил Козлова в кокпит, я последовала за вами и увидела, как ты падаешь за борт. Я закричала, и тут он меня ударил. По лицу.

— Чистый? — сморозил я откровенную глупость. Ну, не Козлов же.

— Да. И тебя тоже он.

— С этим ясно. Интересно — чем.

— Биноклем.

Так вот почему бинокль сложился, подумал я, вспомнив, как утром мне пришлось раздвигать зрительные трубы и подстраивать окуляры. Хорошо, что бинокль на «Золушке» из новых, сплошь пластмасса, а то прежде их такими делали, что гвозди можно забивать. И головы колоть, как орехи.

— Он и Петю ударил. Ногой. В живот.

Голос Милы звучал ровно, без модуляций. Видно, перегорела. Вообще, о многом из того, о чем она рассказывала, я либо

Затолкав Милу и Козлова в угол кокпита, Чистый предупредил, чтобы они не дергались, иначе отправятся за борт. Говорил Костя спокойно, только громко, перекрывая шум волн и ветра, и от этого спокойствия Миле стало так страшно, что она, даже если бы захотела, не смогла бы пошевелить ни рукой, ни ногой. Что касается Козлова, то он вообще ничего не соображал, его словно... выключило.

Чистый говорил, что все было на мази, все шло отлично, пока на горизонте не появилось это проклятое золото. Говорил, что если бы не Полуяров с его завихрениями и не Козлов с его картой, мы бы спокойно дошли до Касабланки, он бы сдал груз и улетел в Москву. Счастливый и богатый. А вместо этого он здесь, на этом треклятом острове, и скоро появятся спасатели, и у них появятся вопросы, а потом вопросы появятся у заказчиков, оставшихся без товара, им-то он что скажет?

Мила стала сбиваться с пятое на десятое, и я решил, что пора вмешаться, тем более что Федор смотрел на нас совершенно очумелыми глазами. То, что было понятно мне и Шелестовой, для него было лишено причинно-следственных связей.

— Понимаешь, Федя, — сказал я, — в Кофреси, перед отплытием, Чистый взял на борт кое-какой груз. Энное количество банок говяжьей тушенки. Я случайно узнал об этом, но значения не придал. А зря. Иначе не был бы так беспечен. Дело-то подсудное! Вот чем Костя у твоего папаши занимался? Детскими товарами? Памперс сюда, соску туда. Да, конечно, в огромном количестве, а все-таки соски да памперсы. Унизительно для бизнесмена с его амбициями. Впрочем, я могу лишь предполагать, что заставило его пуститься во все тяжкие. Может, и амбиции, а может, жадность, или он просто хотел вывернуться из-под руки твоего отца, а заодно избавиться от необходимости быть при тебе нянькой. Может, ему это уже невмоготу было — холуйствовать и опекать. Короче, думал Костя, думал и решил подзаработать торговлей наркотиками.

— Чем? — задохнулся Полуяров.

— Наркотиками, Федя, наркотиками. Какими — не спрашивай, потому как я в этой дряни не разбираюсь. Крэк, кокаин, «китайский белок» или еще какая зараза, не суть. Конечно, Костя не собирался становиться мелким драгдилером и самолично сбывать порошок исколотым нарикам. Не его масштаб. Опять же мне неизвестно, как он вышел на оптовых поставщиков или даже на производителей. Но вышел как-то, и им понравилось его предложение. Сколько Джон перегнал яхт через Атлантику по заказу Чистого? Пять? Уверен, на каждой из них был изрядный запас банок с тушенкой. Только не совсем обычных, а с двойным дном. Две трети объема — мясо, одна треть — дурь. Был такой неприкосновенный запас и на «Золушке».

— Я ничего об этом... — залепетал Федор.

— А при чем тут ты? Знали только Джон и Чистый. И все прошло бы без сучка, без задоринки, если бы не вы с Козловым и клад капитана Кидда. Помнишь, как Чистый упирался, не хотел идти на Селваженш-Гранди, как надеялся, что Джон его в этом поддержит? Но шкипера обуяла алчность, ну, Костя и сдался. Подумал, наверное, авось выгорит дельце, вот и двойной доход.

— Он Джона по-всякому крыл, — подала голос Шелестова, подтверждая мои умозрительные построения.

— Значит, не ошибаюсь, так все и было, — сказал я. — Но Чистому не свезло. Шторм этот, винт сорвало, «Золушка» на камнях. А Мадейра недалеко, спасатели прибудут быстро, начнут осматривать яхту на предмет, можно ли ее на воду сдернуть, вдруг чего не то найдут? Заподозрят чего? Португальцы вообще въедливые, обычных яхтсменов трясут, как груши, а уж нас потрясти — сам Бог велел. Вообще-то, если разобраться, ситуация была не так катастрофична, как представлялось Чистому, и все бы обошлось, но у Кости, что называется, ум за разум зашел. Чистый решил, что надо срочно избавиться от груза, но вокруг было слишком много свидетелей. Значит... Значит, надо проредить экипаж. Это он послал Джона на бак. И кормить бы тебе, Федя, рыб, если бы не твоя счастливая звезда. Второй раз леди Фортуна улыбнулась тебе, когда Джон свалился в ров и раскроил себе череп. Потом из каюты появился я, и Костя саданул меня по затылку.

— А Мила? Козлов?

— Резонно, — согласился я. — Но ведь кем-кем, а законченным идиотом Чистый не был. «Поплыл» — да, законченным подонком был — тоже да, но не идиотом. Он же не настолько с ума соскочил, чтобы не понимать: гибель двух человек при кораблекрушении еще могут списать на трагические обстоятельства, а вот смерть четырех из шести — это уже перебор. Чем убивать, проще запугать. Козлов — рохля. Мила как-никак девушка.

— Как-никак? — криво усмехнулась Шелестова.

— Кто скажет, что ты юноша, пусть первый бросит в меня камень, — ответил улыбкой я. — Теперь ты. Что дальше было?

Шелестова вмиг посерьезнела:

— Чистый стал выносить банки и бросать их в воду. Подальше от «Золушки».

Я кивнул:

— С этим тоже ясно. Концы — в воду. Улики — туда же. — И тут меня осенило: — А может, рассчитывал вернуться за ними. Или прислать кого. Хотя нет, вряд ли. Первый же шторм или выбросит банки на берег, или утащит их на глубину. Чистый что-нибудь говорил при этом?

— Он все молча делал, остервенело. — Мила поежилась: — Так страшно было.

Я подхватил:

— Одна банка у него в руках развалилась. Но Косте было уже не до этого. Теперь его занимали приборы. Он их крышкой от ящика с навигационными инструментами уродовал. Хотел аккуратненько — так, чтобы выглядело естественно, словно при крушении побились, но аккуратно не получилось. Торопился очень.

— Они же были отключены, — сказал Федор. — Приборы.

— Верно. Но нужно было разбить, вывести из строя. А то примчатся спасатели и спросят: чего ж вы медлили, почему сразу не сообщили, что дело швах? И что бы Костя на это ответил? Что владелец судна, покойный господин Полуяров, хотел втайне высадиться на остров и поохотиться за пиратским кладом? Так, что ли?

Федор понурился, а я продолжил:

— Но есть тут одна тонкость. Все средства связи Чистый уничтожить тоже не мог. Причем он не брал в расчет спутниковый телефон, который был у Джона. Тот ведь бросился за тобой очертя голову, а спутниковый телефон вещица капризная, она бережного отношения требует и к морским купаниям не расположена. Нет, Чистый должен был сохранить какой-нибудь из приборов, имевшихся на борту. И лучше всего на эту роль подходил аварийный радиобуй, имевшийся на

Шелестова тряхнула головой, убирая с лица упавшие на него волосы.

— Это я его взяла. И спрятала среди сложенных парусов. Но это потом, после того, как я ударила Чистого. Мне было очень страшно, но страх прошел, когда у Кости началась истерика. Джон все не возвращался, и это выводило Чистого из себя. Он уже не молчал, он проклинал всех: тебя, Джона, Федора, Козлова, меня. Потом открыл люк моторного отсека и стал увечить дизель.

— Нервы, — сказал я. — Это все нервы. Он страховался. Нет тока, нет и связи.

Мила, казалось, была недовольна тем, что я ее перебил, поскольку была готова перейти к главному.

— Когда я услышала, как он ругается, когда увидела, как суетится, я поняла, что он тоже боится. И я как-то сразу успокоилась, хотя и подумала, что в таком состоянии он может изменить свои планы относительно нас с Козловым. И все равно — успокоилась. Просить его о чем-то, уговаривать было бесполезно, и я его ударила.

— Чем? Тоже биноклем?

— Нет. Ручкой от лебедки. Сумка с ней как раз у меня под рукой была. Чистый ко мне спиной стоял, и я ударила его по затылку. Костя повалился на бок, на палубу, и скатился в воду.

— Спасать его ты, конечно, не кинулась.

— Может быть, и кинулась бы, но в меня вцепился Козлов.

— Так, а этот чего хотел? — я посмотрел на Петю, продолжавшего пить и закусывать.

— Он рехнулся. Просил не убивать его. Обещал отдать мне все золото капитана Кидда. Я пыталась его успокоить, но он не слушал, у него на языке и в мозгах было только одно — золото. Он обнимал мои колени, кричал. И я сказала: делай что хочешь! Я думала, он успокоится, а Петя прыгнул в воду и рванул к берегу. Я звала его, но он даже не оглянулся.

— Картина маслом, — процитировал я киноначальника одесского УГРО Давида Гоцмана. — Остались последние мазки. Что ты сделала с ручкой лебедки?

— Кинула в воду.

— Почему не включила радиобуй?

— Я не сразу о нем вспомнила. А когда вспомнила, Козлов был уже далеко.

— А при чем здесь Козлов?

— Я подумала: что он скажет спасателям? Я ведь не знала, что он уяснил из случившегося, что осталось в его памяти, а что прошло мимо. Вдруг там такая чехарда, что он во всем будет винить меня — во всех смертях, во всех бедах. Как мне потом отмыться? И я подумала: что надо сначала поговорить с ним, а уж потом...

— Но сейчас-то буй работает?

— Я включила его, когда мы с Федором вернулись на берег. Он вон там.

Шелестова показала на большой камень, который с трех сторон омывала вода.

— А принесла ты его сюда...

—...после того, как вытащила тебя. Я ведь тебя, Андрей, тоже не сразу заметила. Тебя за камни унесло, а уж потом к берегу прибило.

Я задумчиво кинул в рот несколько орехов в шоколаде.

— Какие же вы, женщины, все-таки коварные существа, — с горечью проговорил я. — Умеете наводить тень на плетень. И врете так легко, что аж завидно. Как ты утром сказала? «Напомним о себе миру». Знала, что сделать это мы не сможем, а сможешь только ты. Но ведь сказала!

— Я ждала, что вернется Козлов, — угрюмо и как-то потерянно произнесла Мила.

— А что может с победой и окровавленными руками вернуться Джон, ты это в расчет не брала?

— Сначала я о нем просто забыла, а потом, уже утром, подумала, что если он до сих пор не вернулся, значит, что-то случилось. К тому же мне интуиция подсказывала, что он не вернется.

— А что тебе интуиция подсказывает насчет того, что мы с Федором, а может, и с Петей, если очухается, расскажем португальским служителям порядка? Ведь они станут допытываться, что здесь произошло. Что мы расскажем, Федор?

Полуяров был притихший, даже пришибленный какой-то. Во время нашего разговора с Шелестовой он почти рта не раскрывал, только переводил глаза с меня на Милу, с Милы на меня. Мой вопрос заставил его вздрогнуть. До этой минуты, так уж получилось, все решения принимались за него, они от него не зависели, он был слушателем — и только. Теперь положение изменилось. Я предлагал ему разделить ответственность. Как решим, так и будет. С Милой и нами.

— Значит, они скоро прилетят, — начал он неуверенно. — Спасатели. Надо обсудить, что мы им скажем. — Он помолчал. — Хорошо, что мы не тронули Джона. Очень натурально смотрится.

У меня отлегло от сердца. Правильным путем идете, товарищ!

— А Костя... — Федор посмотрел на холмик, который укрыл Чистого. — Он свою судьбу сам выбрал. Петю вот жалко.

— Должен оклематься, — уверенно сказал я. — Только пусть это произойдет дома, в Москве, так?

— Так. — Федор наклонил голову в знак согласия и сказал Миле:

— А ты молодец. Я бы не смог.

Со стороны моря послышался стрекот мотора. Сначала тихий, он постепенно становился все громче. Вертолет с яркой маркировкой на фюзележе приблизился к берегу и завис над «Золушкой». Потом направился к нам. Через стекло кабины мы видели пилота, который махал нам рукой. Потому что мы махали ему.

Затем вертолет накренился и полетел вдоль берега. Пилот выбирал площадку для посадки. Но места здесь иссеченные, камни да глыбы, на поиски у него уйдет минут десять, не меньше. А потом понадобится еще минут двадцать, чтобы дойти до нас. В общем, полчаса у нас есть. Должно хватить, чтобы мы обо всем договорились. Не хватает еще запутаться в показаниях.

Мы опять опустились на камни. Теперь мы сидели голова к голове, ну, чисто заговорщики. Еще бы Петю сюда, и вся уцелевшая компания была бы в сборе. Но Козлов не обращал на нас никакого внимания. Вытянувшись в струнку, он смотрел вслед вертолету и пел во все горло:

— Белый парус надежды, черный парус беды!

Все это случилось очень давно. Год назад. А кажется, что вчера. Впрочем, иногда мне кажется, что прошло лет десять. А

С островов Спасения нас переправили на Мадейру, в ее столицу Фуншал. Там мы провели больше недели, отвечая на бесчисленные вопросы дознавателей. В итоге они остались удовлетворены нашим слаженным хором и признали нас жертвами стихии, а Джона Дудникоффа и Константина Чистого — жертвами стихии и стечения обстоятельств.

Мы отправились в Москву. Все четверо. Медики не видели причин отказывать в перелете Козлову. Он вел себя как совершенно нормальный человек. Его только не надо было спрашивать о том, что произошло в день кораблекрушения. Во-первых, он все равно ничего не помнил — ничегошеньки, как корова языком слизнула. А во-вторых, мрачнел, глаза его наливались кровью, и Петя вновь превращался в тихого сумасшедшего.

В Москве тоже было разбирательство, но протекало оно как-то вяло и не слишком нам досаждало.

Мила занималась своими делами — что-то рисовала, лепила, дизайнерила, в общем.

Федор проявлял чудеса служебного рвения на радость Полу-ярову-старшему. Останки «Золушки» он продал какой-то фирме из того же Фуншала.

Петя усердно трудился в своем Департаменте природопользования и охраны окружающей среды. О кладах он больше не заикался. Совсем остыл или на время — время и покажет.

Я вернулся в свою редакцию. Мила помогла мне с кое-какой денежной подработкой, так что вкалывал я до седьмого пота. Мне нужны были деньги, и меньше чем через год у меня была необходимая сумма. Пятьдесят процентов. Вторую половину внесла Шелестова. Таким образом, мы стали компаньонами, а в ближайшем будущем еще и совладельцами девятиметрового шлюпа, который под белыми парусами надежды поведем через Атлантику в Европу. Возможно, по пути мы кое-куда завернем...

А не надо швыряться картами! Неужели вы подумали, что я оставил тот вчетверо сложенный лист в какой-то яме на острове Селваженш-Гранди?

Александр ЮДИН

СИМПАТИЧЕСКАЯ МАГИЯ

«Гадская жизнь!» — в сердцах воскликнул Денис Иванович Бубнов, обнаружив, что его обычное место возле дома уже заняла какая-то наглая красная «Сузуки». Кое-как припарковавшись в самом дальнем конце двора, он побрел к подъезду, раздражённо ворча под нос. «Это я-то суетливый? — бубнил Бубнов. — Деятельный — возможно. Но суетливый?.. Сам он суетливый! Пузатый боров!»

Лифт, разумеется, не работал.

«У меня мелочный ум? Дурные манеры?! — продолжил он ворчать, поднимаясь по лестнице на девятый этаж. — Да у меня высшее образование! Плюс курсы категорийного менеджмента... — Бубнов высморкался на ступеньки. — Старпер! Пьяница красноносый! Думает, я не знаю, что он каждый вечер прикладывается. У него даже из сейфа спиртным несет. Алкаш хренов!»

Раздражение Дениса Ивановича объяснялось тем, что сегодня он стал невольным свидетелем одного пренеприятного для себя телефонного разговора. Уже в конце рабочего дня, проходя мимо приоткрытой двери директора управления Козырева, он услышал, как тот говорит Генеральному: «Да, Пал Палыч, полагаю, Валетов вполне справится с обязанностями начальника отдела продаж... Что? Бубнов? Не-ет, Пал Палыч, Бубнов абсолютно не годится. Уверяю вас! Почему? Ну... суетливый человечек с мелочным умом и дурными манерами, и вообще... ни богу свечка, ни черту кочерга. Короче, не лучший кандидат... Вот именно. Хы-хых, согласен. Значит, Валетов, решено». А ведь Денис Иванович так рассчитывал на это назначение! И главное, заслужил его! Многолетним трудом на благо фирмы. И вдруг — здрасьте! — Валетов. Притом в столь обидной форме. Ох, лучше бы ему вовсе не слыхать этого разговора. Да еще вечером в пятницу!

Жены дома не было — уехала на выходные к родителям на дачу, — и Бубнов, не разуваясь, протопал на кухню, открыл холодильник и достал бутылку водки. Обычно он себе не позволял. То есть практически. А бокал вина или бутылку пива на праздник почитал за изрядную пьянку. Между прочим, Денис Иванович и не курил. Короче говоря, имел все основания считать себя хорошим работником и примерным семьянином. Тем, кого называют, «солью земли». «Ни богу свечка, ни черту кочерга», — тут же вспомнилось Бубнову, и он решительно откупорил бутылку.

Уже после третьей рюмки он изрядно захмелел и перебрался в гостиную, на диван. Телевизор ему включать не хотелось («все одно и то же»), до книжек он был не охотник, поэтому помутневшим взором Бубнов принялся оглядывать предметы домашнего интерьера.

Взгляд его зацепился за алебастровую фигурку какого-то божка, китайского или японского, черт их разберет. Фигурку эту ему презентовал старинный приятель Борька Перунов, он вечно разъезжал по разным экзотическим странам и при встречах одаривал Бубнова всякими сувенирными безделицами. Правда, Денис Иванович эту дребедень сразу выбрасывал или передаривал, чтобы квартиру не захламлять. Но алебастрового божка отчего-то сохранил. С чего бы это? История, что ли, какая с ним была связана? Ах да, Борька заявил тогда, что лицом божок очень походит на него, Бубнова; дескать, потому он его и приобрел. Сам Денис Иванович никакого своего сходства с сей круглой раскосой физиономией не усмотрел, но жена с Борькой Перуновым неожиданно согласилась и водрузила статуэтку на верхнюю полку серванта.

Бубнов поднялся с дивана, достал фигурку и вгляделся в мелкие, насупленные черты идола. Черт знает, может, и впрямь некоторая схожесть имеется? Перунов в тот раз им с женой целую шутливую лекцию прочитал. Вы, говорит, эту статуэтку берегите и никому в руки не давайте. Потому что-де в древние времена во многих странах бытовало поверие: если такой фигурке, сделанной по подобию конкретного человека, причинить вред, так и сам, так сказать, оригинал непременно пострадает. Причем аналогичным образом. Типа, если руку повредить — рука заболит, а голову — тоже соответственно. И даже научное название у этого явления существует... Как это? Денис Иванович нахмурился, силясь припомнить. Смешное еще такое. «Симпатичная магия», что ли? Нет, не «симпатичная», а «симпатическая». Точно, симпатическая магия! И еще Перунов что-то рассказывал, страшилки всякие... Про то, как в Средние века колдуны да ведьмы лепили из воска подобия своих врагов, добавляли в них волосы или ногти жертв, а потом трижды задом наперед прочитав «Отче наш», пронзали эти фигурки булавками... «Тьфуты, — скривился Денис Иванович, — всякая дрянь в голову лезет. А все из-за этого толстопузого борова Козырева».

Он прошел на кухню, налил себе еще рюмку и залпом выпил. Но злость и обида не отпускали.

Вдруг некая причудливая мысль посетила его захмелевшую голову. Бубнов с минуту обдумывал ее, а потом вернулся в гостиную и принялся шарить по шкафам. Наконец среди жениных вещей он нашел то, что искал: пучок тонких церковных свечек желтого воска и карманный «Молитвослов».

— Огавакул то сан ивабзи он... — запинаясь, прочел он и с силой воткнул в восковое подобие обидчика первую иглу.

Бессмысленные, тарабарские слова эти прозвучали как-то неожиданно гулко, будто под пещерными сводами; Денис Иванович огляделся вокруг, словно хотел убедиться, что никто за ним не подсматривает и зябко передернул плечами.

—...еинешукси ов сан идевв ен и. — Вторая игла вонзилась в оттопыренный живот куклы.

Казалось, все кругом замерло, затихло, словно прислушиваясь; лишь канализационная труба где-то под раковиной вторила пьяному бубнежу Бубнова утробным урчанием.

— Мишан мокинжлод меялватсо ым и ежокя. — И третья игла отправилась следом.

Бубнов плеснул в рюмку водки, выпил.

—...хесебен ан исе ежи, шан ечто!

Прочитав перелицованную молитву три раза подряд, Денис Иванович взглянул на дело рук своих и хихикнул: фигурка была утыкана иголками, точно еж. «Вот, будешь знать, кто свечка, а кому кочерга...» — погрозил он ей пальцем и, пошатываясь, отправился спать.

Утром в субботу Денис Иванович проснулся поздно и с головной болью. С чувством некоторого стыда («Что за ребячество!») смахнул вчерашнее безобразие в «мусорку» и сделал себе яичницу. Но поесть толком не смог — голова разболелась пуще прежнего, прямо до тошноты. Он принял пару таблеток обезболивающего и заставил себя заняться разными хозяйственными делами. А о давешних манипуляциях с иглами и воском приказал себе не вспоминать.

И действительно не вспоминал. До самого воскресенья. Ибо в воскресенье перед обедом ему позвонил не кто иной, как иуда Валетов.

— Чего тебе? — холодно спросил Денис Иванович.

— Уже слышал новость, старик? — жизнерадостно, как ни в чем не бывало, поинтересовался тот.

«Позлорадствовать решил. Вот же свинья!» — возмущенно подумал Бубнов, а вслух произнес:

— Да. Рад за тебя. Поздравляю.

— Поздравляешь?! — ахнул Валетов. — Ну, ты циник!

— Я? Я циник?! — задохнулся Денис Иванович. — Ты вообще о чем?

— А ты о чем? A-а, понимаю... Значит, еще не слышал. — И, выдержав эффектную паузу, Валетов выпалил: — Козырев скончался!

—...К-как то есть скончался? — после почти минутного замешательства выдавил Бубнов. — Когда с-скончался? От чего?

— Вчера. Точнее, в ночь с пятницы на субботу. А от чего, доподлинно пока не известно. Что-то вроде внутреннего кровотечения. То ли геморроидальное что-то, то ли желудочное. Но внезапное и обширное. О как, старик! Что об этом думаешь?

Бубнов молчал.

— Впрочем, ты ж знаешь, — доверительным тоном продолжал Валетов, — поддать-то он всегда любил. Так ведь? Любил, говорю, Козырев поддать?

Но Бубнов молчал.

— Извини, старик, — несколько смущенно произнес Валетов, — не думал, что тебя это так... зацепит. Ладно. Завтра переговорим, отдыхай.

Денис Иванович положил трубку, утер со лба пот и оторопело уставился в пространство. В висках у него нещадно стучало, а глаза точно распирало изнутри, того и гляди лопнут.

«Это давление, — догадался он, — давление подскочило. Надо взять себя в руки, принять лекарство, и все будет хорошо. Ничего особенного не случилось, все нормально!»

Бубнов сделал несколько шагов, его шатнуло, и он крепко приложился плечом о сервант. Что-то с грохотом упало на пол.

Он опустил взгляд: на паркете лежала алебастровая китайская фигурка; голова божка от удара разлетелась на множество осколков. Безжалостный, ослепительно-белый свет просиял в мозгу Бубнова, зато перед глазами, напротив, разом потемнело.

Когда супруга Дениса Ивановича вернулась с дачи, он был еще жив, но шевелиться не мог. И говорить тоже, только мычал временами. Врачи «скорой» констатировали инсульт.

А через два дня он умер.

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!

Приглашаем посетить наш новый сайт www.iskatel.net, где представлены основные серии книг.

Книги в переплете: серии «Библиотека школьника»; «Внеклассное чтение»; «Школьная библиотека»; серия «Белоснежка» популярной писательницы С. Прокофьевой, автора известной книги «Приключения желтого чемоданчика. Широко представлены книги в мягкой обложке: серии «Библиотечка школьника» (около 100 книг), «Начальные классы» (серия для младшего школьного возраста, помогает легче и глубже усвоить школьную программу), а также серии «Водные раскраски», «Умные наклейки». Особое место занимают книги на картоне («Неваляшка» и «Карусель») — более 50 наименований. Представлены также серии «Магнитная аз-бука»(4 вида), «Плакаты» (8 видов) и «Карточки» (12 видов).

Для взрослых рекомендуем серию «Детективы Искателя» — периодический журнал (выходит 1 раз в квартал) в твердом переплете, а детям — прекрасно иллюстрированный и занимательный журнал «Мурзик и его друзья» (для 3-6-летних малышей).

Дорогие читатели! Свои отзывы, предложения и пожелания пишите по e-mail:[email protected]. Или звоните по тел.: (495) 685-47-06.

В следующих выпусках журнала «Искатель» читайте остросюжетный детективный роман Татьяны Косовой «Колыбель для каравеллы».

Евгений КОНСТАНТИНОВ

СЕРЕБРЯНЫЙ КУЗНЕЦ

Не успел бронированный «уазик» с бригадой инкассаторов остановиться у банка, как заместитель управляющего Лисавин подскочил к передней правой дверце и попытался открыть ее. Вместо нее распахнулась соседняя дверь, и выпрыгнувший из машины мужчина невозмутимо сказал:

— Бесполезняк, дверь сломана.

Лисавин отпустил ручку, посмотрел на говорившего и призывно оглянулся на милиционера-охранника. Потом вплотную подошел к инкассатору и зашипел:

— Кто у вас сегодня старший маршрута? Ты, Стогов? — И тут же, не дожидаясь ответа, заорал: — Почему на радиовызов не отвечали? В чем дело?! Инструкцию не знаете!

— Не, я сборщиком бегал, — не обращая внимания на возбужденность зама, ответил Евгений Стогов. — Старшим сегодня Эриксон был. А рация у нас со вчерашнего дня не работает. — Увидев подошедшего милиционера, кивнул ему: — Привет, Котов. Ты чего это сегодня не в свою смену вышел?

Тот ухмыльнулся и промолчал. Стогов немного отклонился назад и ловко взвалил на плечо мешок огромных размеров. Он хотел сделать шаг, но Лисавин преградил дорогу.

— Что у тебя там? — ткнулся в брезент

— Сумки порожние, что же еще! — возмутился Стогов.

Согнувшись под тяжестью мешка, он качнулся вперед и чуть не стукнулся с Лисавиным лбами. Лисавин отскочил в сторону, пропустил инкассатора и надсадно закричал:

— Мешок в кладовую! Оружие не сдавать! И водителю скажи, чтобы не разоружался! Сержант Котов — проконтролировать!

— Ну что там еще? — Из-за спины Лисавина вышел Толик, водитель «уазика». — Опять работенку нашли?

— Никакую не работенку! — голос Лисавина сорвался на фальцет. — ЧП у нас случилось, понимаете! Поэтому всем по очереди в кабинет управляющего! Расскажите... — Он на секунду замолчал, увидев еще одного инкассатора. Тот вылезал из машины задом и тащил на себя мешок еще больших, чем у напарника, размеров.

— Так, э... Эмерсон, оставь в покое мешок и быстро за мной к управляющему! — скороговоркой выпалил зам.

Инкассатор оглянулся, чуть замешкался и не удержал мешок, который глухо шлепнулся на землю.

— Меня зовут Эриксон, — с вызовом сказал он и, не поднимая мешка, выпрямился во весь рост. — Можно просто Эрик.

Лисавин, как ни нервничал, все же успел отметить, что новенький своим лицом, длинными патлами и круглыми очками очень сильно походил на Джона Леннона — прямо копия знаменитого музыканта.

— Почему на радиовызов не отвечали? — Фальцет Лисавина пропал, при этом скорость произнесения слов увеличилась: — Скажете, что рация не работала? Но это же безобразие! Немедленно пойдемте со мной. — Он вцепился инкассатору в рукав рубашки и повел в здание банка.

— Эй, пусть Эрик хоть мешок с собой прихватит! — возмущенно крикнул им вдогонку водитель. Но Лисавин лишь отмахнулся, а Эриксон виновато обернулся — мол, ничего не могу поделать.

— Придется тебе, Толик, самому поднапрячься, — усмехнулся Котов.

— Ну, правильно! Я и баранку крути, и мешок тащи! — Водитель сердито захлопнул дверцу «уазика» и, сопровождаемый ухмыляющимся милиционером, поволок мешок по земле в банк.

— Привез? — беспокойно поинтересовался у Стогова дежурный по кладовой дядя Миша Хлепатурин, как только инкассатор водрузил мешок на стеллаж.

— Как договаривались — «Андроповку», с тебя четыре рубля семьдесят копеечек, — Стогов развязал мешок и вытащил из самой верхней сумки пол-литровую бутылку водки с зеленой этикеткой, — в продаже эта марка появилась совсем недавно и за дешевизну сразу снискала популярность у граждан.

Получив деньги, инкассатор вывалил остальные сумки из мешка и начал их сортировать, но Котов с серьезным видом его отстранил:

— Стой здесь и смотри, — после чего стал сам брать сумки одну задругой, открывать, заглядывать внутрь и передавать дежурному.

— Дядя Миша, может, хоть ты скажешь, что произошло? — сердито поинтересовался Стогов.

— Не у вас, а у нас, Женечка, — поправил Хлепатурин, — и не кипятись. Происшествие произошло самое что ни на есть чрезвычайное.

И он рассказал Стогову и Хлепатурину, что случилось в родном отделении банка...

...Как только инкассаторские бригады разъехались по маршрутам, управляющий вместе с кассиром-контролером Галиной Павловной и лейтенантом Качановым пошли открывать сейф, где хранились сумки с вечерней выручкой. А когда открыли, то, по выражению Бабичева, «так на пятые точки и сели». В металлическом боку надежного германского сейфа была аккуратненькая дырочка, диаметром сантиметров двадцать. Кинулись сумки пересчитывать и, как и следовало ожидать, обнаружили пропажу. Правда, всего одной сумки.

— Проспали?! — набросился управляющий на лейтенанта, который снял фуражку со вспотевшей лысой головы и обмахивался ею, словно веером. Именно он, дежуривший в банке ночью, отвечал за охрану сейфов с ценностями. Но милиционер клялся и божился, что ни на секунду даже глаз не сомкнул, что тому есть свидетели. И действительно, совесть его была чиста — всю ночь здесь же, в каких-нибудь трех метрах от сейфа, он, в паре с охранником-сержантом, резался в домино против дежурного инкассатора и водителя суточного автомобиля.

Когда вчера поздно вечером сумки закладывались кассиром в сейф и Качанов, по многолетней привычке, лично их пересчитывал, все было в порядке. Затем кассир запер сейф и опломбировал. Вот за целостность пломбы и самого сейфа Качанов отвечал. Пломба была не тронута, но над сейфом не иначе как кто-то потрудился с автогеном.

Лейтенант провел пальцем по кромке отверстия и почувствовал, что металл еще теплый.

— А ведь резали-то его совсем недавно, минут тридцать назад, а то и меньше, — с упреком сказал он управляющему. Тот округлил глаза, тоже потрогал кромку и убедился, что Качанов не врет и металл действительно еще теплый.

Такую дырку можно было сделать при помощи миниатюрного электро- или газосварочного аппарата. Но каким бы совершенным этот аппарат ни был, при резке обязательно слышался бы и шум, и треск, летели бы искры, стоял бы специфический запах. На все это работники банка не могли бы не обратить внимания. Управляющий и сам за утро несколько раз проходил мимо сейфа — кабинет находился рядом, но ничего необычного не видел и не слышал.

Значит, над сейфом поработали ночью, а лейтенант Качанов либо говорит неправду, что бодрствовал, либо сговорился с остальными и сам ограбил сейф. Но почему же металл после ночной резки до сих пор не успел остыть?

— Куда ж вы смотрели-то? — непонятно у кого именно спросила Галина Павловна и неожиданно для мужчин заплакала.

Слезы ее вывели управляющего из временного отупения. И тогда он, по выражению Бабичева, «всех поставил на мочки ушей». Сумку искали и в самом банке, и в инкассаторских автомобилях — тех, которые дежурный сумел вызвать по рации. И до сих пор ищут.

— Еще двадцать первый маршрут где-то на линии болтается — у них, видите ли, тоже рация не отвечает, — закончил Бабичев рассказ. — Но я сомневаюсь, что у них или у вас денежки найдут. Уж больно ворюга талантливый, раз так лихо сейф откупорил. Такого не поймаешь.

— Ты что же, дед, думаешь, кто-то из наших мог сумку спереть? — возмутился Стогов.

— На тебя, Женечка, не думаю.

— Все, здесь пусто, — сержант Котов передал последнюю просмотренную сумку Бабичеву. — А вот и старший ваш с допроса вернулся, — показал он на вошедшего в комнату раскрасневшегося Эриксона. — Кто следующий?

Вопросы, задаваемые управляющим и инкассаторам, и водителям, были одинаковые. Не заметили ли утром в банке чего-нибудь необычного? Как работали на маршруте? Не было ли заездов по своим делам? И ответы звучали тоже одинаковые: все нормально, ничего подозрительного, на маршруте никаких отклонений.

Управляющий, конечно, понимал, что, если даже инструкция и нарушалась, никто все равно не признается — зачем наживать себе неприятности. Бригада 18-го маршрута не была исключением, и все трое, как один, утверждали, что ничего не видели и ничего не знают. Стогов же, покидая кабинет управляющего, добавил обиженно, что подозревать в воровстве сотрудника, отработавшего в

Стогов высказал бы управляющему еще и не такое, если бы они и в самом деле работали сегодня, строго соблюдая инструкцию. Но это было не так...

Стогов, действительно работавший инкассатором тринадцатый год, давно взял за правило ни в коем случае не возвращаться в банк прежде, чем вернутся один-два маршрута. Этим первым или начальство обычно еще работенки подкидывало, или дежурный просил инкассаторов выйти во вторую смену, что Стогова совсем не устраивало. Поэтому сегодня, обслужив все организации и заехав в центральное хранилище за порожними сумками, он, как всегда, предложил, чтобы не возвращаться в банк слишком рано, перекурить с часок в каком-нибудь тихом переулке.

— Чем в машине на жаре париться, поехали лучше ко мне в гости, — сказал на это Эриксон. — Чайку попьем, музон послушаем, я вам свою коллекцию марок покажу, монеты, журнальчики там, «Плейбойчик» и все такое.

Услышав про монеты, Стогов, нумизмат со стажем, велел новенькому показывать дорогу, а водителю подбавить газку, и через несколько минут бригада 18-го маршрута, нарушив должностную инструкцию сразу по нескольким пунктам, оказалась у Эриксона дома.

В небольшой однокомнатной квартире на подоконнике, двух столах и на многочисленных полочках, укрепленных на стенах, красовались прекрасно исполненные миниатюрные модели самолетов, танков и автомобилей, поездов и вагончиков; рядком выстроились маленькие, не больше десяти сантиметров, бутылочки импортных вин, фигурки нецке, костяные слоники и стеклянные собачки.

Вместо обоев все свободное от полок пространство было заклеено плакатами и фотографиями рок-групп, а также снимками самого хозяина квартиры, так похожего на Джона Леннона. Несколько книжных полок, стоявших на полу одна на другой, были забиты коробками с магнитофонными катушками — тоже обклеенными фотографиями и разрисованными фломастерами. В застекленном и, как объяснил хозяин, сделанном на заказ шкафчике хранились импортные диски, один из которых — «родной Квин, добытый по дешевке, всего-то за сорок рублей», — Эриксон поставил на проигрыватель и включил полную мощность. Толик уселся перед этим шкафчиком и, спросив у хозяина разрешения, начал по одному вытаскивать из него диски, с благоговением их рассматривать и аккуратно ставить на место.

Стогов же углубился в изучение монет, что хранились у Эриксона в двух жестяных банках: в одной — исключительно серебро, в другой — все остальное.

Сам Стогов собирал «советы» — так принято было говорить в кругу нумизматов. Причем не какую-нибудь «юбилейку», а все монеты, выпущенные в обращение за годы советской власти с разновидностями, раритетами и даже дефектами. Он хвастался, что в его коллекции, за исключением «неподъемных раритетов», была вся медь, весь никель, почти все серебро и даже один золотой червонец с изображением сеятеля, разбрасывающего зерно.

Имел Стогов полный комплект серебряных монет московской олимпиады. Теперь они стали большим дефицитом и продавались исключительно за валюту, и он кусал себе локти, что в свое время не решился раскошелиться на два комплекта. Особой же гордостью он считал владение двадцатикопеечной монетой, отчеканенной в сорок втором году на бронзовом кружке, которую случайно нашел в кассе трамвайного депо, когда помогал передвигать сейфы, и серебряным полтинником двадцать четвертого года, на котором обнаружил не указанную в каталогах разновидность. На этом полтиннике кузнец, изображенный на лицевой стороне, размахивался для удара по наковальне не молотом, а чем-то типа кирки.

Стогов приобрел полтинник на «Птичке» у какого-то пацана, обломав цену почти вдвое. Так поступали все нумизматы, встретив лопухов, не подозревавших об истинной ценности монеты. Обнаружив необычную разновидность, он гордо хвастался монетой в клубе. Нумизматы в один голос утверждали, что это подделка, хотя почти все тут же предлагали купить полтинник чуть ли не втридорога.

Из коллекции монет хозяина квартиры Стогова заинтересовала подборка так называемых металлических бон треста «Арктикуголь», имевших хождение на острове Шпицберген. Стогов достал лишь две такие боны достоинством десять и пятнадцать копеек. Эриксон же помимо этих имел еще и двадцати- и пятидесятикопеечные боны. В остальном же коллекция его была сумбурная, без какой-либо направленности. Хотя некоторые монеты определенно считались довольно ценными.

Стогову не понравилось, что почти все серебряные монеты были с дефектом. Их лицевая сторона, имевшая какой-нибудь рисунок, обязательно была подпорчена то ли кислотой, то ли еще чем. При этом гербовая сторона была не тронута, и создавалось впечатление, что кто-то специально капал едкой жидкостью лишь на реверс монеты.

— Кто же это монеты испортил? — с сожалением спросил Стогов у Эриксона, принесшего из кухни тарелку с тремя яблоками.

— Вообще-то монеты мне в основном по наследству достались от батяни, — сказал Эриксон, откусывая от яблока огромный кусок. А я так, серебришко иногда подкупаю. Оно всегда в цене.

— Правильно, — согласился Стогов. — А ты меняешься?

— Смотря что на что.

— Это тоже правильно. У меня, к примеру, много чего для обмена есть. Готов за твой «Арктикуголь» предложить что-нибудь достойное.

— Вообще-то я в ценах не очень кумекаю. — Эриксон выбросил огрызок в открытое окно. — Но на какое-нибудь серебро махнулся бы.

— Ну, так давай приезжай ко мне, увидишь, что такое настоящая коллекция нумизмата.

— Поехали.

— Прямо сейчас?

— А что, все равно время девать некуда.

— И то верно, — Стогов посмотрел на часы. — Толик, ты готов на газ давить?

— Только за двойной счетчик. — Ехать к Стогову ему не очень-то хотелось. Лучше было бы еще посидеть у Эриксона — диски разглядывать, музыку слушать. А вся эта филателия-нумизматика ему как-то до лампочки. Но раз бригада что-то решила большинством голосов, то ничего не поделаешь, приходится крутить баранку.

Дома у Стогова Толик бывал не раз, поэтому, подвезя инкассаторов к подъезду, сказал, что подождет их в машине, но чтобы они не особо там задерживались, а то ему еще пообедать надо перед вечерним маршрутом.

Уже через десять минут он нетерпеливо посигналил, давая понять инкассаторам, что пора. Стогов, живший в «хрущевке» на первом этаже, высунулся в окно и махнул рукой — потерпи, мол, еще чуть-чуть. К тому времени Эриксон не успел просмотреть и десятой части его коллекции. Монеты у Стогова хранились по всем правилам — в так называемых «мюнцташах» — специально для этого предназначенных альбомах с прозрачными полиэтиленовыми кармашками.

Эриксон, конечно же, не был таким знатоком, как его напарник, но кое-что в монетах смыслил. Стогов видел, как завистливо заблестели у парня глаза, когда тот взял в руки редкий полтинник. Такая реакция гостя была для него как бальзам на раны.

— Хоть этот обмен будет не в мою пользу, но я готов за него отдать свой «Арктикуголь», — сказал Эриксон, подбрасывая и ловя полтинник.

— Эта монетка не меняется, — Стогов ловко перехватил полтинник. —

— А что другое? Серебра у тебя маловато, а медь и никель меня не интересуют. — Эриксон насупился. — А если серьезно, сколько за свой полтинник ты хотел бы денег?

— Если серьезно, то я хотел бы сначала узнать его настоящую цену, — важно сказал Стогов. — Это раритет из раритетов. Только почему-то в каталоги не включен.

— Ну, а если прямо сейчас тебе бы дали, скажем, рублей двести или триста?

— Кто бы мне дал?

— Допустим, я нашел бы покупателя.

— Сначала найди, а потом говорить будем. — Стогов протер монету бархатистой тряпочкой и аккуратно всунул в кармашек мюнцташа. В это время с улицы снова раздался резкий автомобильный сигнал. Стогов подошел к окну и показал Толику пальцами, что они как бы уже идут. Потом убрал мюнцташи в один из выдвижных ящиков стола, доступ в который строго-настрого был запрещен и жене, и сыну, и через две минуты инкассаторский «уазик» мчался по направлению к отделению банка, где его давным-давно поджидали.

Выйдя из кабинета управляющего и сдав оружие, Стогов долго осматривал злополучный сейф и особенно недавно появившуюся в нем дыру. Всю дорогу домой он прикидывал, как можно было сделать ее незаметно для других, так ничего не придумал и решил напрасно не ломать напрасно себе голову. Пообедав, собрался съездить к магазину «Нумизмат», что на Таганке, и поточнее узнать у тамошних специалистов цены на боны с острова Шпицберген.

«Да, но как заинтересовался Эриксон моим полтинником! — с удовольствием вспомнил Стогов, доставая мюнцташ, чтобы еще разок взглянуть на монету. — Все-таки парень кое в чем разбира...» — он мысленно споткнулся. Кармашек, в котором хранился полтинник, был пуст! Стогов не стал дожидаться завтрашней встречи с Эриксоном в банке, быстро собрался и выскочил на улицу. Поймать такси было делом трех минут.

«Интересно, на что этот дурак рассчитывал? — размышлял он в машине. — Неужели думал, что монеты я просматриваю редко и когда-нибудь потом, обнаружив пропажу, обвиню в этом сынишку или еще кого? Ну, подлец, морда рок-н-рольная! Это тебе даром не пройдет!»

Как только Эриксон открыл дверь, Стогов со всей силы врезал ему кулаком в грудь, отбросив к противоположной стене коридора. Эриксон умудрился поймать налету соскочившие очки и, стукнувшись о стену спиной и затылком, медленно осел на пол. Стогов шагнул в квартиру, захлопнул за собой дверь, схватил напарника за шиворот, рывком поднял на ноги и потащил в комнату.

— Если я окажусь не прав — десять раз попрошу прощения и неделю буду поить бесплатно, но если полтинник ты спер, то смотри, гаденыш! Задешево со мной не расплатишься! — Стогов усадил кашляющего и мотающего головой парня на стул, позволил надеть очки, затем взял с кровати полотенце и связал Эриксону руки за спинкой стула.

— Лучше сразу говори: где он? — Стогов поднес к лицу пленника кулак.

— Там, в среднем ящике, — показал Эриксон на письменный стол. — Да не в нижнем, а в среднем! — крикнул он, но Стогов уже выдвинул нижний.

Обклеенные стандартными банковскими бандеролями, в ящике вплотную, одна к одной, лежали пачки денег достоинством по десять, двадцать пять и пятьдесят рублей, а сбоку — туго скрученная инкассаторская сумка... Пачек было много. Стогов взял две из них и прочитал надписи на бандеролях. На той и на другой стояло вчерашнее число.

— Так вот для чего ты нас сегодня в гости зазвал, — обернулся он к хозяину квартиры. — Чтобы украденные бабульки припрятать!

Эриксон закрыл глаза и со стоном запрокинул голову.

— И сколько же здесь? Считал?

— Двадцать четыре тысячи, — сказал Эриксон угрюмо и добавил: — На двоих делится.

— Ого! Делить умеешь. Но я не могу понять, когда же ты успел сейф проинкассировать и каким образом? Или вскрывал кто-то другой, а ты только вывез?

— Можно сказать, ты прав.

— И кто же он?

— Кто — он? — переспросил Эриксон и оценивающе посмотрел на Стогова. — Хорошо, я все расскажу, хотя ты вряд ли поверишь. Дырку в сейфе сделал кузнец.

— Андрюха Кузнецов? — удивился Стогов. — Да не может быть! Я с ним два года на одном маршруте отработал — он честнейший человек, даже чаевые не берет!

— При чем здесь твой Андрюха? Открой средний ящик. В желтой коробке...

Стогов выдвинул ящик и взял коробочку из-под конфет «Сливочная помадка». Открывая ее, он думал, что увидит фотографии или какие-нибудь бумаги, но на подостланной бархотке лежали рядышком два серебряных полтинника. Стогов сразу узнал свой — чистый и ухоженный, хотя и второй полтинник был точной его копией, то есть такой же раритетный, с заостренным концом молота в руках кузнеца.

— Ну, ты, парень, даешь, — присвистнул Стогов. — Я, конечно, понимаю, что эти монеты редкие, но не настолько же, чтобы так подставляться. Неужели ты думал, что я вора не вычислю?

— Я хотел заплатить тебе, Евгений. Позвонить и договориться о цене. Ты не понимаешь, насколько этот полтинник важен для меня! Но я все расскажу, только сначала развяжи меня.

— Да-да, развяжу. Но ты хотел рассказать, кто и как ограбил сейф...

— Я ограбил.

— И каким же образом?

— С помощью кузнеца, Евгений, при помощи серебряного кузнеца. Точно такого же полтинника, что ты держишь сейчас в руках.

— Что ты несешь, Эмерсон? Крыша поехала, да?

— Да постой ты! Никто никогда не сможет догадаться, как был вскрыт сейф в нашем банке. Но я расскажу тебе, как все было, и потом мы вместе сможем сделать большие бабки! Только нужны полтинники. Точно такие, как твой и мой.

— При чем здесь полтинники?

— Помнишь, я говорил про своего батяню, который горбатился шахтером на Шпицбергене? Так вот, он нашел там в старом заброшенном доме коробку с десятью серебряными монетами — такими же вот полтинниками — и с маленькой бутылочкой, наполненной белой жидкостью. Он думал, что это средство для чистки монет... Когда батяня вернулся в Москву и через год развелся с моей матерью, здорово запил. Алкоголиком стал. В конце концов начал полтинники по одному продавать, благо они были все одинаковые — не так жалко. Потом, когда их всего четыре осталось, решил, чтобы придать товарный вид, почистить той самой жидкостью из бутылки. — Эриксон тяжело вздохнул, поерзал на стуле и продолжил рассказ: — Так вот. Смочил он той жидкостью ватку и начал один полтинник натирать. И тут... Только ты, Евгений, не смейся, а постарайся поверить. Я батяне сам сначала не поверил — думал, это бред сумасшедшего. Он ведь в психушку попал, с диагнозом что-то типа: «Белая горячка с позывами к самоувечью». Трех пальцев лишился на правой руке. Большого,

— Она что, кислотой оказалась? — спросил Стогов.

— Если бы кислотой, — невесело усмехнулся Эриксон. — Тогда батяня, глядишь, и не свихнулся бы. Ты развяжешь меня, в конце концов, или нет?

— Успеется. Давай, ври дальше, что там с твоим батяней приключилось.

— Ну-ну. Я тоже сначала не верил. А потом, когда его похоронили — батя после очередного припадка умудрился себе о стену голову разбить, — я проверил этот фокус и сам чуть не сдвинулся. Короче, как только батяня монету начал тереть, она вдруг стала очень мягкой, словно пластилин, и все серебро как бы сконцентрировалось в кузнеце с его молотом. Этот серебряный кузнец, как заводной механический солдатик стал своим молотом размахивать и батянины пальцы крушить... Ну что ты, Евгений, скалишься? Не хочешь верить — не верь. Но батяня мой ничего не смог сделать — оцепенение на него нашло какое-то. Только потом орать начал, когда серебряный кузнец, три пальца его уничтожил и, становясь при этом все меньше и меньше, словно бы растаял, не оставив никаких следов.

Батяня то ли от боли, но, скорее всего, от увиденного, свихнулся и до конца своих дней в больнице пролежал. А совсем незадолго до смерти рассказал мне эту историю. Я, естественно, ему не поверил, но когда он умер и я, как единственный наследник, разбирался в его вещах, нашел вот эту самую коробочку с тремя полтинниками и бутылочкой.

Видишь дырку с края стола? Так вот, ее один из этих кузнецов сделал. Я решил на полтинник жидкостью капнуть и, на мое счастье, не капнул на себя. А не то дыра была бы во мне. На другие монеты жидкость действует как обычная кислота, только портит — я пробовал.

Сегодня, придя на работу, я нарисовал на стене того сейфа круг, кисточкой, смоченной в жидкости. Потом прижал к этому кругу полтинник, и через несколько секунд, серебряный кузнец совершенно бесшумно продолбил по расходящейся спирали в стене дыру. Потом я аккуратно, чтобы не обжечься, вытащил первую попавшуюся сумку, положил ее в свой пакет, прикрыл сверху газетой, и все дела.

— Да... — Стогов покачал головой. — Ты не Эриксон, ты — Андерсон. Сказочник.

— Может, тогда сам объяснишь, как в сейфе дырку сделали и когда? Давай-давай, выскажи версию.

— Ну, уж только не с помощью выдуманного серебряного кузнеца.

— Хорошо. А как ты думаешь, какого черта стал бы я красть у тебя этот полтинник, если у меня есть точно такой же?

— Жадность?

— Может быть. Только не та жадность, про какую ты думаешь. — Эриксон заговорил очень быстро, проглатывая слова: — Видишь, сколько у меня денег? Неужели ты не продал бы свой полтинник, скажем, за тысячу? Я — дурак, напрасно его украл.

Поспешил. Но, понимаешь, как увидел его, решил, что без монеты не уйду. Ты к окну отошел, а рука сама к нему потянулась. Мне бы позвонить тебе сразу, как домой приехал, и признаться, сказать, что нашел покупателя, а завтра можно было бы еще один сейф...

— Стоп! — перебил его Стогов. — Надоело мне твое балобольство. Ведь нет ничего проще, как все это проверить, — а?

— Ты хочешь... — медленно начал Эриксон, но Стогов снова его перебил:

— Я хочу, чтобы ты сказал, где та самая фантастическая жидкость.

— Развяжи меня! Быстро! — заорал Эриксон.

— На! — Удар кулаком по скуле заставил его замолчать. — Вот так, — Стогов потер костяшки пальцев. — Еще раз повысишь голос — смотри! Где здесь твоя кислота?

Эриксон, зажмурившись, отрицательно покачал головой.

— Не говори, черт с тобой! Сам найду. — Стогов вытащил из стола и поставил на пол ящик, в котором была коробочка с монетами, но ничего похожего на бутылку не нашел. Затем выдвинул верхний и нижний ящики: журналы, какие-то бумаги, конверты с фотографиями, коробки со слайдами, пачки денег со вчерашним числом на бандерольной ленте. Он окинул взглядом комнату и уставился на маленькие винные бутылочки, стоявшие рядком на полке. Одна из них была наполнена белой жидкостью только до половины.

— Поставь на место! — завопил Эриксон, когда Стогов взял бутылочку и попытался вытащить глубоко утопленную пробку. Не справившись пальцами, он ухватил пробку зубами и, наконец, с легким хлопком открыл бутылку. При этом несколько крошечных беловатых капель попали ему на щеки и нос, но Стогов не придал этому значения.

— Нет! — взмолился Эриксон. — Не делай этого! Ты же сам пожалеешь! Пожалуйста, не капай на монету!!!

— Заткни пасть! — Держа на ладони полтинник — не свой, а Эриксона — перед самым носом связанного парня, Стогов поднес к нему бутылочку, медленно наклонил ее и вылил на монету немного белой, ничем не пахнущей жидкости.

— Дурак! Идиот!!! — закричал Эриксон.

— Что? Я идиот?! — разозлился Стогов. — Ну, ты довел меня, Андерсон! — Он схватил парня за лицо, сбил на пол очки, сдавил ему пальцами щеки, заставив открыть рот, и запихнул туда полтинник. Успев почувствовать, что монета вдруг стала очень теплой, зажал рот напарника ладонью.

Эриксон задергался, запрокинул голову, пытаясь отстраниться, силясь отпихнуть Стогова ногами, но тот, не замечая настоящей сумасшедшей паники в его глазах, не отпускал руку секунду, две, пять...

А потом Стогов почувствовал сильный укол в зажавшую рот ладонь и увидел брызнувшую между пальцев кровь. Он отдернул руку и отскочил от Эриксона, который так и остался сидеть с запрокинутой назад головой.

Стогов не поверил своим глазам, увидев вместо рта и носа связанного напарника кровавую яму, в которой шевелилось что-то бело-блестящее. Сам того не желая, он шагнул вперед. Тут голова Эриксона дернулась, и из этой ямы вылетел прямо в лицо Стогову тяжелый кровавый сгусток.

Стало очень больно. Евгений Стогов слишком поздно понял, что к успевшим подсохнуть белым капелькам, попавшим на его щеки и нос, прикоснулся серебряный кузнец.

Владимир ЛЕБЕДЕВ

УШЕДШИЕ ПОД ЗЕМЛЮ..

Некоторые ученые предполагают, что генеалогическое древо человеческого рода берет свое начало от карликов.

Похищенные

Эта загадочная история произошла в последние дни войны. Советского летчика Василия Егорова сбили над территорией внутренней Монголии в двухстах километрах от линии фронта. Однако летчик сумел покинуть горящий истребитель и спуститься на парашюте прямо на ветви деревьев.

Как рассказывал потом Василий, он лег отдохнуть в зарослях кустарника, а проснулся со странным ощущением — руки и ноги не повиновались. Приподняв голову, Егоров увидел, что туловище его обмотано прозрачной лентой, а над головой нависает свод пещеры.

Звуки, которые он услышал, напоминали птичий щебет. Но издавали

Проведенное расследование не дало никаких результатов. Никто всерьез не воспринимал рассказы Егорова о времени, проведенном в плену у карликов. Но при рентгенографии черепа у летчика в затылочной части обнаружили плотное образование. Выяснилось, что Егоров подвергался трепанации черепа около пятнадцати лет тому назад.

Другой случай произошел уже в Воронежской области десять лет назад.

Подземный лабиринт с колодцами и тупиками был обнаружен археологами при раскопке Власовского кургана. Ученые выяснили, что ходы под землей могли сделать только карлики, ростом не выше 80 сантиметров и весом не больше 25 килограммов.

Как пишет газета «Мещерская сторона», возникли две версии, объясняющие происхождение лабиринта. Сторонники первой версии утверждали, что лабиринт построили дети. Сторонники второй — что в лабиринте жили люди-карлики из подземного мира.

В одной из пещер в центре Власовского лабиринта был найден череп человека со следами трепанации. Ровные края отверстия треугольной формы свидетельствуют о том, что после операции человек жил еще продолжительное время.

Кроме того, по всему лабиринту были также обнаружены многочисленные площадки для жертвоприношений, где располагались останки животных, преимущественно — головы лошадей. Для освещения древние землекопы пользовались факелами, на что указывают многочисленные вкрапления угольков на всем протяжении ходов.

Археологи из воронежского университета решили разгадать эту тайну и раскопать рядом с лабиринтом еще один курган. В район предполагаемых раскопок исследователи прибыли в июле 2001 года и разбили палаточный лагерь у кургана. Нанять рабочих из ближайших деревень археологам не удалось. Местные жители верят в существование подземных жителей и всерьез считают, что копать курганы очень опасно. Вторжение в жизнь подземных карликов, по их мнению, приведет к неминуемой гибели.

Вскоре после проведенной разведки местности в лагере стали происходить загадочные явления. На стоянке археологов разрядились аккумуляторы автомобилей, сотовых телефонов, электроника отказывалась работать. В палатке у постели руководителя экспедиции Николая Прохорова была обнаружена голова лошади. Археологи посчитали, что это «черная метка» карликов.

После всего случившегося ученые решили срочно вернуться в Воронеж. А ночью участники экспедиции оказались в токсикологическом отделении больницы с признаками сильнейшего отравления. Врачам удалось спасти только двух археологов.

Официальная причина гибели людей — отравление грибами. Однако руководитель экспедиции Николай Прохоров утверждает, что никто из группы не ел грибов, и причину произошедшего видит в мести подземных жителей, защищавших свое жилище.

Легенды о карликах

Во многих районах Земли существуют легенды о карликах как о первоначальных жителях этих местностей, которые при появлении людей всегда уступали им место, уходя... под землю.

В России предания о «чуди белоглазой», ушедшей под землю, широко распространены по всему Северу.

Это были мудрецы, чародеи, величайшие мастера по обработке металлов, изготовители магических предметов... Норвежские альфары, датские и шведские эльвы, англосаксонские гномы и эльфы, германские альбы... Предания об этих загадочных существах широко распространены среди народов Северной Европы.

Почему местом рождения этих легенд является север Европейского континента? Сама возможность существования маленьких людей не должна вызывать удивление — это явление достаточно хорошо известно и многократно описано.

Малорослость, карликовость, называемые в биологии научным термином «нанизм», — феномен, пока еще недостаточно изученный. По современным представлениям, нанизм представляет собой адаптацию к различным факторам окружающей среды, в том числе к низким температурам и недостатку пищи.

В наше время племена «маленьких людей» — пигмеев — обитают в экваториальной Африке и на Андаманских островах (Индийский океан).

В давнем прошлом карликами считали лопарей и ненцев.

Русские промышленники рассказывали о том, что по ту сторону Уральских гор живут пигмеи, ростом не выше трехлетнего мальчика.

Каких-то маленьких людей, говорящих на непонятном языке, повстречали торговцы, посланные новгородцем Гюрятой Роговичем собирать пушную дань на север.

Финны называли лопарей «пигмеями севера», а в Европе в XVI веке ненцев изображали карликами. Позже, убедившись, что это не так, пигмеев стали помещать на Крайнем Севере. На карте норвежского мореплавателя Олая Великого, изготовленной в 1567 году, к северу от Норвегии, выше Лапландии, показана страна карликов с надписью: «Здесь обитают пигмеи, проще говоря, скриклинги».

Волшебники ульдры

Известный историк Н. М. Карамзин отмечал: «...в России финны и чудь славились волшебством». Он основывался на свидетельствах древнерусских источников о колдунах и прорицателях из среды финно-угорских народов, обитавших на севере Руси. У этих народов всегда существовало убеждение, что своими волшебными знаниями местные чародеи во многом обязаны подземным духам-карликам.

Предания о карликах, обитавших в пещерах или под землей, существовали у всех финских народов, из которых древнейшими обитателями Севера являются лапландцы (саамы, лопари). По-лопарски их называли «сайвоки».

Саамы рассказывают о карликах-ульдрах — жителях Лапландии. Зиму ульдры проводят в подземных убежищах. Лапландцы — народ кочевой. Иногда в своих жилищах из оленьих кож они слышат, как под землей забеспокоились ульдры, — значит, жилище надо переносить с этого места, так как оно закрыло вход в подземные обиталища маленьких существ. Если этого не сделать, ульдры могут отомстить — порвать оленьи шкуры, украсть из колыбельки дитя и подложить вместо него своего уродца. В этом случае рекомендуется заботиться о маленьком ульдре — тогда мамка-ульдр смилостивится и вернет похищенного ребенка на место.

Днем ульдры слепнут от света и поэтому выходят на поверхность ночью. При встрече с ульдром надо держаться как можно осторожней и не делать ничего, что тому может не понравиться, ведь ульдры — могучие волшебники.

Вызывающие затмение

Коми, живущие на Печорской низменности, знают о существовании маленьких человечков, творящих чудеса и предсказывающих будущее. Сначала человечки не умели говорить на языке коми, потом постепенно выучились. Они же научили людей ковать железо. Маленьких человечков здесь называют «чудами». Чуды — могучие колдуны, творящие волшебство и предсказывающие будущее.

Колдовство их обладало страшной силой. По их приказанию меркли Солнце и Луна, день превращался в ночь, а ночь — в день.

Сииртя — ночные люди

Путешествовавший в конце XVIII века по европейскому Северу России академик И. Лепехин писал: «У самоедов и других северных народов существуют предания о живущих под землей людях. Самоеды называют их сиртье и говорят, что это народ, занимавший их страну раньше и который после их прихода ушел в землю и живет еще там».

«Давно-давно, когда наших людей

«Сииртя — это такой белый, как известь, человек, — рассказывают ненцы. — Как тень ходит. На солнце смотреть не может, только на темноту. Кто сииртя увидит, счастливый будет».

С сииртя ненцы встретились на северном побережье Ямала.

Сииртя выходили на поверхность только ночью, избегали встреч с людьми, однако некоторым из ненцев посчастливилось общаться с сииртя и перенять у них крупицы их знаний.

Следы сииртя сохранились по всей тундре: в названиях многих рек, сопок, урочищ. Известно, что сииртя — богатый народ: у них в изобилии имеются серебро, медь, железо, свинец и олово. Они добывают их из земли. В своих подземельях сииртя греются перед небольшим синим огнем. На поверхности сииртя можно видеть только издали, а подойдешь ближе — они скроются, а куда — никто не знает.

Реальность сииртя настолько не вызывает сомнений, что некоторые исследователи даже пытаются отыскать археологические следы этого народа.

В Долине смерти

Следы таинственных подземных жителей встречаются и в далекой Якутии, в бассейне реки Вилюй, в месте, носящем название «Долина смерти». Путешественники, добравшиеся до этого загадочного места, рассказывают об удивительных металлических колоколах, прикрывающих проходы, уводящие в неизведанные недра.

Михаилу Корецкому из Владивостока повезло — он побывал в Долине смерти три раза. Попадал туда не от хорошей жизни — в этом месте большинство людей могли мыть золото, не опасаясь грабителей. «Я видел, — рассказывает Корецкий, — семь «котлов». Размер их от шести до девяти метров в диаметре. Изготовлены они из непонятного металла, который не берет даже отточенное зубило. Сверху металл покрыт слоем неизвестного материала, похожего на наждак, который нельзя даже поцарапать». Якуты рассказывают, что раньше из-под куполов можно было попасть в расположенные глубоко под землей пещеры, где лежат промерзшие насквозь мумии людей в железных одеждах.

Жилища страха

Задолго до прихода русских, как повествуют предания Беломорья, Урала и Сибири, жила здесь чудь белоглазая. Она занималась в горах добычей золота и серебра, и долгое время спустя древние рудники в Сибири, где добывали золото, серебро и медь, в народе называли «чудскими копями».

Лингвист Г. Куликовский в «Словаре областного Онежского наречия» пишет о «чуди загадочной». Она, как утверждают легенды, когда пришли русские, «в землю ушла, под землей пропала».

Уйдя в землю, чудь везде оставила после себя сопки, курганы. Как тут не вспомнить «сиды» — волшебные холмы ирландцев, где живут карлики-лепраконы! С чудскими курганами связаны, по преданиям, многие загадочные явления: они по ночам нередко светятся синим пламенем, из них доносятся звуки — постукивания, гул.

В предгорьях Урала, где исчезла чудь, находится пещера Сумган, с которой связано «ощущение ужаса», как и в случае с лазом, найденным экспедицией на Кольском полуострове. У русских землепроходцев, появившихся на Урале позднее, тоже имеются предания и сказы о живущих в горах людях небольшого роста.

Так же как сайвок на Кольском полуострове, они не любят бывать на дневном свету, но некоторые люди слышат исходящий из-под земли звон. И звон этот не случаен. Спелеологи, не один раз штурмовавшие эту пещеру и доходившие до ее второго дна, вспоминают чувство непонятного, ничем не обоснованного страха, охватывавшего их в одном из ходов пещеры.

Как же выглядела та самая «загадочная чудь»? Помимо небольшого роста она была «белоглазой». Иногда чудь называют просто «белоглазым народом». Очень характерная деталь. Одна из поморских легенд говорит о том, что этот народ перебрался на Новую Землю, где живет до сих пор, скрываясь в недоступных местах или становясь при встрече с людьми невидимыми.

О том, что рыбаки видели чудь на Новой Земле, говорит предание, записанное на Севере в 1969 году. Этот поморский рассказ о чуди-невидимке, живущей на Новой Земле, открывает цикл других легенд о чуди — загадочных маленьких человечках, живущих под землей, в пещерах гранитных скал.

Встретить их можно крайне редко, так как они избегают людей и могут становиться для них невидимыми, «уходить в камень».

«Пигмейские кремни» — чьи они?

В разных странах Европы, Азии, Америки были найдены сотни миниатюрных инструментов из кремня, специально обработанных, чтобы использовать их в качестве ножа или долота.

Историк Рейджинальд А. Гити, так писал о своей коллекции так называемых «пигмейских камней»: «Представьте себе инструменты размером меньше 6 мм. Необходима лупа, чтобы рассмотреть эту совершенную работу и понять, что инструменты имели особое предназначение и что их создатели — настоящие карлики либо гномы — были первоклассными мастерами!»

Само название — «пигмейские кремни» — говорит о сути этой загадки. Хотя такие инструменты являются самыми миниатюрными даже по современным нормам, некоторые ученые до сих пор даже не допускают мысли о том, что на нашей планете когда-то обитали люди-карлики. Но как могли пользоваться такими инструментами без увеличительных стекол люди нормального роста?

Мумия Педро

Можно предположить, что орудия труда карликов уже найдены. Почему же до сих пор не найдены их останки? Во-первых, их никто не ищет, а во-вторых, из-за своей миниатюрности и хрупкости они подвержены почти полному разложению, и нужны исключительные условия, чтобы они сохранились. И все же останки настоящего карлика или гнома, причем в прекрасной сохранности, обнаружить удалось!

В 1932 году два золотоискателя решили вскрыть предполагаемую золотую жилу в одной из скал у подножия гор Сан-Педро в американском штате Вайоминг. Они заложили динамит, и, когда прогремел взрыв, вместо золотой жилы в скале открылась небольшая пещерка естественного происхождения, размером 4,5 на 1,2 метра.

Старатели в ней обнаружили на небольшом каменном выступе крошечное существо со скрещенными руками и ногами. Это была мумия высотой около 35 сантиметров. У мумии оказалось довольно обыкновенное человеческое лицо с большими глазами, низким лбом, широким носом, тонкими губами. Сверху голову покрывало какое-то темное смолоподобное вещество, из-под которого свисала челка.

Золотоискатели забрали мумию с собой, и хорошо сделали, иначе их рассказу вряд ли бы кто поверил. Мумифицированный человечек получил имя «Педро» и был продан Айвену Гудмену, торговцу из города Каспера.

Специалисты не отнеслись серьезно к этой находке, приняв ее поначалу за очередную фальсификацию. Однако антрополог Генри Шапиро все же решил просветить мумию рентгеновскими лучами, что сразу бы помогло распознать подделку. К удивлению ученого, внутри мумии оказался крошечный скелетик, по всем параметрам соответствующий человеческому.

При исследовании мумии удалось выяснить, что существо погибло насильственной смертью — у него была сломана ключица, поврежден позвоночник. По всем признакам,

Некоторые ученые, конечно, поспешили по-своему объяснить происхождение мумии. Одни считали Педро ребенком-уродцем, другие — даже плодом на внутриутробной стадии развития.

Лишь профессор Джордж Гилл, антрополог из Вайомингского университета, выдвинул версию, что старатели случайно наткнулись на представителя неизвестного маленького народца, с древних времен населявшего Америку. Эта необычная гипотеза основывалась и на том факте, что среди коренных американцев до сих пор существуют предания о карликах, которые даже воевали с индейцами, стреляя в них отравленными стрелами из своих микролуков. Что стало с этим таинственным племенем? Может, оно до сих пор проживает в Америке и только ушло в глубокое подполье?

Лилипуты или хоббиты?

«Сейчас очень многие археологические источники указывают на то, что на заре истории землю населяли люди маленького роста, — утверждает австрийский исследователь Ганс Хетцке. — Раньше свидетельства их существования находили лишь на островах. Например, останки карликовых домашних животных в гротах Мальты заставляют предположить, что еще десять тысяч лет назад эту местность населяла цивилизация лилипутов. Другая находка — человеческие скелеты в пещере Линг-Буа индонезийского острова Флорес — свидетельствует, что около двадцати тысяч лет назад рост островитян достигал максимум... одного метра. Эти миниатюрные создания ученые окрестили homo floresiensis («человек с Флореса»), а мировая пресса — хоббитами. Мозг у этих людей был не больше мозга шимпанзе, они отлично изготовляли каменные орудия труда. Некоторые специалисты уже сделали вывод — первыми жителями нашей планеты были лилипуты, а затем их раса вымерла. Однако находки в Озконаке, Деринкую и Каймаклы заставляют предположить, что лилипуты ушли в подземелья, чтобы спастись от вымирания.

Гости из подземелий

Итак, в пользу реального существования в прошлом людей-карликов свидетельствуют миниатюрные орудия труда, мумии и скелеты. Есть и еще одно доказательство, к которому можно отнестись весьма серьезно.

В 1850 году на одном из островов рядом с Шотландией в местечке Скара-Брэ ураган снес верхний слой земли с одного из холмов, и перед глазами островитян предстали подземные жилища высотой около метра с крохотными лежанками и сиденьями. Все помещения были соединены между собой подземными переходами.

Этот подземный городок до сих пор исследуют археологи, они относят его к эпохе позднего неолита. Древние обитатели Скара-Брэ пользовались тщательно изготовленными миниатюрными каменными орудиями и не знали металла. Ученые считают, что маленький народец, обитавший в этих холмах, был вытеснен кельтами. Вероятно, именно к этому времени и можно отнести возникновение легенд и сказаний о гномах и эльфах, ведь если судить по размерам помещений, их обитатели были ростом менее метра.

О том, что в свое время карлики могли проживать на земле практически повсеместно, говорят мифы, сказки и предания самых различных народов. На Мадагаскаре вспоминают о вазимба, племени карликов, которое исчезло около двух тысяч лет назад после прибытия на остров малагасийцев. В Германии и Англии некоторые люди до сих пор верят в эльфов и гномов. В скандинавских преданиях упоминаются карлики-цверги, владеющие волшебными сокровищами, а в Центральной Америке существуют предания о чанеке, маленьком народце, обитающем в лесных дебрях. На Кавказе местные жители сберегают небольшие каменные постройки, когда-то возведенные ацанами — маленькими человечками.

За свою эволюцию маленькие человечки в целях самозащиты должны были в большой степени развить свои экстрасенсорные способности, способность к гипнозу. Поэтому не исключено, что в ряде случаев в сельской местности они вполне могут жить под одной крышей с человеком.

Кто жил в пещерных «мегаполисах»

Согласно версии турецких ученых, население каждого «мегаполиса» под землей составляло тысячи человек ростом до полутора метров.

— У нас пока не очень много прямых доказательств этому. Специалисты выдвигают лишь довольно туманные гипотезы, — считает профессор истории Стамбульского университета Ибрагим Бейхан. — Хотя по тем крупицам информации, что удалось собрать во время многолетних археологических раскопок в Каппадокии, уже можно сделать вывод: примерно пять тысяч лет назад под землей жила и развивалась загадочная раса так называемых гномов. Это были низкорослые люди, построившие многоярусные города внутри пещер и связавшие их друг с другом туннелями. Сейчас меня интересуют два вопроса. Первый: почему эти люди предпочитали жить в сумраке? И второй: куда же они исчезли?

Археолог Мухаммед Джейдабар, занимавшийся раскопками одного из главных подземных городов турецкой Каппадокии — Озконака, считает, что «первый слой» подземелий — 10–12 этажей — это лишь верхушка айсберга. «Мы копаем и копаем десятилетиями, — говорит он. — Едва расчищаем от земли один этаж, как за ним сразу же обнаруживается другой».

Согласно мнению археолога, у подземных людей явно возник конфликт с наземными — либо религиозный, либо политический, поэтому они и спрятались в пещерах. Но главное даже не это. В лабиринтах Каппадокии археологи не нашли помещений, которые служили бы для поклонения богам. Никаких фигурок — ни людей, ни животных, ни молельных камней. Джейдабар уверен: маловероятно, что в подземельях Каппадокии обитала раса карликов-атеистов. Воплощениями богов для маленьких жителей были таинственные правители городов — подземные короли.

Территория города Деринкую — примерно полторы тысячи квадратных метров. Комнаты подземного поселения Каймаклы (что в двадцати километрах от города Невшехир) выдолблены в вулканическом туфе и связаны с Деринкую 9-километровым туннелем — входы внутри перекрывались каменными жерновами, постоянная температура в городе зимой и летом за счет вентиляции составляла плюс 25 градусов. Кроме того, в шахтах Каймаклы активно добывали медь, чтобы украшать листами металла стены в покоях короля. О личностях же самих подземных королей ученым пока что ничего не известно — разве что их спальни с огромными потолками позволяют думать, что они были существенно выше ростом, чем их подданные.

— Причины сооружения древними расами подземных городов еще и в том, — считает строитель Мустафа Кебир, из города Горем, — что туф — удобный, мягкий материал, из него легко строить, а на воздухе со временем он каменеет. Немудрено, что все эти жилища использовались потом хеттами, фригийцами и христианами, через Каппадокию шли полчища завоевателей, и безопаснее было существовать под землей, нежели на поверхности...

...К сожалению, до сих пор остается неизвестным, что за народ населял пять тысяч лет назад сотни подземных городов Каппадокии. У ученых есть лишь две теории: либо лилипуты сами покинули свои города и вернулись на поверхность, смешавшись с людьми, либо были взяты в плен завоевателями и уведены в рабство.

Тобольский мыслитель

Вот уже многие годы для ученых остается загадкой «Тобольский мыслитель». Эту небольшую статуэтку карлика из

Артефакт был извлечен из культурного слоя без помощи археологов, поэтому специалистам было нелегко установить датировку этой уникальной находки и ее принадлежность к определенной цивилизации.

Статуэтка — подлинный шедевр искусства. Древние аборигены этих мест, выходит, не просто созерцали окружающую их красоту природы, но уже могли передавать в камне свои мысли и настроения.

Приблизительно в это же время на территории Казахстана, в Коргальджинском районе Акмолинской области, лесником Н. Архименко была найдена еще одна каменная статуэтка карлика, переданная им затем в дар краеведческому музею.

Сегодня скульптура «Тобольский мыслитель» хранится в Кустанайском историко-краеведческом музее.

В 1978 году известный российский археолог Геннадий Борисович Зданович дал высокую оценку тобольской находке: «Перед нами одно из ранних произведений искусства, дошедшее до нас с древних времен, относящееся предположительно ко второму тысячелетию до нашей эры».

Зубастые человечки — древние гоминиды

Австралийский антрополог из университета Нового Южного Уэльса, доктор Даррен Карно высказал предположение, что генеалогическое древо человеческого рода берет свое начало от людоедов-карликов.

По словам ученого, свидетельством столь нелицеприятного родства служат обнаруженные в южноафриканских пещерах провинции Гаутенг останки потенциально нового вида Ното gautengensis. В ходе исследования удалось установить, что новый вид древних гоминидов возник более двух миллионов лет назад и исчез порядка шестисот тысяч лет назад. При этом эксперты утверждают, что «зубастые человечки, свободно лазавшие по деревьям», появились еще до Homo habilis (Человека умного).

«Следы на обнаруженных черепах указывают на то, что они были подготовлены для захоронения, — подчеркнул доктор Карно, — таким образом, Homo gautengensis уже были знакомы с огнем.

Несмотря на то что были обнаружены лишь фрагментарные останки ископаемого человека, можно предположить, что наши пращуры уже передвигались вертикально, — добавил Карно. — По сравнению с современными людьми, Homo gautengensis обладал длинными руками, внешностью, схожей с шимпанзе, большими зубами и небольшим мозгом. Росту них не превышал одного метра, а вес — шестидесяти килограммов.

По всей видимости, пращуры-людоеды уже изъяснялись с помощью не только жестов, но и языка. Однако, безусловно, это была речь, далекая от современных человеческих изъяснений».

Так что, возможно, карлики являлись нашими предшественниками из далекого прошлого.

В ноябре 2011 года после тяжелой болезни скончался один из наших лучших авторов Соколов Владимир Васильевич.

Владимир Соколов родился в 1943 году в поселке Калачинске Омской области. В 1964 году с отличием окончил Саратовский юридический институт, четверть века отработал старшим следователем в Волгограде и на Камчатке. Много ездил по стране. На пенсию вышел в звании майора милиции запаса, но продолжал работать на военном заводе в Волгограде. Награжден правительственными наградами, имел звание «Ветеран труда».

Владимир Соколов опубликовал в наших журналах «Искатель» и «Детективы Искателя» множество своих рассказов и повестей: «Маруська фартовая», «Депутат», «Женские фантазии», «Страсти-мордасти», «Это было под Ельней», «Оборотень», «Камчатский ребус», «Чернила раздора», «Лузер» и другие. В них он правдиво и беспристрастно описывал жизнь народа, опираясь на достоверные факты и реальные события, взятые из своей богатой следственной практики, с юмором и иронией передавал атмосферу 70-80-х годов прошлого века, рассказы очевидцев и личные наблюдения.

Память о Владимире Васильевиче Соколове навсегда останется в наших сердцах.

Коллектив редакции

INFO

(396)

2012

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Художники

Андрей СИМАНЧУК,

Адрес редакции

127015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, офис 607

Телефон редакции (495) 685-47-06

E-mail[email protected]

[email protected]

[email protected]

[email protected]

Сайт www.iskatel.net

Телефоны для размещения рекламы

(495) 685-47-06, (495) 685-39-27

Служба распространения

(495) 685-59-01, (495) 685-66-87

E-mail[email protected]

Учредитель журнала

ООО «Книги «Искателя»

Издатель

ООО «Искательпресс»

© «Искательпресс»

ISSN 0130-66-34

Свидетельство о регистрации

средства массовой информации

ПИ № ФС77-35888 от 31 марта 2009 г.

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в др. странах.

Подписано в печать 19.12.2011. Формат 84x108 1/32.

Печать офсетная. Бумага газетная.

Усл. печ. л. 8,4. Лицензия № 06095. Заказ № К-7448

Отпечатано в ГУП «ИПК «Чувашия»,

428019, г. Чебоксары, пр. И. Яковлева, 13.

.......................

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2026

Примечания

1

Горизонтальная балка, одним концом подвижно закрепленная на мачте; служит для растягивания нижней кромки грота.

2

Углубление в палубе для рулевого и команды.

3

Картплоттер — прибор, содержащий приемник GPS, вычислительный блок с программным обеспечением, дисплей, клавиатуру управления и хранилище картографической информации. Картплоттер позволяет определять координаты судна, видеть положение судна на карте и т. п.

4

IIIкот — снасть, идущая от нижнего угла паруса и служащая для управления им.

5

Ограждение из стальных трубок на носу и корме яхты с натянутыми между ними тросами-леерами.

6

Mayday — международный сигнал бедствия в радиотелефонной (голосовой) связи, аналогичный сигналу SOS в радиотелеграфной связи (с использованием азбуки Морзе).