Искатель, 2010 №9

Часть первая

ИСКАТЕЛЬ 2010

№ 9

*

© «Книги «Искателя»

Содержание:

Александр и Сергей ЮДИНЫ

ЖЕЗЛ АССУР

повесть

ПАВЕЛ АМНУЭЛЬ

ИОНА ШЕКЕТ — РЕКЛАМНЫЙ АГЕНТ

рассказ

Александр и Сергей ЮДИНЫ

ЖЕЗЛ АССУР

ОБИТЕЛЬ РАДОСТИ

Глава первая

ПУТИ САМСОНА

Схватывайте и убивайте отвратившихся от пути Аллаха, где бы ни нашли их.

Коран, сура 4, аят 91

Самсон присел на показавшийся ему относительно сухим прибрежный валун, с удовольствием зарылся обнаженными ступнями в белоснежный песок и только что приготовился насладиться заслуженным вечерним отдыхом и полюбоваться закатом, как позади раздалось торопливое шлепанье сандалий.

— Мир тебе, брат Самсон, — пропел тонкий писклявый голосок едва не над самым его ухом.

Самсон повернул голову и в который раз подивился, какое у служки-мюрида Матеуса (а это был именно он) поразительно невнятное лицо: круглое, розовое, разделенное посередине какой-то морщиной вместо носа, оно более походило на противоположную часть тела.

Удивительным казалось и то, что, при своей устрашающе дородной комплекции, Матеус, просто обязанный страдать от излишней тучности и полнокровия, напротив, был подвижен, суетлив, легок в движениях и вообще не ходил, а будто порхал, аки жирная ночная бабочка.

— И тебе не зачахнуть, — дружелюбно ответил он верному ли-чарде Генерала-хранителя Истинной Веры.

— Наш Господин отец Скимен, да пребудет с ним милость Всевышнего, велел передать, что нынче вечером ждет тебя, брат, в Синодике Западных Настоятельских покоев.

— Нынче вечером? — переспросил Самсон. — Так уже вечер. Конкретизируй, ихван Матеус.

— Сразу как отзвонят ко Всенощной, — уточнил служка елейным голоском и, развернувшись, стремительно заскользил прочь, слегка помахивая в воздухе толстыми короткими ручками.

— Только что не жужжит! — проворчал ему вслед Самсон, прикинул в уме, что до назначенной аудиенции еще добрых два часа, и вновь удобно расположился на каменном седалище. Любопытно, подумал он, кинув взгляд на серебристый браслет наручного компьютера, почему Генерал никогда не пользуется обычными средствами связи? Вот и сейчас послал за ним служку, когда, кажется, чего проще кликнуть по наркому. Двадцать второй век на дворе, а здесь, в Пневме, ток времени словно застыл где-то до Потопа, этак в середине двадцатого столетия.

Огромный багрово-красный солнечный диск неумолимо скатывался за морской горизонт, окрашивая безмятежную гладь залива в самые разнообразные тона — от темно-лилового до карминного и нежно-оранжевого; воздух был напоен ароматами моря, а еще — миндаля, розмарина и лавра. Но пленительная картина заката уже не волновала Самсона, он даже не смотрел на красоты окружающей его природы, напротив, прикрыв глаза, казалось, всецело отдался течению своих мыслей.

Мысли же те были о возложенной на него «священной миссии», то бишь о предстоящем сверхсекретном задании Конгрегации Веры, исполнение какового и будет, как он подозревал, сегодня ему официально препоручено. Вот только выполнять это спецзадание он не имел ни малейшего желания.

Самсон припомнил, как год назад он, частный детектив, тогда известный под именем Георгия аль Рашида, по ряду причин личного порядка имел неосторожность согласиться на участие в одной подобной «миссии». После чего вынужден был спасаться из Москвы, и из страны, стремительным бегством.

Случилось это после приснопамятного дела о «Корпорации УМ МУНА», в ходе расследования которого ему удалось — правда, при активном содействии местного отдела СКВ, то бишь Священной Конгрегации Веры, — уничтожить тайную и могущественнейшую организацию Антеуса Муна, вкупе с последним. Да, конечно, та операция существенно подорвала силы трансгуманистов и имморталов как в Славянской Губернии, так и во всем Европейском Сообществе. А он сумел поквитаться с личным врагом... Плохо было то, что ему с тех пор пришлось перейти на нелегальное положение. Обеспечить которое могла лишь все та же СКВ. Таким образом возникла очевидная зависимость, очень Георгия-Самсона тяготившая.

Когда он эффектно и надежно похоронил старину Антеуса под развалинами его собственного офиса, именно Конгрегация Веры (надо отдать ей должное) спрятала Самсона от неминуемых преследований в одной из своих секретных резиденций — на горе-острове Афон. Увы, его убежище на Святой горе — в Пантелеймоновом монастыре, как выяснилось, более походило на тюрьму: никаких тебе удобств, голая каменная келья, плюс полное отсутствие связи с внешним миром. Слава Богу, оставался он там не слишком долго.

Вскоре, под предлогом соображений безопасности, Георгий аль Рашид, уже получивший новое имя — Самсон, — как секретный эмиссар Священной Конгрегации Веры, был переправлен на остров Кипр, точнее, в его центральную, незатопленную часть. Там-то, в лесистых горах Троодоса, и началась его настоящая подготовка к новой миссии.

Именно там, на лоне почти девственной природы, в окружении сосновых лесов, кипарисовых рощ, благоухающих дивными ароматами шалфея, киннамона и молочая, лугов, пестрящих дикими орхидеями и пионами, высилась безымянная черная скала, в глубине которой таилось сокровенное укрывище Ведомого Верным Путем и Руководимого Богом Имама Времени, полное имя коего звучало словно музыка: Синан ад-Кайм бен-Хасан аль Махди ас-Сабах Ага-Хан XXI. Впрочем «в миру» его более знали, как Старца Горы.

А еще Старец Горы являлся Верховным Даи-наставником и Повелителем корпуса фидаитов, или «посвященных». Да, да, тех самых окутанных бесчисленными легендами ассасинов-смертни-ков, которые регулярно забрасывались Вселенской Церковью в беззаконные пределы Срединной империи для совершения самоубийственных терактов.

Здесь же, на Троодосе, за ветхими стенами монастыря Киккос находилась специальная секретная школа, где будущие диверсанты проходили углубленную и всестороннюю подготовку, этакий «курс молодого ассасина». Разумеется, принимая во внимание конечную цель подготовки, в программу обучения фидаитов в обязательном порядке входили интроспективные гипносеансы, позволявшие в совершенстве усвоить многочисленные языки и наречия, бытующие в обширных землях, подвластных главному врагу Вселенской Церкви и всего Западного мира — Верховному каану Срединной империи Чингис-ильхану Хулагу III. Но безусловный приоритет отдавался, конечно, разнообразным боевым искусствам, наработке навыков владения всеми возможными видами оружия, подрывному делу, короче говоря — науке убивать.

Самсон не мог пожаловаться на недостаток боевого опыта, в избытке, как ему казалось, приобретенного им сначала на военной службе — в ходе приграничных стычек со сримцами, а потом в

Но главным сюрпризом цитадели Троодоса оказалось даже не это.

Верховный Дай в неизреченной мудрости своей понимал, что верный аколит должен быть не только превосходно обучен, но и безусловно предан. Убеждения и вера хорошие поводы для преданности, тем не менее и они могут иногда подвести. Другое дело, когда душа воспитанника полностью принадлежит Наставнику. В этом случае готовность к самопожертвованию и беспрекословное повиновение слову Хозяина воспринимаются как само собой разумеющиеся и не нуждаются в подпорках веры и убеждений.

Вот почему во главу угла всего курса обучения было поставлено овладение сознанием фидаитов. Наставники-даи деликатно именовали эту часть обучения «духовным причастием». Сам процесс «причастия» был незамысловат — суггестивный психосоматический парагипноз и лошадиные дозы наркотических вливаний, — но при этом весьма эффективен, ибо человеческая психика хрупка и восприимчива. И не было никого преданней своему духовному учителю, нежели ассасины Имама Времени!

Когда Георгий-Самсон узнал об этом аспекте собственной подготовки, он встревожился не на шутку. И даже стал помышлять о бегстве. Но, к счастью, после первого же сеанса «духовного причастия» выяснилось, что полухимерическая природа организма Самсона делает его абсолютно невосприимчивым к любым формам внушения, даже подкрепленным наркотическими декокгами. Он, химера в третьем поколении, оказался совершенно негипна-белен. И хотя специалисты-масуны, заподозрив, что обыкновенная суггестия дает в его случае ничтожно малый эффект, занимались Самсоном весьма активно — исследовали, просвечивали, воздействовали на него высокочастотным излучением, магнитными резонаторами, электричеством и ультразвуком, вкупе с новейшими психотропными средствами, заставляли часами слушать тантрические мантры профессора Тапаса — проку от всего этого не было, кажется, никакого.

О наличии в его крови трансгенной составляющей, кроме него самого, было известно одному лишь покойному Антеусу Муну, косвенному виновнику этого обстоятельства. До настоящего времени предок-мутант давал о себе знать лишь периодически повторяющимися провидческими сновидениями (правда, довольно смутного свойства) да вспышками дикой, нечеловеческой ярости. Эти вспышки аль Рашид уже давно научился контролировать, не только вовремя подавляя их, но наловчившись, в случае крайней нужды, искусственно вызывать у себя это, по его собственному определению, «состояние берсерка».

И вот теперь открылось еще одно свойство, нечаянно полученное им в наследство от монструозных прародителей. Сбывалось предсказание Антеуса Муна, заявившего когда-то Георгию аль Рашиду, что его организм полон сюрпризов. Что ж, этот «сюрприз» пришелся как нельзя кстати.

Около одиннадцати месяцев длилось пребывание Георгия-Самсона на острове Имама Времени, а затем, вероятно сочтя сей этап успешно завершенным, его переправили на остров Трамунтану, звавшийся в прежние времена Майоркой. Там находилась третья и главная резиденция Конгрегации Веры.

После повышения уровня Мирового океана большая часть Майорки скрылась под водой, и от острова, входившего некогда в десятку крупнейших в Средиземном море, сохранился незначительный скальный огрызок. Пучина пожрала две трети суши — всю равнинную центральную и низменную северную части, пощадив лишь тянувшийся по северо-западному берегу горный массив. На месте остальных некогда цветущих земель белела теперь россыпь крошечных пустынных островков, пригодных разве что для гнездования чаек. Погрузилась в море и столица Майорки — Пальма.

Когда-то, судя по старым допотопным картам, остров походил своей формой на гордо реющее знамя, теперь же от этого знамени осталось одно древко с иззубренным наконечником — скалистым мысом Форментор.

На уцелевшей узкой скальной гряде сохранилось несколько древних монастырей, превращенных в цитадели Священной Конгрегации. К их числу принадлежала и известная с незапамятных времен обитель Божьей Матери Льюкской, или Марьям де Льюк, как она стала именоваться после объединения Церквей. Именно сюда был доставлен Самсон.

Около века назад одну из горных вершин Трамунтаны — Пуч-Майор — выровняли и обратили в скалистое плато. На этом воистину твердом основании возросла новая, поражающая величием столица острова и Конгрегации — Пневма де Трамунтата, в центре которой горделиво высились три псевдоготические башни научно-исследовательского института Искренней Веры и приземистый шестиугольник серого травертина, декорированный по периметру алыми порфировыми полуколоннами, — резиденция самого Генерала-хранителя — преосвященного Скимена.

Здесь, на Трамунтане, Самсону наконец дали понять, для каких целей его готовят. Перво-наперво он выяснил, что руководящей и направляющей силой Конгрегации является церковная партияпневматиков.Георгий и раньше знал о существовании этой полулегальной оппозиции, объединяющей в своих рядах недовольных или обиженных властью Князей Церкви. Однако о том, что СКВ — главная «силовая» структура Вселенской Церкви, оплот оппозиционеров, — он, разумеется, и подумать не мог. Формально пневматики противопоставляли себя прочим клирикам лишь на теологическом уровне, утверждая, что те прочие порабощены материей или очевидностью, понимаемой ими в чересчур буквальном смысле, и называли иххиликами.Но, по сути, корни раскола гнездились не в духовных эмпиреях, а в вещах более приземленных...

Внезапно воспоминания аль Рашида были прерваны доносящимися откуда-то сверху, чуть ли не из-под облаков, то гулкими и протяжными, то звонкими и мелодичными ударами — это зазвучал Angelus. Соборный колокольный карильон настойчиво призывал правоверных к вечерней молитве. Георгий-Самсон открыл глаза и посмотрел на пустынный горизонт — багровое светило полностью кануло в морские глубины, лучи его последний раз вспыхнули, полыхнули в угасающем кармазине и наконец исчезли совсем. Вокруг сразу же стало стремительно смеркаться. Аль Рашид поднялся с камня и зашагал вверх по каменистой тропке, к монастырю, над базиликой которого полоскался по ветру изумрудно-зеленый флаг Конгрегации Веры с крестом и полумесяцем, перечеркнутыми пылающим мечом, на фоне голубой звезды Давида.

Глава вторая

ОТЕЦ СКИМЕН

О, Ассур, жезл гнева Моего!

Исаия, 10, 5

Великолепный мраморный фронтон над входом в Большой Зал, или Синодик, Настоятельских покоев был украшен сияющим золотом девизом Конгрегации — Deus est omnia — «Бог есть все!», но сам зал не поражал роскошью отделки или убранства. Точнее, никакой отделки, а равно и убранства не имелось вовсе. Каменные стены и высокие своды этого покоя были совершенно голы, исключение составляла одинокая фреска на противоположной от входа стене, изображающая фигуру прекрасной золотоволосой женщины, закутанной не то в плащ, не то в саван и держащей в руке внушительных размеров косу. Тому, кто хотел пристальнее разглядеть эту картину, открывалось довольно отвратительное зрелище, ибо при ближайшем рассмотрении оказывалось, что тело красавицы изъедено тлением и кишит червями. Своеобразная, но наглядная иллюстрация на тему «memento топ».

Прямо под фреской, на небольшом возвышении из красноватого туфа располагались пастырский престол и простой переносной пюпитр для письма и чтения. Освещалось все обширное помещение лишь

С последним ударом колокола Самсон уже вступил в залу, пересек полутемное пространство и почтительно склонился под благословение сидящего на престоле Генерала-хранителя.

— In nomine Suo benedicto[1], — произнес сидящий и присовокупил: — Благорасположение Его скоро тебе потребуется, сын мой.

— Кто бы сомневался, — пробормотал Самсон, чуть заметно ежась, — от голоса отца Скимена ему всякий раз становилось не по себе. Придушенный и какой-то неестественный, он мало походил на человеческий.

Самого Генерала-хранителя едва бы кто рискнул назвать мужем привлекательной наружности. Он был высок, при этом необычайно, почти болезненно худ, а широкая фиолетовая ряса, опоясанная в подражание францисканцам витым вервием, на котором висели простые кипарисовые четки, только подчеркивала эту худобу. Казалось, ряса облекает не грешное тело, но бесплотный дух. В довершение ко всему, лицо у отца Скимена было неприятно костистое и настолько узкое, словно состояло из одного лишь профиля; маленькие блестящие глазки располагались где-то на висках, отчего создавалось впечатление, будто он мог ими смотреть одновременно в разные стороны. Ни бороды, ни усов он не носил и вообще был лыс, как колено. Впрочем, редко кто видел его без глубоко нахлобученного капюшона-куколя.

При всем том, в обхождении с людьми Генерал-хранитель был прост и не производил впечатления человека сурового. Да и на отношение отца Скимена лично к нему Самсон пожаловаться не мог: казалось, тот принимает в судьбе нового эмиссара самое искреннее участие.

— Итак, сыне, — прошелестел Генерал-хранитель, — думаю, от твоей проницательности не укрылось, какие надежды питает в отношении тебя Священная Конгрегация, какое задание... или, точнее будет сказать, священная миссия тебе уготована.

«Ага, — подумал Самсон, — миссия! Скорее уж — участь!» Из прежних бесед с отцом Скименом, аудиенции у которого Самсон удостаивался уже не единожды, точнее, из достаточно прозрачных намеков и недомолвок с очевидностью вырисовывалось, что его, Самсона, готовят ни много ни мало для устранения Архипастыря Вселенской Церкви — Его Святейшества Пия-Нестора бен Хаттаба Второго.

По мнению Конгрегации, престарелый Архипастырь полностью подпал под пагубное влияние партиихиликов,которые толкают Западный мир к гибели, проповедуя принцип мирного сосуществования со Срединной империей. А таковая политика ведет, дескать, лишь к тому, что Империя год от года становится могущественнее, а подданные оной все далее отходят от человеческой природы. Потому, покуда не поздно, СрИм необходимо уничтожить, а для этого нет иного пути, кроме как заменить бен Хаттаба креатурой партии пневматиков — то бишь послушным ставленником Конгрегации Веры.

— Но вызвали мы тебя не для того, — продолжал между тем отец Скимен. — Жизнь, увы, внесла свои коррективы в наши планы. Основное предназначение твое пребудет неизменным. Знай и помни об этом! Но ныне тебя ждут иные заботы...

Генерал-хранитель замолчал на несколько мгновений, словно собираясь с мыслями, потом неожиданно спросил у Самсона:

— Скажи, сын мой, ты крепок в вере?

— Разве я давал повод усомниться в этом? — несколько удивленно ответил тот.

— Нет. Конечно нет. Но это не праздный вопрос, ибо тебе предстоит суровое испытание и многое будет зависеть от помощи Божьей. Господь же не споспешествует нечестивым и неверным!.. Впрочем, мы верим тебе.

Самсон молча поклонился.

— Да, мы верим, — повторил отец Скимен своим придушенным голосом, — потому и величие предстоящего подвига от тебя не сокрыто. Преданность твоя делу Церкви испытана и засвидетельствована нашими братьями из Славянской Губернии. Мало кому довелось совершить нечто подобное тем деяниям, что совершил ты, спасая чистоту веры от преступных посягательств имморталов и кощунников. Уверен, что тебе не терпится приступить и к исполнению будущей священной миссии... Прав ли я, сын мой?

Видя, что Самсон опустил голову и медлит с ответом, Генерал-хранитель весь подался вперед и, слегка повернув лицо, впился в него одним глазом. В этот момент он стал очень похож на гигантскую хищную птицу.

Наконец аль Рашид поднял взгляд на главу Конгрегации и проговорил:

— И вы желаете, чтобы я ответил вам совершенно правдиво и серьезно?

— Я этого требую!

— Это мое самое сокровенное желание.

Отец Скимен с видимым облегчением откинулся на высокую спинку престола и после небольшой паузы продолжил:

— Ну что ж, мы не сомневались в тебе, Самсон. Но тебе придется запастись терпением и подождать. Пока же у нас будет для тебя иное поручение. Быть может, и не столь почетное, но весьма ответственное и, боюсь, опасное. Видишь ли, с некоторых пор в целом ряде обителей Вселенской Церкви стали твориться странные, необъяснимые и даже страшные вещи... Кто знает, может быть, и правы некоторые из наших братьев, что усматривают в сих знамениях свидетельство приближения Последних Времен... Ибо, как и предсказано, ровно четырнадцать общин подверглись искусительному нашествию... Впрочем, все это тебе как раз и предстоит надлежащим образом расследовать и установить истину, какова бы она ни была. Так вот, слушай: с недавних пор, а если быть точным, то уже на протяжении последних полутора лет, к нам регулярно поступают донесения о том, что в некоторых монастырях, а также ешивах, мектебах и медресе — прежде всего в таких, что расположены в местах достаточно глухих и уединенных, — наблюдаются явления... гхм!.. неких сверхъестественных сил... Короче говоря, насельников и учеников целого ряда обителей стали смущать всеразличные демонические призраки. При этом если монахам и послушникам чудились черти и диаволы, то последователи ученых улемов и раввинов наблюдали, соответственно, иф-ритов, шайтанов, дэвов, шедимов, големов и всяких прочих малхей-хабалов. Строго говоря, мы не правы, толкуя лишь о демонических видениях. Ибо если в одних местах лицезрели явных выходцев из преисподней, то в других, совсем напротив — воинов...как бывоинов Небесной рати. Так что не ведомо нам, о чем тут вести речь: о кознях дьявола или о Божественных знамениях. Коли о последних, если все дело в Божеском попущении, то в таком случае мы бессильны — nemo contra Deum nisi Deus Ipse![2] Однако сие сомнительно... Свидетельств поступило и поступает доселе великое множество, и не только от простых клириков или учеников-талимов, но и от лиц начальствующих. И чем далее, тем более... Но я вижу, ты хочешь о чем-то спросить, сын мой? Спрашивай.

— А вы не допускаете, святой отец, — поинтересовался Самсон с едва заметной долей сарказма, — что дело вовсе не в сатанинских происках и тем более не в божественных откровениях? Может, это заурядные измышления, то бишь вранье недобросовестных клириков? Или бред чьего-либо воспаленного, больного воображения? Или и то и другое одновременно?

— Мы и сами долгое время держались подобной версии, — кивнул с невозмутимым видом Генерал-хранитель, — полагали, что

— Возможно, какая-нибудь массовая истерия?

— Сии обители и общины находятся в краях весьма отдаленных друг от друга. Вот послушай. — Отец Скимен взял с пюпитра свиток и развернул: — Явления наблюдались в Седлецком монастыре, что в Великой Моравии, обители Аркадии на Крите, Ченстоховской калугерии в Речи Посполитой, в нескольких медресе Ичкерийского имамата, в главном ешиве Торнхейма и... так далее, по списку. Как видишь, география достаточно обширная. Впрочем, мы вовсе не настаиваем, будто за всем этим непременно кроется нечто сверхъестественное. Допускаем всякое — и происки сримцев, и болезненные фантазмы клириков, и интриги наших врагов из окружения Архипастыря, и... да мало ли еще какие «и»! Однако и вмешательство врага рода человеческого исключить не можем.

— Но я не экзорцист, — возразил аль Рашид.

— Не раздражай нас, сын мой, — поморщился Генерал-хранитель. — Иначе мы решим, что твой хваленый интеллект вот-вот угаснет. Мы посылаем тебя не бесов изгонять, но расследовать случившееся. Тебе надлежит установить истину и покарать виновных. Ты же сыщик! — добавил он таким безапелляционным тоном, будто это улаживало все, включая атмосферные флуктуации.

— Учитывай и то, — немного помолчав, продолжил придушенно шипеть отец Скимен, — что поручение о производстве дознания означенных инцидентов исходит непосредственно из Всемирного Совета Монотеистических Церквей. По нашему разумению, здесь не обошлось без интриг со стороны богопротивных хиликов. Вероятно, они очень рассчитывают на то, что Конгрегация сядет в лужу, а это явится отличным поводом для нашего смещения. Чего проще! Уже ныне эти псы, не дожидаясь и результатов следствия, подняли вой о «смущении умов», разброде и шатании среди духовенства и «преступном бездействии» Генерала-хранителя Истинной Веры. Тебе же ведомо, что наше падение неминуемо повлечет за собой катастрофу. Ибо мыслимо ли долее игнорировать угрозу для цивилизации Запада со стороны Срединной Империи и продолжать попустительствовать ее «пятой колонне», внутренним врагам Вселенской Церкви и извратителям природы человеческой — всем этим трансгуманистам, кромешникам да имморталам! Вспомни химер — исчадий профессора Браилова! Именно такое будущее ожидает человечество, буде падут покуда еще поддерживаемые нами препоны на пути сримцев и их приспешников. Что станется тогда с людьми? С теми людьми, что были сотворены некогда по образу и подобию Божьему? Ведь в самой Империи уже и нет таковых вовсе — лишь трансгенные монстры да уродливые мутанты всех мастей и форм, какие только могло измыслить воспаленное воображение так называемых генных инженеров, этих извергов рода человеческого, возомнивших себя творцами новых биологических видов — только это адово воинство населяет ныне пределы Срединной Империи! Так что ответственность на тебя ложится немалая. Потерпеть неудачу ты не имеешь права.

— Понимаю, отче, — согласился Самсон.

— Это хорошо, что понимаешь. Теперь так: вот тебе список обителей, в коих отмечены инфернальные явления, — Генерал-хранитель протянул аль Рашиду бумажный свиток, — здесь же найдешь мои краткие пометы об их датах и характере. Весь необходимый инструментарий, оружие и документы, в том числе и индульгенцию алмазной грани с отпущением греха смертоубийства... короче, все необходимое получишь у брата Матеуса. Он нами проинструктирован, выдаст все, что запросишь, и чего не запросишь, тоже выдаст... Откуда думаешь начать?

— Пока не знаю. Определюсь по ходу, как интуиция подскажет — не люблю планировать заранее.

— Звучит несерьезно, — с некоторым укором покачал куколем отец Скимен. — Основывать дознание на одной интуиции?

— Покамест она меня не подводила, — пожал плечами аль Рашид.

— Ну-ну... Смотри, чтобы и на этот раз промашки не вышло. Служебный минилайн в твоем распоряжении, вылетишь, как будешь готов, но не позднее завтрашнего полудня. Да! Мы едва не запамятовали! На время операции зваться ты будешь не Самсон, а Ассур, брат Ассур — полномочный нунций-дознаватель Священной Конгрегации Веры. Документы тебе выправлены именно на это имя.

— Почему — Ассур? — поинтересовался аль Рашид.

— Ибо тебе суждено явиться бичом негодования Господня! — Голос отца Скимена поднялся до высокого шипа. — Жезлом гнева Его — жезлом Ассур, коий мы посылаем сокрушить нечестивых и попрать неправедных! Вот почему... А теперь ступай.

Аль Рашид молча поклонился и направился было к выходу, когда Генерал-хранитель вновь его окликнул:

— Постой! Помни об осторожности, Ассур! И опасайся козней диаволовых, ибо сказано: сатана окрест ходит, ища, кого бы пожрать. Не только жизнь ты можешь утратить, позабыв об этом.

— Что же еще я могу потерять, святой отец? — спросил аль Рашид.

— Свою душу! — ответил тот свистящим шепотом.

Глава третья

ВЕЩИЙ БРАТ СМЕРТИ

Непостижимый, грозный сон!

Души пророческой виденья...

Д. Ю. Струйский

И было: странный сон привиделся Ассуру той ночью.

Ночь же пахла полынью, дурманом и еще какими-то растениями с приятным, но таким терпким ароматом, что это вызывало головокружение. Усеченная вершина холма освещалась лишь стылым хороводом созвездий, ярко мерцающих на безоблачном аспидно-черном небосводе. Луны видно не было. Теплый, насыщенный испарениями воздух был неподвижен и, казалось, имел не только запах, но и вкус. Склоны холма густо поросли лесом, протянувшимся на многие схены вокруг; древние ели обступали вершину плотным, ровным, без единого просвета кольцом, за которым простиралась глухая стена мрака. Совершенное безмолвие не нарушалось даже стрекотом кузнечиков — все звуки исчезли, замерли в ожидании...

Налетевший с севера ветерок, не затронув крон деревьев, прошелестел в высоком, пахучем разнотравье, покрывавшем холм, и донес отдаленные крики каких-то ночных птиц (сов?), запах стоялой болотной воды и хвои. Постепенно усиливаясь, всколыхнул чащу и, шевельнув тяжелые еловые лапы и пригнув траву, долетел до вершины, где и стих.

Затем последовал второй порыв, третий — каждый сильнее предыдущего. Приникшие к самой земле на плоской макушке горы растения обнажили приземистое каменное сооружение из грубо обработанного гранита, глубоко ушедшее в почву и заметно покосившееся.

Крики стали слышнее, но они уже мало напоминали птичьи голоса или голоса животных, а все

Взошла дебелая Луна и стало заметно светлее. Четче проступили контуры деревьев, и каменная глыба на вершине холма приняла очертания высеченного из гранита трона с низкой спинкой, без подлокотников и ножек. Поверхность его была шершавой и неровной, вся в выбоинах и сколах с мерцающими в лунном свете кварцевыми вкраплениями.

Меж тем ветер продолжал крепчать. С каждой минутой набирая силу, он прошелся штормовой рябью по еловым кронам, траве и, достигнув почти ураганной мощи, наполнил воздух шумом, скрипом древесных стволов и стонами.

На фоне черной лесной чащи замелькали в воздушных вихрях размытые, слабо фосфоресцирующие силуэты, отдаленно напоминающие (если бы не источаемое ими бледное свечение) человеческие; с истошными криками взмыли в звездное небо и, слившись в гигантский хоровод, закружились, медленно снижаясь, над вершиной. Луна высветила несколько десятков — больше сотни — совершенно обнаженных фигур мужчин и женщин, которые, пронзительно визжа, опускались на холм. Вскоре они, подобно светлякам, усеяли его поверхность и стали стекаться к каменному трону, рассаживаясь вокруг подножья. Они садились прямо на траву, поджав ноги, вплотную друг к другу, при этом каждый клал свою левую руку на плечо соседа слева, а правую — на колени правого.

Ветер стих столь же внезапно, как и начался. Крики умолкли, последние из вновь прибывших заняли места рядом с прочими, и на холм опустилась почти первоначальная тишина.

Окружившие трон мужчины и женщины стали тихонько раскачиваться из стороны в сторону и затянули какую-то похожую на стон протяжную песню без слов: «0-ммм... омм... оммм...»

...Пение становилось все громче... покачивания — ритмичнее...

Вот из толпы сидящих раздались отдельные возгласы, подобные всхлипам, или всхлипы, подобные возгласам; казалось, они не в силах сдерживать охватившее всех напряжение и хотят поторопить наступающееСобытие.

— Тебя вызываю, о Нерожденный! — выкрикнул кто-то из среды поющих.

— Тебя, сотворившего Семя и Плод! — подхватил второй.

— Тебя, Кто видит свои стопы! — отозвался третий.

Возгласы следовали один за другим через неравные промежутки времени и создавали на фоне непрекращающегося пения причудливый — то ускользающий, то вновь возникающий — рисунок ритма. Поющие были сильно возбуждены и при этом помогали себе руками.

— Ты, о Владыка и Первенец Смерти!

— Ты, Асар ун-Нефер.

— Ты, Шепсес-анх-Аммат.

Голоса были монотонными и низкими, напоминающими волчий вой.

— Приди же, о Украшенье Миров!

— Приди же, Сердце, обвитое Змием.

— Приди же, обещанный пророками Хема.

Из толпы отделился юноша, совсем еще мальчик и, слегка пошатываясь, шагнул к трону. Его движения были замедленны, взгляд совершенно бессмыслен и пуст. Мальчик явно находился в гипнотическом трансе. Он забрался на седалище, встал на колени, обхватил спинку трона руками, так что лицо его оказалось обращенным к ней же, и, опустив голову, замер. Почти в тот же миг сзади к нему подскочила безобразная карга с растрепанными седыми космами и отвисшими до живота сморщенными грудями, левой рукой ухватила юношу за волосы, оттянула голову назад и, взмахнув каменным ножом, быстро перерезала ему горло. Кровь темным фонтаном по пологой дуге хлынула на камень, и юноша, запрокидываясь на спину, беззвучно упал к подножью трона. Еще один взмах руки — старуха глубоко всадила нож в грудную клетку бедняги и, оставив его в таком положении, вернулась к остальным.

Пение между тем продолжалось:

— Вот Он — Он, Ужас Мрака.

— Вот Он — Он, Глухота Гадюки.

— Вот Он — Он, Визарш-Аствихад-Тамои!

И что-то такое в сгустившейся, наэлектризованной атмосфере сборища говорило, чтооногрядет, близится, разбуженное их заунывными призывами от вековечного сна.

В какой-то момент хор поющих слился в едином завывании: «Зазас, Зазса, Насатанада, Зазас!» Всеобщий экстаз охватил призывающих: страстные стоны женщин перемежались с оргазмическими вскриками мужчин, обильно извергавших свое семя на примятую траву и обагренный кровью алтарь. Лесной сумрак ожил и заструился бесформенными массами от корней деревьев, пополз к венчавшему холм камню, образуя на нем некую трудноопределимую пока и оттого еще более пугающую фигуру.

Постепенно скопившаяся на троне тьма сконцентрировалась, приняла человеческие очертания и, сжавшись до почти нормальных размеров, сформировала облик существа с телом мужчины и головою козла. Оно сидело в исполненной апокалипсического величия позе, скрестив на груди руки; могучие мышцы бугрились под смуглой и гладкой, словно полированное дерево, кожей; темно-красный плащ укрывал его, доходя до середины бедер и оставляя открытыми стройные, как у гимнаста, без единого изъяна ноги.

Все в нем дышало спокойной уверенностью и силой... даже не силой, а мощью, присущей более природным стихиям, что способны дробить скалы, крушить деревья и изрыгать громы.

Голова — увенчанная тремя длинными рогами, покрытая ис-синя-черной, блестевшей в лунном свете шерстью козлиная морда — была склонена на грудь, однако существо не спало — его глазницы были широко распахнуты... но на том месте, где должны были бы находиться глаза, зияли две темные дыры, открывающиеся в абсолютную, запредельную пустоту... как два провала в ткани реальности.

По рядам собравшихся прокатился вздох то ли облегчения, то ли ужаса, они пали ниц, распластались по земле и, восклицая «Авад — дон! Авад — дон!», стали сползаться к его ногам.

Существо медленно повело головой, окинуло безжизненным взглядом припавших к траве людей, поднялось во весь рост и издало оглушительный, удивительно глубокий рык. Сбросив с плеч плащ, оно воздело обе руки к небу и устремило взор в непроглядную даль ночи... Его взгляд проникал все дальше... все глубже... всеближе,поглощая расстояние и засасывая время бездонными воронками глаз...

Глава четвертая

ИРАКЛИОН, ОТЕЛЬ «СЕРП КРОНОСА»

На небосводе Солнце посредине,

Прекрасных близнецов покинув кров,

Без шарфа белоснежных облаков,

Обрушивает жар в своей гордыне.

Ф. Сидни[3]

По большому счету аль Рашиду было все равно, куда лететь, лишь бы подальше от здешних мест, до того ему опротивела монастырская кухня с ее постными кушаньями и приправами из дикой смеси коровяка, латука и кайенского перца. Он чувствовал, что у него начинается идиосинкразия на мессы и тошнит от всех этих «Agnus Dei»[4] и «In Те, Domine, speravi»[5]. Но перед отбытием он решил по старой памяти посоветоваться с Вёльвой.

Собственно, в былые времена аль Рашид ни одного серьезного дела не начинал без обращения к ней. Это было

После разрушения корпорации «УМ МУНА» и смерти ее хозяина аль Рашид несколько раз пытался воспользоваться кольцом, но Вёльва молчала. Поэтому и на сей раз без всякой надежды на успех, а скорее выполняя некий суеверный ритуал, он поднес к губам безымянный палец левой руки и произнес: «Ну, старая, гадай!»

Совершенно неожиданно бриллиант затеплился неярким голубым светом, а тихий старушечий голос запричитал плаксиво:

Звезды пали градом с небосвода —

Се в пути уже суровый мститель,

Шаг он правит в сторону восхода,

В счастия и радости обитель...

Ошарашенно уставившись на кольцо, аль Рашид некоторое время пребывал в прострации. Как и отчего случилось, что оно вдруг вновь ожило? Что это могло означать? Но вскоре на смену удивлению стало приходить некоторое раздражение, ибо Вёльва, как всегда, исхитрилась выдать некую маловразумительную ахинею. «Ну и при чем здесь все эти звезды, мстители и обители счастья? — недоумевал аль Рашид. — Как прикажете это понимать?» Впрочем, по здравом размышлении он решил, что грех жаловаться на старушку — ожила и слава Богу!

Вновь обретенная — пускай и весьма относительная — свобода действий, которую предоставлял новый статус нунция-дознавателя Священной Конгрегации Веры, не могла его не радовать. Объем полномочий тоже был достаточно впечатляющим — практически во все церковные общины, так или иначе затронутые необъяснимыми «инфернальными явлениями», Капитул Конгрегации разослал соответствующие предписания: не чинить препятствий и оказывать всемерную поддержку. Для иных, непредвиденных, ситуаций у него имелся видеорескрипт самого Генерала-хранителя — при необходимости нарком Ассура всегда мог «выплюнуть» голографическую каплю, и миниатюрная фигурка шефа с готовностью подтвердила бы любому усомнившемуся должностному лицу статус нунция. Ну уж, а на самый крайний случай — пресловутая индульгенция алмазной грани.

Между тем пора было определяться, откуда начинать расследование. Интуиция, о которой он столь самоуверенно вещал отцу Скимену, ничего ему не подсказывала. Поэтому Ассур, положившись на волю слепого случая, просто развернул свиток с перечнем «зараженных» обителей, закрыл глаза и ткнул пальцем в его середину. Лететь выпало не слишком далеко — на Крит.

В аэропорту Ираклиона его встретили знойная духота и представитель местного горкома СКВ, назвавшийся братом Поллюциусом, — толстенький, невысокого роста человечек с каким-то сероватым лицом, изъяснявшийся такой торопливой и восторженной скороговоркой, что нужно было постоянно и напряженно прислушиваться, дабы понять, о чем он толкует. К тому же он имел пренеприятную привычку по нескольку раз повторять почти каждое слово.

— Слава Господу, слава Господу, вы приехали! — радостно суетился он, подхватывая багаж Ассура. — Оно и чудесно, и чудесно! А мы-то, мы-то измаялись... Вещички-то оставьте! Я уж сам, я уж сам приберу.

По дороге в гостиницу аль Рашид размышлял о своих дальнейших действиях, тщетно ломая голову над Вёльвиной абракадаброй, а брат Поллюциус непрерывно тараторил, показывая нунцию местные достопримечательности. В частности, он с гордостью обратил его внимание на мемориальные остатки бетонной стены, что некогда делила Ираклион, да и весь остров, на исламскую и христианскую зоны. После Третьей Мировой или Семилетней войны, пояснил он, которая последовала за Потопом и Великим переселением народов, часть Крита, в том числе и столица, были поделены по признаку вероисповедания, ибо на остове обосновались большие массы мусульман-шиитов, в основном — исмаилитского толка. Само собой, немедленно стали возникать межрелигиозные конфликты, очень скоро переросшие в войну на взаимное истребление, длившуюся не менее десяти лет, пока вмешательство ООН не разделило враждующие стороны глухой бетонной стеной и внушительным корпусом миротворцев. Изменения произошли только после VI Вселенского Собора и принятия Тройственной Унии — да пребудет она вовеки! — когда монотеисты слились наконец в единую братскую семью народов, а разделявшие их дотоле стены вражды и непонимания рухнули. И в самом деле, рассуждал Поллюциус, как мы могли опрежь не видеть очевидного? Закрывать глаза на тот факт, что всегда испокон веков поклонялись одному Богу? Что все три религии — иудаизм, христианство, ислам — возросли из общего святого источника и суть благоуханные побеги единого сладостного корня? Ну ладно, буддисты там всякие... Правда, они вон тоже сколь уж лет муссируют тему причисления буддизма к монотеистическим верованиям, а ихний Далай-лама даже лоббирует вопрос о присоединении к Унии. «Но если вам угодно слышать мое мнение, — продолжал трещать неугомонный горкомовец, — так вот что, вот что я вам отвечу: нечего, нечего им делать в лоне Матери нашей Вселенской Церкви! Потому как другому они Богу поклоняются, другому — не нашенскому, а совсем даже... не пойми какому!»

За прозрачным куполом неспешно скользящего почти над самым дорожным покрытием аэротакса проплывал пыльный, будто оплавленный солнечным жаром и похожий на подрагивающий мираж город; зеркальные витрины магазинов переливались тусклыми радужными цветами, белые стены одинаково безликих домов не скрывали и намека на тень или прохладу, а почти безлюдные в этот час улицы, казалось, задыхались в знойном удушливом мареве.

При приближении к центру пустынный и монотонный пейзаж стали нарушать немногочисленные группы полураздетых граждан в шортах и красочных гавайских рубахах — вероятно, туристов; по двое, по трое они крутились в основном под тентами разнокалиберных кафе, ресторанчиков и сувенирных лавок; пробегающие за стеклом аэротакса здания стали ниже, фасады их приобрели более темный и благородный оттенок; красные черепичные крыши приятно гармонировали с пронзительной синевой неба и изумрудной зеленью эвкалиптов; лишь дрожание раскаленного воздуха, не нарушаемое и малейшим током ветра, да пыль, тончайшим слоем покрывающая все окрест, несколько портили впечатление.

Когда аэротакс миновал довольно большую площадь, застроенную

— Ага, — сказал аль Рашид, несколько удивленный странной реакцией своего гида, — полагаю, мне не помешает нанести визит его преосвященству, уведомить о прибытии.

— Ах, господин нунций! Это совершенно, совершенно излишне! — забормотал брат Поллюциус, суетливо потирая пухлые ладошки. — Для чего же вам беспокоиться? Для чего же? Только время, время свое драгоценное потеряете!

— Как вас понимать? — поинтересовался еще более заинтригованный аль Рашид. — Предпринимать дознание в здешней епархии без ведома ее главы мне кажется по меньшей мере бестактным. Да и возможно, мне понадобится помощь архиепископа...

— Нет, нет! — замахал руками горкомовец. — Не понадобится! Совсем не понадобится!

— Ну, это не вам решать, — отрезал Ассур и, дабы покончить с пререканиями, слегка щелкнул по левому запястью, где матово поблескивал серебристый обруч его наркома.

От неожиданности брат Поллюциус вздрогнул и вжался в спинку сиденья — материализовавшаяся прямо перед его носом голографическая капля замерцала, запульсировала, подобно диковинной эктоплазматической субстанции, и через мгновение обернулась суровым ликом Генерала-хранителя. Отец Скимен грозно насупился и принялся беззвучно раскрывать рот, будто выброшенная из воды рыба. Чертыхнувшись про себя, аль Рашид еще раз щелкнул по наркому, и кабину аэротакса немедленно заполнило придушенное шипение главы Конгрегации:

—...якому мирянину и клирику всякому вменяется в обязанность безусловное содействие сему полномочному нунцию-дознавателю оказывать! Поелику же брат Ассур действует от нашего имени и по прямому нашему поручению, то всем провинциалам и прочим чинам Священной Конгрегации надлежит волю его выполнять беспрекословно и незамедлительно, а буде...

— Думаю, достаточно, — резюмировал аль Рашид и поспешил отключить нарком, не дожидаясь, покуда брата Поллюциуса хватит кондрашка — лицо того приобрело настолько бледный оттенок, что почти слилось с бежевой обивкой сиденья.

Когда перепуганный горкомовец немного пришел в себя и принялся отирать носовым платком выступившие на лысине крупные горошины пота, аль Рашид успокоительно потрепал его по плечу и ободряющим тоном произнес:

— Ну, ну! И незачем так волноваться... А теперь рассказывайте, что не так с его преосвященством...

Аэротакс сбросил ход и плавно опустился перед узким фасадом отеля «Серп Кроноса». Купол машины исчез с легким жужжанием, и успевшие за время поездки привыкнуть к кондиционированной прохладе легкие Ассура вновь наполнились обжигающим полуденным зноем. Прежде чем нырнуть в сулящее избавление от этой пыльной духоты темное чрево гостиницы, Ассур не поленился еще раз строго напомнить суетливому эскувиту, что аудиенцию у архиепископа необходимо организовать без всяких проволочек и лучше сегодня же, затем подхватил объемистый саквояж-кофр и скрылся в высоком дверном проеме.

Встретивший его в пустынном холле оливковый носатый портье молча отобрал у него багаж и проводил в загодя зарезервированный номер. Как и хотел аль Рашид, номер оказался на самом последнем, шестом этаже.

Внимательно обведя взглядом апартаменты, он остался доволен: требования минимализма были соблюдены идеально — голые стены цвета медной лазури, круглый дубовый стол, пара кресел и кровать под балдахином из какой-то полупрозрачной кисеи. Как только портье поставил кофр и удалился, аль Рашид направился в ванную, которая оказалась вся отделана мрамором разных, преимущественно бледных, оттенков, быстро сбросил одежду и с удовольствием залез в крошечный бассейн с восхитительно прохладной, приятно пахнущей смолой и хвоей водой; на поверхности воды плавали белые и розовые кувшинки.

Через полчаса он, как был голый, показался из ванной комнаты и, не вытираясь, чтобы дольше сохранить ощущение свежести, оставляя за собой мокрые следы, вышел на балкон. Густой зной тут же охватил все его тело, влага стала быстро испаряться. С балкона открывался чудесный вид на порт и выступающие из-под воды руины венецианской крепости, но уже через пять минут его потянуло вернуться под защиту искусственного климата апартаментов, тем более что совсем рядом, на соседнем балконе, он заметил двух смешливых длинноногих блондинок в одинаковых топиках и цветастых банданах; блондинки оценивающе разглядывали его, о чем-то перешептывались между собой и возбужденно хихикали. Красивые девицы, соблазнительные даже... только какие-то чересчур зубастые... и глаза у них странные, глаза цвета тины...

Некоторое время он раздумывал, заказать ли обед в номер или спуститься в ресторан. Наконец, приняв решение, быстро оделся и направился к лифту.

В ресторане царил уютный полумрак, играла тихая музыка и было практически пусто, лишь за двумя столиками сидели какие-то уныло жующие постояльцы. Расслабленный, похожий на сомнамбулу официант, перепоясанный длинным, до колен, фартуком, поставил перед ним рюмку с ракией; аль Рашид заказал stifado и «Метаксу», а на десерт — черный кофе и засахаренные финики. Не спеша расправляясь с тушенным под красным вином кроликом и потягивая коньяк, он нет-нет да и поглядывал на нарком — не поступило ли сообщение от брата Поллюциуса.

То, что поведал горкомовец-эскувит о Предстоятеле Критской Церкви, несколько озадачило Ассура. Оказалось, Ириней VIII принадлежит к гонимой и, как думал Ассур, уже давно практически исчезнувшей клерикальной партииортодоксов-традиционалистов,или, как ее предпочитали называть недруги,схизматиков —ярых, хотя и довольно пассивных противников Тройственной Унии. Приверженцы этого течения — в подавляющем большинстве своем представители восточного христианства — отвергали примат Архипастыря и, самое главное, не признавали решений VI Вселенского Собора монотеистов, кое-как мирясь с первыми пятью, да и с теми — не без существенных оговорок. Конечно, схизматики не выступали с открытыми демаршами против Вселенской Церкви — это было уголовно наказуемо, — однако вели себя так, будто никакого Всемирного Совета Монотеистических Церквей не существует вовсе: игнорировали общемонистские празднества, гнушались иудейской Субботой и мусульманской Пятницей, не использовали сакральную символику вселенцев (коих, кстати говоря, не вполне справедливо обзывали экуменистами) и попросту, как и сотни лет назад, продолжали жить и отправлять службу по уставу древнего православия.

Сместить архиепископа оказалось делом затруднительным — он был избран с соблюдением всех надлежащих правил и честь честью рукоположен самим Константинопольским Патриархом. Кроме того, архиепископ пользовался в епархии популярностью как среди клира, так и у мирян, с чем тоже следовало считаться. Поэтому пока его не трогали. Но общение с паствой постарались ограничить максимально. Не хочешь справлять службы по новому уставу? Не справляй. Не можешь проповедовать учение Вселенской Церкви? Не проповедуй. Короче говоря, посредством множества ограничений, запретов и архипастырских епитимий, Иринея фактически заперли в его собственном дворце, точно

Покончив с едой, Ассур отодвинул тарелку, вытер рот бумажной салфеткой — крольчатина оказалась очень жирной — и предпринял тщетную попытку откинуться на неудобную спинку пластикового стула; в то же мгновение рядом со столиком неведомо откуда, будто из воздуха, материализовался кельнер с кофе и финиками на подносе. «Не такой уж он и вялый», — подумал Ассур, всматриваясь в смуглое, неподвижное, как эбеновая маска, и какое-то изношенное лицо, испещренное глубокими, словно шрамы, морщинами. Официант улыбнулся одними глазами — они, в противоположность застывшему лицу, были у него живые и блестящие, может, дажечересчурблестящие — и преувеличенно медленно заскользил обратно к барной стойке.

«Все вокруг не то, чем кажется», — почему-то вспомнил Ассур наставления отца Скимена. «Нас окружают иллюзии и подобия, ибо любая часть или крупица мироздания отражает оное во всей полноте и все сущее в природе содержит в себе признаки Божественности Демиурга, а в каждой вещи, человеке или явлении незримо присутствует полный набор качеств и свойств, наблюдаемых в сотворенной Им вселенной; микрокосм любой былинки — суть лишь одно из бесчисленных отражений макрокосма, предвечного мирового порядка; так что мудрец и в навозном жуке сумеет увидеть Бога... или дьявола».

Дабы еще глубже не погрузиться в омут неожиданно охватившей его мнительной ипохондрии, Ассур отхлебнул из чашки обжигающий скетос, вылил туда остатки коньяка и достал из нагрудного кармана сигару — никотин и кофе с коньяком всегда благотворно-тонизирующе действовали на нейроны и синапсы его мозга.

Он, однако, не успел сделать и пары затяжек, как нарком наконец беззвучно завибрировал — городской комитет Священной Конгрегации Веры уведомлял полномочного нунция-дознавателя о том, что, буде желания его не изменились, аудиенция у архиепископа Критского Иринея VIII может состояться сегодня в пять часов пополудни.

Глава пятая

DE CONTEMPTU MUNDI[6]

Gott ist ein lauter Nichts, ihn ruhrt kein Nun noch Hier; Je mehr du nach ihm greifst, je mehr entwird er dir.

Angelas Silesius[7]

Зал, в который его провел молчаливый служка, был огромен и производил впечатление воистину гнетущего великолепия: стены, украшенные обильной, хотя и потускневшей, а кое-где и облупившейся позолотой; высокие стрельчатые своды со свисающими на бронзовых цепях грузными паникадилами, густо усеянными мерцающими свечами; в обоих торцах гигантские мраморные камины — не камины даже, а настоящие крепостные бастионы или замки с башенками, контрфорсами, машикулями и колоннами; а самое главное — старинные, полуслепые венецианские зеркала в тяжелых серебряных рамах, числом не менее десяти штук, и каждое зеркало — между двумя семисвечными подвесными шандалами; более всего сии древние зерцала походили на мутные бельма, ибо их ртутно-свинцовая амальгама не отражала, а, казалось, напротив, высасывала весь свет в зале.

Раздался пронзительный визгливый скрип — это отворились большие, похожие на Царские Врата двустворчатые двери, и из них вышел высокий прямой старец с посохом и в архиерейских одеждах. Сдержанно благословив почтительно склонившегося Ассура, он сунул ему под нос для поцелуя правую длань с пастырским перстнем и жестом предложил следовать за собой.

Вдвоем они прошли еще один зал, не менее величественный, но несколько меньших размеров, и через анфиладу пустынных, по-видимому, совершенно заброшенных покоев добрались до очередной — массивной, сплошь покрытой замысловатой почерневшей резьбой — двери, которую немедленно настежь распахнул перед ними неведомо откуда взявшийся служка.

Ассур зашел вслед за архиепископом, створы за ними не замедлили захлопнуться, и они остались одни в не слишком поместительном, но уютном кабинете, все стены которого, от пола до потолка, были заставлены книжными стеллажами с множеством пыльных фолиантов и манускриптов.

— Ну-с, с чем пожаловал, господин посол? — спросил архиепископ густым, слегка надтреснутым басом, усаживаясь в глубокое кресло и исполненным благожелательной важности кивком предлагая Ассуру последовать его примеру.

Аль Рашид постарался коротко изложить суть возложенной на него миссии, одновременно с любопытством разглядывая своего собеседника. А надо сказать, разглядывать было что: примас Крита производил должное впечатление, то есть впечатление, вполне соответствующее его высокому сану, — то был могучий маститый старец с благообразным лицом ветхозаветного патриарха и окладистой седой бородой, в которой еще струилось несколько черных прядей. Взгляд небольших выцветших глаз под тяжелыми набрякшими веками, несмотря на явно преклонные годы их обладателя, поражал своей остротой, был пристален и строг, хотя и безо всякой надменности, а густые кустистые брови, почти сросшиеся у переносицы, добавляли облику ощущение еще большей суровости. Многочисленные морщины, бороздившие лицо преосвященного Иринея, свидетельствовали о том, что архиепископ уже далеко шагнул в зимнюю пору своей жизни, но зима эта была бодрой и здоровой, хотя, быть может, и омраченная неизбежными телесными недугами, но отнюдь не затронувшая крепости разума и здравости рассудка. Короче говоря, навряд ли и все три восточных царя-волхва — Мельхиор, Каспар и Бальтазар вместе взятые — могли похвастаться столь благородным обликом, как Ириней VIII.

Архиепископ молча, не проронив ни слова, выслушал нунция; только в какой-то момент, заметив довольно бесцеремонное рассматривание своей особы, откинулся подальше на спинку кресла, так что чело его оказалось полностью в тени. Когда Ассур закончил говорить, старец еще некоторое время хранил молчание, потом вдруг спросил:

— Как я понимаю, ты не из эскувитов?

Ассур подтвердил, что не является полноправным членом СКВ, но лишь нанят сим куриальным департаментом для производства настоящего дознания.

— И то славно, — отозвался иерарх с заметным вздохом облегчения.

— Ваше преосвященство недолюбливает Священную Конгрегацию? — в свою очередь позволил себе поинтересоваться аль Рашид.

— За что же мне любить этих псов? — невозмутимо пробасил старец. — Не за то ли, что заточили меня в узилище сем и общению с паствой по мере сил препятствуют? Конгрегацию твою надо бы именовать Святокупной котерией вивисекторов, а не братством во Христе. Впрочем, навряд ли ты со мной согласишься.

— Нет, отчего же? — возразил Ассур — Возможно, вы, ваше преосвященство, и правы. Просто я довольно далек от внутрицерковных разногласий и полемики. Да и не занимают они меня вовсе, суета сует...

— Ох, хитришь, нунций! — добродушно погрозил ему перстом архиепископ. — Не походишь ты на квиетиста! Однако и впрямь оставим этот разговор и вернемся лучше к порученному тебе расследованию... Что толковать, наслышан я о пресловутых Аркадий-ских знамениях и о великом смущении умов, оттого произошедшем. Много наслышан. Не знаю достоверно, что именно в этих рассказах истина, а что ложь — ибо не довелось мне самому побывать

— Так ведь я за этим и послан, — вставил Ассур, видя, что старец снова замолчал, — отделить зерна от плевел, докопаться до истины...

— Ну-ну! — усмехнулся архиепископ. — Докопаться! Гляди, чтобы хуже не вышло. Тут с осторожностью действовать надобно, с оглядкой... Помни, что Эпиктет сказал: «У всего на свете две рукояти, страшись же ухватиться не за ту, за которую нужно!» Вот и ты страшись, нунций. А ну как придется столкнуться с силами тебе неподвластными? Нечеловеческими? Что тогда?

— Тогда я — пас! — ответил Ассур. — Сверхъестественное — вне сферы моей компетенции.

— Ага! Следовательно, ты полагаешь, что этого не случится! Думаешь обнаружить чей-то злой умысел, происки неких безобразников-святотатцев?

— К сожалению, мне известно пока не больше, чем вам, ваше преосвященство! — Ассур пожал плечами и добавил: — Но впрочем, подобная версия предпочтительнее всего. Наука теперь способна на всякие чудеса... Возможно, какие-нибудь новейшие технологии позволили...

— Не создано еще подобных технологий! — резко прервал его архиепископ и, заметив удивленный взгляд Ассура, продолжил: — Что ты так смотришь, нунций? Я не родился в сутане. До пострига, до того как принять сан ангельский, я был как раз инженером-биотехнологом, признанным специалистом в области эктогенеза, генной и эмбриональной медицины... Уже почти как четверть века тому назад... Потому и говорю столь уверенно: творить чудеса (во всяком случае, Истинные Чудеса!) не во власти науки, quid licet Jovi, non licet bovi[8].

— Вот как? Что же заставило вас бросить науку? — поинтересовался аль Рашид.

— Разочарование в оной и презрение к миру сему. Что же еще? Всегда помнить надобно, что знание человеческое есть лишь вечернее знание, vespertina conditio, а Божеское — знание утреннее, matutina conditio. В отличие от науки вера не банальным отображением либо объяснением мироздания занимается, но восполнением оного. Она привносит в наш мир то, чего он изначально лишен, — смысл! Только вера — отнюдь не наука и знание — наполняет мир сей и самою жизнь нашу смыслом и значением! Только вера обещает нам Спасение! Ведь теология и есть не что иное, как поиск наилучшей стратегии Спасения... Мы же, ученые, по ложному пути пошли... Разве о Спасении помыслы наши?.. Закоснели в гордыне, уверовали, что коли возможно, к примеру, нервные клетки внутри кибернетических структур выращивать да мозг человеческий к компьютеру подключать, так и заповеди Откровения более не действуют! И различия между сотворенным Господом и искусственным бытием будто бы уже нету! Что там клонирование... Существ дотоле невиданных — бездушных монстров, безмозглых гомунклусов создавать принялись! Да ты и сам, верно, помнишь те времена...

— Помню, — подтвердил Ассур. — Но ведь, согласитесь, в конечном счете именно ВСМЦ — Всемирный Совет Монотеистических Церквей — пресек это безобразие. Когда бы не Тройственная Уния и не Конвенция «Трех No»...

— К чертям собачьим, к воронам твою Унию! — взрыкнул старец и так хватил кулаком по подлокотнику кресла, что послышался жалобный стон дерева, но тут же поспешно перекрестил уста и продолжил уже более спокойно: — Прости, Господи, душу грешную!

Оскоромишься с тобой, нунций... Но знай — ни при каких напастях негоже за помощью к еретикам и ересиархам их обращаться. Те государства и народы, что от святоотеческих традиций отступают, ждет разрушение и неминучая гибель! Вспомни последнего императора ромейского — Константина Палеолога... Разве отсрочил он хотя на йоту падение Империи, заключив Унию с Римом?

— Может, он просто поздно спохватился?

— Не в этом дело. Беда в том, что народ и духовенство от отступника отвернулись. А самое главное — Господь отвернулся! А кого Бог оставит, того никакая Уния, хотя бы и с самим Князем Мира сего, не спасет. Нет, нунций, последнее это дело — веру пращуров своих отдавать на поругание! И я, покуда жив остаюсь, пребуду православным, а не экуменистом безродным!

Ассур признался себе, что архиепископ нравится ему все больше и больше. «Упертый старикан, реликт!» — с невольным восхищением думал он, сравнивая того с пятисотлетним кряжистым дубом-великаном, почти уже усохшим, безлистным, со стволом и комлем, насквозь источенными жучком и поросшими мхом, лишайником и грибами, но по-прежнему прямым и могучим на вид, с достоинством обреченного ожидающим, когда в него ударит разящая молния — ибо ничто иное сломить его не в силах.

— Могу лишь позавидовать вашей твердости в вере и достойной уважения верности традициям, — сказал он архиепископу.

— Мы, критяне, и вообще народ не из самых сговорчивых, — ответил тот, видимым образом польщенный. — Коли вернуться опять же к падению Константинополя, то можно и вот что вспомнить: именно отряд критских матросов долее всех прочих царственный город от поганых османов оборонял; соотечественники мои доверенные им три башни у входа в Золотой Рог еще и в то время продолжали удерживать, когда остальная столица уже почти сутки в руках нечестивого неприятеля пребывала. И кстати говоря, — добавил старец с хитроватой усмешкой, — им среди немногих удалось-таки уцелеть и, благополучно на корабли погрузившись, отплыть на родину.

— Город это, насколько я помню историю, не спасло, — пожал плечами Ассур. — Господь допустил гибель оплота православия... Да вот взять и Срединную Империю, там уж точно не установлено никаких пределов трансгенной инженерии. Говорят, в Поднебесной и людей больше не осталось, одни мутанты да монстры. Если все эти биотехнологии противоречат Слову Божьему, отчего же Он не испепелил сримцев, подобно жителям Содома и Гоморры?

— Ну, не испепелил. И что, по-твоему, это доказывает? — вопросил в свою очередь архиепископ, сохраняя на сей раз олимпийское спокойствие, и сам же ответил: — Только то, что Софокл был не прав, уверяя, будто Творец никогда не пускается в азартные игры, полагаясь на волю слепого случая, и Его игральные кости всегда правильно ложатся... Господь наш, да святится Имя Его, — еще тот, отъявленный и весьма азартный игрок! Потому-то мир вовсе на таблицу умножения или стройное уравнение не походит, а вся пресловутая математическая гармония Вселенной — не более как тщетная попытка наша заколдовать созданные Им (быть может, походя, случайно или просто шутки ради!) океаны и бездны Хаоса! А возможно ли исчислить Неисчислимое и упорядочить Неупорядоченное? Вот о чем подумай, нунций! Смертным ли судить Предвечного Судию? Нам надлежит лишь веровать, молиться и уповать на всеблагую милость Его!.. А оплот православия... так он в сердце быть должен, а не во граде.

Преосвященный Ириней взял со стола длинный инкрустированный ларец, открыл его и протянул Ассуру; ларец оказался полон толстых гаванских сигар.

— Что касается расследования... —

— А ты не ногой сморкаешься! — рассмеялся престарелый иерарх, тоже закуривая и пуская густые клубы ароматного дыма. — Ловок! Нечего сказать, ловок! Пронырлив! И турусы какие подпустил... Грамоту ему подай, ишь ты! Хочешь, чтобы я помогал твоей Конгрегации в наши православные обители свой длинный нос совать?

— Да нет же! — запротестовал Ассур. — Конгрегация конгрегацией, но это же и в ваших интересах — установить истину!

— Тут ты прав, — со вздохом согласился архиепископ. — Желательно бы до правды докопаться. Весьма желательно. А то ведь известно — страх-то, он на тараканьих ножках бродит. Во все концы и углы уже смущение проникло... Так и до беды недалеко, того и гляди, монахи разбегаться начнут... Ну что ж, будет тебе грамота! Напишу я игумену Феогносту, примет тебя как должно. Но услуга за услугу — что бы ты там ни накопал, чего бы ни навынюхивал, я должен узнать об этом первый. А после, когда я необходимые меры приму, можешь уж своего Генерала-хранителя оповещать. Ну как, согласен?

Ассур с готовностью заверил старика, что так оно и будет, и тот закончил, уже поднявшись с кресла и тяжело опираясь на пастырский посох:

— Хорошо. Помни, однако, что я тебе сказал, и действуй с осторожностью — мало ли что за тайны ждут тебя в Аркадии!.. Да, Аркадии... какая, однако, злая ирония — демоны в обители благодати и радости!

Когда служка проводил аль Рашида обратно через все ту же бесконечную череду заброшенных покоев и слепых зеркал к выходу и за ним захлопнулись двери высокого портала, солнце уже заметно клонилось к западу, но прогретый за день воздух продолжал дрожать над раскаленным асфальтом, как над жаровней. Ассур обернулся, чтобы бросить еще один, последний, взгляд на ветшающую цитадель православия, а потом зашагал в сторону площади Никифора Фоки.

Глава шестая

БУКОЛИЧЕСКАЯ МИСТЕРИЯ

От скверных устен, от мерзкаго сердца,

от нечистаго языка, от души оскверненны

приими моление, Христе мой.

Симеон Новый Богослов

Обитель Аркадия лежала почти в самом центре довольно обширного плоскогорья, расположенного у подножия некогда священной горы Иды и живописно поросшего пиниями, елями, маслинами и карликовыми рощицами каменного дуба.

Сам монастырь Ассуру поначалу не приглянулся, издали он показался ему довольно бесформенным и даже на редкость безобразным комплексом зданий, обнесенных толстой приземистой стеной. Пейзаж несколько скрашивали стройные кипарисы, возвышающиеся почти по всему внешнему периметру этой стены.

Ассур оставил позаимствованный им вчера в горкоме СКВ аэромоб в каменистом ущелье, где-то километра за три до монастыря, решив прогуляться пешком по зеленому плоскогорью, и теперь злился на собственную опрометчивость — как оказалось, буколическая местность изобиловала разнообразными и красивыми на вид, но изрядно колючими кустарниками, ветви которых так и норовили оцарапать или, на худой конец, вцепиться в одежду.

Хотя до полудня было еще далеко, парило уже прилично, так что вскоре он вдобавок еще и весь обливался потом. Снять же липнувшую к телу рубашку было решительно невозможно из-за проклятых колючек.

Наконец кустарник кончился, и под ногами Ассура захрустела выжженная солнцем трава. Через несколько шагов он оказался перед главными монастырскими воротами.

Ворота были внушительные, двухэтажные; расположенные на уровне их второго этажа окна или, скорее, арки, обрамленные колоннами с затейливыми резными каннелюрами и украшенные рельефными изображениями львов, чернели на фоне желтоватого песчаника, будто пустые глазницы; на белокаменном фронтонном завершении красовалась надпись на греческом: «Начало мудрости — страх перед Господом».

Пройдя через врата, Ассур попал в довольно широкую сводчатую галерею, ведущую, по всей вероятности, во внутренний двор обители. Он огляделся по сторонам, рассчитывая увидеть привратника или кого-нибудь из монастырских насельников, но кругом было пусто; даже когда он миновал уже не меньше половины галереи, ему по-прежнему не встретилось ни одной живой души. Это было по меньшей мере странно. Неужели монахи действительно разбежались со страху? Не успел он так подумать, как совсем близко послышался отчетливый перестук копыт, гулким эхом разнесшийся под полукруглыми арочными сводами, и из-за ближайшего поворота появился крупный черный козел. Животное подошло к Ассуру, посмотрело на него умными человеческими глазами и, что-то насмешливо проблеяв, затрясло длиннобородой башкой. Ассур протянул было к нему руку, желая погладить (тот не казался агрессивным), но козел отскочил в сторону. Потом, будто устыдившись собственной боязливости, важно развернулся и не спеша засеменил прочь.

Вся ситуация показалась Ассуру в чем-то очень знакомой, его посетило отчетливое ощущение уже виденного, то, что французы называют le sentiment du deja vu, и через мгновение он вспомнил, что именно такой сон приснился ему нынче ночью — черный козел в пустынном каменном коридоре.

«Ты же знал, что этот сон сбудется», — хладнокровно напомнил себе Ассур. — «Чувствовал еще утром, как только проснулся. Даже ждал этого. Так что нечего теперь удивляться. Вспомни предсказание Вёльвы — ты в обители счастия и радости — значит, надо ждать неприятностей».

Галерея кончилась, и Ассур замер в восхищении — ему почудилось, будто он оказался в сказочном земном раю: на обширном пространстве, ограниченном каменной стеной с одной стороны и какими-то монастырскими корпусами — с двух других, был разбит настоящий эдемский сад. Все вокруг заросло лавром, земляничными и мастиковыми деревьями; стволы покляпых олив, похожие на посеребренных сединой чудовищ, были увиты плетями ладанника, цветущей геранью и голубым клематисом; одетые в белоснежный наряд миндальные деревья соседствовали с темно-зелеными кипарисами, горделивыми тополями и могучими финиковыми пальмами, а вдоль посыпанных мелким гравием тропинок росли благоухающие кусты розмарина и душистый тмин.

И над всем этим залитым солнечными лучами великолепием кружились и выписывали невероятные пируэты тысячи разноцветных бабочек.

Из созерцательного ступора его вывело легкое прикосновение — кто-то сзади дотронулся до его плеча. Ассур обернулся и увидел перед собой молодого монаха, а может быть, послушника с тяпкой или каким-то похожим сельскохозяйственным орудием в руке; полы его рясы были подоткнуты, а голые ноги обуты в пыльные веревочные сандалии. Монашек очень серьезно таращился на нежданного гостя и испачканной в земле тяпкой почесывал себе голову.

Как только Ассур объяснил, кто он такой, откуда и зачем

Ну что ж, решил Ассур, коли тот припадочный сумел здесь пробраться, значит, и он сможет. Ассур прошелся вдоль ощерившихся иглами кактусов и действительно вскоре увидел узкий и не сразу заметный лаз, проделанный чьей-то умелой рукой в этой живой изгороди. Чтобы воспользоваться им, пришлось согнуться в три погибели и передвигаться чуть ли не на карачках. Впрочем, все сошло благополучно, и через минуту Ассур уже стоял на большой открытой площади перед двухнефным монастырским собором с величественным, вытянутым вверх фасадом в типичном стиле венецианского барокко, но таким ветхим, что казалось, будто он вот-вот рассыплется и обратится в бесформенную груду камней.

На выщербленных ступенях соборной паперти переминался с ноги на ногу и смотрел из-под руки на Ассура худой, даже изможденный на вид, жидкобородый монах в простой черной рясе и похожей на турецкую феску парадной фиолетовой камилавке. Судя по богато украшенным наперсному кресту и панагии, сверкающим на его груди, это и был настоятель монастыря — игумен Феогност Вазелинос.

— Уж вы нас простите великодушно, что не встретили! — говорил отец Феогност, возбужденно меряя шагами трапезную. — Ведь мы вас к обеду аккурат ожидали. Промашка, значится, вышла! А тут вдруг брат Арсафий, садовник наш, прибегает и докладывает... так мол и так — в саду уже, дескать, нунций-то... Вот какое дело!.. Не желаете ли перед трапезой вина нашего монастырского откушать?

— А покрепче нет ничего? — поинтересовался Ассур. — Что-то меня от здешней жары в сон клонит.

— Увы! — развел руками игумен. — Крепких напитков не держим, дабы инокам соблазну не было. Вы вина, аккурат значится, попробуйте! Великолепное вино!

— Нет, от вина меня еще больше разморит, — ответил Ассур. — Не найдется ли кофе?

— Конечно найдется! Сию минуту велю сварить свежего, сию минуту!

— Замечательно. Кофе был бы идеальным вариантом.

Отец Феогност трусцой выбежал из трапезной, едва не своротив по дороге дверной косяк. Ассур уже успел заметить, что у игумена вообще беда с координацией движений. Но, помимо этого недостатка, он оказался еще и на редкость непредставителен для архимандрита — был страшно косоглаз и при этом косил не только глазами, но и всем телом, беспрестанно размахивал руками, задевал ими, а равно и длинными ногами за все и за всех вокруг себя, так что более походил на марионетку, нежели на человека.

Когда подали обед, Ассур смог, к своему вящему удовольствию, убедиться, что местные монахи питаются отнюдь не только акридами и медом. Кроме душистой долмы на столе оказались: едва не целиком зажаренный молодой барашек (не хватало лишь головы и некоторых genitalis частей тела), виноградные улитки под пряным соусом, рубец, пикантная свиная колбаса, приправленная красным перцем и чесноком, салат с греческим сыром, маслинами и рыбой, а также жаркое из молочного поросенка, какие-то грибы и большое блюдо со свежими фруктами.

Трапезу с ним и настоятелем разделяли восемь пожилых монахов, по всей вероятности, старейших в обители. Но они посидели совсем недолго и, соблюдая мрачное молчание, удалились задолго до десерта.

Оставшись с отцом Феогностом tete-a-tete, Ассур положил нож и вилку, жестом отказался от предложенного ему вина и поинтересовался:

— Полагаю, преподобный отец, вам хорошо известна цель моего визита. Вы получили послание его преосвященства?

— Да. Брат Гавриил — он у нас всем компьютерным хозяйством, значится, заведует — ознакомил меня с посланием преосвященного Иринея, — ответил игумен, нервно теребя льняную салфетку. — Но в нем говорится лишь, что мы, дескать, должны оказать вам любую возможную помощь в некоем расследовании... О характере же оного я могу лишь догадываться...

— Ну, думаю, догадаться было не очень сложно. Правду ли говорят, будто во вверенной вам обители совсем недавно имело место... место имело... некое необъяснимое явление?

— П-правда, — с некоторой заминкой подтвердил игумен заметно упавшим голосом.

— Правда — что? — решил уточнить Ассур.

— Правда, значится, что говорят, — еще тише ответил игумен.

— Что говорят, я и сам знаю, — уже начиная понемногу раздражаться, заметил Ассур. — Вы-то лично, что можете обо всем этом рассказать?

Отец Феогност бросил салфетку и немедленно смахнул со стола солонку. Видимо, его руки должны были быть постоянно чем-нибудь заняты, во избежание подобных инцидентов. Он полез за упавшей солонкой и откуда-то из-под стола принялся не вполне членораздельно мямлить:

— Собственно, господин нунций, я ведь мало чем могу вам... мало чего и видел... Собственно, ничего почти и не видел... а то, что и видел... возможно, некий обман зрения, морок, значится, своего рода...

— Да вылезьте вы, преподобный, наконец из-под стола! — не удержался и прикрикнул на него Ассур. — Что конкретно вы видели? Я жду максимально подробного рассказа.

Голова настоятеля показалась над столешницей; он попытался, поворачивая ее из стороны в сторону, сфокусировать косящий взгляд на Ассуре, когда же ему это почти удалось, немедленно снова отвел глаза и нырнул под стол. Впрочем, через мгновение он появился оттуда с победно зажатой в вытянутой руке солонкой.

— Вам, господин нунций, лучше бы с братом Климентом переговорить, — сообщил он, зачем-то понизив голос до полушепота, — он сейчас в Месокумии — монастырском госпитале.

— Кто такой этот Климент? — спросил Ассур.

— А это как раз тот самый инок, что был непосредственным очевидцем... участником, значится... недавних прискорбных событий. Обычных-то посетителей к нему не пускают, плох он больно. Но говорить может... пока. А сам я, повторяю, так — с боку припеку...

Ассур вытащил из заднего кармана брюк изрядно помятый свиток, развернул, сверился с какими-то записями, потом грозно воззрился на игумена Феогноста.

— Так-так! Следовательно, два инока погибли, еще один — в больнице, а вы — пастырь, овчар, наставник — толком ничего пояснить не в состоянии! Напоминаю вам, что я не любопытствующий турист. Я уполномочен Священной Конгрегацией Веры провести полное и всестороннее расследование инцидента, имевшего место вовверенной вамобители! Это вы понимаете?! Да? В таком разе я вас внимательно слушаю. И не вздумайте о чем-нибудь умалчивать! У нас много источников информации!

Настоятель сидел, вжав голову в плечи и судорожно вцепившись обеими руками в край стола, но на лице его Ассур не мог, как ни старался, заметить никаких особых признаков страха или волнения. Оно казалось бы даже безмятежным, когда бы не жуткое косоглазие. Из-за этого же недостатка

— Седмицу тому назад, аккурат в ночь на святого Ставроса, с тринадцатого на четырнадцатое то бишь, — начал он наконец свой рассказ, — в котором-то часу... не припомню, в котором... что-то подняло меня с постели, ну будто в бок торкнуло. Может, шум какой послышался или еще что, не знаю... Ну вот... Встал это я, в окно выглянул, а оно у меня во двор выходит — аккурат напротив монастырской библиотеки. Поначалу не заметил ничего, а после присмотрелся, вижу в окнах скриптория вроде движется что-то... сияние эдакое... всполохи какие-то слабые... тени мечутся... но на пожар не похоже — эдак только словно свечой кто размахивает, но все одно — странно... Кому там ночью-то бродить, думаю... Некому... Ну, оделся быстренько, подрясник накинул, пошел. Boot... пошел это я, значится... пошел... иду... иду...

Выведенный из терпения Ассур вновь не выдержал и прикрикнул:

— Уже пришли, преподобный!

Отец Феогност вздрогнул, запнулся, растерянно поморгал косящими глазками и немедленно принялся шарить по столу беспокойными, будто ящерицы, руками; потом ухватился ими, как за спасительный якорь, за панагию, издал носом странный свистящий звук и пробормотал обиженным голосом:

— Вы уж меня, господин нунций, того... не торопите! Я ведь эдак-то, не ровен час, и позабыть чего могу.

— Договорились. Рассказывайте все подробно и по порядку. Только, умоляю, не тяните кота за хвост! Хорошо?

— Кота? Какого кота? — удивленно переспросил настоятель.

— Ладно, проехали! — махнул рукой Ассур. — Рассказывайте, я весь во внимании.

— Во-от... На чем же это я остановился?

— Вы зашли в скрипторий.

— Да, да, верно! Там аккурат при самом входе тумблер такой есть, можно разом во всех помещениях освещение включить. Я им пощелкал, однако без толку — видать, где-то закоротило... Тогда я взял лампадку, что тут же перед образом Димитрия Фессалоникийского теплилась, и стал подниматься...

— Куда подниматься? — не понял Ассур.

— Ну как же! На третий этаж. Свет-то я в окнах третьего этажа видел.

— Значит, библиотека расположена на третьем этаже?

— Нет, под скрипторий отведен весь корпус, все три этажа. Но свечение я заметил именно в окнах последнего.

— Понятно, продолжайте.

— Во-от, значится... стал подниматься. Не быстро, правда — лестница там больно крутая, а от лампадки свету, сами знаете, сколько... Да и страх, признаться, стал разбирать — ну как, думаю, злоумышленник какой забрался? Хотел было уж воротиться... — Отец Феогност немного помолчал, вероятно заново переживая подъем по темной лестнице. — Но после опамятовался, кому нынче книги-то нужны? Да и в наших краях сроду ничего такого не бывало, народ все больше почтительный, богобоязненный, не кощунники какие-нибудь. Может, в каком ином месте и не так, а у нас татей да хитников-мазуриков отродясь не видывали, это уж я вам как на духу говорю! Конечно, приезжие, туристы там всякие или какие иные птицы залетные... те — да, те, бывает, что и... Хорошо, хорошо! Не отвлекаюсь! — поспешил заверить он нунция, ибо заметил, как тот оскалился и издал звук, явственно походивший на зубовный скрежет. — Но, однако, на чем я остановился?

— Вы поднялись по лестнице на третий этаж!

— Совершенно верно, поднялся.

— Ну и?

— Вас интересует, что я там увидел?

— Боже Всемогущий! Что еще меня может интересовать? Нравственные устои здешних аборигенов?!

— Да, да, конечно... Что я увидел... — медленно повторил настоятель, искоса наблюдая за огромной осой, с упоением ползающей по темно-розовому пятну пролитого на скатерть вина. — Вы обращали внимание, господин нунций, что насекомые, как и люди, тоже пьянеют от алкоголя? А ведь у них нет мозгов! Вот что удивительно... Впрочем, простите, я снова отвлекся. Видите ли, мне довольно трудно сказать, что именно я увидел... Или, если быть более точным, я не уверен, что я видел действительно, а что могло мне лишь примерещиться, помститься. И чем больше я об сем думаю, тем менее границу между явью и мороком себе представляю, она будто бы расплывается. Вы меня понимаете?

— Нет. Но это не важно. Рассказывайте все подряд и предоставьте мне отделять зерна от плевел.

— Ну что ж... Первое, что я ощутил, заглянув в залу, — это странный холод, а ведь погода стояла весьма теплая. Между тем в помещении было не просто прохладно, но прямо-таки зимней стужей веяло! После я заметил, что на одном из столов возле самого дальнего от входа окна горит свеча; пламя ее сильно дрожало, хотя ни малейшего сквозняка не чувствовалось, и толку от той свечи было не много. Но ночь выдалась ясная, и струящийся через окна лунный свет позволял довольно отчетливо все вокруг разглядеть... ну, может быть, за исключением южной стены, где шкафы с книгами. Вот тут-то яих,значится, и увидел... Не приведи Господь вновь что-либо подобное узреть! — Отец Феогност поднял было руку, намереваясь осенить себя крестным знамением, но отчего-то передумал, на несколько мгновений замер как бы в нерешительности, потом схватил стакан с монастырским вином, залпом выпил и продолжил, понизив голос до свистящего шепота: — Чуть в стороне от освещенного свечным огарком стола на коленях стоял брат Климент; он стоял спиной ко мне, но я тотчас узнал его по всклокоченной рыжей шевелюре. А перед ним... то есть сначала мне почудилось, будто прямо перед ним клубится бесформенное облако черного дыма, потом этот сгусток мрака принял очертания некоей неясной фигуры, и в следующее же мгновение два кроваво-красных ока впились в меня с такой злобной угрозой, что я невольно вскрикнул... И тут же это темное существо раскинуло в стороны нечто похожее на два нетопырьих крыла или полы широкого плаща, взмыло в воздух и — шасть! — исчезло! Я услышал звон разбитого окна и увидел, что брат Климент медленно заваливается куда-то набок, кинулся было к нему, но тотчас споткнулся и упал сам, однако не на пол, а на что-то мягкое... После оказалось, что споткнулся я о брата Иоанна, а упал на делившего с ним келью несчастного брата Акакия... оба были мертвы.

— Так-так. Ну а инок Климент?

— Брат Климент остался жив, только пребывал в глубоком обмороке. Он лишь на следующий день очнулся.

— Он что-нибудь сказал?

— Вразумительного — ничего. Уверял, будто видел в скриптории нашего постояльца — отца Махаона, но в то же время говорил, что это был, дескать, вовсе и не отец Махаон, а некто другой...

— Что за отец Махаон?

— Инок из обители Панайя Акротиарини, что близ Ситии. В Ираклион направлялся... Ну а по дороге остановился у нас отдохнуть. Климента я

— Ага. И где сейчас этот путешественник?

— Вот уж не знаю... В Ираклионе, вероятно. Он аккурат на следующий же день после случившегося в скриптории съехал. Оно и неудивительно — тут всякий напугается. Да и пора ему, я думаю, было. Он ведь у нас и так дней пять прогостил.

— Хорошо, проверим этого чешуекрылого. А вы сами, преподобный, теряли сознание?

Прежде чем ответить, отец Феогност некоторое время помолчал, словно размышляя, потом неуверенно сказал:

— Я не помню... Кажется, нет. Но я мог забыть. Поймите, как только я те глаза увидал... все дальнейшее будто во сне мне представляется. Да, именно так — словно во сне!

— Вот как? Все равно, продолжайте.

— Так я, собственно, уже все рассказал...

— Ох ты Господи! Ну дальше-то что было? После того, как вы упали и обнаружили тела двух иноков?

— Дальше? — удивленно переспросил настоятель и задумался. — А что же дальше? Не упомню... Наверное не скажу, подходил ли я к брату Клименту. Скорее, не подходил. Уж очень напуган был. Но как только чуть опамятовался, так сразу поспешил оповестить всю братию...

— Связались по наркому? С кем именно?

— Нет-нет. Подобные средства связи запрещены монастырским уставом. Мы их вовсе не используем. То есть в пределах обители, конечно... Наш типикон утвержден патриархом Александрийским Мелетием Пигасом еще в шестнадцатом веке! — с гордостью прибавил отец Феогност.

— Так каким же макаром вы это сделали?

Настоятель открыл было рот, но ничего не сказал и лишь недоуменно уставился на нунция.

— Я спрашиваю, как вы оповестили остальных монастырских насельников? — уточнил Ассур. — Принялись бегать по всем кельям?

— Нет, зачем же? Я спустился во двор, к собору, и ударил в колокол...

Ассур припомнил, что веревки от двух колоколов соборной звонницы действительно спускаются прямо по фасаду базилики во двор.

— Ясно. А потом? Вернулись в скрипторий?

— Нет, я туда более не возвращался... Я, значится, вообще с той поры ни разу не был в скриптории.

— Почему так?

— Так ведь жутко!

— Ага, это понятно. Причину смерти иноков Акакия и Иоанна установили?

— Да, внезапная остановка сердца.

— Что, у обоих одновременно?

— Именно.

— И никаких телесных повреждений?

— Никаких абсолютно.

— Весьма странно! А кто производил вскрытие?

— Наш монастырский хирург — доктор Панос. Великолепный специалист.

— Вот как! А где мне его найти?

— То есть как — где? В монастырском госпитале — Месокумии, конечно. Он ведь им и заведует.

— Мне нужно будет его допросить. Но это после. Однако прикажите ему передать, чтобы он никуда сегодня не отлучался. Теперь же я хотел бы осмотреть место происшествия. Это возможно?

— Вы разумеете скрипторий? — уточнил настоятель.

— Что же еще? Конечно, скрипторий. И вам, преподобный, придется меня сопровождать.

— Неужто это обязательно? — робко осведомился настоятель. — Я уже рассказал вам все, что помню. Может, не надо?

— Надо, отец Феогност! Надо! — непреклонно ответил Ассур. — Возможно, по ходу осмотра у меня возникнут какие-нибудь дополнительные вопросы. Даже уверен, что возникнут.

Обреченно вздыхая, игумен направился к выходу из трапезной.

— Одну минуту, преподобный! — остановил его Ассур. — Давайте сначала заглянем в ваши покои.

Настоятельские покои располагались в том же корпусе, что и трапезная, только на третьем этаже, над Синодиком — большой залой, служившей местом собрания монахов после службы. Когда они вдвоем поднялись по каменной наружной лестнице на верхний этаж здания, отец Феогност счел нужным пояснить нунцию, что, помимо его личных покоев, здесь же находятся еще четыре помещения: келия иеродиакона, комната прислуги, ризница и особая келия, посвященная Богородице Мелиотиссе.

Сами покои игумена Аркадийской обители оказались весьма скромными: вся обстановка состояла из узкой металлической кровати, похожей на солдатскую койку, небольшой конторки и старого продавленного кресла, обитого бархатом до того вытертым, что первоначальный цвет его определить было невозможно. Над изголовьем кровати висел почерневший образ Пантократора.

Ассур подошел к единственному окну — без переплета, с поднимающейся нижней рамой — и выглянул во двор. Слева высился изъеденный временем фасад собора, маленькая площадь перед ним была вымощена неплотно пригнанными каменными плитами, между которыми обильно пробивалась трава и какие-то желтые цветы; справа, за крытыми западными галереями и садом, виднелись те самые ворота, через которые он прошел в монастырь (он уже знал, что они называются Рефимниотскими, ибо были обращены в сторону этого города, хотя сам городок Рефимно давно погрузился в море), а прямо напротив, за посыпанным белым песком и мелкой галькой монастырским двором, располагалось трехэтажное здание из розоватого ракушечника — видимо, это и был скрипторий. Убедившись, что окна скриптория действительно хорошо просматриваются, Ассур покинул покои отца-настоятеля.

Солнце заметно клонилось к западу и уже не было тем иссушающим все и вся светилом, что в полдень; несколько росших во дворе высоких платанов отбрасывали необыкновенно чистые и будто прозрачные тени, но вечерней прохлады еще не чувствовалось — воздух был недвижим и казался застоявшимся. Кругом по-прежнему царило какое-то сонное оцепенение. Отец Феогност быстро пересек двор своей странной походкой подраненного кузнечика, остановился перед дверями скриптория и оглянулся, поджидая нунция. Как только Ассур подошел, настоятель отцепил от пояса связку с ключами и открыл массивный навесной замок.

— В ту ночь, когда все случилось, двери тоже были заперты? — поинтересовался Ассур.

— Нет, прежде мы их никогда не запирали, — печально ответил настоятель, — прежде только ворота на ночь запирались. Нынче — не то. Даже иноки в кельях запоры установили. Все боятся. Вот беда-то!.. Верите ли, — добавил он, зачем-то понизив голос, — на многих братьев по ночам такая страшливость находит, что не знают, куда и деваться! До ветру сходить не решаются...

— В ком страх, в том и Бог, — глубокомысленно заметил Ассур.

— Может, мне здесь обождать? — с надеждой спросил настоятель.

— Ни в коем разе. Идемте со мной. А опасаться вам нечего — я вооружен.

— Эх, да разве оружие ваше тут поможет! — махнул рукой отец Феогност. — Кабы вы знали, с кем дело имеете...

— С кем же? — Ассур не удержался от улыбки, предвидя ответ настоятеля. — С Князем Мира сего? Врагом рода человеческого?

Но отец Феогност промолчал, только искоса взглянул на нунция и вдруг совершенно неожиданно тоже ухмыльнулся.

Очутившись после сияния знойного дня в неосвещенном, лишенном окон и слегка заглубленном в землю помещении, Ассур сначала будто ослеп от темноты, потом в золотистом и пыльном сумраке перед ним стала постепенно вырисовываться окружающая обстановка: небольшое, похожее на амвон возвышение у дальней стены, огромный киот с невидимой сейчас иконой, ряд не то конторок, не то аналоев... — все это более подходило для часовни, нежели для библиотеки.

— Что, освещение до сих пор

— Так ведь никто сюда больше и не заходит, — ответил тот и передал нунцию миниатюрный электрический фонарик.

Не говоря больше ни слова, Ассур направился прямо к черневшей в глубине крипты лестнице. Ее истертые каменные ступени круто забирали вверх и действительно не способствовали быстрому подъему. Ассур слышал за собой натужное пыхтение отца Феогноста, который тем не менее изо всех сил старался не отстать от нунция — вероятно, боясь остаться один в темноте.

Помещение третьего этажа представляло собой одну большую продолговатую залу, накрытую высоким полукруглым купольным сводом; здесь было светло — солнечные лучи в изобилии проникали через три больших арочных окна на северной стороне и световой колодец — на восточной. Вся южная стена была заставлена книгами — в большинстве своем огромные, как могильные камни, они громоздились на почерневших стеллажах от самого пола до начала сводчатого перекрытия; по центру залы тянулись составленные впритык друг к другу столы из толстых некрашеных досок и такие же скамьи по обеим их сторонам. Вплотную к узкой западной стороне находилось настоятельское место — грубое каменное седалище, покрытое линялым ковром; рядом с ним из стены выступал мраморный умывальник, декорированный рельефным изображением головы Иоанна Крестителя.

Ассур подошел к ближайшему от входа окну и внимательно оглядел его: в массивную дубовую раму были вставлены армированные свинцовой проволокой стекла; он повернул медную ручку-щеколду и приоткрыл одну створку — окно открывалось вовнутрь. Хмыкнув что-то неопределенное, он таким же образом осмотрел и следующее окно; когда Ассур приблизился к третьему, последнему, окну, то обнаружил, что на его месте зияет лишь пустая ниша — некто ухитрился выбить не только стекло, но и крепкий дубовый переплет. Обернувшись к настоятелю, он спросил:

— Окно не стали чинить? Почему?

— Здесь вообще никто ничего не трогал, — ответил тот, разводя руками, — все осталось в прежнем виде, как семь дней назад. Вот глядите, — добавил он, указывая на стол, — тут горела свеча...

На досках действительно осталась причудливо застывшая лужица воска с черневшим посередине кусочком обгорелого фитиля.

— А аккурат там, где вы сейчас стоите, — продолжил настоятель, — я увидел брата Климента и этого...

Ассур быстро отступил и, присев на корточки, осмотрел каменные плиты пола, но ничего примечательного не увидел — никаких следов, конечно, не было.

— Где вы обнаружили тела тех двух иноков... запамятовал, как их?

— Брат Акакий и брат Иоанн, — подсказал настоятель.

— Именно, Иоанн и Акакий. Так где они лежали?

Отец Феогност подошел к дверному проему, повернулся к нему спиной, закрыл глаза и сделал три шага вперед.

— На этом месте я споткнулся, — сообщил он, вновь открывая глаза, — значится, тут лежало тело брата Иоанна, а второй... — настоятель на мгновение задумался, потом вдруг как подкошенный рухнул на пол, — второй был здесь, — продолжил он, поднимаясь и отряхивая сутану, — я упал как раз на него.

Ассур молча наблюдал за телодвижениями отца Феогноста и, как только импровизированная пантомима закончилась, так же молча кивнул и направился обратно к выбитому окну.

— Я так понимаю, именно сюда сиганул этот ваш красноглазый?

— Д-да, наверное... — ответил настоятель, безжалостно терзая и без того жидкую бородку.

— Ну вот, а вы говорите — морок, видение! Призраку едва ли под силу высадить эдакую раму. А под окном после не смотрели? Там должны были остаться следы от падения.

— Помилуйте, какие же следы? Кто бы ни выпрыгнул из этого окна — человек или нет, — но на землю он не падал.

— Вот как? Улетел, что ли? — хмыкнул Ассур.

— А вы, господин нунций, вниз гляньте.

Ассур облокотился о подоконник, выглянул во двор и сразу понял, что хотел сказать настоятель, — прямо под окном была разбита большая клумба, густо засаженная какими-то цветами, похожими на дикие орхидеи.

— Значит, цветы помяты не были. А куда же делась рама?

— Она упала дальше, за клумбой. Правда, несколько осколков стекла попали и на цветник, но совсем немного.

— Тогда можно предположить, что и злодей приземлился за цветником.

— Но рухнув с такой высоты, да еще и на камни, невозможно выжить! — убежденно воскликнул отец Феогност.

Ассур еще раз посмотрел вниз, прикидывая на глаз расстояние, отделявшее его от земли.

— Верно, метров под тридцать будет, — констатировал он. — Пожалуй, без увечий не обошлось бы. Хотя... приходилось видеть и не такое. Так что оставим этот вопрос пока открытым.

Ассур стал прохаживаться по зале, время от времени останавливаясь и внимательно рассматривая тот или иной предмет. Настоятель следил за ним с видимым безразличием — во всяком случае, на его лице, напоминающем маску косоглазого индейского божка, ничего нельзя было разобрать; вместе с тем руки отца Феогноста пребывали в постоянном и беспокойном движении (так что со стороны казалось, будто он обыскивает себя самого), а тело сотрясала едва заметная мелкая дрожь.

Неожиданно нунций замер на месте и склонился над одним из столов.

— Так вы говорите, преподобный, что никто из трех иноков не был ранен?

— Да. Это подтвердил и доктор Панос, ведь он их осматривал.

— Но вот тут на столе я вижу следы крови. И вот здесь, на полу, — добавил он, указывая на каменные плиты рядом со столом.

Отец Феогност подошел и тоже нагнулся над указанным местом. Четыре или пять круглых бурых пятнышка глубоко впитались в дерево; заметить их было не так просто. Похожие отметины виднелись и на полу.

— Возможно, это чернила... — неуверенно заметил настоятель.

— Чернила? — удивился Ассур. — Вы пользуетесь чернилами?

— Вообще-то, нет. Но, может быть, это очень старые следы...

— Они не похожи на очень старые. Этим пятнам не более недели, — убежденно произнес Ассур, который успел перед тем послюнить палец и потереть одно из пятен.

— Ну, если это кровь, то, скорее всего, моя, — сказал настоятель.

— Вот как? Отчего же именно ваша?

— После падения я все очень смутно помню, — ответил отец Феогност, — но знаю точно, что у меня шла носом кровь — подрясник оказался весь испачкан.

— Раньше вы об этом не упоминали, — укоризненно покачал головой Ассур и, достав из кармана перочинный нож и два маленьких пластиковых пакета, соскоблил и собрал в один из них несколько стружек с пятнами со стола, а во второй — немного засохшего буровато-красного вещества с пола.

Он еще некоторое время продолжал не спеша ходить по зале, осматриваясь, когда услышал какие-то странные звуки, похожие на далекий перестук копыт. Взглянув на настоятеля, он увидел, что тот дрожит и так громко лязгает зубами, тряся козлиной бородкой, будто его внезапно поразила болезнь Паркинсона.

— Что с вами, преподобный?

— Солнце садится... — ответил тот.

— Хорошо, пойдемте.

— Это ни к чему, — рассеянно махнул рукой настоятель, — в Месокумии имеются генные образцы всех иноков обители, в том числе и мой.

Глава седьмая

ИНФЕРНАЛЬНАЯ ПАСТОРАЛЬ

Надежда тщетна: не упадешь ли от одного взгляда его?.. Кто может отворить двери лица его? Круг зубов его — ужас... глаза у него — как ресницы зари.

Иов, 41, 1—10

Заведующий монастырским госпиталем доктор Панос оказался весьма молодым для своей должности человеком, на вид лет тридцати — тридцати пяти, с неправдоподобно белоснежными, крупными зубами, которые при разговоре были видны все разом, ибо рот у доктора начинался едва ли не от самых ушей. Впрочем, это не слишком портило его живое, смуглое лицо, хотя он немного и смахивал из-за своего клоунского оскала на гофмановского Щелкунчика или американскую теледиву.

Он уже был извещен о визите нунция и ждал его, полулежа в шезлонге перед фасадом госпиталя и куря тонкую доминиканскую сигариллу.

Сам госпиталь, или Месокумий, примыкал, как и скрипторий, к южной стене монастыря, только располагался в противоположном ее конце и представлял собой комплекс сооружений, состоящий из длинного двухэтажного здания под красной черепичной крышей и пристроенной к нему со стороны внутреннего двора обители открытой арочной галереи. Нижний этаж этой галереи был каменный, а верхний — деревянный. На обоих этажах имелась по восемь палат-келий и по два помещения для медицинского персонала; двери их выходили на галерею.

— А я полагал, что курение в стенах обители строжайше запрещено, — заметил Ассур после взаимных приветствий и представлений.

— Плевал я на их запреты! — жизнерадостно сообщил доктор, пуская клубы ароматного дыма. — Я лицо сугубо светское, для меня уставы не писаны.

— Тоже верно, — согласился Ассур и, вытащив из внутреннего кармана презентованную архиепископом гаванскую сигару, откусил кончик, — в таком разе и я, пожалуй, закурю.

Он опустился на каменные ступени рядом с шезлонгом доктора, и некоторое время оба сидели молча и курили. Наконец доктор Панос сильным щелчком отбросил окурок в кусты розмарина и с деланным равнодушием поинтересовался:

— Мне сказали, будто ваш визит вызван инцидентом, что имел место в прошлую пятницу в скриптории. Это правда?

— Так оно и есть.

— И как продвигается расследование?

— Пока никак, — отозвался Ассур.

— Может, потому, что и расследовать-то нечего? А, господин нунций?

— Как вас понимать, доктор? — спросил Ассур. — Один монах в больнице, двое мертвы — это, по-вашему, не повод для расследования?

— Но вам, вероятно, уже известно, что никаких признаков насилия обнаружено не было. Смерть в результате острого инфаркта миокарда... К сожалению, подобного не удается избежать даже и в наш век высоких медицинских технологий.

— Доктор, давайте не будем ходить вокруг да около! Вам кажется нормальным, что два совершенно здоровых человека в одно время и в одном месте погибают от сердечного приступа? Разве это естественно? Уверен, если бы вам самому рассказали о таком раньше, вы не поверили бы, сочли невероятным. Я не прав?

— Хорошо, давайте начистоту. Во-первых, брат Иоанн и брат Акакий вовсе не были, как вы изволили выразиться, абсолютно здоровыми людьми. И тот и другой уже довольно давно наблюдались у нас в связи с аритмией, сердечной недостаточностью и артериальной гипертензией. А это не шутки! От простейшей же пересадки органов оба они отказались по религиозным соображениям. Так что сам по себе инфаркт меня нисколько не удивляет. Но! Во всем остальном вы, конечно, правы. По крайней мере, других подобных случаев я не знаю. Да навряд ли они известны и медицине вообще. Хотя, возможно, математик в данной ситуации стал бы ссылаться на законы статистики и больших чисел. Но математики в большинстве своем не в ладах со здравым смыслом. И потом — я не математик. Во-вторых, инфаркт, как правило, не происходит безо всяких на то причин, и мне кажется, в нашем случае причина может быть только одна...

— И какая же? — нетерпеливо спросил Ассур.

— Сильный внешний раздражитель. По-другому объяснить загадочные обстоятельства единовременной и мгновенной гибели наших иноков затруднительно.

— Не уверен, что я вас понял, доктор.

— Иначе говоря, они умерли от страха. В старину это называли разрывом сердца.

— Ну что же, — немного помолчав, заметил Ассур, — должен сказать, это вполне согласуется и с моей версией.

— Рад за вас, — с нескрываемой иронией сказал доктор Панос, — только вот что это вам дает?

— Как брат Климент? — поинтересовался Ассур, проигнорировав риторический вопрос доктора.

— У него тяжелейшая нервная депрессия, но физически он в норме, — ответил тот.

— Он что-нибудь рассказывал о случившемся?

— Практически ничего. Во всяком случае, ничего вразумительного. Я же говорю — он в депрессии. Постоянно требует, чтобы усилили охрану, уверяет, что кто-то хочет его убить и даже посягает на его бессмертную душу. Пришлось поселить в соседних с ним палатах двух наших медбратьев... Один из них всю ночь дежурит в его палате. Не очень-то это помогает — вот уже неделя, как пациент почти совсем не спит, а от снотворного категорически отказывается. Все это, как вы понимаете, вовсе не способствует выздоровлению.

— А вы не пробовали давать успокоительное без его ведома?

— Конечно пробовали. Он проспал почти всю ночь как убитый. Но наутро у него была такая жуткая истерика, что я пока запретил подобные эксперименты.

— Может быть, он тронулся умом?

— Очень может быть. Но я же не психиатр! Я — хирург и отчасти терапевт.

— Так почему бы не пригласить специалиста?

— Вы думаете, я не предлагал это настоятелю? Поверьте, не раз предлагал! Но игумен Феогност категорически против. Вместо этого для «духовного уврачевания», по его выражению, над больным целыми днями читают молитвы. Впрочем, вреда от этого нет, — поспешил добавить доктор, обнажив зубы в похожей на акулий оскал улыбке, — даже напротив, мне кажется, что они воздействуют на него довольно благотворно. Особенно псалмы — он под них иногда дремлет.

— Как бы то ни было, мне все одно придется с ним побеседовать.

— Да на здоровье! Беседуйте. Только не слишком его утомляйте, — с готовностью согласился доктор Панос. — Пойдемте, я вас провожу. Его палата на втором этаже.

Дверь в искомую палату оказалась в самом центре верхней деревянной галереи, и, как только доктор с Ассуром подошли к ней, из соседних келий выскочили два шкафоподобных амбала в

— Вот, господин нунций, знакомьтесь. Это наши отважные медбратья Пиоррей и Скатос — великолепные образчики неукротимого минойского духа, мощные потомки рогатого пасифаева отпрыска!

Те и впрямь напоминали двух вставших на задние ноги быков или иных крупных жвачных животных, чему, помимо корпулентного телосложения, в немалой степени способствовали лишенный всякой осмысленности взгляд черных, с поволокой глаз, жесткие, будто проволока, курчавые волосы над отсутствующим лбом и характерный для дебилов неправильный прикус, делающий выступающую вперед нижнюю челюсть похожей на ковш экскаватора. Каких-либо отличий между ними заметно не было.

Ассур с сомнением оглядел дюжих санитаров, но ничего не сказал, открыл дверь в палату и тотчас отшатнулся — в нос ему шибанул непередаваемо едкий запах смеси ладана, карболки, застарелого пота и каких-то лекарственных трав.

— Сейчас все устроим! — бодро заявил доктор Панос, отстранил нунция, быстро вошел в помещение и рывком распахнул на себя большое двухстворчатое окно; с внешней стороны оконный проем оказался забран массивной железной решеткой.

Дремавший на табурете рядом с постелью молодой монашек, в котором Ассур узнал садовника Арсафия, вздрогнул и уронил на пол молитвенник. Жестом отпустив его, доктор указал на постель:

— Вот и наш расслабленный. Дожидается, когда ему наконец скажут: «Встань, возьми постель свою и ступай в дом твой!»

То, что Ассур вначале принял за ворох тряпья, зашевелилось и оказалось до крайности изможденным рыжеволосым человеком неопределенного возраста; он испуганно выглядывал из-под натянутого, несмотря на жару, под самую бороду тонкого лоскутного одеяла и тяжело дкшал.

Ассур присел на освободившийся табурет и сказал:

— Брат Климент, успокойтесь. Я приехал, чтобы помочь вам.

Больной лишь затравленно взглянул на нунция, дыхание его стало еще учащенней и прерывистее, а руки судорожно вцепились в край одеяла.

— Господин Ассур прислан самой Священной Конгрегацией Веры! — сообщил доктор с нарочитой торжественностью. — Теперь ты можешь ничего не опасаться. Эта достойная организация не страшится ни чёрта, ни... вообще никого. Так что поведай нунцию все без утайки. Впрочем, не буду вам мешать, — добавил он, обращаясь уже к Ассуру, — оставляю вас наедине. Но помните, брат Климент еще слишком слаб, не перестарайтесь, застенок не учините!

Посмеиваясь собственной шутке, доктор Панос направился к выходу.

Как только он удалился, Ассур одной рукой быстро прикрыл иноку глаза, а второй достал из кармана некий баллончик, похожий на аэрозольный, и дважды чем-то прыснул из него прямо под нос больному. Когда через несколько секунд он отнял ладонь от чела брата Климента, лицо того дышало умиротворением и покоем; стало заметно, что черты его разгладились, смягчились, а взгляд уже не казался затравленным, исчезло и выражение испуга.

— Вот и замечательно, — удовлетворенно сказал Ассур, — теперь можно и поговорить. Расскажите-ка мне про брата Махаона.

Монах согласно кивнул и, с некоторым трудом приподнявшись, сел в кровати. Ассур вытащил из-под него подушку и прислонил ее к металлической спинке, чтобы тому было удобнее. Брат Климент поблагодарил нунция и начал говорить ровным глухим голосом:

— Седмицы две тому назад, когда память мне не изменяет, прибыл в обитель нашу некий инок, назвавшийся братом Махаоном из весьма чтимого монастыря Панайя Акротириани, что на северо-восточной оконечности острова, в области Лассити находится. Сказал, будто в столицу направляется для разрешения спора о пальмовой роще, незаконно отторгнутой у них Палекастрским епископом, и желает передохнуть несколько дней в нашем монастыре, душу молитвами очистить. Отец Феогност назначил меня гостии-ником сего инока, поселил в соседней с моей келии и наказал о пропитании и досуге его старательно заботиться... Очень мне тот брат Махаон не понравился! Страшен он был, что смертный грех, — с преогромным горбом, лицом черен, будто эфиоп, с козлиной раздвоенной бородой, с шеей длинной и вытянутой вперед, как у стервятника, носом, который едва с подбородком не смыкался, да ко всему еще и хром! Конечно, неприязнь свою я всячески подавить пытался, за греховную ее почитая, ибо убогих жалеть, а не ненавидеть надобно. Но все ж таки вид его не жалость, а скорее ужас пробуждал. Стараясь, по-видимому, скрыть свое безобразие и природное уродство, брат Махаон всегда ходил в натянутом на самые глаза куколе, как то у наших старцев-отшельников в обычае. Глаза же у него были жуткие — красные, словно у альбиноса, и взгляд такой... словами не передать, какой у него был взгляд. В общении он, впрочем, был вежлив, даже обходителен, но имел одну крайне пренеприятную привычку — подмигивать. То есть как ни встретишься с ним — в трапезной ли, в храме или еще где, — так он непременно подмигнет этак хитро, будто тайну про тебя некую знает или о грешке каком постыдном ведает. Очень это меня смущало и озадачивало, тем паче что... впрочем, это не важно. И еще: кажется, он не спал никогда... то есть днем постоянно на людях — в храме, в саду или с настоятелем беседует, а все ночи в скриптории проводит, прямо не человек, а филин какой-то! Таковым образом прожил он у нас дня четыре или более, и вот, в прошлую пятницу, сразу после вечерней службы (всенощного бдения в тот раз, уж не упомню по каковой причине, не было) столкнулся я с ним во дворе, возле винного погреба, и спрашиваю, отчего, дескать, ты, брат Махаон, только на утрене да литургии бываешь, а на других службах тебя не видно? А он в ответ лишь ухмыльнулся загадочно и опять подмигнул, словно я с ним в заговоре каком соучаствую... И тут, признаться, разобрало меня греховное любопытство: что, думаю, он все-то ночи напролет в том скриптории делает? Нешто медом ему там намазано? Решил проверить — вдруг непотребство какое. Одному, однако, идти показалось мне неповадно, потому и открылся брату Акакию, а тот уж Иоанна привлек — он ведь единую келию с ним делил и скрыть все одно ничего не мог. Уговорились мы часа за три до рассвета под благовидным предлогом наведаться в скрипторий и выяснить, чем таким наш гость там в неурочные часы занимается. Ну вот... как решили, так и сделали. Только лучше бы нам было сразу в колодезь кинуться, нежели любопытничать! Сами, господин мой, знаете, что с того вышло... Помяни, Господи, души усопших рабов Твоих Иоанна и Акакия! И прости им все согрешения вольные и невольные... даруя им Царствие и причастие вечных Твоих благ и Твоёя безконечныя и блаженныя жизни наслаждения... Меня же грешного не иначе геенна дожидается!.. Боже, Боже мой! Мне нельзя о

— Закройте глаза, — приказал Ассур.

— А?

— Быстро закройте глаза!

Брат Климент послушно зажмурился, и Ассур вновь дважды прыснул ему в лицо из загадочного аэрозольного баллончика. Через несколько секунд инок успокоился, перестал дрожать и продолжил рассказ все тем же ровным глухим голосом:

— Еще когда мы подходили к скрипторию, в одном из окон последнего этажа слабое свечение приметили; впрочем, я и так знал, что странный гость наш почти всегда там по ночам обретается. Может, оттого, что именно на третьем этаже хранятся наиболее древние книжные раритеты, среди коих даже и инкунабулы попадаются. Акакию и Иоанну я велел подождать внизу, сказал, что сначала сам гляну, что и как, а после их позову. Они не возражали. Ну вот. Зажег фонарик, стал подниматься. И, верите ли, господин нунций, никакого страха во мне тогда не было! Напротив даже, будто что-то тянуло меня туда, подталкивало... Захожу в залу и вижу, на дальнем столе свеча теплится, а рядом горбун этот на скамье спиной ко мне сидит и будто бы бумаги какие-то перебирает или пишет чего. Я тихонько так сзади к нему подошел и хотел через плечо заглянуть, что он там пишет... И тут только заметил, что куколя у него, супротив обыкновения, на голове нет, а голова-то лысая, как коленка... и рожки на нем маленькие, ровно у молодого козла! Я еще и понять ничего не успел, только пятиться стал к выходу, как вдруг — вы не поверите! — на затылке у него, точнехонько посередке, глаз открылся — отвратительный такой, безвекий и мутный, ну как у снулой рыбы. Мне бы бежать, а ноги будто к полу приросли — шага ступить не могу, совершенный столбняк нашел! Рот открыл и на глаз тот пялюсь... А после слышу, говорит он — Махаон то есть — даже и головы не поворачивая: «Наконец ты пришел. Давно я тебя, Климент, жду! Подойди ближе, голубь сизый, у меня кой-чего есть для тебя!..» Во-от... Адальше не помню ничего, даже и не пытайте меня, государь мой... ничего не помню...

— Ну-ну! Успокойтесь, — сказал Ассур, — со мной вы в безопасности, в полной безопасности. Что он вам предложил? Договор какой-нибудь?

— Откуда вы знаете?!.. Впрочем, все равно... Да, предложил. Душу, говорит, свою отдай, а я тебе взамен все что ни захочешь... ни пожелаешь, все через меня обрящешь, стоит лишь ко мне прилепиться! Хочешь, дескать, архипастырем заместо Иринея стать? Или повелителем всего сущего... И еще много чего говорил, обещал, сулил... Но не в этом дело... Я ведь чувствовал, как он внутрь моей головы забирается, разум мой себе подчиняет... чувствовал, но ничего не мог поделать, даже закричать!.. Тут как раз он из-за стола-то встал и ко мне обернулся. Лица не видать, лишь буркалы красные святятся... Садись, говорит, Климент, сейчас мы с тобой договор подпишем... В сей момент, как он поднялся-то, я приметил, что не один он в скриптории — напротив него за столом, как раз рядом с умывальником мраморным, еще будто кто-то сидит, на скамье скорчился, скрючился, скукожился так, что и не видать его вовсе. Не разобрал я, кто это был — человек либо тоже демон какой... Ну да только Махаонище тот про договор сказал, как столбняк-то с меня и спал на мгновение... Закричал я страшно... Ох, не могу!

— Дальше! Дальше! — прикрикнул Ассур, нащупывая во внутреннем кармане заветный баллончик.

— Дальше... Тут эти двое — Иоанн с Акакием — появились. Нечистый ли их принес! Господи прости! Зачем?!.. Я ведь сказал им, чтобы ждали, не приходили, а они... Может, крик мой услыхали. Вдруг окаянный этот будто бы расти начал, преображаться, а после сутану свою одним махом руками разодрал — а ручищи длиннющие, жилистые, волосатые! — и, вижу, из-за спины у него два преогромных крыла нетопырьих появляются, а по бедрам хвост толстенный, бычачий хлещет... Акакий-то возьми да и завопи, дескать, подымать братию надо, сатана явился! Да куда там! — у Махаона треклятого глазищи враз еще пуще возгорелись, ну, ровно два фонаря-прожектора!.. И только он прожекторами своими на них глянул, да рукой эдак... и все.

— Что — все?!

— Все! Не могу больше! — неожиданно зашелся тонким криком болящий. — Помилосердствуйте! Нынче же ночью придет он за мной! Ибо сказано: круг зубов его — ужас! Кто подойдет к двойным челюстям его?!

Ассур с глухим проклятием прикрыл ладонью глаза верещащего от ужаса инока и в третий раз прыснул ему под нос неведомой эссенцией. Брат Климент немедленно прекратил визжать и вновь со стоном опустился на подушку.

— Слышу, упали они оба, — затухающим голосом и тяжело дыша, пробормотал монах чуть погодя, — хотел было обернуться к ним, да чувствую, сознание у меня мутится, будто проваливаюсь куда... Последнее, что помню, — голос его над ухом: смотри, коли вякнешь кому, насекомое, о виденном нынче, не жить тебе, так и знай!.. После — одна чернота. Вот и вся история. Только теперь, когда я все вам тут, господин мой, порассказал, он точно по мою душу явится... Я уж знаю... Непременно явится. Видно, пришла пора исповедоваться да причащаться...

— Спокойствие, брат Климент, только спокойствие! — бодро заявил Ассур, похлопывая несчастного по плечу. — Рано себя хороните. И чего вам, в самом деле, так убиваться? Оглянитесь вокруг — кто же сюда сможет проникнуть? На окне, вон, решетка с прутьями в два пальца толщиной, двери дубовые, крепкие, за дверями — два бугая... — Приметив, что инока от этих слов начинает трясти еще пуще, поспешил добавить: — Да и я с вами тут ночью побуду, так что, верьте мне, страшиться вам абсолютно нечего, отныне вы под защитой Священной Конгрегации! Сейчас только схожу за кое-какой амуницией и сразу же вернусь.

Ассур покинул болящего инока, не замедлившего вновь поспешно и пугливо скрыться под лоскутным одеялом, и направился обратно в настоятельские покои.

Самого игумена Феогноста он не застал, тот служил вечерю, но расторопный молодой послушник показал ему келью, куда по распоряжению настоятеля был отнесен кофр нунция — это оказалась келия иеродиакона, который был вероятно безжалостно выселен ради столь именитого гостя.

К удивлению Ассура, выделенное ему под временное пристанище помещение оказалось значительно уютнее, нежели покои архимандрита, и даже обставлено с некоторой претензией на комфорт — два глубоких кресла, светлые гардины на единственном окне, удобная кровать, над ней киот с образом Богоматери, маленький письменный стол красного дерева и нечто вроде небольшого алькова с душем, умывальником и клозетом.

Жилет он натянул прямо на голое тело, потом, не торопясь, оделся во все чистое, задумчиво посмотрел на валяющиеся на кровати нож и парализатор, наконец пожал плечами и, бросив слишком громоздкую кобуру обратно в кофр, сунул чехол с ножом в задний карман брюк.

Когда Ассур вошел в палату брата Климента, тот пребывал в прежней позе окукливающейся гусеницы, из-под одеяла торчали только клоки рыжей шевелюры да слышалось слабое свистящее дыхание. Ставни уже успел кто-то затворить, но Ассур немедленно снова широко распахнул их, утвердил рядом с подоконником колченогий табурет, уселся спиной к кровати и стал смотреть в окно.

Солнце давно скрылось за горизонтом, догорели розовато-перламутровые отблески вечерней зари, и небо, сперва стеклянно зазеленевшее, теперь стремительно наливалось дегтярной чернотой, густо усеянной звездной пылью. Наконец откуда-то из-за причудливо изломанной тени собора выкатилась огромная полная луна и зловещим оранжевым фонарем повисла на кресте звонницы. Под ее бесплотными и призрачными лучами все вокруг немедленно и решительно преобразилось: стволы платанов, пятнисто-фисташковые днем, сейчас сверкали в ртутном лунном свете, будто натертые флюоресцирующей мазью, мохнатые ветви пиний казались облитыми жидким серебром, и сам притихший монастырь таинственно замерцал подобно заколдованному кальцитовому гроту.

Ассур достал из нагрудного кармана предусмотрительно захваченную плоскую фляжку с коньяком, отвинтил крышку и приготовился к долгому ожиданию. Особенной надежды на то, что неведомый злодей действительно появится, он не питал, но и упускать даже такую иллюзорную возможность не хотелось. Да и чем черт не шутит, вдруг и впрямь удастся схватить злоумышленника за руку и одним махом завершить расследование. Отпив глоток «М таксы», Ассур постарался расположиться так, чтобы, пребывая самому в тени, иметь в поле зрения одновременно и дверь и окно; впрочем особое внимание на последнее обращать вряд ли стоило — массивная решетка вполне надежно предохраняла палату от возможного проникновения с этой стороны, а вот дверь он специально оставил чуть приоткрытой, для усугубления соблазна.

Из открытого окна легкие дуновения ветерка доносили дурманящие запахи невидимых растений; охмелевшие от этих ароматов грузные ночные бабочки кружили в лунном свете замысловатыми пьяными эллипсоидами; громкий шелест их крыльев создавал впечатление, будто за окном сражаются эскадрильи миниатюрных геликоптеров. Но никаких подозрительных звуков слышно не было. Так прошло полтора часа.

Неожиданно в сумрачной палате раздалось неясное приглушенное бормотание, Ассур едва не подпрыгнул от неожиданности, но вовремя сообразил, что это брат Климент, не подававший доселе никаких признаков жизни, бубнит нечто маловразумительное под одеялом. Ассур прислушался и в скором времени понял, что тот просто читает молитвы.

Расслабившись, нунций вновь откинулся назад, прислонился спиной к шершавой стене и собрался было основательно отхлебнуть из фляжки, как вдруг снаружи послышалось явственное и пугающе гулкое хлопанье крыл неведомой крупной птицы, тут же — скрежет когтей, цепляющихся за каменный карниз под окном и тихий шелест осыпающегося каменного крошева. Последний отблеск света в помещении немедленно померк, ибо в это самое мгновение бесформенный, чудовищно огромный и будто бы сотканный из мрака силуэт полностью заслонил собой весь оконный проем.

Бормотание несчастного монаха сменилось тонким повизгиванием и все более громкими стонами — брат Климент явно исходил от неодолимого ужаса. Ассур боялся шикнуть на него и тем выдать свое присутствие, он напряженно замер в углу, затаил дыхание и сосредоточенно прислушивался.

Между тем невидимый гость аккуратно, стараясь не производить лишнего шума, подергал прутья решетки, вероятно пробуя те на прочность. «Не совладать!» — решил про себя Ассур. И в то же мгновение раздался сдерживаемый утробный рык, что-то страшно заскрипело, заскрежетало, треснуло глухим выстрелом, в палату вновь пробился сноп лунного света, а изумленный Ассур увидел, что оконный проем опять свободен, но не являет и следов металлического забрала. Откуда-то снизу, со двора послышался металлический звук падения, затем — хлопанье мощных крыльев, свет померк на мгновение, и тотчас с подоконника на пол неожиданно мягко соскочило нечто напоминающее своим обликом отвратительную помесь человека, козла и летучей мыши. Существо замерло на несколько секунд перед окном, настороженно осматриваясь по сторонам и чутко прислушиваясь; крылья его, до тех пор не полностью сложенные, с легким шелестом исчезли за спиной, образовав род горба или нароста, и оно, крадучись, слегка припадая на левую ногу, направилось к постели продолжавшего непрерывно скулить инока.

Пока омерзительно-инфернальный незнакомец стоял спиной к окну, в круге лунного света, Ассур смог довольно подробно его разглядеть. Все бугрящееся могучими мышцами приземистое тулово монструозного существа было покрыто редким жестким волосом; на лишенной растительности голове выделялась пара небольших рожек, подбородок украшала раздвоенная козлиная бородка; лица он рассмотреть не успел, зато успел приметить довольно длинный и толстый хвост, оканчивающийся не то изогнутым шипом, не то жалом.

Дальше события развивались с калейдоскопической быстротой: как только монстр приблизился к постели монаха и повернулся спиной к Ассуру, тот одним стремительным прыжком преодолел разделявшее их расстояние, со всего размаху опустил на рогатую башку табурет и, едва дерево разлетелось в щепы, мощным борцовским захватом прижал руки существа к корпусу, одновременно проведя удар ногой под колени, чтобы свалить тварь на пол. К удивлению Ассура, этот многократно испытанный им прием не возымел абсолютно никакого действия — ему показалось, будто он пытается свалить каменную тумбу. Монстр небрежным движением разомкнул кольцо охвативших его рук, развернулся, слегка откинулся назад, поднял левую ногу, оканчивающуюся, как оказалось, вовсе не ступней, а здоровенным раздвоенным копытом, и резко саданул этим самым копытом прямо в грудь своему противнику. Ассур буквально пролетел по воздуху до противоположной стены, врезался в нее спиной и рухнул на пол. В ту же секунду монстр был уже над ним. Ассур сделал слабую попытку пнуть

В тот же момент Ассур почувствовал, как злоба черным тарантулом закопошилась в его груди, а красноватый дым ярости начал застилать мозг и глаза; ему почудилось, будто в нем молниеносно распрямилась туго сжатая пружина — сознание само приняло за него решение и выпустило его личного джинна на свободу, переходя в «режим берсерка». Справиться с этим он уже не мог, даже если бы и захотел.

Хищно пригнувшись, он оскалил зубы и одним прыжком оказался за спиной у твари. Как всегда в таких случаях, ему показалось, будто движения противника стали неестественно замедленными; существо еще не успело окончательно развернуться в его сторону, как он уже всадил ему два страшных хука в область сердца, два — в челюсть и нанес чудовищный удар прямо в солнечное сплетение. Впервые его противник издал сдавленный стон и пошатнулся. Не давая ему опомниться, Ассур бил все быстрее и быстрее — в доли секунды провел он несколько коротких прямых в лицо, тут же двинул его с разворота в висок и потом — снова в солнечное сплетение. Монстр тяжело рухнул на левое колено. Ассур мгновенно оказался у него на спине и резко дернул за одно из сложенных нетопыриных крыл; раздался звук, похожий на треск рвущейся материи, чудовище издало хриплый звериный рык, а Ассур невольно отшатнулся и ослабил захват, с отвращением увидев, как на затылке у того отворился мутный безвекий глаз, напоминающий зрак мертвеца. Тварь немедленно стряхнула его с себя, в воздух взвился толстый, покрытый змеиной чешуей хвост, и в грудь Ассура впилось черное скорпионье жало. Наверняка этим бы и завершилась схватка, но предусмотрительно надетый спиноидный жилет легко выдержал удар, и Ассур, пружинисто отскочив в сторону, изготовился к нападению.

Неожиданно дверь в палату распахнулась, и в проеме ее показались два дюжих медбрата, да так и застыли на пороге с отвалившимися челюстями. Воспользовавшись минутным замешательством своих противников, чудовище молниеносным скачком перенеслось на подоконник, на мгновение поворотило к Ассуру рогатую башку, насмешливо проблеяло и кануло в ночь.

Ассур, а следом за ним и Скатос с Пиорреем подбежали к окну. На оранжевом фоне дебелой луны четко вырисовывался стремительно взмывающий вверх черный крылатый силуэт. Полет твари был неровным и дерганым, ибо одно ее крыло мощно и ритмично рассекало воздух, а второе, поврежденное, судорожно трепыхалось, с трудом поддерживая равновесие грузного тулова. Через некоторое время существо уменьшилось до размеров нетопыря, потом — диковинного жирного мотылька, который тоже вскоре истаял в точку, а затем и исчезнул вовсе.

С некоторым запозданием вспомнил Ассур про бедного брата Климента и поспешил к его ложу, чтобы поскорее успокоить. Но когда он приподнял лоскутное одеяло, то увидел лишь черный провал раззявленного в беззвучном крике рта и выпученные остекленевшие глаза на синем лице — несчастный умер от страха.

Глава восьмая

OSCULUMINFAME[9]

Всяк грех содеях, всякую нечистоту вложих в душу мою; непотребен бых Тебе, Богу моему, и человеком.

Симеон Метафраст

Credo, quia absurdum est.

Q. S. F. Tertullianus[10]

Полуденное вкушение пищи у настоятеля проходило невесело. Отец Феогност то и дело ронял слезу и был еще более суетлив и неловок, чем обычно. Ассур же хранил мрачное молчание и мысленно проклинал себя на все лады за то, что поленился прошлым вечером прихватить парализатор. «Вот ведь, черт нерусский! — думал он, с отвращением кроша сдобную булку в остывший скетос. — Суперменом себя вообразил, ассасин недоделанный. Ну что бы тебе, казалось, мозги включить да подумать! Ведь довольно было шмальнуть разок, и сегодня та тварь рогатая уже давала бы показания. И на кой ляд тебе нож понадобился? Что ты тем ножом собирался делать? Хорошо хоть броник догадался напялить, а то неизвестно, как бы еще все обернулось...» Впрочем, долго заниматься самобичеванием было не в привычке аль Рашида, так что к концу трапезы совесть его вернулась почти в прежнее безмятежно спокойное состояние и он с удовольствием выпил несколько рюмок терпкого травяного ликера, предложенного ему настоятелем.

Первая половина этого дня прошла именно так, как он и предполагал, то есть не принесла с собой ничего нового. Проведенный одним из ассистентов доктора Паноса генетический анализ показал, что взятые им давеча в скриптории соскобы вещества бурого цвета действительно содержат следы человеческой крови, и эта кровь действительно принадлежит отцу Феогносту. Сомневаться в аутентичности полученных результатов не приходилось, ибо исследование было проведено под его, Ассура, личным и неусыпным надзором. Из столичного горкома Священной Конгрегации пришли запрошенные им вчера сведения относительно инока Махаона — таковой среди братии монастыря Панайя Акротириани никогда не числился. Однако две недели назад монах с аналогичными приметами был у них проездом и гостил без малого пять дней; представился иноком Дипсадом из Аркадийской обители. Все эти факты были, собственно говоря, бесполезны. Поражала только наглость пресловутого Махаона-Дипсада — ведь обман легко мог открыться в обеих обителях, достаточно было одному из настоятелей заинтересоваться личностью малосимпатичного гостя и запросить сведения о нем у «коллеги». Минутное дело! А вот поди ж ты — ни отец Феогност, ни отец Олимпий (игумен Панайя Акротириани) и не подумали озаботиться такой малостью и проверить, действительно ли прибывший к ним инок — тот, за кого себя выдает, или проходимец какой.

— Кстати, преподобный, — поинтересовался Ассур, — а почему все-таки вам не пришла в

— Помилуйте, господин нунций, да у нас сроду такого заведено не было! — удивленно развел руками игумен. — Для чего же справляться?

— А вот направили бы запрос да установили бы вовремя, что приютили мошенника, так, может, Акакий с Иоанном и Климентом были бы живы.

— Ах, бедный брат Климент! — простонал отец Феогност, смахивая слезы. — Несчастный страдалец! Какая страшная смерть... Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечного представшего раба Твоего и брата нашего... Ох, опасаюсь я, как бы не прибрал душу его нечистый! Не за ней ли, значится, и прилетал он нынче-то ночью? Ох, беда, беда...

— Да, конечно, жаль его, — поспешил согласиться Ассур, несколько даже устыдившись своей, может быть, излишней резкости. Впрочем, было понятно, что настоятель акцентирует внимание именно на брате Клименте, желая тем самым укорить и нунция — дескать, сам не уберег, а других попрекаешь. Поэтому он тут же снова перешел в наступление: — Однако с чего вы взяли, что этот... рогатый позарился на душу брата Климента? Покойный что, был замечен в каких-нибудь сугубых непотребствах? Или грешил так уж много?

Игумен столь быстро и стремительно замахал руками, будто рассчитывал, что созданные таким образом вихревые воздушные потоки поднимут и вынесут нунция в открытое окно:

— Нет-нет-нет! Как можно! Братия у нас смирная, богобоязненная! И брат Климент — тот завсегда особливым благочестием отличался. Первый и в посту, и в молитве... Завсегда, значится...

— Тогда на чем же основано ваше предположение?

— Да то и не предположение вовсе, так только...

— Ну а все-таки? — не унимался Ассур. — Почему-то же такая мысль пришла вам в голову. Так почему?

— Эк, ведь... Правду говорят: язык мой — враг мой. Ну да чего уж... Я о чем подумал: за какой такой надобностью понесло его той ночью в скрипторий? Что ему в неурочный час там делать было? Может, аккурат тогда в скриптории промеж них чего некошное произошло. Не уловил ли его блазнитель каким-нибудь обманом в греховные сети, не опутал ли посулами ложными? Вот о чем я грешным делом помыслил.

— Ага, ну это понятно. Ну что ж... — Ассур внимательнейшим образом изучал застывшую физиономию отца Феогноста, так не вязавшуюся с суетливой и угловатой живостью его тела. — Больше мне в вашей обители делать нечего. Во всяком случае, в настоящий момент. Через час я вас покину. Я сегодня буду у его преосвященства, так не нужно ли чего передать? Нет? Хорошо. И вот еще что... Постарайтесь, чтобы иноки как можно больше времени проводили совместно, особенно по ночам. У вас в обители, собственно, как часто всенощная служба?

— Строго по уставу — перед великими и двунадесятыми праздниками.

— Я бы вам рекомендовал, преподобный, устраивать всенощное бдение почаще. По крайней мере, в ближайшие одну-две недели. Так для вас, да и для всех было бы спокойнее.

— Нешто думаете, нечистый вернуться может? — всплеснул руками настоятель.

— А кто ж его знает. Ничего гарантировать не могу.

— И то правда. Нуда на все воля Божья, все под Богом ходим.

— Мое мнение — рано ты, нунций, из Аркадии вернулся, — покачал головой архиепископ, внимательно выслушав подробный рассказ Ассура, — преждевременно. Надо бы еще покопать, да поглубже! Впрочем, мне интересно, какие же выводы ты сделал из того, что удалось-таки установить?

— Вы имеете в виду, какова моя версия?

— Разумеется.

— Пока у меня нет никакой четкой версии, — ответил Ассур. — Все на уровне догадок и предположений.

— И тем не менее.

— Нет, ваше преосвященство. Вы сами видите, что объем информации еще не таков, чтобы строить сколько-нибудь обоснованные гипотезы. Должна накопиться определенная критическая масса фактов, тогда и следует переходить к обобщениям. Сейчас это бессмысленно и даже, на мой взгляд, вредно — расследование может пойти по заведомо ложному, тупиковому пути. Пока же у меня нет никаких разумных объяснений происходящего. Признаться, я попросту не вижу во всем этом ни малейшего смысла.

— Ах, вот в чем дело, — усмехнулся архиепископ, — ты по-прежнему озабочен рационалистическим объяснением событий. Все вы, прагматики, таковы — стоит лишь столкнуться с явлениями, структура которых необъяснима с точки зрения хваленых эмпирических знаний, как вы и пасуете тотчас.

— Вовсе нет! — запротестовал Ассур. — Я готов принять любое объяснение, лишь бы оно соответствовало законам логики.

— Так а я о чем? Где Академия, а где Церковь? — вздохнул седовласый иерарх. — Но оставим сей спор ненужный. Ты намерен вернуться в Аркадию?

— Пока не вижу в этом смысла. А вы полагаете, стоит еще там пошерстить?

— Вот именно. Стоит. И особое внимание на настоятеля обрати, приглядись к нему. Не нравится мне этот Феогност, и никогда не нравился. Скользкий тип, ненадежный. Жаль, поздно я его раскусил, а то не видать бы ему ни сана игумена, ни тем паче митры архимандрита. А ныне-то этого братца и в ступе пестом не утолчешь.

— Вот как? — удивился Ассур. — При чем же здесь отец Феогност? Чем он вам не угодил?

— Завзятым униатом-соглашателем на поверку оказался, вот при чем! — рыкнул маститый старец. — А ведь истинно православным прикидывался. Волк в овечьей шкуре! Гроб повапленный! Но ныне верные сведения имею — давно он уже с безродными экуменистами вашими стакнулся.

— Ах это... — пожал плечами Ассур, — это меня не касается.

— Очень даже касается, нунций! Думаешь, почему к нему в обитель черти-то повадились? Помяни мое слово, он тому виновник! Бездна бездну призывает. Ex nihilo nihil fit[11]. Где смердит, там и черт!

— Насчет чертей и прочей нечистой силы я бы пока повременил делать выводы. Кроме того, если следовать вашей логике, выходит, что и настоятель Панайя Акротириани — игумен Олимпий — тоже не правоверный схизма... то бишь не ортодокс. Разве не так? Ведь и в его обитель наведывался этот шустрый Махаон-Дипсад.

— Отец Олимпий?.. Нет, он не из вселенцев, он — на своем месте, пастырь истинный, не ложный... Ну да ведь и смертоубийств никаких у него не случилось, все иноки живы и здоровы.

Так что мой тебе совет, нунций, присмотрись еще к аркадийскому архимандриту! И помни наш уговор — коли что накопаешь, я должен узнать об этом в первую голову... Да, и вот еще что, — помолчав, добавил преосвященный Ириней, пристально вглядываясь в Ассура. — Не ведаю уж почему, но нравишься ты мне, нунций; располагаешь к себе, доверие вызываешь... Способности, что у тебя, вероятно, есть, позволили бы совершить много добра. Но ты расточаешь дары, которыми наградил тебя Создатель, на потребу людей безнравственных, лишенных благодати. Сие прискорбно... Впрочем, не о том

Ассур был уже в холле гостиницы «Серп Кроноса», когда ощутил нервную вибрацию своего наркома. Он включил звуковой режим, и голос спайдроба услужливо напомнил своему хозяину, что подоспело время очередной исповеди. Ассур мысленно, но красноречиво и даже витиевато выругался и направился к лифту. Несмотря на раздражение, манкировать клерикальным долгом и нарываться на крупный административный штраф за уклонение от священной ежемесячной обязанности каждого гражданина Европейского Сообщества и верного сына Вселенской Церкви он вовсе не имел желания. Поэтому в апартаментах он первым делом задернул шторы и включил на полную мощность кондиционер, а потом со вздохом опустился на колени, набрал на пульте настенного монитора персональный код и активировал покаянную программу.

Стены гостиничного номера немедленно отступили, истаяли, растворяясь в виртуальном пространстве, и Ассур оказался в величественном храме, своды которого подпирал целый лес колонн. Через мгновение из-за одной колонны выступил сухонький старичок в белоснежной, расшитой серебром рясе, обычной для униатского или вселенского священства, и семенящей походкой приблизился к Ассуру. Легкая, точно аистиный пух, бородка обрамляла его добродушное лицо, усеянное мелкими морщинками, которых особенно много было около глаз. Глаза же были небольшие, но чрезвычайно быстрые и блестящие, напоминающие двух непоседливо мерцающих светляков.

— Ну, здравствуй, раб Божий Георгий, — улыбнулся духовник.

— Вечер добрый, отец Абу-Зосима.

Абу-Зосиме, давнишнему духовному наставнику Ассура, на вид было лет около семидесяти. Однако в лице его и во всем облике присутствовало нечто такое, что позволяло при более пристальном взгляде дать ему по крайней мере лет на десять больше. А если вглядываться еще пристальнее, — то и того более. В то же время, стоило ему чуть растянуть в доброжелательной улыбке тонкие губы или просто как-то эдак повернуть голову — и вот уже снова казалось, что никак он не может быть старше семидесяти. Впрочем, Ассур подозревал, что судить об истинном возрасте его духовника мог только некий безымянный программист, ибо за четверть века их виртуального общения внешний облик старца чудесным образом не претерпел ни малейших изменений.

Погладив похожими на паучьи лапки ручками реденькую бородку, почесав безымянным пальцем востренький, точно у птички, нос, Абу-Зосима поднял глаза на Ассура и с улыбкой спросил:

— С чем, мирянин?

— Жажду наставления и очищения духовного, мудрейший, — скороговоркой пробормотал Ассур неизменные слова ритуала.

— Так исповедуй грехи свои Господу, и когда увидит Он, что проникнут ты сознанием собственной мерзости и имеешь искреннее сокрушение и раскаяние в том, то даст тебе в милосердии своем отпущение через меня.

Едва Ассур закончил перечислять совершенные им непотребства (для пущей важности присовокупив и целую кучу с ходу придуманных на месте), как отец Абу-Зосима уже читал разрешительную молитву и возлагал на его преклоненную голову невесомую епитрахиль. Таковая поспешность показалась Ассуру довольно удивительной. Обычно отпущению предшествовала продолжительная увещевательная проповедь, не говоря об обязательной епитимье. Но через мгновение стало понятно, что таинство еще не завершено. Абу-Зосима удобно устроился в невесть откуда появившемся кресле и сообщил:

— Вижу, сыне, смертных грехов за тобой ныне не водится. Это меня радует до невозможности. Но крепка ли вера твоя как прежде?

— А то! Тверже ореха, — поспешил заверить духовного пастыря Ассур, с неудовольствием припомнив, что три дня назад аналогичный вопрос ему уже задавал Генерал-хранитель.

— Даже так? — произнес старец, задумчиво разглядывая Ассура. — А вот мы сейчас и проверим степень её крепости и меру искренности... не возражаешь? Тогда задам тебе вопросец, но отвечать не торопись, обдумай на досуге как следует, без спешки, а в следующий раз скажешь, что надумал. Так вот... Однажды, очень давно, знаменитый вероучитель наш Тертуллиан сказал:«Сын Божий распят — это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер Сын Божий — это совершенно достоверно, ибо нелепо; и погребенный воскрес — это несомненно, ибо невозможно».Как ты растолкуешь смысл тертуллиановых слов?

Исповедь оставила Ассура в некотором недоумении — прежде Абу-Зосима «домашними заданиями» такого рода его не загружал. Это было что-то новенькое. По всему выходило, что кто-то хочет проверить его лояльность. Но кто? Конгрегация? У отца Скимена вроде бы нет оснований сомневаться в его, Ассура, преданности. Или подкоп ведется с какой-то другой стороны? Весьма странно.

Ассур открыл минибар и после некоторого колебания выбрал бутылку узо — местной анисовой водки. Водку он не жаловал, но сейчас ему хотелось просто расслабиться, а коньяк всегда действовал на него возбуждающе. Бросив в высокий стакан несколько кубиков льда, он до краев наполнил его напитком, подождал, пока прозрачная жидкость не станет мутной, и залпом выпил. Алкоголь приятно холодил тело и в то же время согревал внутренности; Ассур откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

...Ночь по-прежнему пахла дурманом и полынью. Длинные щупальца странного черного тумана, извиваясь, ползли от корней вековых дубов и елей к плоской макушке горы, что высилась на небольшой прогалине в гуще дикого языческого леса. Самый холм, черная глыба каменного трона или алтаря на его вершине и сидящая на нем сумрачная фигура не то козла, не то человека, с размытыми, постоянно меняющимися очертаниями, озарялись всполохами мерцающего багрового света, идущего ниоткуда. В густой чаще — то здесь, то там — тревожно вспыхивали и гасли огоньки какого-то гнилостного зеленоватого сияния. Вскоре воздух наполнился смутным и нестройным шумом чьих-то голосов, и у подножия горы стала различима толпа чудовищных призраков, струящихся и колеблемых, будто языки темного пламени.

— Подведите ко мне новообращенного! — раздался гулкий рык восседающего на троне существа, и лес со всех сторон ответил ему ревом, хохотом и завываниями невидимых демонов.

Два безобразных призрака отделились от общей толпы, подхватили распростертую на земле фигурку человека в длинном монашеском одеянии, быстро повлекли ее наверх и швырнули к ступеням каменного трона.

Козлоподобное существо медленно поднялось со своего седалища, распрямилось во весь рост и повернулось спиной к лежащему ниц человеку; тот на коленях подполз к ногам своего господина и припал в долгом поцелуе к мерзостному хвостатому заду...

И древний лес вновь огласили радостные вопли, свист и завывания невидимых тварей...

Разбудило его настойчивое пищание наркома — было ровно два часа ночи. Ассур встал и, чуть пошатываясь, подошел к зеркалу: увиденное

Впрочем, горячий душ заметно улучшил его настроение, а последовавшая за тем рюмка отличного коньяка почти совсем привела в норму. В два тридцать он уже покинул гостиницу и садился за штурвал своего аэромоба.

При подлете к Аркадии он отключил фары и габариты и в полной темноте почти бесшумно приземлился на небольшую песчаную площадку близ Рефимниотских ворот. Ворота оказались на сей раз заперты, но это предвиденное обстоятельство нисколько не смутило Ассура; он достал из аэромоба длинную бечевку с множеством узлов и двумя прочными металлическими крюками на одном конце, забросил на стену и подергал — крюки прочно зацепились с первой же попытки, видимо, благодаря ветхости древнего сооружения. Через несколько минут он уже был на той стороне, незаметной тенью промелькнул по крыше галереи, осторожно повис на руках и спрыгнул в монастырский сад.

Ночью, в свете почти полной, едва начавшей убывать луны, сад выглядел странно и нереально. Таинственности добавлял и густой молочный туман, стелившийся у подножия кипарисов и пальм, окутывавший кустарники и рваными клочьями висевший на нижних ветвях серебряных олив. Деревья казались в этом тумане оторвавшимися от земли, кроны их, будто простертые вверх руки мертвецов, отчаянно и тоскливо тянулись к звездам.

Ассур глубоко вдохнул воздух, наполненный ночными ароматами растений, такими возбуждающе-манящими, и как мог быстро зашагал в сторону опунциевой ограды.

Давешний лаз в рядах колючих кактусов он нашел почти сразу, хотя и успел искровенить руки о проклятые иголки; благополучно, насколько это было возможно в тумане, одолел его и очутился на соборной площади.

В круглых окнах базилики едва приметно мерцал красноватый свет; Ассур подошел ближе и услышал приглушенные звуки заунывных песнопений — продолжалось всенощное бдение. Это ему было весьма на руку — следовательно, вся братия и сам настоятель сейчас в соборе. Стараясь не выходить из густой тени, он стремительно пересек площадь и приник к стене нужного ему северного корпуса. Того самого, на последнем этаже которого располагались настоятельские покои. Осторожно потянул на себя дверь, но та оказалась на запоре. «Очень странно! — подумал Ассур, он хорошо запомнил, что дверь никаких замков, кроме деревянного засова с внутренней стороны, не имела. — Кто же там торчит? Может, кто из послушников освобожден от всенощной? Но за каким чертом запираться?» Впрочем, ломать над этим голову было некогда, надлежало срочно решить, как проникнуть на третий этаж. Ассур пожалел, что оставил веревку с крючьями висеть на монастырской ограде, сейчас она весьма бы пригодилась. Он осмотрел стену здания: почти всю ее, снизу доверху, покрывали какие-то похожие на дикий виноград вьющиеся растения с довольно толстыми одеревеневшими стеблями. Подергал одну из этих зеленых плетей — вроде бы держится достаточно крепко, его вес, конечно, не выдержит, но опорой послужить сможет. Если будет куда ставить ноги. Сама стена действительно оказалась во многих местах выщерблена и покрыта глубокими трещинами. Ассур больше не стал раздумывать, уцепился за приглянувшуюся ему, наиболее прочную на вид лозу и медленно пополз вверх. Со стороны он напоминал диковинного гигантского жука-листоеда, карабкающегося по тугим растительным сплетениям.

Минуты через три он уже был почти на уровне третьего этажа; чуть левее и на ладони выше чернело окно. Но как раз в этот момент виноград, слабо вросший здесь между камнями, со звучным треском оборвался, и Ассур едва не полетел вниз, на каменную мостовую. Он чудом успел в самое последнее мгновение ухватиться за ветхий наружный подоконник и с обезьяньей ловкостью повис на одной руке.

Некоторое время он так и висел, чутко прислушиваясь, не привлекли произведенный им шум чьего-нибудь чересчур обостренного внимания. Потом поискал и нашел в стене опору для ног, с усилием подтянулся и заглянул в окно. За ним царила абсолютная темнота. Но, по его расчетам, это и должно было быть окно настоятеля.

Ассур с трудом устроился на слишком узком и к тому же грозящем в любой момент обвалиться подоконнике, вытащил из нарукавного чехла тонкий стилет из прочнейшей высоколегированной стали и подсунул его под нижнюю раму. Как только рама чуть заметно поддалась, он протиснул в эту едва различимую щель самые кончики пальцев свободной левой руки и стал толкать раму вверх. Очень скоро край ее поднялся достаточно высоко, так что можно было просунуть уже всю ладонь, и Ассур осторожно открыл окно.

В покоях отца Феогноста было темно, прохладно и сыро, будто в отхожем месте. Ассур включил миниатюрный фонарь-карандаш и быстро обшарил помещение — никого. Но не успел он сделать и пары шагов, как замер — узкий луч его фонарика уперся прямо в лицо человека в ночном колпаке. Тот полусидел в кровати и с отчаянным страхом смотрел прямо перед собой, тщетно пытаясь определить источник света. Это был архимандрит Феогност собственной персоной.

Ассур молча выругался — видеть его настоятель безусловно не мог, в келье было черным-черно, но какого лешего он не на службе?!

Лицо отца Феогноста было бледно, однако по-прежнему отрешенно и неподвижно. Зато в широко распахнутых бесцветных глазах застыло выражение такого неподдельного смертельного ужаса, что Ассур невольно затаил дыхание, глядя на него. Внезапно из уст настоятеля вырвался хриплый, сдавленный звук, скорее даже стон: «Кто здесь?!» Ассур почти совсем прекратил дышать и стал бесшумно приближаться к кровати. Он старался, чтобы фонарик не дрогнул в руке и луч его продолжал все так же светить точно между глаз отца Феогноста. Глаза того расширились еще больше, он принялся медленно подниматься со своего ложа. В тот момент, когда он уже почти совсем встал и вновь глухо простонал: «Кто тут?! Это ты?» — Ассур молнией метнулся вперед и нанес ему резкий удар ребром ладони в область затылка. Настоятель дернулся и тут же мешком повалился на постель.

Ассур проверил его пульс на шейной артерии, проворчал: «Ничего, к утру оклемается. Может, ничего и не вспомнит!» — и приступил к осмотру помещения.

Что именно он хотел тут найти, нунций и сам, признаться, особенно не понимал. Однако интуиция упорно подсказывала ему — что-то всенепременно должно обнаружиться. И это что-то обязано навести его на след, дать подсказку, намек, зацепку, а быть может, и объяснение причин всего произошедшего в Аркадии 14 сентября, в ночь на святого Ставроса.

В показаниях настоятеля и инока Климента имелось по крайней мере одно несоответствие: покойный Климент определенно утверждал, будто видел в ту ночь вместе с пресловутым Махаоном еще кого-то, некую

Ассур внимательнейшим образом исследовал и простукал все отделения небольшой дубовой конторки. Но той, видимо, уже давно никто не пользовался по назначению, она оказалась девственно пуста от бумаг и документов; лишь сверху стоял серебряный подсвечник да покоилась здоровенная греческая Псалтирь в роскошном кожаном переплете, каковую, судя по толстому слою пыли, тоже давненько не открывали. Впрочем, на всякий случай Accypi все-таки бегло пролистал ее и потряс — ничего.

Осмотр старого продавленного кресла дал аналогичные результаты; Ассур заглянул даже за почерневший не то от времени, не то от копоти лампадки образ Вседержителя, что висел на стене в изголовье настоятельского ложа, но обнаружил только внушительных размеров мушиную колонию.

Он с минуту посидел в кресле, приводя мысли в порядок, потом решительно встал и подошел к постели. Отец Феогност лежал все в той же позе — поперек кровати, с опущенными на пол ногами, дыхание его было слабым, но ровным. Ассур аккуратно поднял его ноги обратно на койку, передвинул тело и уложил голову на подушку, под которой предварительно не преминул пошарить. Кого, интересно, настоятель имел в виду, когда в последний момент воскликнул: «Это ты?» Чьего появления он мог ждать среди ночи? Ассур набросил на обездвиженного архимандрита одеяло, и тут внимание его привлекла правая рука отца Феогноста, которой тот сжимал черный витой шнурок на шее... Стоп, стоп! А это что такое? Он с усилием разжал старческую ладонь и обнаружил в ней небольшую кожаную ладанку, открыл ее и вынул нечто похожее на крошечный бумажный свиток, перевязанный шелковой нитью.

Усевшись в кресло, Ассур сдернул нить и осторожно развернул свиток; тот представлял собой лист очень тонкой, похожей на папиросную, но абсолютно непрозрачной бумаги. На одной его стороне имелся мелкий рукописный текст. В свете фонарика нунций разглядел, что текст записан латинскими буквами; всмотревшись внимательней, он с некоторым недоумением обнаружил, что это была средневековая, так называемая «вульгарная» латынь. «Почему латынь? Отчего не греческий?» — размышлял Ассур, без особого успеха пытаясь восстановить в памяти то немногое, что осталось от зубрежки в московском иезуитском колледже.

Впрочем, он тут же с досадой хлопнул себя по лбу и провел над свитком экранчиком наркома, сканируя текст. Через минуту перевод был готов, и нунций с возрастающим удивлением прочел следующее.

«ДОГОВОР

(извлечено из Шеола)

I. Мы, всемогущий Люцифер, сопровождаемый Велъзебубом, Асмо-деем, Баалберитом, Велиалом и другими, сегодня заключаем Договор о союзе с архимандритом Феогностом Вазелиносом, настоятелем Арка-дийского монастыря, который теперь находится с Нами. И Мы обещаем ему любовь женщин, цветы девственности, милость властителей, отменные почести, удовольствия и богатства. Он будет совокупляться с суккубами каждые три дня; увлечения будут приятны для него. Он будет приносить Нам раз в год дань, отмеченную его кровью; он будет попирать ногами реликвии Церкви и молиться за Нас. Благодаря действию сего договора он проживет счастливо двадцать лет на земле среди людей и наконец придет к Нам, понося Господа.

Дано в Шеоле в пятом Зале Нечистоты на совете Аггелов Бездны».

Далее следовали подписи шести «аггелов» — Люцифера, Вель-зебуба, Асмодея, Баалберита, Велиала и Аваддона, а также заверяющая надпись некоего протонотария Тутивилла Мастемы:«Заверяю подписи и отметку главного Дьявола и моих Хозяев, князей Преисподней».

Пункт второй гласил:

«II. Мой Хозяин и Господин Люцифер, в обмен на вышеупомянутые обещания, я признаю Тебя как моего Господа и Князя и обещаю служить и подчиняться Тебе в течение всей моей жизни. Ия отрекаюсь от другого Господа, от Иисуса Христа, всех святых, апостольской Церкви, самой Святой Троицы, всех святых таинств, молитв и обращений, благодаря которым правоверные могут повлиять на меня. Ия обещаю Тебе, что буду совершать столько Зла, сколько смогу, и что я приведу многих к совершению оного. Я отрекаюсь от крещения, миропомазания, елеосвящения, покаяния, рукоположения в сан свой, всех милостей Иисуса Христа и его святых. И коли я не смогу служить и поклоняться Тебе, и коли я не буду воздавать Тебе дань единожды в год, я отдам Тебе мою жизнь в собственность.

Совершено в ночь на 14 сентября, лета 2147.

Феогност Вазелинос».

Судя по характерному бурому цвету и некоторой расплывчатости рукописного текста, весь пункт второй, включая и подпись, был выполнен не чем иным, как кровью.

Часть вторая

ВЕРТЕП УДОВОЛЬСТВИЙ

Глава девятая

КУТНАГОРА

Mulier est mallius, per quern diabolus mollit et malleat uni versum mundum[12].

Ее скуластое лицо с большими, несколько раскосыми, янтарного оттенка глазами, узким подбородком и прямыми черными, с легким синеватым отливом волосами делало ее похожей на индианку. И при взгляде на нее невольно возникали мысли об амазонской сельве, о вздувшихся после тропических ливней водах большой мутной реки, мангровых зарослях, ночном рыке желтоглазых хищников и затаившихся в неправдоподобно яркой листве змеях-убийцах.

Он увидел ее тотчас после приземления в аэропорту Велеграда. Не заметить ее было невозможно. Увидел и немедленно потерял. Она стояла совсем близко, на параллельном пандусе, неторопливо ползущем под куполом зала ожидания к выходу. Стояла совершенно неподвижно, в небрежной, исполненной непреднамеренной и потому очаровательной грации позе и смотрела куда-то в пространство прямо перед собой. Легкое серебристое платье приятно гармонировало с оливковым цветом кожи, подчеркивало совершенство фигуры, притягивало взгляды. Да, не заметить ее было невозможно. При всем том, главной и единственной причиной, по которой Ассур обратил на нее внимание, было кольцо. Оно ослепительно сверкало на безымянном пальце ее левой руки. Золотое кольцо с бриллиантом и знакомой гравировкой в виде глаза. Точная копия его Вёльвы.

Пока он толкался в разномастной толпе пассажиров и ловил аэротакс до Кутной Горы, она исчезла столь внезапно, будто, не сходя с места, растворилась в воздухе или провалилась под землю.

Возможно, он ошибся, думал Ассур, и кольцо просто похоже на его фамильный талисман. Но нет, он готов был поклясться, что разглядел даже вертикальный зрачок и тонкие ручки, которые обрамляли глаз вместо ресниц.

Вот уже час бродил он по кривым улочкам Кутной Горы, а эта мысль все не

Городок оказался весьма живописен и походил на старинную инкрустированную шкатулку. Расположен он был на холме, и покатые мостовые, причудливо выложенные мелкой брусчаткой, становились все круче по мере продвижения Ассура от окраин к центру. Сначала по бокам улочки теснились ветхие разноцветные пряничные домики, сплошь заросшие по фасаду плющом, глициниями и девичьим виноградом; некоторые — столь густо, что оставались видны лишь оконные проемы, а при малейшем порыве ветра чудилось, будто все дома вокруг приходят в движение, колеблются и грозят немедленным обрушением. Ближе к центру они сменялись древними замшелыми постройками в стиле барокко и даже поздней готики, разукрашенными каменной резьбой, кова-ними решетками, и с обязательными сводчатыми арками или маз-хаусами на первом этаже. В нишах зданий и костелов то и дело попадались деревянные растрескавшиеся статуи святых Вацлава, Яна Непомуцкого и Стефана — патронов Чехии, Словакии и Венгрии — государств, которые некогда и образовали нынешнее княжество Великую Моравию, что на севере граничило с Речью Посполитой, на востоке — с раскинувшейся от Дуная до Днепра Великой Румынией, а на западе и юге — с Франко-Германской маркой и Великой Албанией. Но самым удивительным в Кутной Горе показалась Ас — суру отнюдь не своеобычная архитектура, а сами жители.

Первоначально внимание его привлекла лишь их странная манера одеваться. Большинство горожан были облачены в допотопное, старинного покроя платье — мужчины носили котелки и какие-то куртки или сюртуки немыслимых форм, а женщины щеголяли в высоких накрахмаленных чепцах и длинных колоколовидных юбках, вроде древних фижм и кринолинов. Впрочем, попадалось немало прохожих и в нормальном, вполне современном «прикиде», но то, видимо, были не местные. Поразмыслив, Ассур решил, что эта экзотика — нечто вроде аттракциона для туристов. Однако дальнейшие наблюдения выявили еще большие странности.

Это касалось, прежде всего, самой наружности аборигенов. В ней все было необычно. И при очевидной разности и непохожести обликов, их роднила некая общая для всех гротескность: у одного — малюсенькая, похожая на кукиш голова при огромном тулове апоплексика; лицо другого состояло, казалось, из одного сизого шнобеля; третий — коротконогий худосочный гигант с непомерно длинным корпусом и шеей, что грозила переломиться при первом же порыве ветра; а вон там — дама, походящая на чугунное ядро в юбке, с лицом круглым и розовым, поросячьими глазками и вздернутым, разительно напоминающим пятачок носом; еще дальше — вообще не поддающееся описанию существо с головой вроде моркови. У Ассура создавалось впечатление, будто он бродит среди целой толпы оживших персонажей полотен Иеронима Босха.

На улицах и площадях то и дело мелькали священники в серебряных рясах и фиолетовых сутанах униатов, суетливо пробегали похожие на черных галок раввины и магиды с неизменными пейсами, степенно скользили благообразные бородатые муллы и улемы в белоснежных или зеленых чалмах и тюрбанах. Но при этом первые этажи едва ли не большинства домов украшали вывески бесчисленных лавок и магазинчиков всеразличных астрологов, гадателей, знахарей, ворожей, магов и чернокнижников. Все они предлагали свои услуги — обещали предсказать судьбу, снять или навести порчу, восстановить мужскую силу, приворожить избранника либо избранницу, гарантировали чудесное излечение от множества хворей и недугов. Ассур уже успел заглянуть в одно из таких заведений и поразился обилию и разнообразию выставленных на продажу товаров — охранительных амулетов, мешочков с «волшебными» травами, колб, реторт, перегонных кубов всех форм и объемов, сушеных жабьих и обезьяньих лапок, мумифицированных тушек летучих мышей, горшков с жиром некрещеных младенцев, «древних» зашифрованных манускриптов, медных котлов для приготовления «колдовских» зелий и многих других предметов, пригодных для ведовского ремесла.

Этот средневековый декаданс показался Ассуру в высшей степени странным. Куда, интересно, смотрит велеградский отдел СКВ? В любом другом месте Конгрегация давно бы с корнем вырвала «заразу», уничтожила бы ее еще в зародыше. Чем же здесь вызвана такая неслыханная лояльность? Очень любопытно!

Ассур не возмущался. Он лишь наблюдал и удивлялся. «Наверное, у меня довольно нелепый вид», — подумал он, оглядываясь по сторонам. Но никто не обращал на него внимания. Из ближайшего погребка доносились аппетитные запахи. Ассур почувствовал, что проголодался. Он достал из нагрудного кармана и сунул в ухо таблетку лингвопереводчика, после чего спустился по истертым ступеням.

В крошечном зале было всего пять столиков. Все они оказались заняты. Ассур подошел к стойке, за которой недвижно возвышался монументальный кельнер и, вероятно, трактирщик в одном лице. «Что пан желает выпить?» — поинтересовался тот, не глядя на посетителя. «Пан желает картофельные кнедлики с сосисками», — ответил Ассур на немецком. «Значит, пару пльзеньского», — невозмутимо кивнул трактирщик и водрузил на стойку две пинтовые кружки, увенчанные внушительными шапками пены. Впрочем, скоро появилось и дымящееся блюдо с кнедликами.

Отрешенная задумчивость, застывшая на лице трактирщика, напомнила Ассуру о преподобном Феогносте.

Сразу после благополучного возвращения из Аркадии в Ираклион нунций, выполняя данное обещание, переслал подробный отчет архиепископу, а затем связался с ОСТАПО — Оперативной Службой Тайного Правежного Отдела Священной Конгрегации Веры. Иначе он поступить не мог, ибо должен был следовать полученным от отца Скимена инструкциям.

Сам Тайный Правежный Отдел являлся подразделением двойного подчинения — структурно он входил в состав Министерства внутренних дел Европейского Сообщества, но непосредственно подчинялся именно Генералу-хранителю Истинной Веры. Кроме того, ТАЛО был выведен из-под надзора прокурорской и судебной систем ЕС; при этом он обладал в пределах своей компетенции — когда дело касалось врагов Истинной Веры — правом превентивного, то есть до- и внесудебного ареста. Это делало правежников наиболее грозным оружием в руках Всемирного Совета Монотеистических Церквей, а главное — в руках отца Скимена.

Ассур не сомневался, что в секретных застенках ОСТАПО из настоятеля сумеют вытянуть всю подноготную. Но, как выяснилось уже вскоре, ошибался.

Следующей своей целью он решил избрать Седлецкую обитель в Великоморавском княжестве. В этом случае он действовал уже не по наитию и не руководствуясь туманными предсказаниями Вёльвы, но в соответствии с рекомендациями Генерала-хранителя. Точнее, переданного им списка «зараженных» обителей Вселенской Церкви. В очередной раз перечитав сей список, Ассур обратил внимание на то, что именно Седлецкий монастырь первым подвергся нашествию «адова» и «небесного» воинств, именно там впервые

В отличие от православных киновий Крита, лишь декларировавших свою приверженность к Тройственной Унии и Вселенской Церкви, Седлецкая обитель, некогда древний цистерцианский монастырь, ныне являлась чисто униатской. Парадоксальным образом здесь переплелись черты католического монастыря, иудейской синагоги и мусульманской мечети.

Вообще, Шестой Вселенский Собор монотеистов вовсе не предусматривал слияния Церквей и религий. Только известное единение. Несмотря на создание высших органов новой квазицеркви — Всемирного Совета Монотеистических Церквей во главе с Архипастырем, — христиане, иудеи и мусульмане продолжали, как и прежде, молиться каждый на свой манер. Но теперь они хотя бы признавали друг дружку. Вместе с тем, по прошествии десятилетий после заключения Тройственной Унии, весьма условное некогда объединение приобрело зримые очертания и формы. Во многих странах были открыты храмы так называемой Вселенской Церкви, где культовые потребности могли отправлять последователи любого из направлений монотеизма. Народились даже общемонистские праздники, совместные ритуалы и молитвы. Вскоре речь уже шла об известном литургическом единстве. А простым мирянам, особенно более или менее индифферентным к вопросам веры, все сложнее стало ориентироваться в нюансах догматических расхождений. Куда проще ходить на молитву во Вселенский храм и не париться о том, кому кладешь поклоны — раз храм один, так и Бог один.

Образцом именно такого храма новой формации и являлся монастырский собор Девы Марии и раскинувшаяся вкруг него обитель.

Уже на пути в Велеград — столицу Великой Моравии — Ассура догнало известие о постигшей остаповцев неудаче. Им не удалось допросить архимандрита Феогноста. К моменту прибытия правеж-ников в Аркадию тот был обнаружен повесившимся в скриптории...

Размышления его прервал голос трактирщика: «Пан выпьет еще что-нибудь? Быть может, сливянки?» Верный своей привычке, куда бы он ни прибыл, первым делом совершенствоваться в познании особенностей национальной кухни, Ассур согласно кивнул.

В это самое время внимание его привлек разговор за одним из ближайших столиков. Там сидели две личности, весьма гармонировавшие между собой: один был высокий и необычайно худой — того и гляди сломается — желчный волосатый бородач в застегнутом на все пуговицы черном сюртуке, другой, напротив, маленький и абсолютно лысый толстяк в наполовину расстегнутом алом жилете, из-под которого величественно выпирало грузное чрево жизнелюба.

Говорил худой, а толстяк внимал ему со всем добродушием, обыкновенно свойственным сознающим свою значительность полным людям.

—...видит Бог, пан Ржопа, самые что ни на есть отвратительные существа, эти бабы. Уж мне-то вы можете поверить! Я ведь их насквозь вижу. Сатанинское отродье! Бесово семя! Нашего брата ни во что не ставят. Да что там нашего брата! Когда бы только это... От них и пошли все нынешние неурядицы, все беды. С баб все и началось, можете мне поверить! Какое счастье, что я вдов, иначе пришлось бы хлебнуть горя. Недаром ведь говорят, что человек до тех лишь пор бывает хозяином своей судьбы, покуда в ухо ему не вонзится стрекало женских речей. И недаром святой Иероним сравнивал холостяка, который жаждет вступить в законный брак, с глупцом, опускающим руку в мешок, дабы вытащить из него угря, что лежит там один-одинешенек с целой сотнею ползучих гадин... Если вы не торопитесь, так я вам расскажу одну доподлинную историю точно так, как племянник пана Валша поведал ее золовке моей сестры, своей землячке из Гавличкова Брода, а та сообщила собственному мужу, который и пересказал ее мне.

— Иисус Мария! — изумился толстяк и всплеснул короткими ручками.

— Вот именно! А в том, что каждое слово в этой истории правда, я могу вам поклясться. Ведь слышал я ее не от кого-нибудь, а от ближайшего родственника. Приключилась же она совсем недавно, чуть ли не на прошлой неделе. Началось все с того, что Тоник — племянник пана Валша — заподозрил свою жену в неверности. Уж больно та похорошела. Но самое главное, бросила свою привычку беспрестанно пилить своего супруга, жужжать ему в уши, твердя о его лени, пьянстве, безделье, разорении, до которого он довел собственную семью, и прочих подобных пустяках. Раньше-то язык ее трещал без умолку, без устали и передышки и утром, и днем, и ночью. А ведь известно, что женский язык не может вот так просто, будто кухонный тесак, притупиться со временем или от постоянного употребления. Не такой это инструмент! Напротив, с годами он делается только острее и ядовитее. А коли не делается — значит, снюхалась ваша супруга с другим, всенепременно снюхалась! Уж это вернейший признак, можете мне поверить. Очень такой поворот событий Тоника напугал. Да тут и любой бы испугался! Как говорится: нет места, нет случая, нет пожелавшего — тогда и чиста женщина. Такова уж природа всех жен... Ну вот. Стал он тогда за ней присматривать да приглядывать. И верно! Дело оказалось нечисто. Заметил он, что каждую пятницу, около полуночи, жена его встает тихонько с постели и куда-то уходит. А возвращается только под утро!.. Что делать? Решил Тоник за ней проследить и поймать ее, так сказать, in futuo — на месте совокупления...

— Святой Иосиф! — вновь всплеснул ручками толстяк.

— Вот именно! И что бы вы думали? Как решил, так и сделал: в прошлую пятницу, едва эта змеища из-под одеяла выползла, оделась и в дверь шмыгнула, как он, не будь дураком, тоже накинул что-то на себя и за ней следом. Ну вот. Крадется, значит, сзади, в теньке, и видит: та — проулками, проулками — к Рутхардовой улице направляется. Он все за ней. Вот она вдоль старой крепостной стены проскользнула и, не доходя до Влашского двора, возле архидеканского дома, напротив святого Якова остановилась. По сторонам посмотрела и — шасть! — прямиком в «Чашу Шамхазая»!

— Пресвятая Троица! — вскрикнул дородный пан Ржопа.

— Вот именно! Можете мне поверить. Вам ведь, пан Ржопа, известен трактир «Чаша Шамхазая», тот самый, что содержит старый жид Соломон бен Ашмай? Конечно, кто ж его не знает! Только мы с вами, как и прочие порядочные люди, туда не ходим, себя блюдем. А эта гадюка, значит, — шасть! — и туда! Ну вот. Тоник не знал, что и делать. Он ведь в одном исподнем выбежал, успел только кафтан на плечи накинуть. Зайти в таком виде в кабак, понятное дело, немыслимо. Помялся он у входа, помялся и надумал хотя одним глазком глянуть, что в том вертепе его благоверная делает. Приоткрыл дверь самую малость, приник к щелке, пригляделся... Мать Пресвятая Богородица! Чистый шабаш! Человек с полсотни там набилось, все в

— Святые угодники! — простонал пан Ржопа.

— Вот именно! Ну, Тоник видит такое дело и, не будь дураком, тоже скинул с себя последнюю одежду и потихоньку к толпе подполз, примостился, будто ихний. Примостился, а сам высматривает, где же его супруга. Только что он ее увидал и стал поближе протискиваться, вдруг старшина ихний — тот, что мессу служил, — как рявкнет: «Придите ко мне, дети! Придите,газары!Приобщитесьшиккуц,вкуситемешомем!»Что тут началось! Газары эти всей кучей к алтарю... к стойке то бишь, поперли, ручонки тянут, приобщиться жаждут! Все смешалось, настоящий Содом! Тоник, видать, совсем одурел от всего этого безобразия, потому как вместо того, чтобы руки в ноги и бежать, тоже вперед полез, искать жену. Глядь, а вот она, уже у самого алта... тьфу!., у самой стойки, а старшина сует ей в рот облатку и говорит: «Се хлеб беззакония, вкуси его!» После протягивает кубок и тоже: «Се вино хищения, испей его!» Ну, это уж была последняя капля, это его доконало. Как же можно мирянину вином причащаться?! На то клир есть. Мы же не греки-схизматики! Вскочил он на ноги и давай что было мочи Credo возглашать! Вы только представьте, пан Ржопа, стоит как есть голый и голой же толпе Символ веры проповедует! Ни дать ни взять — Франциск Сальский перед мученической кончиной. Газары-то поначалу опешили, в стороны подались. Но после, конечно, опамятовались, приступать начали, кричать: принесем, дескать, в жертву отступника! И прочее подобное. А Тоник раньше в ополчении служил ефрейтором, вот он возьми и пролай, будто на разводе: «Прекратить шабаш! Смирно! Равнение на середину!» Кто знает, чем бы все это для Тоника закончилось... Хорошо, жена в охапку его успела схватить — благо, баба здоровая — и вытащила из того вертепа. Так, верите ли, до самого Градека за ними гнались, покуда не отстали... И еще, Тоник старшину их не сразу, но признал. И вы сейчас упадете со стула, когда я вам скажу, кто это был! Подвиньтесь ближе, я шепну на ухо...

Подставив ухо и выслушав своего тощего сотоварища, пан Ржопа открыл было рот, но тотчас зажал его рукой и лишь в немом изумлении вытаращил маленькие глазки.

— Да уж, можете мне поверить! — довольно усмехнулся желчный субъект.

— А что же жена? Одумалась? — после непродолжительного молчания поинтересовался пан Ржопа.

— Ну это вы, как говорят схизматики, захотели от каменного попа железной просвиры! Как и прежде, по пятницам ночами к Соломону шастает. Я же говорю, беда с бабьем! Нешто вы полагаете, будто декан Крамер зря писал, что слово «женщина» и «маловерная» — суть одно и то же? Ибо «femina» происходит от «fe», что означает «вера» и «minus» — «малый»...

— Ну а муж? Этот... Тоник?

— Так что ж он может поделать? Я ведь вам сказал, кто у них там верховодит. Кому жаловаться?

— Скверно! — подытожил беседу пан Ржопа, и оба субъекта — тощий и толстый — поднялись из-за стола и направились к выходу.

Ассур собрался было тоже уходить, когда взгляд его нечаянно наткнулся на самый дальний, угловой столик. Там сидел плечистый юноша во вполне современной одежде и разговаривал с черноволосой девушкой, лицо которой было скрыто в тени. Сердце Ассура дрогнуло — на девушке было знакомое серебристое платье.

Буквально через минуту оба поднялись и вышли. Ассур последовал за ними. На улице юноша чмокнул свою спутницу в щеку, и они разошлись в разные стороны. Ассур двинулся следом за девушкой. И хотя он видел ее все еще только со спины, сомнения его рассеялись — это была она, индианка из аэропорта. Та же посадка головы, то же прекрасное, гибкое тело, оливковая с бронзовым отливом кожа.

Она свернула в какой-то переулок, потом — в другой. Ассур держался сзади, шагах в десяти. Вскоре они оказались перед высокой террасой, украшенной многочисленными мраморными изваяниями святых. Прямо за террасой виднелось очень длинное трехэтажное здание под красной черепичной крышей, с барочными башенками по бокам; слева вздымалась громада готического собора.

Девушка направилась к центральному входу в длинное здание. Теперь Ассур не мог следовать за ней — терраса была совершенно пустынна, и он наверняка привлек бы внимание незнакомки. Он подождал, пока она не скрылась за дверями, бегом преодолел расстояние до подъезда и зашел внутрь.

Вероятно, это было какое-то учебное заведение. В большом холле группками стояли и разговаривали между собой молодые люди в броских одеждах; прямо перед ним тусклым перламутром отсвечивали мраморные ступени широкой лестницы с красной ковровой дорожкой. Незнакомку в серебряном платье он увидел уже на самом ее верху, та остановилась и что-то искала в крошечной дамской сумочке, серебристой, под цвет платья. Ассур стал не спеша подниматься. Девушка закрыла сумочку, миновала еще один пролет и вошла в коридор второго этажа.

Когда за ней захлопнулась одна из многочисленных пронумерованных дверей, Ассур мгновение помедлил в нерешительности, потом приоткрыл створку и заглянул внутрь. Это, безусловно, была студенческая аудитория. В центре расположенных ступенчатым амфитеатром откидных стульев возвышалась кафедра. Зал был заполнен едва наполовину; Ассур отыскал глазами свою незнакомку и, прошмыгнув в дверь, занял место как раз позади нее. Через минуту из какого-то невидимого бокового входа появился очень тучный величественный старик, с трудом взобрался на кафедру и стал читать лекцию.

Читал он на чешском, поэтому Ассур вновь вставил в ухо вынутую было лингвотаблетку и прислушался. Речь шла о существовании и природе дьявола. И ораторское красноречие лектора было выше всяких похвал. Словеса его гремели под сводами аудитории, будто канонада, а когда он вскидывал вверх длани и обрушивал на хрупкую кафедру всю неумолимую тяжесть своего разбухшего донельзя тела и своего одышливого величия, то казалось, что он сейчас же провалится под землю, подобно статуе командора.

— Sine diabolo nullus Deus! — с тяжким присвистом восклицал старец, потрясая кулаками и четырьмя ниспадающими на грудь подбородками. — Без дьявола Бог — никто! Он — неотъемлемая часть божества, проявление Его божественного могущества. Отрицать его существование и ключевую роль в нашей религии значит идти наперекор апостольскому учению и всему историческому развитию монотеистической доктрины. Если дьявола нет, то и отцы Церкви с самого начала смертельно ошиблись. Конечно, он — есть зло! Но он же — левая рука Господа! Ибо если правая рука Его — это милосердие и любовь, то левая — гнев и разрушение. Он — корень сурового суда! Господь справедлив, но

По ходу лекции старец то и дело прикладывался к высокому стакану зеленого стекла, в который подливал из стоящего на кафедре графина, и после каждого глотка красноречие его воспаряло на еще большую высоту. У Ассура создалось впечатление, что в том графине было что-то покрепче воды. Да и сизый нос старца свидетельствовал скорее о приверженности к эпикурейству, нежели о подвигах аскетизма.

— Вы не подскажете, кто читает лекцию? — спросил Ассур по-немецки, нагнувшись к сидящей перед ним незнакомке.

Девушка чуть вздрогнула и обернулась, удивленно вскинув брови:

— Разве вы сами не видите? Наш декан — епископ Сапролегний. Теперь пришла пора удивляться Ассуру:

— Епископ? Как-то не похож. Я думал это какой-то профессор.

— Говорите тише, — шепотом ответила девушка. — Он и есть профессор богословия. Откуда вы взялись, что не знаете преосвященного Сапролегния? Вы же не немец?

— Как вы догадались, что я не немец?

— У вас чудовищное произношение, — усмехнулась она.

После этого Ассур позволил себе представиться, галантно приподнявшись с сиденья. Незнакомку звали Алимпта. Через мгновение он уже перемахнул через спинку кресла и сидел рядом с ней.

— А вы не теряете времени, — сказала Алимпта, — смотрите, как бы вас не вывели из аудитории.

— Не выведут, — успокоил ее Ассур. — Я вас видел сегодня утром в Велеграде, в аэропорту.

— Да, я возвращалась из дома, с каникул.

— А где ваш дом? — поинтересовался Ассур.

— Я из Трансильвании, — коротко ответила Алимпта.

— Вот как? То-то мне ваше имя показалось странным.

Это почему-то развеселило девушку. Но когда Ассур посмотрел на нее, она перестала улыбаться и спросила:

— А сами вы откуда?

— Из многих мест, — туманно ответил Ассур.

— Вы русский? — вдруг спросила она.

— Да. Как вы узнали? — опешил Ассур.

— У вас ярко выраженный славянский акцент. Такой бывает у русских и евреев. А на еврея вы не похожи.

— Забавно! Никогда не замечал, — признался Ассур. — Неужели я так плохо говорю по-немецки? У меня были хорошие учителя.

— Не то чтобы плохо. Просто вы говорите и строите фразы так, словно родились в двадцатом столетии. Ни один немец сейчас так не разговаривает.

— Ага. Намотаю на ус. Как вам нравится лекция?

— Так вы же не даете мне ее послушать!

Ассур замолчал. Но самому следить за демагогическими изысками жирного профессора богословия ему не хотелось, и он вытащил лингвотаблетку.

Впрочем, епископ Сапролегний вскоре закончил; отклячив внушительный зад, спустился с кафедры и под бурные аплодисменты немногочисленных слушателей скрылся в боковом проходе. При этом его штормило, будто только что сошедшего на берег матроса.

— Позвольте мне проводить вас домой, — сказал Ассур, когда они вышли из аудитории в коридор.

— Проводить? Куда проводить? Я живу здесь.

— Где это — здесь?

— Ну, здесь! В общежитии при иезуитском колледже. Кроме того, у нас сейчас будет лекция по истории Тройственной Унии о «Пути Гонгрения», читает профессор Пиндюр. Не хотите послушать?

— Нет, увольте... Тогда, может быть, встретимся вечером? — с надеждой спросил Ассур.

Веки Алимпты чуть затрепетали.

— Какой вы быстрый! Ну что ж, хорошо, давайте встретимся. Где?

— Должен признаться, я первый раз в этом городке и совершенно его не знаю.

— Тогда — в десять вечера в «Зеленой фее». Это такой милый кабачок на площади Палацкого. Вы его легко найдете, здесь все близко.

— Замечательно! Значит — в десять.

На этом они расстались. Ассур так и не смог разглядеть перстень на левой руке своей новой знакомой; тот был повернут камнем вовнутрь.

«Ну что ж, пора представиться местному руководству», — решил он и отправился на поиски кабинета епископа Сапролегния. Искать долго не пришлось, кабинет располагался тут же, на втором этаже. Высокая двухстворчатая дверь была украшена внушительной табличкой с золотым тиснением:

«Episkopos Kutnagorus

Decanus Jesus collegium

Professor Saprolegnos».

Глава десятая

ЗЕЛЕНАЯ ФЕЯ

Сам дьявол нас влечет сетями преступленья,

И, смело шествуя среди зловонной тьмы,

Мы к Аду близимся, но даже в бездне мы

Без дрожи ужаса хватаем наслажденья.

Ш. Бодлер[14]

Просмотрев видеорескрипт Генерала-хранителя, епископ Кутногорский крякнул и убрал со стола початую бутылку с каким-то зельем.

— Душевно рад, — без особого, впрочем, воодушевления, даже с некоторой грустью заметил он. — Давно ждем. Прошу располагаться. Кстати, вы где остановились? Могу порекомендовать нашу коллегию. Имеются вполне сносные гостевые апартаменты.

— Благодарю. Но не стоит, — отозвался Ассур, усаживаясь на визгливый от старости венский стул, — я уже устроился в гостинице «У святого Флориана».

— Тоже неплохо, — с готовностью согласился отец Сапролег-ний. — Ее содержит мой кум — Вацлав Бабинский, честный и порядочный человек, ребенка не обсчитает.

— Ваше преосвященство... — начал было Ассур, но был тут же прерван.

— Ах, оставьте Бога ради! К чему эти церемонии? Называйте меня просто — профессор. Клянусь чревом Господним, это звание мне дороже всех прочих.

«Однако! — подумал Ассур. — Хотя, быть может, именно чрево он считает наиболее сакральной частью тела. Тогда это не божба, а славословие».

— Отлично. Как вам будет угодно... Итак, профессор, то что целью моего приезда является производство дознания в связи с загадочными явлениями, которые имели место полтора года назад в Седлецкой обители, вам уже известно. Хотелось бы от вас, как главы епархии, узнать обо всем поподробнее. Кто, кстати, настоятель в Седлеце?

— Он перед вами, — ответил декан. — Я не только Кутногорский епископ, но еще и аббат Седлецкий. Один из трех настоятелей сей обители.

— Один из трех? — не понял Ассур.

— Ну конечно. Помимо меня, обителью руководят рабби

— Вот оно что! Боюсь, это только все усложняет. Но ничего не попишешь. Хорошо, перейдем к делу. Расскажите мне, что у вас тут творится.

— Творится? Много чего. Вы, когда проходили по городу, часом не заметили ничего необычного? Заметили? Вот-вот! Неладно у нас стало. Ох, неладно! — вздохнул епископ, обдав Ассура густым облаком перегара. — А рассказывать... Что же рассказывать? Небось сами все скоро увидите... Началось все действительно ровно полтора года тому назад, в феврале сорок шестого, когда прежний Седлецкий раввин Беньямин Кацман сподобился лицезреть шестикрылого серафа. Бедняга после этого совсем рехнулся, бегал по улицам почти голый, в разодранных одеждах и вопил, будто Иов на гноище: «Покайтесь, гееномовы выкидыши! Се, грядет Господь во всей силе и славе своей! Ужо заставит Он вас жрать прах, воз-метаемый ветром! Днесь поразит Он вас жезлом железным! Сокрушит, как сосуд горшечника! Покайтесь, недоношенные зародыши первобытной грязи!» Впрочем, о том казусе я направлял в Священную Конгрегацию подробную докладную записку. Вы, должно быть, с ней знакомы. Беда в том, что с той поры явления всяческих потусторонних сил стали практически регулярными. Причем из обоих, так сказать, «лагерей». Всевозможные ангелы и архангелы, особенно же выходцы из всех трех Преисподних буквально заделались местными завсегдатаями и весьма прочно обосновались в наших местах. И вот что скверно: поскольку представители обоих Воинств — как Горнего, так и Адского — принялись активно склонять не одних уже клириков, но и мирян на свою сторону, то город разделился на два лагеря. И лагеря отнюдь не дружественных. Ибо — увы! — нашлись и такие, что поддались на посулы и соблазны нечистого... Да что говорить! Давеча вот только в городской ратуше отмечено явление четырех огненных колес с исполненными очей ободьями, которые до того напугали магистратов, что те выпрыгивали из окон; в пивном погребке Павличека видели будто бы полуденного беса, усыпившего всех посетителей, а в корчме Изи Шайена — плюющегося огнем нечистого духа, назвавшегося князем Арирой Шеольским. Понятное дело, все это горожан нервирует. Общий психоз вылился в повальное увлечение всякой магией-шмагией. Что, согласитесь, и неудивительно! Ибо миряне, не находя помощи у властей светских и духовных, обращаются за ней к всевозможным проходимцам-шарлатанам, которые и рады и расплодились, аки саранча. Бессилие власть предержащих побуждает горожан защищать себя и свои жилища всяческими охранительными оберегами-амулетами и заклятиями. Короче говоря, мы стремительно скатываемся обратно к темным векам...

— Вот как? — прервал Ассур епископа. — Ну а куда же вы сами, собственно говоря, смотрите? Почему бездействуете, не принимаете никаких мер? Не обращаетесь к вышестоящему духовному начальству, к светским властям, наконец?

— А вы думаете я не обращался? Не бил тревогу? Не вопиял? Ошибаетесь! Сигнализировал. Притом неоднократно. И в Велеградское архиепископство, и его высокопреосвященству Пернициозусу, кардиналу Великоморавскому, даже к Архипастырскому престолу апеллировал. Да только все попусту! Глас вопиющего в пустыне! Никто всерьез мои иеремиады не воспринимает. Даже сам попал под некоторое подозрение в плане здравомыслия и душевного здоровья. Вот так вот. А вы говорите! И вообще, следить за порядком в городе — это прямая обязанность мэра. С него и спрос! А мое дело, дело духовного пастыря, — души спасать. Чем, между нами говоря, я денно и нощно и занимаюсь! Не щадя не сил, ни здоровья! Печень, вон, уже совсем ни к черту... И потом, ну как все эти «явления» ниспосланы нам Господом в виде испытания?

Дабы крепость веры прощупать? А коли это промысел Божий, как можно нам, сирым и убогим, вмешиваться? А тем паче препятствовать? Не будет ли то ересью? Вы сами-то как полагаете, пан нунций?

— Представления не имею! — заявил Ассур. — Мне поручено лишь тщательнейшим образом расследовать все случившееся и доложить результаты Генералу-хранителю Истинной Веры преосвященному Скимену. И вообще, я вовсе не убежден, что мы имеем дело с реальными потусторонними силами. По моему мнению, это смахивает скорее на некое весьма масштабное мошенничество. А вот кто за ним стоит... Это как раз и предстоит выяснить. И будьте уверены, профессор, выясним! Обязательно выясним. У Конгрегации длинные руки! А к мэру я наведаюсь завтра же утром. С него тоже спросится.

Когда Ассур вышел от епископа Сапролегния, было уже около восьми часов вечера. Он прикинул, что как раз остается время, чтобы забежать в гостиницу и привести себя в порядок перед предстоящим свиданием.

Отель «У святого Флориана», в котором он остановился по приезде в Кутну Гору, располагался в старинном трехэтажном здании из порыжевшего от времени и словно пораженного лишаем бутового камня. С обеих сторон он был стиснут плотными рядами несколько более современных строений, покрытых белоснежной краской, и смотрелся среди них, будто гнилой зуб. Выбрал же его Ассур из-за трогательной статуи святого Флориана, что украшала многогранный фонарь-эркер, выступающий над входом в гостиницу. Этот воистину блаженный человек был изображен заливающим из ковшика горящий дом.

В ванной комнате, после принятия водных процедур под вкрадчиво-бравурные звуки «Марша Радецкого» Штрауса, Ассур придирчиво рассмотрел себя в зеркале.

Возраст где-то около сорока, может, чуть больше. Безукоризненная прическа, волосы безо всяких намеков на седину, волевой подбородок. Вот только расплюснутый, как у профессионального боксера нос придает лицу некий разбойничий оттенок. Что же, вполне сносно.

Он открыл саквояж и, тщательно ревизовав свой гардероб, остановился на легком и просторном костюме из белой ткани. Специально скроенный пиджак легко скрывал наплечную кобуру с парализатором. Но брать с собой оружие на этот раз он не собирался. Ограничился тем, что сунул в карман шипастый кастет — выходить совсем уж без ничего было бы довольно глупо.

По дороге на площадь Палацкого он еще раз попытался осмыслить разговор с епископом и пришел к выводу, что все сказанное тем следует делить надвое. Явные признаки нездоровых пристрастий преосвященного декана бросались в глаза и вполне могли пагубно сказаться на его умственных способностях и душевном равновесии, а равно содействовать развитию болезненных фантазий. Придется все перепроверять самому. Определенные надежды в плане прояснения ситуации он питал на предстоящий визит к мэру и, главное, на сегодняшнее свидание с Алимптой.

Последнее, впрочем, оказалось одним из тех самых благих пожеланий, какими мостят дорогу прямиком в пекло, ибо едва он увидел ее стоящей рядом с покосившимся каменным столбом в центре площади, всякие мысли о расследовании тут же напрочь улетучились из его головы.

Кабачок «Зеленая Фея» занимал полуподвальное помещение в приземистом строении неясной архитектуры. В обширном зале

Шустрый чернявый кельнер с длинными пейсами и в белой кипе хасида-каббалиста положил перед ними карту вин или меню и растворился в клубах табачного дыма. Ассур посмотрел, но ничего не разобрал и передал пухлую папку Алимпте.

За несколькими столами в центре зала резались в железку, двадцать одно и какую-то местную разновидность винта. Оттуда доносились азартные возгласы играющих:

— Пять без козырей!

— У меня квинт-мажор, любезный!

— А у меня одни онеры!

— Ваша игра, пан Ванек. Мы пас!

— Не угодно ли даму треф?

— А мы ее козырем!

— Подвинчиваете?

— Вистую!

— Куда?! У вас же леве, пан Сова! Шесть взяточек-то вы уже набрали...

— Позвольте, позвольте! Вы, кажется, давеча мне вальта сам-друг с фоской показывали? При чем же здесь бубны? Это поддержка, по-вашему?

— Прикупаю... Эхма! Перебор...

— Очко!

— Угол!

— По банку!

Среди понтеров Ассур разглядел трех женщин. Причем одна из них явно была в «интересном положении». Заметив его удивление, Алимпта усмехнулась:

— Это пани Глотова. Местная достопримечательность. И беременность ей нипочем, очень уж азартна. Некоторые здешние остряки высказывали опасение, что она как-нибудь прямо за столом разрешится от бремени и младенец при появлении на свет немедленно пропищит: «Карту!»

Вновь подбежал пейсатый кельнер, и Алимпта что-то тихо ему заказала.

Вскоре на столе появились холодные закуски, рулет из телячьих почек и бутылка вина. Ассур хотел было наполнить бокалы, но Алимпта взяла у него бутылку и сама плеснула себе и ему, но не в бокалы, а в небольшие рюмки, предназначенные для крепких напитков. Судя по изумрудно-зеленому цвету жидкости, это было вовсе не вино. Ассур поднес рюмку к носу и уловил терпкий аромат горькой полыни. Алимпта молча, не чокаясь, единым духом выпила свою рюмку и тут же налила себе вторую; он последовал ее примеру. Спиртное какого-то неведомого ему вкуса обожгло гортань и жарким пламенем вспыхнуло в груди.

— Что это? — спросил он.

— Абсент, — ответила Алимпта.

— Я предпочел бы коньяк.

— В это время здесь подают только абсент, — с улыбкой покачала она головой. — Оглянитесь вокруг.

Он осмотрелся. Действительно все кругом пили тот же изумрудный напиток. И пили очень много. Недалеко от них, по другую сторону камина, расположились три господина в одинаковых черных костюмах, очень смахивающие на воронов или сотрудников похоронного агентства. Двое из этих «воронов» оживленно беседовали, а третий уже спал, уронив голову на стол.

— А какой пунш я пил в Гумбольдскрихене! — говорил один из бодрствующих и на выкаченных глазах его блестели слезы восторга. — Словами не передать, что это был за пунш. Хозяин подавал его почти кипящим, с ломтиком лимона на дне, с тонким слоем темно-красного портвейна сверху, и вся эта благодать щедро сдабривалась тертым мускатным орехом!

— В трактире «Глотка» тоже вполне приличный глинтвейн, — флегматично отвечал его собеседник, попыхивая внушительных размеров сигарой.

— Ах, оставьте, пан Котятко! При чем тут глинтвейн? И уж коли на то пошло, то и глинтвейн у них самый препоганый! Дерьмо, а не глинтвейн! Вот какой негус я пил в Гумбольдскирхене! Словами не передать, что это был за негус! Нам его подавали в меру подогретым, с красным кайенским перцем, лавром, розмарином, корицей, тмином, имбирем, кориандром и иными пряностями...

Чуть дальше сидела шумная компания подозрительных личностей с помидорно-красными лицами. Они опустошали рюмку за рюмкой с такой поспешностью, будто сию минуту вернулись с собрания «анонимных алкоголиков» и не могли простить себе напрасно потерянного времени.

— Правда здесь очень мило? — спросила Алимпта. — Мне ужасно нравится!

— Да уж, еще тот кабак! — несколько двусмысленно ответил Ассур и в свою очередь поинтересовался: — Вы тут часто бываете?

— Частенько, — призналась она. — В «Зеленой фее» собираются любители абсента — абсентеры. Вообще-то в городе таких заведений несколько. Вот уже много лет, как абсент сделался едва ли не местным национальным напитком; его предпочитает половина жителей. И он почти вытеснил пиво.

— Весьма крепкое пойло, — хмыкнул Ассур, наполняя рюмки.

— Еще бы! В зависимости от сорта — от семидесяти до восьмидесяти пяти градусов. Так что будьте поосторожнее.

Между тем компания подозрительных личностей раздухарилась вовсю. Верховодил у них плотный, обливающийся потом багровый здоровяк. Его собутыльники еще не успевали закусить, а он уже вновь одним ловким движением наполнял рюмки и с жадной усмешкой, обнажавшей выступающие, будто у грызуна, резцы, первым поднимал свою, раз за разом провозглашая один и тот же тост:

— Nuns est bibendum![15]

Наконец они дошли до апогея восторженного опьянения, обнялись, положили руки друг другу на плечи и, мерно раскачиваясь, затянули на мотив «Где родина моя» какую-то дикую заунывную песню:

Таракан в моей квартире поселился и живет.

Тараканы, как известно, очень правильный народ!

Этот рыжий, будто немец, и пронырливый, как жид,

Поселился, что туземец, и усами шевелит!

Особенно старался потный здоровяк, он оглушительно и гундосо рыготал трубным басом, точно сохатый или влюбленный тур по весне: «И усами шебелид!» На других столах принялись подхватывать, в дымном воздухе замелькали руки с ножами и вилками. А хор продолжал:

Все в нем правильно и просто — ладно скроен, крепко сшит,

Замечательного роста, положительный на вид.

Никаких дурных привычек не имеет таракан.

Он всеяден (без кавычек), не алкаш, не хулиган!

В этот момент спавший за ближайшим столиком посетитель проснулся, разбуженный ревом и воем поющих, ошалело глянул на двух своих сотоварищей и с отчаянием в голосе прохрипел: «Франтишек, Ванек, это вы? Умоляю, скажите, как меня зовут?!» Их ответ потонул в новых оглушительных раскатах неутомимого хора:

Есть примета, что богатство всякий принесет прусак,

Потому что тунеядство — им не свойственно никак!

Но гнетет меня тревога и грызет меня печаль:

Мне родимого порога почему-то очень жаль!

— Ах, душу мне выворачивают! Душу мою! — с надрывом верещал кто-то невидимый в клубах табачного дыма. А хор с особым подъемом грянул последний куплет:

Мне известно, очень скоро — за бедой бежит беда —

Таракашек мелких свора также явится сюда.

Смотришь, время пролетело, месяц месяцу вослед,

И в дому — такое дело! — для меня уж места нет!

«Для меня уж места нет!» — радостно повторили хмельные

— Однако! — сказал Ассур, с удовольствием наблюдая за Алимптой, которая с большим аппетитом и безо всякого жеманства за обе щеки уплетала рулет. — Не заказать ли нам чего-нибудь еще?

— Конечно, — отозвалась она, — еще абсента!

Веселье и всеобщее оживление в зале все нарастало. То здесь, то там кто-нибудь уже вскакивал со своего места и с визгливым гиканьем пускался в пляс. Одна из дам-картежниц бросила карты и, с некоторым трудом взобравшись на стол, принялась демонстрировать стриптиз; тело ее было до того мускулистым, что она походила на переодетого мужика. Впрочем, скоро выяснилось, что это не так. Со всех сторон неслись пьяные выкрики, зычное ржание, залихватские посвисты, тосты и здравицы:

— Гспда! За пана Жлобу! Да здрств-в-всуе... здрас-с-с... Виват пану Жлобе!

— Виват!!! Виват запевале! Соловью нашему, пану Жлобе, виват!

— Йиха-ха-ха-ха!

— Человек! Еще абсента за наш столик! Быстр-р-ро!!!

— Эх, жги, сердешный! Наяривай!

— Nuns est bibendum!

— Выпьем, братцы! Угощаю! Эй, Томаш-подлюка, не отлынивай! Засохнешь!

— Завянешь!

— Скукожишься!

Ассуру казалось, что все вокруг постепенно сходят с ума, погружаются в изумрудно-зеленый омут безумия. То и дело кто-нибудь со стуком валился под стол; сбросившая стеснявшие ее одежды мускулистая дама подхватила двух расхристанных господ и с гортанным хохотом волокла их куда-то в угол; те истошно визжали и упирались. Рядом какой-то толстяк, глядя на них, заходился истеричным смехом и медленно сползал со стула; все его студенистое тело содрогалось в конвульсиях от нерестильной дрожи. «Соловей» и местный запевала пан Жлоба непрестанно ревел мощным, надтреснутым басом, изображая трубы Страшного Суда. «Похоронные агенты» спали уже все втроем, заливисто похрапывая и ворочаясь среди объедков и опрокинутых бутылок. Сейчас они напоминали уже не воронов, а трех черных, отравленных дустом тараканов.

Насыщенный табачным дымом и этиловыми испарениями воздух стал едок и оглушал, будто настой морфина. Ассуру сделалось жарко, он взял Алимпту за руку и вопросительно посмотрел на нее. Она понимающе кивнула, поднялась из-за стола, и они быстро направились к выходу.

Ночной воздух ворвался в его легкие прохладной живительной струей. Ассур глубоко и облегченно вздохнул, с легким недоумением оглянулся на покинутый ими кабак и спросил девушку:

— Неужели вы решаетесь ходить сюда одна?

— Когда как. Бывает, что и не одна.

— А, это с тем плечистым молодым хлюстом! Я видел вас с ним сегодня утром.

— Вы про Франца? — рассмеялась Алимпта. — Он мой кузен.

— Вот как? — недоверчиво проворчал Ассур. — Вы совсем не похожи.

Они успели пересечь освещенную фонарями площадь и свернуть в один из ведущих к колледжу переулков, когда услышали истошный женский визг и грубый хохот; звуки раздавались из ближайшей темной подворотни.

Ассур попросил Алимпту подождать, а сам крадучись проскользнул в подворотню. Представшая перед ним картина заставила его передернуться от отвращения: четверо подвыпивших юнцов прижали к стене верещащую от ужаса девицу и стаскивали с нее платье.

Он быстро подошел сзади к двум ближайшим, схватил их за волосы и резко столкнул головами. Оба без единого звука рухнули на землю. Два оставшихся недоуменно обернулись, увидели Ассура и, отпустив девушку, двинулись на него. У одного из них — самого здорового — в руке блеснул лазерный нож. Ассур молниеносным ударом в нос свалил первого и отскочил в сторону, уходя от светящегося клинка. Оставшийся на ногах здоровяк попытался достать его, удлинив лазер до максимума. Ассур, ожидавший этого, уже достал из кармана кастет и мгновенно метнул его в нападавшего. Кастет угодил тому точно промеж глаз, и негодяй грузно повалился навзничь, с хрустом врезался затылком в каменную стену и затих. Юнец, получивший удар в нос, заворочался, пытаясь подняться, и Ассур пнул его носком ботинка в висок. Вся экзекуция заняла не более двадцати секунд.

Освобожденная девица продолжала стоять у стены, всхлипывая и пытаясь привести в порядок разорванную одежду. Наконец она подняла голову и с благодарностью взглянула на Ассура. Вдруг взгляд ее переместился куда-то за его плечо, глаза расширились, она тихо взвизгнула и опрометью кинулась прочь.

Ассур медленно обернулся. Позади него стояла улыбающаяся Алимпта.

— Ты был великолепен, — невозмутимо сказала она, неожиданно переходя на «ты». — Но нужно уходить. Может нагрянуть полиция, а эти недоумки зашиблись прилично.

— Чего она испугалась? — спросил Ассур, когда они вернулись в переулок.

— Дура, — коротко констатировала Алимпта.

Не сговариваясь, они оба одновременно свернули на улицу, что вела к гостинице «У святого Флориана».

Когда они подошли к отелю, там не светилось ни одного окна. В пустынном холле было тихо, как в склепе. Старик портье крепко спал, и жирная зеленая муха деловито ползала по его сверкающей в свете ночника лысине. Только исполинский маятник древних напольных часов мерно и скрипуче отсчитывал удары.

Ассур нетерпеливо схватил ее за руку и увлек за собой, вверх по истертым ступеням старой лестницы.

В номере Алимпта первым делом подошла к минибару и после недолгих поисков вытащила бутылку абсента.

— Выпьем?

Ассур протянул ей тяжелые стаканы, и она плеснула в них на два пальца изумрудного зелья. Свет они не зажигали — комната тонула в струящемся из открытого окна лунном сиянии. Как только она поставила свой стакан на стол, он подошел и обнял ее, крепко прижав к себе гибкое и податливое тело. Через секунду она высвободилась и резким движением толкнула его на кровать.

Серебристое платье соскользнуло к ее ногам, она переступила через него и наклонилась над Ассуром.

Она не улыбалась, большие янтарные глаза смотрели серьезно и будто вопрошающе, брови были нахмурены; она пристально вглядывалась в него, наклоняясь все ниже... Ассур взял ее за плечи и нежно притянул к себе. Губы ее приоткрылись, обнажая мерцающие бледным перламутром зубы. Он почувствовал на лице ее жаркое, как у хищника, дыхание. Горячая волна подхватила его и понесла неведомо куда... Он что-то говорил ей, шептал какие-то слова, но сам не слышал их, слова возникали сами собой. Она отвечала сдавленными стонами и иногда — то ласково, то грубо — бормотала на неведомом ему наречии... Пространство вокруг них странно искажалось, стены таяли, убегая в иное измерение... Наконец комната исчезла, перестала существовать, время уплотнилось в единое, бесконечно длящееся мгновение, и стрелки часов, вздрогнув, остановились...

Потом она лежала рядом с ним на кровати, прекрасная и загадочная, как юная ведьма. Ассур смотрел на нее, на ее точеный и странно светящийся в лунных лучах профиль и ощущал какую-то счастливую опустошенность. Ему казалось, что он не в состоянии двигаться, будто все жизненные силы разом покинули его. Вдруг Алимпта открыла

— Иди ко мне, — прошептала она и обхватила ладонями его голову.

— Ты похожа на ламию. Или на Гекату — ночную охотницу, — ответил он и вновь притянул к себе ее отливающее темной бронзой тело.

Глава одиннадцатая

ХОЗЯИН ВЛАШСКОГО ДВОРА

Здесь искупление грехам!

Проклятье играм и костям!

Проклятье льстивым чарам ада!

Проклятье мудрости людской,

В которой овцы божья стада

Теряют веру и покой!

А. Н. Майков

Ассур проснулся с первыми лучами солнца и сразу же почувствовал, что она все еще с ним. Алимпта спала, закинув одну руку за голову и положив вторую ему на грудь, словно и во сне старалась удержать его рядом с собой.

Он осторожно высвободился, поднялся и пошел в ванную. Когда он вернулся, то увидел, что она лежит с широко открытыми глазами и с улыбкой смотрит на него.

— Выглядишь усталым, — сказала Алимпта, сладко потягиваясь. Сама она была свежа, точно проспала всю ночь.

— Годы! — ответил Ассур.

— Это не годы. Просто ты перебрал абсента. Я говорила, что с ним нужно быть поосторожнее. Коварный напиток.

— Вот как? А на тебя, как видно, абсент не действует?

— Я же из Трансильвании, — сказала Алимпта, будто это все объясняло.

Казалось, она вовсе не собирается вставать.

— Разве тебе не нужно в колледж? — спросил Ассур, подавая ей платье.

— Ты куда-то торопишься? — поинтересовалась она в свою очередь.

— Хочу сегодня утром нанести визит вашему мэру.

— Собираешься к Папеларду?

— Да, если его так зовут.

— К этому святоше?

— Святоше? Почему святоше?

— Потому что! — с неожиданным ожесточением ответила Алимпта. — Он из той никчемной породы людишек, что хотят быть святее самого Архипастыря. Из тех, кто громче всех молится в церкви, точно милость небес зависит от объема легких, а благорасположение Бога можно завоевать количеством униженных заискиваний перед ним! В делах религии они проявляют такую же скаредность и мелочность, как и в денежных делах, и твердо убеждены, будто ад — это долговая яма, уготованная для неудачников, чей список грехов окажется длиннее списка добродетелей в бухгалтерской книге Господа! Чертов недоумок! Ханжа! Да ты и сам все поймешь, как с ним встретишься.

— Исчерпывающая аттестация, — согласился Ассур. — Но что тебя так возмущает? Ведь таких людей множество.

— Как раз это и возмущает, — уже спокойно ответила Алимпта. — Так зачем тебе понадобился этот лицемерный сукин сын?

Ассур коротко рассказал ей о миссии, возложенной на него Конгрегацией. Казалось, это привело Алимпту в восторг.

— Значит, ты сыщик? Обожаю сыщиков! Должно быть, это очень интересно!

— Ничего интересного, — попытался он охладить ее пыл, — обычная рутина.

— Нет, нет! Мне это ужасно нравится! И тебе обязательно потребуется помощник. У всех сыщиков есть помощники. А я — как раз то, что тебе нужно!

— Будь по-твоему. Как только потребуется дополнительная боевая единица или огневая поддержка, немедленно с тобой свяжусь.

— Как свяжешься?

— Обыкновенно. Кликну по наркому. Кстати, какой у тебя код?

— Но ты разве не видишь, что у меня нет наркома!

— Я думал, он у тебя в сумочке. А где же он?

— Вот бестолковый! У меня вообще нет наручного компьютера, я его не ношу.

— О как! Почему?

— По кочану! У нас в Трансильвании мало кто пользуется электронными средствами связи. Не принято.

— Не понимаю! — искренне удивился Ассур. — Как можно в наше время без наркома? В твоей Трансильвании что — первобытнообщинный строй и натуральное хозяйство?

— Говорю же, не принято. Можно прекрасно обойтись и без этого. Не стоит излишне полагаться на современные технологии. Иначе скоро не только общаться, но и думать разучимся без компьютера. А трахаться за нас голограммы будут. Ты вообще-то в курсе, что электроника вредно влияет на мозговую деятельность?

— Только не на мою! В противном случае, я бы уже давно превратился в овощ, пускал слюни и хрюкал.

— Дождешься, что и превратишься! В какой-нибудь слюнявый хрюкающий кочан капусты.

— Отлично. Приготовишь из меня капустные кнедлики или, того лучше, щи сваришь — национальное русское блюдо. Все польза... Кстати, откуда у тебя это кольцо? Фамильное? — как бы между прочим поинтересовался Ассур.

— Нет, по случаю купила, — усмехнулась Алимпта, протягивая ему руку с перстнем.

Он взял ее ладонь и посмотрел на кольцо. На плоской поверхности прозрачного камня была вырезана пентаграмма, окруженная кольцом в виде змеи, кусающей себя за хвост. Что за черт! Он готов был поклясться, что вчера в аэропорту он видел на алмазе именно «око Муна», точно такое же, как и на его Вёльве.

— Интересный символ. Что он означает? — спросил Ассур.

— Понятия не имею. А твой? — она показала на его левую руку.

— Тоже не знаю, — солгал Ассур, надевая пиджак. — Достался от отца.

— Ты уже уходишь?

— Да. Где мне найти этого Папеларда?

— Его резиденция во Влашеком дворе. Это рядом с приходским храмом святого Якова. Ты его легко найдешь — там самая высокая колокольня в городе... Можно мне пока у тебя остаться? Не хочется вставать так рано, я бы еще приняла душ и позавтракала.

— Конечно! Располагайся и чувствуй себя как дома. Не возражаю, если ты и совсем здесь поселишься. Мне катастрофически недостает женской заботы и ласки.

— Очень заманчиво! Я подумаю, mio саго. Ладно, собрался, так ступай. Ключ я оставлю у портье.

В коридоре он нос к носу столкнулся с двумя выходящими из соседнего номера блондинками в одинаковых полупрозрачных одеяниях, максимально обнажающих стройные ноги и бедра. Те весело захихикали, демонстрируя белоснежные остренькие зубки, и проскользнули мимо него вниз по лестнице. Ему показалось, что он где-то раньше встречал этих шаловливых девиц. Только уже на улице он вспомнил, что видел их в «Серпе Кроноса», в Ираклионе. Если и не их, то, во всяком случае, похожих на этих как две капли воды — те же короткие белокурые волосы, те же глаза цвета болотной тины... «Опять какая-то чертовщина! — решил Ассур. — Больше ни грамма абсента! В противном случае — мания преследования, шизофрения, кома... Кстати, не объясняются ли многие из «инфернальных» видений у здешних горожан чрезмерным и неумеренным потреблением этого зеленого пойла? А что? Массовый алкоголизм, потомственная деградация... То-то они почти все тут какие-то чудики корявые!»

Комплекс зданий, именовавшийся почему-то Влашским двором, походил на перестроенный средневековый замок. Здесь же размещались ратуша и городская администрация — магистрат.

Мэр принял Ассура в обширном зале, оформленном в помпезном стиле модерн, за длинным и чистым от каких-либо документов столом. Внешность пана Папеларда вполне оправдывала мнение о нем Алимпты. Было в его облике

— Выпьете что-нибудь, господин нунций? — спросил он с невыразимой печалью в голосе и во взгляде.

Ассур вежливо отказался.

— И это правильно, — с ноткой назидательности заметил мэр. — Сразу видно благочестивого человека. Воздержание — основа добродетели. Человек по природе своей зол, добродетель — отнюдь не врожденное наше качество, но благоприобретенное, порождаемое постом и молитвой.

— Достойный муж не устает на пути нравственного совершенствования, — в тон ему ответил Ассур. — У воздержанного меньше промахов. Благородный человек думает о праведном пути и не думает о пропитании. Потакающий же своим страстям — враг самому себе и достоин сожаления, ибо воистину, жить невоздержанно — значит не плохо жить, но медленно умирать.

— Очень приятно встретить столь возвышенно мыслящего и исполненного столькой мудрости посланника. В наши дни всеобщего падения нравов это большая редкость... Как поживает достойнейший отец Скимен?

— Неустанно очищает душу свою от наималейших признаков скверны, — прогнусавил Ассур, — ежечасно без устали упражняется в высочайших формах аскетизма и умерщвления плоти.

На этот раз мэр с некоторой долей подозрительности сверкнул на Ассура дымчатыми стеклами, но тот столь натурально возвел очи горе и состроил такую постную физиономию, что это могло бы убедить и самого святого Игнатия Лойолу.

— Да, да, конечно, — все-таки немного растерянно пробормотал пан Папелард. — Преосвященный отец Скимен всегда являлся и является для нас, можно сказать, образцом, эталоном... этаким... этаким... Очень достойный пастырь! Его слово для нас священно... Воля его — закон для всех истинных сынов Церкви...

— Тогда что за чертовщина творится в вашем гнусном городишке!!! — неожиданно рявкнул Ассур, с силой хряпнув кулаком по столу. — А?!! Я вас спрашиваю! Что тут, во имя всех демонов преисподней, происходит?! Miserable Arschloch![16] Отвечать!!!

Видимо, нунций несколько перестарался, ибо от столь внезапного потрясения лицо мэра мгновенно покрылось трупной зеленью, он затрясся, стал медленно сползать с кресла и, в довершение всего, с испуга его разобрала неодолимая икота.

— А-а...ик!.. ах! Что вы такое говори... ик!.. те? — с трудом проблеял он, судорожно нажимая на вмонтированную в столешницу кнопку звонка. — Это же... как же... ик! ик!

В помещение неслышно проскользнула тощая, как пересушенная вобла, секретарша и вопросительно уставилась на своего шефа.

— Во... ик!.. ды! — проикал тот, хватая ртом воздух и держась за сердце.

После того как пан Папелард глотнул воды, ему несколько по-тегчало. Икота, во всяком случае, унялась, но руки все еще продолжали дрожать от пережитого страха.

Не давая ему окончательно опомниться, Ассур продолжал:

— Безобр-р-разие! Город наводнен магами и шаманами, а светские власти бездействуют! Граждан запугивает всякая немыслимая инфернальная нечисть, а мэр и пальцем не желает пошевелить! Миряне — в панике, священство — кликушествует, а магистрат и в ус не дует! Как это понимать?! Попустительство? Саботаж? Преступный сговор? А?!

— Помилуйте, господин нунций! — слабым пресекающимся голосом запротестовал мэр. — Какой саботаж? Какой сговор? Инсинуации недоброжелателей! Наветы завистников! Козни врагов! Ничего более... Разве я не поднимал эти болезненные для нас вопросы? Не обращался по инстанции? Извольте, можно поднять бумаги, документы... У меня все сохранено — и копии запросов, и ответы... Все в целости... Вот здесь...

Мэр выудил из ящика стола пухлую папку и зашелестел бумагами.

— Вот, извольте ознакомиться, — говорил он, суя под нос нунцию один за другим разные документы на официальных бланках, — вот это вот — мой запрос княжескому наместнику в Чехии барону фон Фаустотельбоймеру-Маллеусу... Здесь — подробное письмо камергеру двора его княжеской светлости графу Дбржзинскому... Тут — разработанный мною лично проект необходимых полицейских мер, который я представил еще полгода назад начальнику канцелярии его княжеской светлости пану Крконошу. Вот, наконец, мое всеподданейшее обращение к самому князю Святополку Четвертому...

— И каков результат ваших эпистолярных потуг? — уже более доброжелательно осведомился Ассур.

— Нулевой! То есть абсолютно никаких подвижек! — с трудом переводя дух, воскликнул мэр. — Все мои донесения ложатся под сукно.

— У вас есть предположения, отчего так происходит?

— Предположения... А что тут предполагать, когда и так все очевидно! Видите ли, мне трудно об этом говорить... Как верный слуга престола, я не должен бы... Однако, с другой стороны, будучи преданным сыном Вселенской Церкви, я не могу умолчать... обязан довести до сведения...

— Ах, боже мой, не тяните, господин мэр! — поторопил его Ассур. — Доводите до сведения. Гарантирую вам полнейшую конфиденциальность, а при необходимости и защиту со стороны Священной Конгрегации. Можете быть спокойны, ни один волос не упадет с головы человека, блюдущего интересы Церкви. Мы об этом позаботимся. Говорите!

— Да, конечно... Это мой долг. Так вот... Все дело в том, что нынешний наш правитель, князь Святополк IV, в силу своих чрезвычайно юных лет — а его светлости не исполнилось и пятнадцати — отличается крайним легкомыслием и ветреностью. Он слишком рано лишился своего почтенного родителя и, оставшись без отцовского надзора, быстро подпал под дурное и даже растлевающее влияние некоторых лиц и семейств из числа особо приближенных ко двору... Не стану их называть, они известны... Все его время без остатка отдано пирам, охоте и амурным похождениям. Для государственных дел у князя нет ни одной свободной минуты. Бремя правительственных забот он целиком возложил на плечи своих любимчиков, отдал на откуп людям негодным, не богобоязненным, а то и вовсе — нечистым на руку! Да иначе и быть не может, потому как, по правде сказать, его светлость редко бывает трезв и в полном разуме... Говорят, что уже до обеда, едва проснувшись, он опоражнивает до десяти бутылок пльзеньского, да и за обедом рюмки и бокалы, натурально, не гуляют. Напротив, звенят столь прилежно, что многие даже из важнейших сановников доводят себя бахусовыми продуктами до такого оглумления, что их приходится выносить из-за княжеского стола уже на руках! Помилуй Бог! Разве таков был его покойный родитель, князь Моймир Третий! Вот кто был настоящий, природный государь! Большого трезвого ума правитель и к Господу прибежен! Уж он бы не допустил нынешних-то безобразий. Нет, он бы не допустил! Правду говорят: не живи в стране, которой никто не правит, правят многие, правит женщина или правит дитя...

— Ну хорошо. Наверху вас не слушают, — сказал Ассур, — это

— Ах, господин нунций! В том-то и дело, что нет! Не в состоянии. Связан по рукам и ногам! Любые сколько-нибудь радикальные полицейские меры я обязан согласовывать с княжеским наместником Чешской провинции...

— Так ведь не только о подобных мерах речь. В данном случае следует говорить скорее о повреждении умов, об ударах, наносимых нашей идеологии, религии, мировоззрению, наконец! Нежели о каких-то бесчинствах, для подавления которых нужна полиция... У вас же в руках экономические рычаги, печать, вы можете согласовать и скоординировать свои действия с духовной властью. Сила убеждения...

— Иисус Мария! Помилуйте, какое такое убеждение? — с горячностью прервал его мэр. — Лучше любых аргументов и доводов мировоззрение защищает полиция! Так было и будет всегда. Что же касается местного клира, то я получаю от него не помощь, а скорее противодействие. Взять хотя бы нашего кутнагорского епископа...

— А что епископ?

— А вот что... Известно ли вам, что на протяжении многих столетий, где-то с конца века тринадцатого, в наших местах добывали серебряную руду? Нет? Между тем, город наш возник первоначально именно как шахтерский поселок, а вырос и разбогател милостью Господа на этом самом серебре. За сотни лет были вырыты километры и километры штолен, до шестисот и более метров в глубину. Помимо серебра, велась весьма интенсивная добыча угля;-а позже, в двадцатом веке, принялись добывать еще цинк и свинец... Потом, когда недра стали истощаться, а рудные жилы ушли на недосягаемую глубину, шахты и штольни забросили... Поэтому все нутро под нашим городом пронизано норами, что твой термитник. Эдакий огромный подземный лабиринт. Почище кносского! Даже подвалы в большинстве старых домов — многоэтажные, и многие непосредственно соединены с входами в штольни. Вот из этих-то древних нор и лезет, и карабкается, и ползет к нам в город всякая беззаконная нечисть! Диаволы эти самые... Из-за этого благословенный некогда край воистину превратился в черную язву творения! Так вот, в прошлом году я хотел было — как мэр города — распорядиться о затоплении шахт. Даже соответствующий приказ подписал. И можете мне поверить, затопил бы эти бесовские от-норки! Кто же, по-вашему, воспротивился такому решению? Совершенно верно! Преосвященный Сапролегний! Буквально на дыбы встал, даже отлучением мне пригрозил! Спрашивается, почему? Какой ему в том интерес? Какая, я вас спрашиваю, корысть? Казалось бы, напротив, должен всяческую помощь оказывать в таком богоугодном деле, а он вон как...

— И чем же епископ Сапролегний обосновал свой запрет? — спросил Ассур с видимым интересом.

— Обосновал... Ничем не обосновал! Ерундой какой-то. Да вы сами ему этот вопрос задайте, пускай его преосвященство ответит полномочному представителю СКВ, какие такие причины заставили его воспрепятствовать очевидно благой акции? Что побудило его совать палки в колеса мэрии и магистрату в столь полезном начинании? Между прочим... Не знаю, говорить ли?.. Да уж начал, так и скажу! Знаете ли, что епископ наш еще и большой любитель абсента? А попросту говоря, самый натуральный и горчайший пьяница! И обжора! Постов не блюдет. Про душу его черную я уж умолчу, но какую пользу Матери нашей Вселенской Церкви может принести тело, в котором все, от горла до промежности, одно лишь брюхо?! Позорище! Пастырь, духовный глава епархии — абсентёр! Он ведь и клир весь развратил, и пастве своей в грехе пьянства тем попустительствует. Горожане на него смотрят и думают: раз клирику — да не просто клирику, а целому иерарху Церкви — можно, так нам-то, простым мирянам, сам Бог велел. Ср-рамота! Налижется зелья своего зеленого — и в колледж на лекцию, а то и службу в эдаком же непотребном состоянии справляет. А у самого морда опухшая, синюшная, нос красный, хоть прикуривай. Тьфу! А люди ведь не слепые... Глаза б мои не смотрели на это беззаконие... Вот спросите у него про шахты, спросите!

— Непременно. Для того и прибыл в ваши края. Со всех спросим, будьте покойны. А почему бы нам с вами не отправиться к нему вместе? Прямо сейчас?

— Нет, нет! Увольте! — замахал руками пан Папелард. — Как-нибудь без меня! Мне не с руки ссориться с епархиальным начальством. Бог знает что могут подумать. Власти у меня никакой над его преосвященством нет, а здесь надобно именно что власть употребить, ибо сказано: закосневших в пороке нельзя исправить увещеваниями, так же как нельзя обуздать ветер. У вас, чай, иное положение, вы и без меня кого хошь — раз и к ногтю! А мне здесь жить... Выборы на носу... Нет, увольте. Да мне и на минуту невозможно сейчас отлучиться — доклад наместнику до обеда необходимо составить. Чуть задержишь, по шеям накладут. Строгий он у нас, наместник-то...

Прежде чем идти в Градек — еще один кутнагорский замок, где, как он выяснил, находилась резиденция епископа Сапролегния, — Ассур решил отыскать трактир «Чаша Шамхазая». Тот самый, что содержал загадочный Соломон бен Ашмай и о существовании которого он узнал вчера утром из досужих разговоров в пивной.

Этому его желанию, однако, не суждено было исполниться, ибо едва он приблизился к храму святого Якова — странному метису с чертами готики, ренессанса и барокко, — как краем глаза заметил знакомую фигуру, показавшуюся в воротах Влашского двора. Закутанный по самый нос в широкий коричневый плащ человек воровато осмотрелся по сторонам и шмыгнул за угол. Никаких сомнений быть не могло: несмотря на тщательный камуфляж, Ассур с первого взгляда узнал пана Папеларда. Поведение мэра показалось нунцию весьма странным и подозрительным; кроме того, буквально только что он уверял его, что и на минуту не может отлучиться с рабочего места. И вот пожалуйста, уже куда-то намылился!

Ассур, недолго думая, бросился следом.

Обогнув замок, он успел увидеть, как задрапированный в плащ градоначальник свернул в тенистую аллею, плавно изгибающуюся вдоль живописных руин крепостной стены, и торопливо зашагал под раскидистыми тополиными кронами. Ассур приметил небольшую, проложенную параллельно аллее тропку и пошел по ней, стараясь не упустить из виду свою «жертву». Вскоре стало понятно, что мэр направляется к Седлецкой обители. Это обстоятельство еще более заинтересовало Ассура.

До монастырского собора Вознесения Девы Марии пан Папе-лард, однако, не дошел и вновь свернул в сторону; некоторое время попетлял среди нагромождения серых, коричневых и желтых каменных корпусов и наконец уткнулся в небольшую калитку в длинной кирпичной стене. Когда он скрылся за чугунными створами калитки, Ассур помедлил с полминуты и нырнул туда же.

Его взорам открылась панорама довольно

Невдалеке, среди покосившихся крестов и плит, мелькнул коричневый плащ, и Ассур поспешил следом.

Мэр, не останавливаясь, миновал почти все кладбище и, набожно перекрестившись, вошел под стрельчатые своды портала двуглавой кладбищенской часовни. На ее фасаде, под скрещенными костями и черепом, вместо привычного креста Ассур различил сокращенную латинскую надпись: «BAS. UNIV. SANCT.», свидетельствующую о том, что это был Костел Всех Святых.

Глава двенадцатая

КОСТЕЛ ВСЕХ СВЯТЫХ

Смотри: спектакль богат

Порой унылых поздних лет!

Сонм небожителей крылат,

В покровы тьмы одет.

Э. А. По[17]

Оказавшись внутри, Ассур не вскрикнул от неожиданности только потому, что от удивления потерял дар речи.

Нижнее помещение двухэтажного костела не было разгорожено; резные ребра монументального крестового свода опирались не на колонны, а на едва заметные, исчезающие в стенах периметра пилястры. Поэтому пространство большого, протяженного на восток зала открывалось взору во всем отвратительном великолепии.

И великолепие это было воистину ужасающим, ибо убранство и интерьер часовни целиком состояли из костных человеческих останков. Вероятно, на подобное обустройство пошли скелеты десятков тысяч покойников. Все вокруг: висящее в центре зала многосвечное паникадило, распятия, дарохранительницы, высокие канделябры, чаши для причастия, декоративные украшения стен и сводов, статуи святых, рельефы со сценами из Священного Писания, престол и самый алтарь — все было выполнено из этого оригинального материала. Отовсюду насмешливо пялились пустые глазницы, зияли черные провалы носовых впадин, глумливо скалились остатками зубов раззявленные в последнем беззвучном смехе челюсти, причудливой бахромой свисали большие и малые кости, топорщились ребра, торчали суставы, вились позвоночные столбы, а по четырем углам часовни громоздились величественные, будто пирамиды майя, колоколообразные сооружения из черепов и берцовых костей.

Оторопевший от такого зрелища Ассур отнюдь не сразу сообразил, что перед ним вовсе не царство смерти и не один из девяти кругов дантова ада, а просто старая монастырская костница. Впрочем, несмотря на некоторый шок, осторожности он не утратил и, проскользнув в костехранилище, немедленно спрятался в ближайшей нише с грудой черепов.

Некоторое время он не двигался и, затаив дыхание, чутко прислушивался, желая убедиться, что появление его прошло незамеченным. Потом осторожно выглянул из своего укрытия и осмотрелся. Мэр Папелард стоял на коленях перед костяным алтарем, что-то невнятно бормотал себе под нос и неустанно, словно заведенный, бил земные поклоны.

«Ну что ж, — подумал Ассур с долей разочарования, — пришел человек помолиться, только и всего. Вероятно, ему приятно постоянно напоминать самому себе о бренности бытия. Вот он и выбрал для молитвенных бдений это милое местечко...» Ассур уже прикидывал, как бы поаккуратнее улизнуть, когда внимание его привлек слабый вскрик набожного градоначальника. Он вновь выглянул из ниши и увидел, что мэр не стоит коленопреклоненно, как прежде, но лежит, крестообразно распростершись на каменных плитах пола. Неожиданно без всякого постороннего вмешательства сами собой вспыхнули толстые свечи, что держали в костлявых пальцах два полных человеческих скелета, застывшие в непринужденных позах по бокам алтарного престола; откуда-то из-за Горнего места заструился яркий голубой свет, и в следующее мгновение прямо из языков объявшего алтарь холодного радужного пламени выступило неизреченно-прекрасное существо, чье обличье можно было счесть почти человеческим, когда бы не двухметровый рост и не белоснежные крыла за его плечами.

— Зачем ты звал меня на этот раз, ничтожный смертный? — произнесло крылатое существо сладкозвучным, но довольно-таки низким голосом.

— Здравствуй, о Князь Святости! — восторженно вскричал распростертый на полу Папелард. — Приветствую тебя, о Кохвиэль Орооррофос, прекраснейший из Господнего воинства!

— Не произноси попусту моего имени, жалкий червь! — оборвал ползающего в пыли чиновника названный Кохвиэлем.

— Повинуюсь, о Меч Царя Машиаха!

— Встань и говори, зачем призвал меня? И горе тебе, когда побеспокоил ты меня по пустякам!

— Разве осмелился бы я тревожить Светлого Ангела напрасно либо по ничтожному поводу? Нет и трижды раз нет! — поднявшись с пола, но все с той же восторженной дрожью в голосе воскликнул Папелард. — Я пришел передать тебе недобрую весть: некий посланец, именующий себя нунцием Священной Конгрегации Веры, прибыл в город. Он имеет поручение провести дознание в связи со слухами о происходящих в наших краях сверхъестественных явлениях. И, судя по всему, наделен Генералом-хранителем чрезвычайными, если не неограниченными полномочиями.

— Мы знаем об этом, — нетерпеливо возвысил голос крылатый Орооррофос. — Почему ты назвал это недоброй вестью? Чего ты боишься, несчастный шмат глины?

— Я страшусь, как бы сей нунций не стал совать свой нос в то, что покуда никому знать не следует... Тебе ведомо, о Светозарный, о чем я толкую...

— На чем же основаны твои страхи?

— Я беседовал с этим человеком, и он показался мне опасным.

— Какую опасность ты углядел в сем посланнике? Что будет худого, если прижмет он хвост приспешникам Мастемы?

— Он прибыл не за этим, о Перст Божественного Сияния! Он жаждет доискаться до причин происходящего в нашем мире... Но самое главное и самое странное — я видел у него Знак служителя Иалтабаофа...

— Не поминай всуе имени Высочайшего!

— Виноват, о Светоч Плеромы! Но я действительно видел на нем Знак. Символ одного из высших служителей...

— Этого не может быть! — отрезал Орооррофос.

— Но это так! Я уверен, что не обознался. Думаю, ошибка исключена; мне кажется, я очень ясно разглядел...

— Ему кажется! — презрительно процедил крылан. — Он уверен!Оне думают!О люди! Когда бы Творец мог ошибаться, вы бы точно были Его ошибкой. Не будь доподлинно известно обратное, я не усомнился бы, что вся ваша возвышенная генеалогия — пустой вымысел. Ибо как могут столь несовершенные существа являться творением совершенного Отца? И более того — Его подобием? Подобным тебе тварям скорее пристало числить среди предков каких-нибудь презренных зверообразных гоминидов, всяких австралопитеков с каннибалами-парантропами.

— Тебе виднее, о Арарат Премудрости! — не замедлил согласиться градоначальник. — Ибо ты Его лучшее творение! Ты был прежде Всех Времен...

— Не умствуй! — оборвал его ангел. — Реки по делу: этот нунций произнес Слова Власти?

— Нет, но...

— Он явил Атрибут Силы?

— Нет, однако...

— Так, значит, он всего лишь человек?

— Он не походит на небожителя. Тем не менее...

— Он не может быть ни служителем, ни посланником Высочайшего!

— Конечно. Вместе с тем...

— Он просто чиновник Конгрегации!

— Безусловно. Хотя...

— Очередной нюхач, слухач, дознаватель! Насекомое!

— Без сомнения. Только...

— Только он может быть и вредным насекомым!

— Так ведь я и говорю...

— Возможно, он соглядатай

— Вот я и толкую...

— И если он владеет Символом, то ему известно слишком многое, а это всегда чревато неприятностями. Отчего ты не подумал о подобной возможности?!

— Но как же...

— О бестолковый смертный! Тебе следует быть внимательнее к незваным гостям и собственным обязанностям. Ты нерадив!

— Да, Страж Божественного Величия...

— И еще нерасторопен: почему не поспешил ты тотчас уведомить нас о замеченных странностях?

— Да я же немедля...

— Впрочем, возможно, я излишне суров к тебе. Чего еще ожидать от персти земной?

— Ты очень добр ко мне, о Хранитель Упорядоченного! Прикажешь ликвидировать лазутчика? Небольшой несчастный случай...

— Нет! На это я пойти не могу! — несколько раздраженно ответил ангел. — Мне нужно посоветоваться с Властями и Господствами. Ты же покуда следи за сим сомнительным посланцем, глаз с него не спускай и о каждом шаге докладывай.

— А коли станет тот нунций нос свой совать, куда не следует?

— Вот и позаботься о его носе!

«Дался им мой нос!», — подумал прячущийся за грудой черепов Ассур, возмущенно втягивая в себя воздух. Это стало его роковой ошибкой — едкая пыль столетий, костяная труха человечества мгновенно забилась ему в ноздри и раздражающе защекотала слизистую. Пытаясь избежать непоправимого, нунций задержал дыхание и принялся ожесточенно тереть переносицу — позыв к чиханию не проходил.

Разговор у алтаря между тем продолжался.

— Позволено ли мне, в случае чего, прибегнуть к крайним мерам? — с надеждой поинтересовался Папелард.

— Сказано же, нет, — отмахнулся ангел. — Слежка и приватное наблюдение. Никакой самодеятельности.

— Ну а ежели в конце концов окажется, что оный эмиссар не тот, за кого себя выдает? Ежели выяснится, что он враг Нал... нашему Повелителю?

— Так что ж? Тогда он исчезнет. Ибо, словно отблеск луны на воде, непрочна жизнь подобных тебе смертных тварей. Пресмыкающиеся во прахе во прах же обратятся. — Голос Орооррофоса, грозный и спокойный, напоминал теперь звуки органной музыки.

В этот момент Ассур не удержался и оглушительно чихнул.

Пан Папелард негромко ахнул и испуганно присел; Ороорро-фос, напротив, сделался будто еще выше ростом, вокруг чела его засверкали и закружились снопы искр и радужных сполохов. Огромные лазоревые глаза ангела с гневным укором обратились на градоначальника:

— Ты привел за собой хвост, презренный земляной червяк?!

Мэр не смог вымолвить ни единого слова, лишь прохрипел нечто нечленораздельное и отрицательно покачал головой.

— Никакой конспирации! — сокрушенно вздохнул крылатый вестник; между тем уже самый силуэт его ослепительно полыхнул и занялся ровным белым сиянием, обретая глубину и словно теряя материальность. Казалось, он вот-вот начнет весело потрескивать, подобно гигантскому бенгальскому огню. Смотреть на ангела без рези в глазах стало невозможно.

Нунций же с возрастающим удивлением заметил, что вокруг него, напротив, как будто сгустились сумерки: все тени, прятавшиеся до этого по углам часовни, у подножий колонн и зловещих пирамид из черепов, теперь сползались к его ногам, а окружающие предметы выглядели потускневшими — окутавшая их паутина теней поглощала свет, не отражая. Ассуру чудилось, что и собственное его тело наливается тьмою, как чернильница.

— Я вижу тебя, ничтожный диббук! — вскричал Кохвиэль Орооррофос. — Тьме не сокрыть своего порождения!

Ассур выглянул из ниши: Орооррофос действительно смотрел прямо в его сторону; крылья его вздыбились над головой и возбужденно трепетали, сияние слепило глаза; вот ангел поднял руки, и между ладонями его образовался некий бесформенный радужный сгусток материи. В следующее мгновение он совершил едва уловимое движение, и прикрывавшая Ассура пирамида черепов взорвалась и с грохотом разлетелась на тысячи обломков; самого нунция что-то больно ударило в плечо, развернуло вокруг оси, и он, беспомощно кувыркнувшись в воздухе, приземлился в центре часовни.

— Ха! Ха! Ха! — басовито рассмеялся ангел, сохраняя каменное выражение лица. — Это свет Плеромы, жалкий диббук! Ты не рад ему? Тебе больше по нраву багровое пламя адовых топок?

— Грры-гх! — неожиданно для самого себя рявкнул Ассур. — Прочь с моего пути! Или я собью с тебя спесь, разноцветная шутиха!

— Ух! Ух! — по-марсиански заухал Орооррофос. — Какие мы грозные да сердитые! — И добавил, занося руки для еще одного и, вероятно, последнего удара: — А вот сейчас поглядим, что там у нас внутри!

— Вельзебуб и все аггелы бездны! — взревел нунций и стремительно бросился вперед, на ходу вытаскивая лазерный нож.

— Тебе не помогут! — продолжил за него ангел и швырнул в противника новый радужный сгусток.

Пучок лазера и ангельская шаровая молния столкнулись с резким сухим треском и отскочили друг от друга, как однополюсные магниты. В воздухе запахло озоном. Ассура вновь отбросило далеко назад, и он ощутимо приложился спиной о каменные плиты, а радужный сгусток врезался в висевшее по центру свода здоровенное паникадило, и вниз, прямо на голову Орооррофоса, обрушился целый водопад костей и черепов.

— Черти полосатые! — неожиданно раздался позади Ассура знакомый голос. Он обернулся и увидел Алимпту, стоящую в открытых дверях костела.

— Зачем это ты крушишь нашу костницу? — удивленно поинтересовалась девушка. — Ей же, наверное, более шестисот лет! Что, насмотрелся голливудских фильмов? Или теперь именно так принято проводить расследование?

В это время куча костей, образовавшаяся на месте падения паникадила, зашевелилась, и сквозь нагромождение человеческих останков стали пробиваться лучи света.

— Бежим! — прохрипел Ассур, с некоторым трудом поднимаясь на ноги и тщетно щелкая включателем лазерного ножа. — Сейчас он вырвется, а у меня, кажись, ножик подсел, ни хрена не фурычит...

Алимпта, видимо, верно оценила обстановку, потому что немедленно схватила нунция за руку и увлекла за собой к выходу. Последнее, что успел заметить Ассур, прежде чем покинул часовню, это уползавшего за алтарный престол мэра Папеларда.

— Погоня намечается? — спросила Алимпта, едва они выскочили наружу.

— Какой детектив без погони? — ответил Ассур, держась за поясницу.

— Тогда за мной!

Они вместе бросились бежать прочь от костела, петляя между покосившихся надгробий и развалин древних склепов.

— Как ты здесь оказалась? — на бегу спросил Ассур.

— Еще скажи, что не вовремя! — фыркнула девушка.

— И все-таки?

— Зашла сдать реферат по семитологии нашему меламеду, профессору бен Кецефу, прохожу мимо часовни, вдруг — что такое? — гром, молния, а грозы нет! Заглянула, а там ты вандализмом занимаешься...

— Удачное совпадение, — согласился нунций, с беспокойством озираясь, — но куда теперь?

— В преисподнюю! — раздался низкий благозвучный рык, сопровождаемый гулким хлопаньем крыльев, и на ближайший крест величественно приземлилась гигантская фигура Кохвиэля Оро-оррофоса.

Небожитель был явно разгневан — по телу его пробегали трескучие электрические разряды, а чело и перья лучились всеми цветами радуги. Нунций только теперь заметил, что ноги ангела оканчиваются не ступнями, но трехпалыми когтистыми лапами, будто у мифической птицы Рух.

Ассур невольно отступил на пару шагов назад, стараясь заслонить

— В преисподнюю так в преисподнюю, — сказала Алимпта, отряхивая руки. Она вновь ухватила нунция под локоть и повлекла между надгробий.

Впрочем, буквально через несколько шагов она остановилась перед примечательным разве что своей неказистостью старым склепом, распахнула ветхую, замшелую от сырости деревянную дверцу и поманила Ассура за собой.

Ассур не заставил себя упрашивать и нырнул следом за девушкой в чернеющий провал. Алимпта быстро захлопнула за ним дверь и включила миниатюрный, но довольно мощный фонарик. Нунций увидел перед собой длинный сводчатый тоннель, конец которого терялся где-то во мраке.

Глава тринадцатая

ПИР ВАЛТАСАРА

Jehova! dir kiind ich auf ewig Hohn —

Ich bin der Konig von Babylon!

H. Heine[18]

Туннель закончился массивной, окованной медными полосами дверью. Алимпта достала из сумочки похожий на небольшую кочергу ключ и отомкнула замок.

— Добро пожаловать в Градек, — сказала она, распахивая тяжелую дверь. — Думаю, епископ не откажется предоставить тебе убежище. По крайней мере, на некоторое время.

— Не знал, что ты настолько хорошо знакома с этим высокоученым бочонком абсента, — проворчал Ассур. Он еще не окончательно пришел в себя после схватки в кладбищенской часовне.

— Он — душка! — ответила Алимпта с очаровательной улыбкой. — Тебе просто нужно быть немного снисходительнее к его маленьким слабостям.

— Ничто так не ободряет порок, как излишняя снисходительность, — нравоучительным тоном заметил Ассур. — Твой душка-профессор — пьяница, а пьянство есть упражнение в безумии.

— Это ты знаешь из личного опыта? — поинтересовалась Алимпта.

— Да я со вчерашнего дня спиртного в рот не брал! — возмутился он. — Ладно, оставим дебаты, веди меня к своему душке. Быть может, как раз мне суждено обратить его на стезю воздержания и добродетели.

— Не приведи Создатель! — со смехом отозвалась Алимпта. — И капля благодати погибельна для пищеварения епископа, а добродетель — сущая отрава для его преосвященного чрева. Я вижу, что после общения с нашим мэром ты изрекаешь сентенции, будто бродячий магид-проповедник или синагогальный меламед. Еще чуть-чуть, и ты примешься обличать женское злонравие, повсеместное падение нравов и сексуальную распущенность молодого поколения. Уймись! В твоих устах подобные речи звучат неискренне.

— Есть лишь один способ не обнаружить в близком человеке отвратительных черт, — продолжая резонерствовать, заявил Ассур, — не искать их.

Епископ Сапролегний встретил их в дверях своего кабинета. Одет он был в некую цветастую, похожую на халат мантию; на его голове красовалась профессорская ермолка с длинной, ниспадающей на плечо золотой кистью.

— А, любезный господин нунций! Сколь приятно мне вас видеть! Ты же, дражайшая Алимпта, всегда желанная гостья в моем доме. Прошу покорнейше, проходите! Вы как раз вовремя, аккурат к обеду. Так что позвольте уж мне сразу проводить вас в столовую. Как говорили древние: пускай погибнет мир, но торжествует чревоугодие! Хе-хе-хе!

Он подхватил Алимпту и Ассура под руки и быстро повлек по коридору вдоль целой анфилады темных арочных перекрытий.

В конце коридора он остановился перед самой большой дверью и широким жестом распахнул обе створки.

— Милости прошу к нашему скромному столу. Уж не обессудьте, отобедаем, чем Бог послал. Прошу, прошу! Без церемоний!

Посередине поместительной залы стоял внушающий уважение своими габаритами круглый стол, ощетинившийся целой батареей разнокалиберных бутылок, графинов, штофов и укрепленный бастионами блюд с холодными, а равно горячими закусками.

— Вы ждете гостей? — поинтересовался Ассур.

— Только вас! — заверил его Сапролегний. — Будет еще мой племянник — каноник собора святой Варвары, малый довольно нудный и глуповатый. Но это malum sine qua non[19].

В тот же момент из-за нагромождения бутылочных редутов и эскарпов, дымящихся обольстительными ароматами куртин и флешей всяческой снеди послышалось вежливое покашливание и выплыл бледный лунообразный лик молодого человека с необычайно большими оттопыренными ушами.

— А вот и он! — ничуть не смутившись, воскликнул епископ. — Позвольте представить преподобного отца Баллиона Какаша. Рекомендую его вам, как одного из наиболее образованных и одаренных молодых богословов. Верите ли, в наш безбожный век прихожане толпами ходят на его проповеди. Корифей и златоуст, клянусь чревом Господним!

— Ну, отцы мои, — довольно фамильярно обратилась Алимпта к обоим священнослужителям, как только все уселись за стол, — читайте поскорее предобеденную молитву, мне не терпится попробовать вон того запеченного с миндалем и яблоками гуся.

При этих словах почтенный прелат едва не поперхнулся, ибо уже успел изрядно отхлебнуть из огромного, подозрительно смахивающего на потир бокала. Он немедленно толкнул локтем своего племянника, но тот не без некоторого ехидства попытался уклониться от предлагаемой чести:

— Вам, дядюшка, подобает читать молитву, а не мне. Вы старше меня и летами и саном, вам и преференция.

— Так что ж с того, когда я велю? — глухо вымолвил епископ, мощным глотком приканчивая бокал. — Сказано читать, вот и читай.

Каноник Какаш послушно поднялся, набожно сложил руки и быстро пробормотал какие-то слова, из которых можно было разобрать разве только «speravi», «laudamus» и не то «devotem», не то «devorem».[20]

— Славная молитва, — похвалил Сапролегний племянника и тут же, не говоря дурного слова, накинулся на блюдо с отлично подрумяненным молочным поросенком.

Все почли за лучшее последовать примеру хозяина, и добрых четверть часа за столом царило молчание; сотрапезники открывали рот только в целях поглощения пищи.

Покончив с поросенком, епископ решил дать своему желудку непродолжительный отдых, в очередной раз наполнил высокий, богато изукрашенный каменьями серебряный бокал и откинулся на спинку кресла.

— Лишь два пути открыты перед мудрыми в этом бесплодном и непостоянном мире, — с важностью пропыхтел он, последовательно утирая похожей на скатерть салфеткой все свои четыре подбородка, — вкушать нектар высшего знания и наслаждаться всеми земными удовольствиями. Не это ли заповедал нам Создатель, не говоря уже об Аристиппе Киренском и Эпикуре? И Гоббс, и Локк, и Бентам, как, впрочем, и Гельвеций или Гольбах — все они, то есть все подлинные философы, были натуральными гедонистами и высшим благом мыслили удовлетворение чувственных потребностей. Отсутствие страданий и безмятежное состояние духа — вот единственный и неизменный критерий нашего существования. Человек живет для радости. Когда же ее нет, то не хуже ли смерти такая жизнь? Как вы полагаете, господин нунций?

Поскольку Ассур лишь пожал плечами, занятый тем, что накладывал на тарелку Алимпте десерт из приготовленных в меду фиников, ответил за него каноник Какаш:

— Я так

— Пустое, Баллион! — прервал его епископ. — Не говори за моим столом о воздержании. Воздержание — добродетель бессильного! Потворствовать же своим желаниям — в природе человека, и не совершает греха тот, кто лишь оной следует. Идти против собственной природы — вот настоящий грех.

— Однако же, дядюшка, — возразил каноник, и огромные уши его слегка порозовели, — вы же не станете отрицать, что в нашей несовершенной натуре заложено и всегдашнее стремление к запретному и желание недозволенного. Разве не надлежит бороться с подобными искушениями?

— Что конкретно ты разумеешь под искушением? — прищурив глаза, спросил Сапролегний.

— Конечно же, любые попытки к нарушению морали...

— Мораль! — пренебрежительно пробасил епископ. — Что такое эта самая мораль? Одно только важничанье человека перед Господом и ничего более!

— Ах, как вы не правы! — горячо воскликнул каноник, розовея еще более и наливая себе в стакан красного вина. — Нормы морали даны нам свыше. Но ведь и не только об этом речь. Взять, к примеру, заповеданный нашему брату целибат, обет безбрачия, коий дает каждый клирик... Разве и в сем случае не стоит нам себя ограничивать? Разве слепое следование своей природе не приведет к неизбежному его нарушению?

— А если и приведет, что с того? — заявил Сапролегний, игриво подмигивая Алимпте. — Кому целомудрие в тягость, тому не следует и соблюдать оное! Дабы не содеялось оно путем в преисподнюю, превратившись в грязь и похотливость души! Когда Всевышний в виде эксперимента наградил Соломона мудростью, дал ему весьма великий разум и ум, обширный, как песок на берегу моря, сын Давидов немедленно осознал, что человек способен достичь настоящей удовлетворенности только в двух случаях: когда он пьян или когда занимается любовью. Потому-то всю жизнь он так и провел, пьянствуя посреди своих семисот жен и трехсот наложниц.

— Сегодня вы красноречивы, как никогда, — заметила Алимпта, кидая в профессора финиковой косточкой.

— Это тоже дар Божий, — с надлежащей скромностью отозвался Сапролегний.

— Но это безнравственно! — с неподдельным ужасом вскричал отец Какаш, луноподобное лицо которого все пошло пятнами. — Не верю, дядя, чтобы вы и в самом деле эдак думали.

— И совершенно напрасно не веришь, — усмехнулся епископ. — На свете нет ничего абсолютно безнравственного... Да прекращай ты, в самом деле, лакать это мозельское! Ишь, как тебя в жар от него бросило. На-ка вот, плесни себе моего абсента. Он не так горячит. И вам, нунций, рекомендую. Получше всякого церковного вина будет, настоящий extractum millenii[21]! И весьма способствует возбуждению аппетита. Я вот уже, к примеру, проголодался.

И он решительно пододвинул к себе большое блюдо нарезанной толстыми ломтями тушеной крольчатины с капустой, маринованными грибками и кнедликами и с новыми силами принялся за еду.

— Если клирик не в силах нести бремя целомудрия, — внезапно продолжил диспут каноник, — ему, по совести, следует сложить сан и жениться. Ибо, как сказал апостол Павел, брак в таком случае избавляет от блудного соблазна и лучше вступить в брак, нежели разжигаться.

— Сложить сан? Жениться?! — вскричал епископ, выплевывая кусок мяса. — Помилуй, племянник, кто говорит об этом? Уж нет ли у тебя на примете какой цыпочки? Послушай меня, Какаш, и оставь эти мысли! Я в свое время, быть может, и постриг принял для того только, чтобы избавиться от сей удручающей перспективы... Вот скажи мне, как ты выразился — по совести: тебе ведь, я полагаю, нередко доводилось встречать бедолаг, которые раскаивались в том, что женились? А? Ну вот! И вряд ли часто удавалось познакомиться с человеком, который печалился бы о том, что остался холост? Молчишь? Ну что ж, молчание лишь доказывает твою честность... И он еще апеллирует к совести! Да знаешь ли ты, что у меня этого добра больше, чем у всех остальных прочих? Совести у меня столько, что на всех хватит!

Когда и с кроликом было покончено, преосвященный Сапролегний с блаженным вздохом откинулся в кресле и стал удовлетворенно, хотя и с видимым усилием пыхтеть и тяжело отдуваться. Дыхание с сиплым натужным присвистом вырывалось из его груди, обильный пот струился по квадратному лицу, скапливался в мощных жировых складках и блестел на студенистых возвышенностях подбородков; внутри него что-то хрипело и клокотало, будто в неисправном и грозящем через минуту-другую взорваться паровом котле, но маленькие глазки поблескивали весело и довольно. Ассур, глядя на его непомерно объемное, походящее на холм чрево, на волнообразно ниспадающие к нему четыре подбородка и багровые щеки, на все это чудовищно оплывшее, смахивающее на гигантский сталагмит и словно вот-вот готовое стечь с кресла тело, невольно подумал, что почтенный прелат представляет собой, по существу, лишь ходячее кладбище домашних животных.

Как будто угадав его мысли, Сапролегний ухмыльнулся и прогудел:

— Сколь отрадно, дорогой нунций, что мы не иудеи и не нужно нам выбирать между «чистым» и «нечистым», выискивать, раздвоены ли у той или иной твари копыта либо не раздвоены, жует ли она жвачку или нет, имеет ли оперение и чешую или обходится без таковой. Всякий скот и всякую птицу создал Господь в пищу человекам! Все твари земные служат нам на потребу! Кстати, отведайте вот эту копченую мурену, пальчики оближете! Она, к сожалению, не вскормлена мясом римских рабов, но от этого нисколько не потеряла во вкусе. А как славно переваривается! Абсолютно никаких defaecatio[22]. Не желаете? Напрасно! А я так позволю себе несколько кусочков...

Каноник Балл ион Какаш, снова вероятно шокированный этим высказыванием дяди, по рассеянности хватил с полстакана абсента и теперь сидел, выпучив глаза и жадно хватая ртом воздух. Несколько отдышавшись, он просипел голосом циркового чревовещателя:

— Помилуйте, дядюшка! Что вы такое говорите! Пан Ассур может бог знает что о нас подумать...

— Не юродствуй, племяш! Не уподобляйся Папеларду. Ханжество не к лицу праведнику. Пан Ассур тоже homo est[23], и, как говаривал славный старик Теренций, ничто человеческое ему не чуждо. Он нас не осудит. Тебе же следует иметь немного более терпимости и любви к ближнему...

— Я не люблю ближнего?! — возмутился каноник. — Да я всем сердцем...

— «Возлюби ближнего своего», — прервал племянника епископ, — это значит прежде всего: «оставь ближнего своего в покое!» И как раз эта деталь добродетели связана с наибольшими трудностями.

— Пагубное влияние германской философии... — начал было стремительно соловеющий каноник, но вдруг, желая по всей видимости переменить разговор, пробормотал безо всякой связи: — В рагу, кажется, чего-то недостает... перца, что ли...

После он и вовсе погрузился в молчание, подпер обеими

Ассур нашел момент подходящим и, подождав, покуда Сапро-легний закусит очередной бокал абсента маринованными маслинами, поинтересовался:

— Насколько я понимаю, профессор, вы не слишком ладите с нынешним мэром Папелардом?

— Отчего же? — пожал тот плечами с видимым равнодушием. — Ладим. Насколько вообще может ладить разумный человек с опасным безумцем.

— Вот как? А в чем именно выражается его безумие?

— Бедняга свихнулся на религиозной почве, — со вздохом невыразимой печали ответил епископ. — Вероятнее всего, это результат дурного пищеварения.

— Следовательно, никакой личной неприязни промеж вас нет?

— Да ну что вы! Какая может быть неприязнь! Сего скорбного главой бедолагу можно только душевно пожалеть. И, видит Бог, я жалею его от всего сердца! — заявил Сапролегний, с чувством прижимая руку к желудку. — Однако всему же есть предел... Вот буквально на днях он поймал меня в коллегии после лекции, ухватил за пуговицу и принялся столь долго и нудно толковать о недостатке благочестия среди горожан и священном долге каждого истинного сына Вселенской Церкви способствовать возвращению их на путь исправления и стезю добродетели, что у меня разлилась желчь и чуть-чуть не произошло обезвоживание организма! Хорошо еще, что это случилось совсем недалеко от моего кабинета и я успел добраться туда прежде, нежели болезнь приняла роковой оборот. Но страшно подумать, что могло произойти, случись это где-нибудь в другом месте!

— Ага, это понятно. Но почему тогда вы воспрепятствовали его затее по затоплению шахт?

— Ах, вы вот к чему клоните! — против ожидания Ассура епископ нисколько не смутился, а, напротив, сделался весел и даже зашелся гулким булькающим смехом. — Не смею отрицать, препятствовал! И дальше, по мере сил, намерен препятствовать. Я же говорю вам, у него вовсе крышу снесло. Сплошное наказание с этими фанатиками.

— Итак, вы сомневаетесь в полезности самой меры?

— Какой меры?

— По затоплению шахт! Принесет это пользу или нет?

— Откуда мне знать?

— Но мэр убежден, что из этих древних штолен к вам в город лезет всякая нечисть.

— Не знаю. Возможно.

— Так в чем же дело?

— Что вы имеете в виду?

— Я спрашиваю, чем обусловлен ваш запрет на затопление шахт? Что именно побудило вас противиться уничтожению этих копей? Коль скоро вы не исключаете возможность, что именно они и являются источником... гм... инфернальных явлений.

— Видите ли, любезный нунций... Я действительно не могу исключить подобную возможность... То есть я не очень-то верю во все эти россказни, будто именно там, под землей, и находится некий рассадник нечистой силы. Доказательств тому нет. Но и никаких доказательств противного также не имеется. Поэтому я могу допустить, что Папелард и иже с ним правы в сем вопросе. Но! Дело-то вовсе не в этом! Пускай они будут хоть тысячу раз правы, однако это все одно не повод к затоплению шахт.

— Объяснитесь.

— Охотно. Известно ли вам, что, помимо упомянутых штолен, шахт и тоннелей, кои образовались за многие века добычи серебра, угля, свинца, цинка и не помню чего там еще, холм, на котором стоит наш город, пронизан и естественными карстовыми пещерами и ходами? Эти природные пустоты во многих местах соединяются с искусственными, так что все вместе они образуют эдакие замысловатые гигантские соты. Основание Кутной Горы по большому счету пустотело, лишь разделено многочисленными, относительно тонкими перемычками... А теперь представьте себе, что случится, ежели напустить туда воды, которая неминуемо разрушит и размоет большинство из этих перемычек? Да весь наш городок просто уйдет под землю, ухнет в тартарары! Провалится к чертовой бабушке!

— Вы сквернословите, дядюшка! — подал голос неожиданно очнувшийся каноник святой Варвары.

— Цыц! — отозвался епископ. — Налей себе еще абсента. Это приведет тебя в чувство и вернет необходимое равновесие мыслям. Нет того хуже, когда человек недопьет.

Но преподобный Какаш уже вновь был занят собственными размышлениями и только бормотал себе под нос нечто маловразумительное. А вернее говоря, нес сущую околесицу, не имевшую ни начала, ни конца:

— Телеса наши, во гробах почившие, — слабым голосом бубнил каноник, — воспрянут из земли, аки трава весною, и по соединению с душами восстанут, и укажутся всему небу, пред очами ангелов и человеков, пред очами предков наших и потомков... одни яко пшеница, иные яко плевелы, ожидая серпов ангельских и того места, кое назначено особо для пшеницы, и особо для плевел...

— Ишь ты! — усмехнулся Сапролегний. — Небось, сам-то пшеничным колосом себя мнит, а меня к плевелам отнес... Эх, молодежь! Пить не умеют, а туда же, рассуждать тщатся... Умолкни, злак ангельский!

— А? — каноник непонимающе уставился на епископа. — Какой знак? Знамение? Ангельское? Где?

— Где, где! Вон там, на стене, видишь! Хе-хе! — забулькал Сапролегний утробным смешком. — Мене! Такел! Фарес!

Преподобный Какаш изменился в лице, задрожал и со страхом воззрился в указанном дядей направлении.

— И тогда связи чресл его ослабли и колена его стали биться одно о другое! — радостно прокомментировал епископ. — Ступай проспись! Немощь халдейская!

Каноник икнул, сообщил всем присутствующим, что ему необходимо срочно в уборную, и, уронив голову на залитый вином стол, жалобно захрапел.

— Ессе homo![24] — с горечью возгласил Сапролегний, обратив на племянника обвиняющий перст. — Якобы совершеннейшее творение Божие! В чем оно, это самое совершенство? Вы его видите? Я — нет. Ах, прав был Аврелий Августин, когда сетовал на проклятую несообразность человеческой природы! Тысячу раз прав! Что говорить, если и само появление наше на свет обставлено не вполне подобающим образом? Inter faeces et urinam nascimur![25]

Глава четырнадцатая

ТАЙНА ЗАМКА,

или

SYNDROME ABSTINENTUM

Сам хозяин был черен, как в дегте,

У него были длинные когти,

Гибкий хвост под плащом он прятал.

Жил он скромно, хотя не медведем,

И известно было соседям,

Что он просто-напросто дьявол.

Н. С. Гумилев

Обед затянулся до позднего вечера, и епископ предложил гостям провести ночь в его замке. Ассур согласился воспользоваться гостеприимством преосвященного Сапролегния — он предполагал утром, на свежую голову выяснить у того еще некоторые вопросы, поэтому тащиться в гостиницу особого смысла не видел. Алимпта тоже не стала возражать, но, сославшись на неотложные дела, отлучилась в город. Набожный же каноник святой Варвары при всем желании не мог покинуть кров своего дяди, ибо был мертвецки пьян.

Нунцию отвели роскошные покои на последнем, четвертом этаже замковой башни. В отличие от большинства прочих, изрядно обветшавших помещений епископской резиденции, выдержанных в романтическом стиле поздней готики, предоставленные Ассуру апартаменты выглядели более чем презентабельно и

Было похоже, что Сапролегний выделил гостю свои собственные комнаты. К этому заключению Ассур пришел, как только увидел развешанные по стенам покоев картины. Сюжеты их были весьма далеки не только от христианского или какого либо иного спиритуализма, но даже и от тени благочестия или благопристойности. Купающиеся Сусанны, блаженствующие под золотым дождем Данаи; жены Потифара, срывающие одежды с Иосифов, соседствовали с упитанными Эротами, козлоногими сатирами и непристойно возбужденными рогатыми силенами; центральное же место занимало красочное полотно, на котором неизвестный живописец детально запечатлел волнующий момент совокупления Пасифаи с быком.

В ожидании Алимпты Ассур занялся логическими умозаключениями. Так он определил довольно бесплодное нанизывание одного домысла на другой. Загадка, что он тщетно пытался разрешить, представлялась ему эдакой головоломкой, составленной из кусочков, каждый из которых по отдельности был более или менее ясен, но вместе они не создавали абсолютно никакой целостной картины.

Предварительные результаты расследования не позволяли сделать сколько-нибудь удовлетворительные выводы или выдвинуть правдоподобную версию. Тот факт, что пресловутые инфернальные явления в ряде обителей Вселенской Церкви не плод больной фантазии, не досужий вымысел экзальтированных клириков, а имели место в действительности, можно считать доказанным. После увиденного им в Аркадии и здесь, в кладбищенской часовне бывшего цистерцианского монастыря, сомневаться в этом было бы странным. Но что это давало? Ассур чувствовал, что во всех событиях имеется какая-то логика, непонятно только какая. Что или кто стоит за странной деятельностью демонического Махаона-Дипсада и ангелоподобного Кохвиэля Орооррофоса? Что кроется за их деятельностью? Можно ли в данном случае вообще вести речь о чьем-то преступном умысле? Ответов на эти вопросы не было. А ведь отец Скимен ждал отчета...

Ассур перестал мерить шагами залу и остановился перед массивным письменным столом из мореного дуба. Над ним висело большое живописное полотно в тяжелой золоченой раме. Покрывающая его паутина мелких трещинок свидетельствовала о том, что картина была достаточно древней. В ней угадывалась рука фламандского мастера школы Рубенса. Центр композиции занимала фигура грузного старика с огромным выпирающим чревом, багровым носом и пьяными слезящимися глазками. Судя по венчающим его лысое чело листам винограда, серебряному кратеру в правой руке и развеселой толпе обнаженных менад и бассарид, что окружала старца, потрясая увитыми плющом фаллообразными тирсами, кумир сей был не кто иной, как плодоносящий и любвеобильный Дионис-Загрей.

Присмотревшись, Ассур с удивлением обнаружил, что мифический Вакх как две капли воды походит на преосвященного Сапролегния. Только епископ выглядел несколько постарше и потолще, а так сходство было просто разительным.

Ассур подивился затейливой игре природы и перевел взгляд на дубовый стол. То был письменный стол с множеством ящиков, ящичков и отделений, фигурным бордюром и витыми колонками. Не стол, а настоящий алтарь, украшенный бронзой и перламутровыми вставками. Впечатление сакральности усиливала пара хрустальных жирандолей со свечами черного воска, укрепленных на стене между столом и картиной. Не хватало только бархатной подушечки для коленопреклонений перед священным образом Бахуса-Сапролегния.

Нунций и вправду опустился на колени и принялся выдвигать один за другим ящики антикварного стола. Большинство из них оказалось заполнено пылью и мелким хламом — пустыми флаконами, бутылочками, жестяными фляжками, свечными огарками, булавками, ключами от неведомых дверей, разрозненными столовыми приборами, потрепанными колодами игральных карт, плесневелыми хлебными огрызками, рюмками с отбитыми ножками, сигарными окурками и прочей подобной дребеденью, мало подходящей к внушительному обличию сего предмета интерьера. Внезапно он наткнулся на запертое отделение, расположенное под самой столешницей. С сожалением подумав, что набор отмычек остался в гостинице, Ассур попытался открыть ящик при помощи ножа, но безуспешно. Никакой ручки на панели не было, только едва заметная замочная скважина, в которую могла пролезть разве что иголка. Отчаявшись произвести вскрытие, не оставляя следов, он с силой треснул по ящику кулаком, внутри того что-то глухо щелкнуло, крякнуло, зажужжало, послышалось отчетливое тиканье, и ящик выдвинулся сам собой. Он был абсолютно пуст.

Ассур вытащил деревянный короб совсем и заглянул в образовавшийся проем — ничего. Но зачем было запирать пустой ящик? Он простукал стенки и дно — никаких тайников — и в раздражении швырнул его на пол. Ящик перевернулся и на обратной стороне Ассур увидел плотно приклеенный лист тончайшей бумаги со знакомым латинским текстом.

Если у него и имелись какие-то сомнения в том, что перед ним очередной «договор с дьяволом», то они немедленно рассеялись, как только он сканировал и перевел содержание документа. Разница с грамотой, обнаруженной им у архимандрита Феогноста, была лишь в незначительных деталях. Ну, и конечно, подписан сей договор был не покойным настоятелем Аркадии, а преосвященным Сапролегнием.

Ассур аккуратно вынул дно из пазов и отправился на поиски хозяина Градского замка.

Когда нунцию удалось растолкать епископа, тот какое-то время лишь беспомощно моргал и всхрапывал, будто остановленный на полном скаку жеребец. Наконец взгляд его более или менее сфокусировался, и он с удивлением вперил осоловелый взор в сидящего на табурете перед его ложем Ассура.

— Что стряслось? — прогудел он осипшим ото сна басом. — Пожар? Война? Землетрясение? Пан Какаш захлебнулся блевотиной?

Ассур молча покачал головой и сунул под нос Сапролегнию дощечку с договором. Едва епископ разглядел, что перед ним, как на лице его последовательно отразилась целая гамма чувств: недоверие, изумление, страх и, наконец, смертельный ужас. Сначала кровь бросилась ему в голову, и Ассур испугался, как бы профессора не хватил удар, но сразу вслед за этим он посинел, и Ассур решил, что бедняга сию минуту помрет от удушья. Потом спала и синева, и епископ медленно приподнялся с постели. Теперь он был бледен как полотно, прямо-таки мертвенно бледен и походил на отожравшегося призрака.

— Вы сам сатана! — с усилием выдавил он и без особого успеха попытался выхватить из рук нунция заветную дощечку. — Как... как вы это нашли?!

— Не имеет значения, — ответил Ассур, пряча договор. — Разве я не предупреждал вас, что у Конгрегации длинные руки?

— Мне надо выпить... — пробормотал епископ и принялся шарить дрожащими пальцами по стоящему рядом с кроватью мраморному столику.

— Ничего не выйдет, — сказал Ассур и продемонстрировал страдальцу початую бутыль абсента, — сухой закон.

— У-у-у! Нелюдь окаянная! — возвысил голос Сапролегний. — Изверг рода человеческого... Отдай бутылку, охальник!

— Не отдам, — безжалостно отрезал Ассур. — Сначала поговорим.

— А как помру, с кем говорить будешь? — с горькой укоризной поинтересовался

— Вот и рассказывайте все побыстрее. Тогда, может, налью, — пообещал Ассур и для большей наглядности и убедительности наполнил высокий стакан изумрудным напитком, поднес его к носу и принялся вдыхать аромат полыни, блаженно жмурясь и цокая языком.

— Ничего не скажу! — с отчаянием обреченного заявил Сапролегний. — Сдохну в похмельных корчах, а не скажу!

— Конечно сдохнете, — согласился Ассур, — только не в похмельных корчах, а в застенках ОСТАПО.

— А если расскажу, не сдашь? — внезапно заинтересовался епископ. — Не хотелось бы попадаться в нежные лапы этих костоломов.

— Вы рассказывайте, а там видно будет...

— Ну уж нет! Давай сперва договоримся. Я тебе честь честью все, что знаю, открою, а ты за то никому ни слова и... бумажку эту отдашь.

— Хорошо, — немного подумав, ответил нунций, — считайте, договорились.

— Не обманешь? — с недоверием поинтересовался епископ.

— Я от своего слова не отступаюсь, — ответил Ассур.

— Ну что ж... Выбора у меня, похоже, все одно нет... Что ты хо чешь знать?

— Почем душу продали, профессор?

Преосвященный Сапролегний криво усмехнулся и откинулся на подушки. Руки его бессознательно и беспорядочно шарили по одеялу, точно у умирающего, пораженного карфологией. Да и вообще вид у профессора был такой, словно над ним уже пропели «De Profundis»[26] и оставалось лишь кинуть ему в изголовье последнюю горсть земли.

— А ты будто сам не ведаешь, — наконец отозвался он с тяжким вздохом. — Договор-то прочел? Чего тогда спрашиваешь?.. За бесценок продал...

Из рассказа епископа следовало, что уже много лет назад он, в то время еще молодой клирик и начинающий богослов, поддался на посулы некоего таинственного незнакомца, назвавшегося демоном Мастемой, и предался тьме в обмен на неиссякаемый источник aqua vitae, иначе говоря, абсента, который и забил прямо в подвалах Градского замка. Неизвестный соблазнитель пообещал Сапролегнию, что сей кастальский родник положит начало богатству и благосостоянию его владельца, послужит всемерному упрочению его положения и вообще явится тем самым совершенным ключом истины, который поможет ему вознестись на самые высоты человеческой премудрости, а равно — иерархической лестницы. И это помимо непременного «срывания цветов девственности» невинных монахинь, ежедневных чувственных наслаждений в объятиях суккубов и прочих подобных удовольствий. Почти так, впрочем, все и произошло.

Оказавшись эксклюзивным обладателем чудесного источника, Сапролегний быстро разбогател, ибо именно с его легкой руки живительный напиток стал распространяться по городу и окрестностям. Сбылись предсказания Мастемы и относительно прочих причитающихся Сапролегнию благ — очень скоро он стал Седлецким аббатом, затем рукоположен в сан Кутнагорского епископа и достиг многих успехов на ниве познания теософской науки. Но годы, а также пагубное и неодолимое пристрастие к абсенту разрушили некогда могучее здоровье почтенного прелата, и ныне он с некоторым трепетом гадал, что же такое поджидает его в конце жизненного пути и чем обернется подписанный кровью трактат с врагом рода человеческого.

К последним откровениям Сапролегния нунций отнесся довольно скептически, ибо тот вовсе не походил на раскаивающегося грешника. Но все остальное звучало вполне правдоподобно и убедительно, ибо в договоре действительно был упомянут пресловутый источник aqua vitae.

— Замечательно, святой отец, — с долей сарказма сказал Ассур, помахивая перед носом епископа стаканом с полынной отравой. — Теперь осталось только рассказать, как мне связаться с вашими хозяевами. Давайте, давайте! Пути назад нет, жребий брошен, Рубикон перейден. Где гнездилище порока? Откуда ползут в город все эти выкидыши преисподней? Подберите слюни и отвечайте.

Епископ неотрывно следил за стаканом с вожделенным напитком, очень похожий в этот момент на завороженную индийским факиром кобру.

— А не боишься? — выйдя из ступора и выпучив заплывшие пьяным салом глазки, поинтересовался он. — Нешто жизнь не дорога, в пасть волчью соваться?

— Я ничего не боюсь, кроме опасностей, — ответил Ассур. — Не тяните время. Куда соваться, я сам разберусь.

— Как знаешь, нунций! Как знаешь... — сказал Сапролегний. — Ну что ж, прав твой Папелард — коли хочешь поближе познакомиться с обитателями преисподней, так и ступай в преисподнюю...

— Это куда же?

— Под землю! Куда же еще?

— Ага, это ясно. Придется вам меня проводить.

— Я в Хароны не нанимался! — отрезал епископ. — Показать покажу, а дальше уж ты сам... И так, еслитампрознают, что я проговорился, можно загодя отходную читать.

— Хорошо, показывайте.

— Не видишь — ноги не держат! Давай сюда стакан! — Старик попытался взять протянутый ему Ассуром стакан с абсентом, но руки его сотрясала неодолимая похмельная дрожь. — К черту стакан! Давай всю бутылку...

Высосав единым духом едва не треть кварты, Сапролегний шумно выдохнул, утер навернувшиеся от крепости напитка слезы и поднялся с постели.

— Сладость вина знает только пьяный, — провозгласил он, умиленно гладя бутылку. — Какая польза от него трезвому?

— Далеко идти? — спросил Ассур, подавая профессору мантию и ермолку.

— Не слишком, — ответил тот, с каждой минутой обретая все большую бодрость духа и тела. — Путь наш лежит вовсе не к смрадным устьям Аверна, а только в подвалы моего замка. Там есть проход прямиком в шахтные лабиринты...

— Не ходи туда, mio саго! — внезапно раздался встревоженный голос за спиной Ассура.

Нунций обернулся и увидел Алимпту.

— Как давно ты тут стоишь? — спросил он.

— Достаточно, чтобы понять, куда ты направляешься, — ответила она, хмуро рассматривая полуодетого Сапролегния.

— Да пока еще никуда. Просто профессор любезно согласился показать мне вход в подземные катакомбы, который случайно находится как раз в здешнем подвале.

— А спускаться туда ты, следовательно, не намерен? — ехидно поинтересовалась Алимпта.

— Намерен. Но сначала мне нужно забрать из отеля свою экипировку.

— Не стоит лезть в эти проклятые шахты, — вновь повторила Алимпта с явным беспокойством. — Поверь мне, это очень опасно!

— Ничего со мной не случится, — постарался успокоить ее Ассур, — у меня большой опыт в спелеологии.

— Хе-хе! Как говаривал мудрый Фалес Милетский: поручись — и беда тут как тут! — гаденько захихикал Сапролегний.

— Ты не понимаешь! — Алимпта порывисто схватила его за руки и умоляюще заглянула в глаза. — Про те подземелья ходят нехорошие слухи. Говорят, оттуда еще никто не возвращался!

— Значит, я буду первым, — легкомысленно улыбнулся нунций.

— Тогда я иду с тобой, — твердо заявила Алимпта.

— Исключено. Ты мне лишь помешаешь.

— Наоборот. Только у меня есть план старых горных выработок. А без него соваться в этот лабиринт бессмысленно.

— Вот как? — удивился Ассур. — Откуда у тебя план?

— Нашла в библиотеке колледжа, на кафедре археологии, — ответила она, — я там занималась в прошлом году.

— В библиотеке? План? — встрял епископ. — Алимпта! Ты мне ничего об этом не говорила!

— Так вы и не спрашивали, профессор. Откуда мне было знать, что вас интересуют подобные вопросы?.. И вообще, накиньте наконец мантию! Вы же

— Да, да, полагаю, это было бы неуместно... Господин нунций, будьте так добры, захватите вон тот большой кувшин. В него как раз входит целый галлон, и раз мы уж все равно идем в подвал, так не лишним будет пополнить запасы абсента... Что же порожняком-то ходить! Надеюсь, я вас не слишком затрудню?

Ассур поднял и взвесил в руке здоровенный серебряный кувшин, обильно изукрашенный чеканкой.

— Между прочим, настоящий Бенвенутто Челлини! — не преминул заметить прелат. — Подлинник!

— Да, массивная штуковина, — согласился нунций и постучал кувшином о мраморную столешницу. — Таким запросто и убить можно.

— О боги Тартара! — простонал Сапролегний, сморщившись, как от зубной боли. — Осторожнее! Это же антикварная вещь!

Глава пятнадцатая

В ЦАРСТВЕ ХТОНИЙ

В подземный мир ведет на суд Отца

Сын, Ястреб-Гор. Шакал-Анубис будет

Класть на весы и взвешивать сердца:

Бог Озирис, бог мертвых, строго судит.

И. А. Бунин

Сначала они все втроем спустились по монументальной двухмаршевой лестнице в холл первого этажа, а оттуда — в подвал. Ассур заметил, что это не тот подвал, через который Алимпта провела его днем в замок. Тот располагался в левом крыле Градека, этот же лежал прямо под лестничным холлом и был много обширнее и поместительнее.

Как только распахнулась массивная дубовая дверь, Ассура едва не сшиб с ног тяжелый спиртуозный дух. Центр подвального помещения занимал мраморный бассейн-фиала, где искрилась и сверкала колдовским изумрудным пламенем чудесная влага. Оттуда-то и поднимались дурманящие, насыщенные полынными ароматами испарения.

— Вот он след зевесова скакуна, мой источник Иппокрены! — торжественно возгласил Сапролегний и с наслаждением потянул носом полный «изысканных» миазмов воздух. — Видите вон те свинцовые трубы? По ним излишек абсента расходится по большинству кабаков и таверн Кутной Горы. Достаточно перекрыть вентили — и весь город взбунтуется! Можете мне поверить.

— Черта ли мне в том! — отозвался нунций, прижимая к лицу платок. — Где вход в катакомбы? Показывайте скорее, пока я не задохнулся.

Епископ обошел фиалу и остановился напротив гобелена с изображением висящего на дубе кудлатого Авессалома. Он откинул гобелен в сторону, и за ним оказалась маленькая, едва в половину человеческого роста металлическая дверца. Сапролегний погремел в кармане ключами, выбрал один и сунул его в замочную скважину.

— Вот, прошу. Отпирайте сами, — сказал он, понизив голос и отходя в сторонку.

Ассур повернул три раза ключ, замок с лязгом отомкнулся, металлическая створка взвизгнула и отворилась.

— Там есть старый подъемник, — сказал Сапролегний почти шепотом, — на нем вы сможете спуститься на первый уровень. Только кто-то должен крутить лебедку...

— Вы и будете крутить, — ответил Ассур — Полагаю, свидетели вам не нужны. Я не прав?

— Правы, правы... — проворчал епископ.

— Вот и хорошо. А теперь пошлите кого-нибудь из слуг, пусть доставят из отеля мой саквояж, и можно будет начинать экскурсию... Кстати, — добавил он, обращаясь к Алимпте, — а что насчет твоего плана?

— Успокойся, он у меня тут, — постучала она пальцем себе по лбу. — За ним посылать не надо. А пока не принесли твой багаж, предлагаю подождать наверху. Если ты, конечно, не планируешь спуститься под землю мертвецки пьяным...

Против ожидания Ассура, чрево города встретило их вовсе не сырым мраком и гнилостным запахом. Здесь было на удивление сухо и прохладно.

Он и Алимпта поместились в некое подобие допотопного лифта, а точнее — грубо сколоченное из толстых досок корыто, привязанное к металлическому тросу, который, в свою очередь, был пропущен через блок и намотан на ворот, приводимый в движение исключительно мускульной силой. Спуск занял не менее получаса, ибо тучный прелат крутил лебедку с продолжительными перерывами на отдых. Но в конце концов они оказались на первом уровне — в бетонном тоннеле с низким потолком, перекрытым массивными балками. Тоннель вывел их в коридор с полукруглыми кирпичными сводами, достаточно высокими, чтобы двигаться дальше в полный рост.

Через две сотни шагов, миновав несколько более мелких боковых ответвлений, они уперлись в огромную кучу битого кирпича и щебня, возвышавшуюся в коридоре почти до самого свода.

— И куда же ты завела меня, дочь Цереры? — поинтересовался Ассур, шаря фонарем по казавшемуся непреодолимым препятствию. — Заплутала? А как же твой хваленый план?

— Лезь за мной, — коротко бросила Алимпта и стала ловко карабкаться вверх по завалу.

Ассуру ничего не оставалось, как взбираться следом; по пути он старался не наступать на дебелых мокриц, облепивших буквально каждый кирпич и камень. Достигнув верха и протиснувшись следом за Алимптой в узкий — не более пятидесяти сантиметров — зазор между завалом и потолком, он принужден был довольно долгое время передвигаться ползком, то и дело задевая спиной за кирпичи свода. Потом проход немного расширился, Ассур поднялся на ноги и, пригнувшись, двинулся дальше. Скоро потолок стал еще выше, и он смог наконец выпрямиться.

Когда завал остался позади, Ассур спросил, в какой части подземелья они сейчас находятся и далеко ли еще до штолен.

— Не шуми! — шикнула на него Алимпта. — И смотри под ноги, где-то здесь дыра была.

Действительно, буквально через несколько метров дальнейший путь им преградила глубокая воронка, за которой подземный коридор продолжался все так же прямо и горизонтально.

Несколько камешков, брошенных Ассуром в эту воронку, исчезли в глубине, и секунд через пять оттуда донесся глухой звук их падения.

— Будем прыгать, — сказала Алимпта и с ловкостью гимнаста сиганула через черный провал, а затем, не оглядываясь, двинулась дальше.

Ассур отошел на несколько шагов, разбежался и перепрыгнул следом. Но очень скоро дорога оборвалась новой воронкой, на сей раз значительно шире. Из глубины ее доносились неясные звуки, похожие на слабое журчание. Ассур прислушался: так и есть, где-то далеко, в нижних ярусах подземелья, лепетал ручей.

Алимпта молча указала ему вниз; он посветил в провал и обнаружил на одной из его стен что-то вроде металлической лестницы. Цепляясь за покрытые коростой окислов и буквально крошащиеся под пальцами скобы, они начали спуск в беспроглядную тьму. По прикидкам Ассура, они спустились метров на восемьдесят, прежде чем достигли дна каменного колодца. Там и вправду протекал прозрачный до невидимости ручей. К счастью, неглубокий; вода едва доставала им до колен.

Ассур огляделся: он стоял в узкой наклонной штольне, размеры которой не превышали двух метров в высоту и полутора — в ширину. Стены и потолок ее сверкали в луче фонаря, будто облитые расплавленным серебром, а пол весь состоял из живописных известковых натеков. Вода, многие сотни лет струящаяся по каменистому дну этого рукотворного тоннеля,

Однако Алимпта уже шла дальше, и узкий луч ее фонарика огненным мечом рассекал кромешную тьму хтонического царства.

Они свернули в один из боковых ходов и оказались в очередном подземном коридоре. Невозможно было разобрать, пробит ли он в незапамятные времена людьми или является творением самой природы. По дну его тоже бежала вода, сквозь которую то там, то здесь просвечивали и мерцали отраженным светом целые цветники из мелких зерен кварца и кристаллов великолепных оранжевого и кремового цветов, напоминающие подводные колонии звездчатых кораллов.

Внезапно все это волшебство форм и красок исчезло. Крутой поворот — и они попали в сумрачный, лишенный каких-либо красот бесконечный каменистый проход с земляным полом.

Ассур взглянул на нарком и увидел, что они достигли глубины в двести тридцать девять метров. Потолок постепенно снижался, и вскоре им уже пришлось передвигаться, согнувшись в три погибели, а потом — и вовсе ползком. Неожиданно узкий лаз оборвался, и перед ними открылась необъятная черная пустота.

Под ногами круто уходила вниз каменная осыпь; контуры стены, в которой находился ведущий сюда тесный тоннель, потерялись в темноте справа и слева, а потолка вообще не было видно. Когда первое ошеломляющее впечатление прошло, Ассур поспешил следом за Алимптой, которая уже двигалась вниз, осторожно съезжая прямо на пятой точке по мелкому каменному крошеву. Этот оригинальный спуск длился бесконечно долго, и Ассуру уже стало казаться, что он никогда не кончится, что время остановилось, а чернильная тьма впереди бездонна. Из-под ног осыпались камни и комья глины, было слышно, как они с глухими всплесками падают в воду где-то очень глубоко внизу, видимо, в подземное озеро. Выхватываемый светом фонарей ландшафт постепенно менялся. Они спускались на дно пологих впадин, скользили по глине, карабкались по завалам. Но вот наконец склон кончился и впереди неясными контурами забрезжили какие-то светлые очертания. Они подошли ближе, подняли головы... Перед ними открылась колоссальных размеров полость, необъятный, ни на что не похожий подземный мир: ни звука, ни движения, ни порыва ветра.

Под самый свод изборожденного морщинами-трещинами каменного неба на многометровую высоту взлетали величественные белые, желтоватые, кремовые натечные сталагмитовые колонны-пагоды; по ажурным каскадам, увитым каменными кружевами эксцентричных геликтитов, капля за каплей стекала кристально чистая вода. А в самом центре огромного пещерного зала черным антрацитовым зеркалом сверкал большой водоем почти правильной круглой формы.

— Где мы? — громко спросил Ассур, как зачарованный рассматривая странные и прекрасные образования минералов.

Голос его, многократно усиленный естественными звуковыми резонаторами куполообразных стен, гулким эхом заметался под сводами гигантского грота, отражаясь от многочисленных углублений и впадин и расцвечиваясь неузнаваемыми обертонами.

— Тише ты! — прошептала Алимпта. — На плане это место обозначено как «Зал Протея». Кажется, дальше никакой дороги нет, и мы можем со спокойной совестью возвращаться. Пойдем домой, mio саго!

— Брешет твой план, — сказал Ассур и повел лучом фонаря в сторону большой расселины, из которой струился прозрачный ручей, впадающий в черное озеро. — Давай-ка заглянем вон в тот лаз.

— Там, наверное, тупик, — неуверенно предположила Алимпта.

— Вот и проверим. Я отсюда не уйду, пока не исследую все эти чертовы лабиринты. Где, спрашивается, обещанная нечисть? Покуда ею здесь и не пахнет. Ничего, кроме мокриц и парочки вполне добропорядочных крыс, что встретились мне еще там, вверху, на первом уровне.

— А тебе, значит, непременно подавай каких-нибудь инфернальных рудничных тварей? Иначе ты не успокоишься?

— Иначе не успокоюсь, — подтвердил Ассур.

— Ну а вдруг Сапролегний все наврал? Сочинил, чтобы от тебя отделаться?

— Не думаю. Обычно я вижу, когда человек врет. Профессор, похоже, говорил правду. Во всяком случае, сам безусловно верил в то, что рассказывал. Да и ты, если помнишь, уверяла меня, будто здесь, под землей, полно опасностей. Разве нет?

— Так говорят...

В этот момент Ассур заметил легкую рябь, нарушившую безмятежный покой зеркальных озерных вод, и, подойдя к берегу, направил в водоем луч фонаря.

— Осторожнее! — встревоженно прошептала Алимпта.

Он едва успел отпрянуть назад — из воды высунулось здоровенное плоское рыло, похожее на крокодилье, и острые, как иголки, зубы щелкнули буквально в пяти сантиметрах от его носа.

— Господи Боже! Что еще за монстра? — удивленно воскликнул Ассур, разглядывая белесую, почти бесцветную трехметровую тварь с широкой мордой и узким угреобразным туловом, что извивалась на мелководье рядом с берегом.

— Видимо, тот самый пресловутый Протей, — ответила Алимпта. — Мы же с тобой в гроте его имени...

— Смахивает на подземную саламандру-переростка, — заметил Ассур. — Вон, даже лапки и жабры имеются... Только у саламандр не бывает зубов... Смотри! У него нет глаз! Впрочем, зачем ему глаза в абсолютном мраке? Вероятно, он ориентируется по звукам...

— Ага, поэтому не шуми и отойди подальше от воды. Думаешь, для чего ему лапы? Чтобы на берег вылезать! Сейчас выползет и схарчит тебя за милую душу.

— Не бойся, любимая. — Ассур похлопал по кобуре с парализатором. — Я вовсе не хочу, чтобы мной закусила какая-то жалкая саламандра. Пускай и гигантская... Однако чем же это земноводное тут питается?

— Дураками! — отозвалась Алимпта.

— В таком разе мне ничего не грозит. Впрочем, нам пора в дорогу. — И Ассур направился вдоль русла ручья к черневшему неподалеку в отвесной темно-коричневой известняковой стене входу в довольно широкую на вид расселину.

Алимпта пожала плечами и пошла следом.

Он проскользнул во входной проем и очутился в полого поднимающейся в неизвестность подземной карстовой галерее высотой в три-четыре метра и шириной от пяти до десяти метров. Освещая себе путь фонарем, он побрел вверх по течению глубокого ручья, катившего свои холодные прозрачные воды по глинисто-песчаному ложу.

Шагов через сто пятьдесят галерея свернула под прямым углом вправо, и свод, внезапно снизившись, заставил его низко пригнуться. Пройдя еще шагов сорок в таком неудобном для ходьбы положении, по грудь в ледяной воде, он вынужден был остановиться: каменный свод опускался до уровня воды в ручье, и галерея заканчивалась непроходимым сифоном весьма зловещего вида: скала, из-под которой струился подземный поток, щетинилась острыми, будто копья, черными сталактитами.

Ассур отцепил с пояса конец длинной капроновой веревки и обернулся к Алимпте.

— Я, пожалуй, рискну нырнуть. Здесь непременно должен быть проход.

— Ну а если его нет? — спросила Алимпта. — Вдруг коридор и дальше весь заполнен водой? Или там окажется карман с отравленным воздухом? Тебе может не хватить дыхания на обратный путь.

— А ты привяжи к себе этот конец веревки. Если я через две минуты не дам о себе знать, не дерну дважды за веревку, тащи

Ассур набрал в грудь побольше воздуха и нырнул, держа в правой руке фонарь. Меньше чем через минуту он благополучно оказался по ту сторону сифона и смог вздохнуть, погруженный в воду до подбородка. Пошарив вокруг себя фонариком, он разглядел, что находится в небольшой пещере, каменный свод которой нависает почти над самой водной поверхностью, с тоненькой воздушной прослойкой между ними.

Он успел еще заметить, что ручей уходит куда-то под скалы и путь дальше вверх по течению прегражден очередным сифоном, но слева видны похожие на ступени базальтовые уступы, ведущие в еще один подземный коридор. И вдруг рядом с ним из воды показалась голова Алимпты.

— Какого черта! Зачем ты нырнула? Я ведь еще не успел подать никакого сигнала! — возмутился он.

Алимпта в ответ лишь пренебрежительно фыркнула и уверенно направилась к каменным ступеням.

Открывшийся им тоннель был достаточно сухой; глинистый пол здесь сменился известняковым, украшенным кварцевыми и кальцитовыми включениями-конкрециями, стены были покрыты кремовым и розовым натечным туфом.

В отличие от галереи, служившей руслом подземному потоку, этот коридор вел вниз, но за счет того, что вход в него находился выше уровня ручья, вода сюда не проникала.

Они прошли только шагов двести, когда дорогу им преградил огромный грибообразный сталагмит трехметровой высоты, подобно вечному часовому стоящий прямо посреди карстового коридора. Ассур с трудом протиснулся вслед за Алимптой в узкий зазор между стеной и известковым великаном; на одно мгновение ему даже показалось, что он так и застрянет, будто пробка, в этой проклятой щели. Но все обошлось благополучно — через мгновение он уже стоял рядом с Алимптой в довольно обширном пещерном гроте.

Сначала Ассур не сообразил, чем этот грот отличается от прочих пройденных ими подземных залов. Однако уже спустя несколько секунд с удивлением обнаружил, что мрак открывшейся им пещеры не был, как показалось поначалу, абсолютен — пятна плесени, устилающие влажные стены, источали мягкое гнилостное свечение, многочисленные кальцитовые образования сплошь поросли слабо фосфоресцирующими мхами и лишайниками; но самое главное — со свода этого грота свисали миллионы тончайших нитей, мерцающих волшебным и удивительно красивым изумрудным светом.

Ассур протянул руку и дотронулся до ближайшего к нему бахромчатого нароста. Образующие его нити резко сократились в объеме и немедленно утратили люминесцентность. Приглядевшись внимательнее, он с некоторым отвращением обнаружил, что потолок пещеры покрыт бесчисленными плотными колониями диковинных нитевидных червей, тонких и длинных. Они-то и являлись источником колдовского изумрудного свечения, достаточно яркого для того, чтобы в лучах его читать книгу.

Потушив ненужный здесь фонарь, Ассур повернулся было к Алимпте, чтобы спросить ее, не знает ли она, как называется это чудо природы. Но так и замер на месте с открытым ртом — облик девушки странным и страшным образом изменился, черты лица сплющились и заострились в подобие звериной морды, руки тоже вытянулись, спустившись до самых колен, а ноги, напротив, искривились и сделались короче. Одежда ее трещала и рвалась под напором изменяющихся членов. Оливковая кожа на лице совершенно потемнела и собралась толстыми складками, и между этих складок густой медью горели глаза с узкими вертикальными зрачками. Никто бы сейчас не признал в этом монструозном создании прелестную и грациозную Алимпту.

В тот же миг Ассур ощутил приступ необъяснимого удушья, будто бы невидимая рука сдавила ему горло и перекрыла дыхательные пути. Одновременно с этим он почувствовал некое давление извне, какое-то угнетающее воздействие на сознание; что-то выжимало из него энергию и силу, пыталось поработить мозг и тело. Казалось, что сама атмосфера подземелья приобрела вдруг плотность, воздух вокруг него загустел и уподобился воде, а разлитое повсюду зеленое сияние приобрело неприятный мертвенный оттенок.

Он сообразил, что подвергся мощной ментальной атаке, и это его удивило: обычно никакие гипнотические приемы не оказывали на его волю ни малейшего влияния. Впрочем, как только он это понял, наваждение немедленно оставило его, сознание прояснилось и пришло в норму. Мгновенный морок рассеялся так же быстро, как и возник. Но осталось ощущение нереальности происходящего и странное оцепенение: он не мог отвести взгляд от существа с желтыми глазами смертоносного хищника, глазами, в которых горел древний голод и жажда убийства.

— Кажется, ты стремился увидеть порождения мрака? — прошипела та, что недавно была Алимптой. — Так смотри внимательно, сейчас ты с ними встретишься...

Они появились из темной дыры в дальнем конце пещеры — три обнаженные человеческие фигуры. Все три — женщины. Волна злобы и леденящей угрозы катилась перед ними подобно облаку пара. А следом за ними из всех нор и скальных укрывищ ползли десятки ни на что не похожих лоснящихся тварей. Впрочем, нет, они смахивали на отвратительную помесь крысы и крокодила: невысокие, примерно в полметра роста каждая, они имели очень широкое, коренастое туловище, покрытое гладкой маслянистой шерстью и опирающееся на короткие передние и более длинные задние лапы; их нижние челюсти, сильно выступающие вперед, усеивали острые кинжалы зубов. От морды и до кончика тонкого чешуйчатого хвоста длина тварей не превышала, очевидно, полутора метров, но во всем их облике чувствовалась немалая сила и ловкость.

— Смотри внимательно, — вновь насмешливо прошипел желтоглазый оборотень, — это гипохтонии, на вид они безобидны, но само дыхание их губительно для человека.

В это время казавшийся до сих пор твердым пол пещеры принялся трещать и вспучиваться огромными волдырями, шевелиться, точно кишащий личинками труп. И вот уже из образовавшихся дыр и расщелин хлынул очередной поток ни на что не похожих отталкивающих тварей. Впрочем, и эти, при более пристальном рассмотрении, казались не вовсе безобразными, явно напоминали пакостный гибрид гигантского слизняка со сколопендрой и распространяли вокруг омерзительное могильное зловоние. Их студенистые, колыхающиеся тельца довольно быстро передвигались на маленьких членистых ножках, а плоские безглазые головы были оснащены устрашающими жвалами.

— А это мизофаэсы, — послышался голос оборотня, — обитатели самых отдаленных глубин нижней преисподней. Они ненавидят свет и потому слепы и почти бесчувственны. Но тоже обожают вкус живой плоти.

По изумрудным колониям фосфоресцирующих червей пробегали волны судорожного мерцания, подземный грот наполнился шелестом сотен лап, хищным щелканьем жвал и зубастых челюстей и стал походить на мерзостный паноптикум или на расстроенный рассудок несчастного, умирающего от белой горячки.

— Кто эти трое? — спросил Ассур, указывая на неподвижные женские фигуры, бестрепетно стоящие посреди хаоса шевелящихся и извивающихся чудовищ.

— Разве ты не узнаешь их, mio саго? — нежно промурлыкал ягуар, в которого уже совершенно обратилась Алимпта. — Это мои сестры-ламии, повелительницы ночных кошмаров. Приглядись к ним.

Три ламии вышли из тени, и Ассур тотчас узнал смешливых обладательниц глаз цвета болотной тины. Но

Неожиданно ламии пригнулись, издали леденящий душу рыдающе-тоскливый вой, и тотчас все окружающие их монстры пришли в возбуждение и судорожно задвигались.

Ассур вытащил из кобуры парализатор и приготовился.

— Оставь это, — фыркнула гигантская кошка. — Ты не сможешь причинить вреда созданиям ночи, все твое оружие разряжено.

— Ты для этого прошлым утром осталась у меня в номере? — укоризненно покачал головой Ассур, незаметно нащупывая в кармане лазерный нож. — Подумать только, какое низкое коварство!

Ответом ему было насмешливое мяуканье.

Еще один душераздирающий вой пронесся под сводами пещеры, и немедленно все скопище уродливых монстров ринулось на Ассура.

В ту же секунду — нунций не успел даже выхватить нож — ягуар совершил стремительный прыжок и оказался между ним и надвигающейся лавиной рудничных тварей. Шерсть на его загривке вздыбилась и заискрила электрическими разрядами, а из груди вырвалось столь грозное рычание и устрашающее шипение, будто там скрывались прародители всех кошачьих и змей мира.

Поток чудовищных созданий Хаоса отпрянул и приостановился; даже ламии замерли в неподвижности, а на их оскаленных лицах явственно читались обида и недоумение.

— Уходи живо! Я не смогу сдерживать их долго, они чересчур голодны! — рявкнул ягуар-оборотень. — В «Зале Протея» ты найдешь другой, более короткий путь на поверхность. Запомни: шурф начинается от провала, помеченного кучей красного кварца. По нему ты сможешь попасть прямиком в «Чашу Шамхазая». Прощай, mio саго! И не суйся больше в катакомбы... Если, конечно, не хочешь, чтобы твои обглоданные кости стали питательной средой для мхов и лишайников...

— Ладно, — согласился Ассур, медленно пятясь, — банкуй, в этот раз твоя взяла. Но мы еще встретимся! Дьяволом клянусь, любимая.

— Не советую, — угрожающе прошипела гигантская кошка, — потому как моя против твоей всегда брать будет.

«Проклятые бабы, — бормотал нунций, пробираясь к указанному коварной Алимптой выходу, — все зло от них... И все прочее — тоже. Но как она меня объегорила!»

Павел АМНУЭЛЬ

ИОНА ШЕКЕТ —

РЕКЛАМНЫЙ АГЕНТ

ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ, ГОСПОДА!

Вы думаете, господа, что моя жизнь была наполнена приключениями, как мешок Санта Клауса — новогодними подарками? Разумеется, это не так. Были дни, когда я думал, что все потеряно, и хотел... Нет, не стану об этом рассказывать, слишком тяжелые воспоминания. Правда, мой компьютер, от которого у меня, конечно, никогда не было тайн, заявил недавно:

— Шекет, я поражен! (Он поражен, видите, ли! Набор поликристаллов и программ с искусственным интеллектом!) Почему ты не публикуешь воспоминания о своей службе в компании «Лорелея»? Боишься, что твоя слава потускнеет? А тебе не кажется, что, рассказав читателям о не самых для тебя приятных периодах жизни, ты лишь докажешь, что Шекет — такой же человек, как все? А то многие, поверь мне, уже думают, что такого героя не существует в реальности!

И я согласился. Действительно, не всегда же я путешествовал между звездами, покорял миры и проявлял чудеса храбрости и изобретательности. Было время, когда...

Взять хотя бы год, когда я вынужден был рекламировать товары и услуги. Нет непрестижной работы, а эта была еще не из худших. Услуги «Лорелея» оказывала абсолютно всякие, в том числе осуществляла разные виды страхования. Представьте себе: звоню я в дверь незнакомой квартиры и произношу такой монолог:

— Позвольте войти? Здравствуйте. Мое имя Иона Шекет, я представляю страховую компанию «Лорелея». Мы предлагаем все виды страховок, какие только существуют в цивилизованном мире двадцать первого века. Очень рекомендую страховку на случай гибели от искусственного спутника или иного космического тела. Вы знаете, сколько сейчас в космосе болтается всякого металлолома? Так я вам скажу: тринадцать миллионов спутников, последних ступеней и прочих обломков. Чтоб им там было просторно! Дней пять назад сидела семья за столом в Реховоте. Последний этаж. Вдруг — бах, крышу разносит, и блок от атомного реактора спутника «Полюс» занимает место праздничного торта. Стол — в щепки, а стол, заметьте, не был застрахован, как и торт. Но главное, что ручка от реактора бьет хозяина по голове, а вылетевший урановый стержень пролетает сквозь одного из гостей, как копье сквозь индейца племени сиу. Два трупа на месте. Вы думаете, редкий случай? Ничего подобного. Вот статистика: за прошлый, две тысячи девяносто шестой год на территорию одного только Израиля упали три тысячи двести восемнадцать космических предметов, в результате чего получилось тридцать восемь совсем погибших и около двухсот — не совсем. И что бы делали их наследники без страховок? Я лично застрахован, потому что постоянно в разъездах, а крыша вертолета — ненадежная преграда. Поэтому — рекомендую.

Кстати, наша фирма первой стала страховать от смерти в магазинном компьютере. Я вам скажу: когда семь лет назад первый такой компьютер поставили в иерусалимском гипермаркете, число желающих застраховаться возросло в пять раз. А число жертв — в десять. Да вот, на той неделе похоронили Шулю Кадури, светлая ей память. Тридцать три года. Пошла покупать, извините, лифчик. Вы знаете, сколько типов лифчиков продается сейчас на земном шаре? Я вам скажу — одиннадцать миллионов! Так вот, входит она в отдел лифчиков, вы ж понимаете, никаких лифчиков там нет в помине, а есть кабинка компьютера, и заходит Шуля в эту кабинку, продавщица, улыбаясь, надевает ей на голову обруч и начинает демонстрировать товар. Шуля видит себя совершенно обнаженной на пляже в Майями. Подходит к ней замечательный красавец, именно такой мужчина, о котором Шуля мечтала всю жизнь, компьютер ведь читает в подсознании, он-то, в отличие от мужа, понимает, что нужно современной женщине. Да, так подходит этот идеал и лично надевает на Шулю лифчик фирмы «Робинс». «Ах, нет, — говорит Шуля, — в таком лифчике в театр не пойдешь». Мужчина прямо из воздуха достает другой фасон, потом третий... Это рассказывать долго, а в натуре все продолжается доли секунды — Шуля примеряет семнадцать тысяч фасонов, останавливается на потрясном лифчике от Кардена, мужской идеал тут же оформляет заказ и отправляет в Сан-Диего, где в настоящий момент этот фасон есть на складе. В Сан-Диего заказ упаковывают и отсылают пневмопочтой к Шуле домой. Лифчик появляется в приемном боксе Шули-ной квартиры даже раньше, чем сама Шуля могла бы добраться до дома. Могла бы,

Так я к чему рассказываю? В отличие от вас, Шуля была застрахована на случай смерти в компьютере. Наследники получат крупную сумму. Кстати, стоимость приобретенного Шулей лифчика вошла в счет страховки.

Но не будем о печальном. Давайте о радостном. Вы думаете обойтись без страховой программы «Жилье»?

Смотрите сюда. Вот ваша вилла, а вот море. А вот дорога от Эйлата в Маалот. А вот развилка на Кирьят-Гат. А вот тут — въезд в сафари. Не понимаете? Вы не видите, сколько опасностей вас окружает! Раз есть море, значит, под домом проходят водозаборные трубы к опреснительным станциям. Если случится цунами, трубы разнесет и ваша вилла рискует провалиться во-о-от куда... Что вы смеетесь? Вы не учили в школе, что на Средиземном море бывает цунами? Вы не знаете об итальянских и греческих подводных геотермальных станциях? Они, когда в режим входят, такую волну гонят, что в Ашдодской гавани в прошлом году сухогруз на пирс выбросило. Он-то был застрахован, а ваша вилла — еще нет!

Но это — опасность с моря. А дорога от Эйлата на Маалот? Обычно в час пик машины норовят перескочить вперед. Это не разрешается, но за каждым не уследишь! Включает водитель подскок, повисает на воздушной подушке и за пять секунд он должен найти впереди пустое пространство на шоссе, чтобы приземлиться. Чаще всего не находит, потому что забито все аж до Хадеры. И что ему остается? Бросить машину вбок от шоссе, потому что место, с которого он подпрыгнул, уже занято. А что рядом с дорогой? Правильно, ваша вилла.

И я еще не сказал об опасности въезда в сафари, уверяю вас, тут свои прелести, но я вижу, теща ваша с интересом разглядывает стереоснимки вертолетов. Нравится? Вот этот, «Апачи-элегант», — недешевая модель, но зато на всю семью. В субботу слетать к морю или на Кипр, а некоторые, запасшись топливом, успевают махнуть в Париж. Без страховки это гиблое дело.

Я сейчас покажу... Куда я заложил... А, вот! Нет, госпожа, это именно вертолет, а не то, на что вы изволили намекнуть. И ваш будет таким, если вы ненароком выйдете из эшелона высоты и столкнетесь с башней дальней связи. Опасности для жизни, конечно, нет, хотя мы и на этот случай тоже страхуем. Но машину придется собирать по винтикам, и кто вам это сделает, если у вас не будет страхового полиса? Особенно если с вами что-то случится в Греции. Там никто не соблюдает правил воздушного движения! Срезать чужую лопасть при переходе из эшелона в эшелон считается чуть ли доказательством классности пилота. Мой сын в прошлом месяце летал в Рим через Афины. Так вернулся он с двумя лопастями и без правого шасси. Синяк на лбу не в счет, вертолет ни при чем, это ему итальянский мафиозо поставил, что-то они не поделили насчет девочек.

Кстати, о девочках. Эта ваша малышка, что кричит не переставая, будь она так здорова, надеюсь, не мальчик? Видите, как вам повезло! Значит, вы можете застраховать ее прямо сейчас по программе «Душа». Это накопительная программа, предусматривающая и выплаты в случае физического ущерба в возрасте от восьми до шестнадцати лет. Какого ущерба? Я вам скажу.

В две тысячи шестидесятом, когда покончили со СПИДом, выяснилось, что у каждого плюса есть свой минус. Вакцина избавляла от СПИДа, но в результате у мальчишек развилась жуткая гиперсексуальность. Ранняя половая зрелость и все такое. С тех пор практически всех девочек страхуют от потери невинности. Что поделаешь, жизнь есть жизнь, мальчишек понять можно, они не со зла, они не виноваты, а пока медицина не создала противовакцины, мы страхуем. Минимальный взнос, и...

Я вижу, у вас голова пошла кругом от обилия возможностей. Есть страховки просто уникальные. Например, в прошлом году некий Абрам Полонский застраховал себя от возможности стать премьер-министром Израиля. Да! Он, видите ли, был на приеме у государственного предсказателя... Как, вы и об этом не слышали? Государственные предсказатели появились в две тысячи сорок седьмом. Так было покончено с засильем частных астрологов, хиромантов и прочих экстрасенсов. Часть предсказателей поступила на государственную службу, а те, кто не прошел, были вынуждены поменять род занятий. Общество от этого только выиграло, да и государству польза. Предсказатель с дипломом работает по звездам, по руке, по картам, в его распоряжении компьютеры, в общем, все как положено. Так вот, некий Полонский, сорока трех лет, пришел к своему предсказателю, и тот объявил, что не далее чем через две каденции клиент будет избран премьер-министром.

Этот Полонский, вообще говоря, простой рабочий. Работает в переплетном цехе, переплетает компьютерные программы. Так вот, он не желает быть премьер-министром. Он даже главой семьи быть не желает, там заправляет жена. Зачем ему эта напасть? Вот он и застраховался. Если станет премьером, фирма выплатит ему миллион шекелей. И мы на это пошли, несмотря на прогноз государственного предсказателя. Наша фирма всегда идет навстречу клиенту, даже если это грозит в будущем потерей больших денег.

Я понимаю. Конечно, вы хотите подумать, хотя, честно говоря, думать лучше потом, сначала нужно застраховаться. И лучших условий, чем в компании «Лорелея», вы не найдете.

Я вам оставляю все проспекты, стереофильм, смотрите, думайте. Всего хорошего. Нет, у нас не делают страховку на случай посещения страхового агента. Слава Богу.

КОМПЬЮТЕРНЫЕ ИГРЫ

ДЛЯ ДЕТЕЙ СРЕДНЕГО ВОЗРАСТА

Я люблю свой компьютер — он мне как друг. Во время долгих звездных странствий только компьютер спасал меня от тоски одиноких ночей в рубке звездолета.

Кстати, я еще не рассказывал, как мы с ним познакомились. Очень романтическая история. Было это лет шестьдесят назад, когда я, молодой еще сотрудник

Как это делают все потребители, я позвонил в бюро обслуживания и заявил, что хотел бы купить приличный компьютер. На экране возникла очаровательная девушка.

— Лиза Вайншток, — представилась она, оглядев меня подозрительным взглядом; так смотрели матросы капитана Кука на туземцев, подозревая их в каннибальских намерениях (и ведь не ошиблись!).

— Иона Шекет, — сказал я по возможности сухо, поскольку расслабляться не входило в мои планы.

— Входите, господин Шекет, — улыбнулась Лиза и протянула мне с экрана руку. — Входите, я покажу вам последние модели компьютеров, поступивших в продажу.

Я ухватился за протянутую руку и вошел в салон компьютерной фирмы «Всегда с вами». Никаких компьютеров в салоне не оказалось. Светлое помещение, журнальные столики, глубокие, как в «Боингах», кресла.

— Садитесь, пожалуйста, — сказала Лиза. — Здесь можно приобрести, в основном, игровые компьютеры фирмы IRZ, и уверяю вас, они лучше ай-би-эмовских.

— Мне не нужны игры, я работаю в...

— Есть новинка, — продолжала Лиза, не обращая внимания на мои слова. — Компьютер «Темпо», здесь проходы по ранним эпохам — античность, Иудея времен Второго храма...

— Нет, — твердо сказал я. Античности мне было достаточно и на службе. — Я не собираюсь...

— О, тогда вам нужна модель «Темпо-плюс»!

Я вдруг оказался в рубке звездолета, и прямо по курсу у меня была зеленая планета, на которой космические пираты держали в плену красавицу Лизу. Спасти ее предстояло мне, а для этого я, естественно, должен был переловить всех пиратов и высосать у каждого его поганую кровь. Хорошее дельце, чтоб я так жил. А с самого начала я должен был совершить на эту планету мягкую посадку. Причем сзади меня нагонял пиратский рейдер (впрочем, может, эта штука называлась иначе — лайнер или сейнер?), а сбоку наваливался огромный метеор, почему-то имевший форму шахматного коня.

Я сплоховал. Меня похоронили на высоком пригорке. Лиза, так и оставшаяся пленницей, произнесла над моей могилой несколько нелестных слов.

— Хорошая игра, — сказал я, когда у меня перестали дрожать руки. Кресло уже отпустило меня, а Лиза, сидевшая напротив, смотрела изучающе. — Возбуждает.

— В общем-то, это скорее детский вариант, — сказала Лиза. — Для детей среднего возраста. И вы к тому же очень медленно сообра...

Она вовремя прикусила язык, но я вынужден был согласиться — с соображением у меня оказалось туговато.

— Нет, Лиза, — объявил я, — игры — не для меня. Я ведь гуманоид... я хотел сказать — гуманист... то есть — гуманитарий. Господи, совсем отрубился... Да, так мне компьютер нужен прежде всего как база данных...

— Значит, модель «Контрол-два», — подумав секунду, предложила Лиза и провела пальцем перед моими глазами.

Это был анализатор прессы, и я подключился к вчерашним газетам. «Маарив» дал большой комментарий по поводу событий в Акко. Группа поселенцев в знак протеста против политики правительства решила разобрать на камни старинную крепость, достопримечательность города. Так вот, компьютеру почему-то захотелось, чтобы я разбирал эту крепость своими руками. А Лиза стояла рядом и нудным голосом господина Кадмона (чьим именем была подписана статья) давала советы. Вот тот камень, да-да, а теперь этот, а ведь правительство все равно поступит по-своему, пусть ты даже разложишь на камни стену вокруг Старого города в Иерусалиме. Нет-нет, теперь тот камень, иначе все свалится тебе на голову. Хорошо!

Я перескочил к разделу криминальной хроники, и...

Лизу убили на моих глазах. Я-то был журналистом и смотрел со стороны, а Лиза почему-то ввязалась в... Нет, это выше моих сил.

Не думал, что чтение газеты может отнять последние физические силы. Я был совершенно выжат, и Лиза вытирала мне пот со лба надушенным платочком. Совсем как дама сердца бедному кастильскому рыцарю.

— Ах, — сказал я и поцеловал Лизу в щечку. — Сколько стоит эта модель?

— Шестнадцать тысяч двести, — проворковала Лиза, — а ведь вы еще и сотой доли возможностей этой машины не знаете. Она может не только прочитать статью, но проанализировать, сделать выводы.

— А если я добавлю еще пять тысяч, — злорадно сказал я, — и захочу, чтобы компьютер не только читал и анализировал, но еще и писал за меня рассказы?

— Нет, — отрезала Лиза, — пять тысяч — это слишком много. Вариант, о котором вы говорите, обойдется всего на полторы тысячи дороже.

— Конечно, это самая последняя модель, — сказал я.

— Последних моделей, Иона, не существует вообще, — возразила Лиза.

— Но как же? — удивился я. — Во всякой очереди есть последний!

— Только не в компьютерном бизнесе, — отрезала Лиза. — Понимаете ли, конкуренция очень жесткая. Фирмы выпускают новые модели примерно раз в три дня. Та модель, в которой побывали мы, была установлена вчера вечером, но и она уже устарела, завтра ее заменят на более современную. Однако и та, завтрашняя, не может считаться последней, потому что в Штатах сегодня продают модель, которая на нашем рынке появится через три недели. Это вообще может быть следующим поколением. Когда вы заказываете компьютер, можете быть уверены, что получите модель, которая к тому моменту устареет по всем параметрам.

— Убедила, — сказал я.

Лиза изящным движением поправила прическу, и в этот момент мне пришло в голову, что мы, возможно, не выбрались из программы «Новости дня», просто сменили директорию, и значит, я, не нарушая правил, могу поцеловать Лизу еще раз.

— И вообще, — сказал я, когда кончился запас воздуха и пришлось перестать целоваться, — выходи за меня замуж. Пока мы еще внутри программы, у меня хватит смелости сделать тебе предложение.

— С чего ты решил, что мы внутри программы? — удивилась Лиза.

— А как ты докажешь, что нет?

Лиза ущипнула мне руку.

— Чувствуешь?

— А что, компьютер не может моделировать ощущение боли?

— Может, — сказала Лиза. — Тогда выйди на улицу и спроси у любого прохожего.

— Так он и скажет правду! Наверняка программа предусматривает и этот вариант.

— Господи, Иона, — воскликнула Лиза, — неужели ты действительно думаешь...

— Видишь ли, — объяснил я, — я человек довольно робкий с женщинами, в реальной жизни я бы ни за что не осмелился поцеловать тебя на второй час знакомства. И тем более — сделать предложение.

— Программой брак между покупателем и продавцом не предусмотрен, — возразила Лиза, но в голосе ее звучало сомнение.

— Впрочем, — сказала она, подумав минуту, — это можно проверить. Есть тест.

Ничего не вышло. Тестовая программа оказалась зараженной вирусом. Лиза подключила антивирусную программу, и диван, на котором мы сидели, затрясло, будто началось девятибалльное землетрясение. На мой непросвещенный взгляд, уже одно это говорило о том, что мы так и не выбрались на свет божий — ну скажите, разве, если бы мы сидели

Я так и сказал Лизе, прижимая ее к себе одной рукой, а другой вцепившись в подлокотник, чтобы не свалиться на пол.

— Ты ничего не понимаешь в компьютерах, — сказала она, стуча зубами.

— В современных моделях вирус действует не только на сами программы, но и на гаджеты[27]. Ведь все друг с другом связано, и...

Больше она не смогла сказать ни слова: диван вздыбился, как необъезженный мустанг, и мы свалились на пол, причем я упал на Лизу, сразу оказавшись в классической позе «мужчина сверху», описанной на первой странице «Камасутры».

Пять минут спустя, когда тряска прекратилась, Лиза поправила прическу, я отряхнул брюки, и мы обсудили сложившуюся ситуацию. Лизе пришлось согласиться, что она не знает, где мы — все еще в новостной программе или уже вернулись в реальный мир. И не знает, как это узнать. Может быть, системный программист более высокой квалификации сумел бы провести нужный тест, но...

— Так вызывай программиста! — потребовал я. — В чем проблема?

— А если и программист записан на этой же программе? — уныло сказала Лиза.

— Ты хочешь сказать, что мы никогда отсюда не выберемся?

— Я-то думаю, — вздохнула Лиза, — что мы находимся в реальном мире, но доказать это не берусь.

Смотреть новые модели мне расхотелось. Целоваться расхотелось тоже. Мне не нравилась мысль, что целовать Лизу меня заставляет не мое мужское желание, а некая строчка в некоей программе, да еще и зараженной вирусом.

— Все, — сказал я, — беру эту модель. На тридцать шесть платежей по «Визе». Надеюсь, фирма сделает мне скидку, поскольку я в этой модели уже живу.

Думаете, фирма пошла мне навстречу? Черта с два. Выхода у меня не было, пришлось платить.

Рисковать я не хотел. Судите сами. Допустим, я все еще был внутри программы. Я отказываюсь покупать, оператор нажимает «сброс», и... Конечно, если я благополучно выбрался из компьютерного мира в реальный, то моя покупка была чистым разорением. Тем более что после свадьбы нужно будет покупать квартиру.

Утром после первой брачной ночи я спросил Лизу, не раскрывая глаз, чтобы не видеть выражения ее прекрасного лица:

— Лизочка, как по-твоему, этот вирус... из-за него не разводятся?

Лиза долго молчала. Мне в какой-то момент показалось, что я переместился в другую программу, и если открою глаза, то увижу не свою спальню и не свою жену, а какой-нибудь первобытный лес и страшную мымру на переднем плане.

— Послушай, — сказал голос Лизы, и я облегченно вздохнул, — ты только никогда и никому не говори о своих подозрениях, хорошо? Если ты считаешь, что этот мир — компьютерный, это ведь не значит, что все должны считать так же? Особенно наши с тобой дети.

О детях я действительно не подумал.

Так я приобрел свой компьютер и свою первую жену. С Лизой, кстати говоря, мы вскоре расстались — она начала продавать модели «Рис-паром», и я счел это изменой. А мой компьютер со мной и сейчас.

СТРАСТЬ ПО МАКЛЕНДЕРУ

Кем только мне не пришлось быть в молодости! Я уже рассказывал о службе в армии, работе в Патруле времени и о том, как я покупал свой компьютер. Как-то мне предложили написать рецензию на новый фильм, и я сдуру принял предложение, рассудив так: посмотрю хорошее кино, напишу пару строк, да еще и заработаю — разве плохо?

Просматривая недавно старые файлы в своем компьютере (почему я их не стер — ума не приложу!), я обнаружил этот свой единственный опыт рецензии и подумал: «Пусть читают!»

Вот и читайте.

«В прошлом веке, — писал я, — самым дорогим голливудским фильмом была «Клеопатра» с Элизабет Тейлор — одни только массовые сцены да египетские храмы и пирамиды чего стоили! В двадцать первом веке самый дорогой фильм — «Страсть», где, кстати, ни одной массовой сцены нет, а самый дорогой предмет реквизита — двуспальная кровать. Деньги (три миллиарда долларов!) были потрачены на разработку аппаратуры записи и воспроизведения, на переоборудование старых синематек и возведение новых. И на рекламу, естественно».

А теперь — о фильме и о себе. Раньше рецензент мог отойти в сторонку от себя самого и оценивать произведение искусства, стараясь быть максимально объективным. После «Страсти» это стало невозможно даже физически, я и пытаться не буду. Век назад русский режиссер К. С. Станиславский написал книгу «Моя жизнь в искусстве». Я могу назвать свою рецензию «Моя жизнь в «Страсти»».

Титры фильма меня позабавили — никакой режиссерской фантазии, по темному полю над головами зрителей идут надписи, тихая музыка (композитор Бруно Розати), действующие лица и исполнители. Первым в титрах значился некто Рон Даркон. Исполнял его...

Вот здесь-то я и ощутил впервые, что режиссер не так прост.

«Рон Даркон, — успел перечитать я прежде чем титр сменился, — Иона Шекет».

Меня, конечно, предупреждали, но ведь не до такой же степени! Чтобы прямо в титрах... «Дана Оливер — Натали Эштон». Под плавную усыпляющую мелодию Розати потекли имена, имена... они текли мимо сознания, потому что я в это время упорно вспоминал, когда и кому рассказывал о Натали Эштон. Она... Нет, простите, и вам не стану рассказывать: в конце концов, есть предел вмешательству в личную жизнь!

Пока я приходил в себя от изумления, титры кончились и камера показала панораму Вашингтона, плавно переходящую в тель-авивскую толкотню. Оператор спустился от Белого дома на площадь Вашингтона, за ней почему-то начиналась улица Алленби, где на углу с улицей Алия я успел разглядеть знакомую проститутку, с которой здоровался каждый день. Она и сейчас сделала движение в мою сторону, но камера перемещалась слишком быстро, и мы успели только обменяться взглядами.

Вот тогда-то со стороны улицы Иегуды Ха-Леви и возникла главная героиня фильма Дана Оливер. То есть я имею в виду... Нет, господа, именно Дана Оливер, не будем, в конце концов, идти на поводу у режиссера. То есть наоборот, я хотел сказать — давайте следовать режиссерскому замыслу и не отвлекаться на личное.

Должен сказать, что эстетическая позиция режиссера показалась мне в этом начальном эпизоде немного устаревшей. Этакий постмодернистский кунштюк, явно привнесенный из традиций кинематографа времен Бунюэля и Бертолуччи. Впрочем, по части вкуса, надо отметить, Маклендер недотягивает... ну да не в том дело.

Итак, Рон Даркон и Дана Оливер встречаются на углу улиц Алленби и Иегуды Ха-Леви, причем вдали, как вы помните, виден Капитолийский холм с Белым домом на вершине. Я понимаю, что

— Ах! — кричу я (то есть Рон Даркон в моем исполнении) и прижимаю к себе Дану так, как хотел бы обнять мою Натали, то есть... неважно. Как зритель я вижу, что сцена разыграна излишне мелодраматично. Как действующее лицо — я чувствую, что Дана не очень рада встрече. Как рецензент — я понимаю, что завязка фильма банальна и рассчитана на дурной вкус.

Тут-то режиссер и вводит «третьего лишнего», мужчину средних лет, весьма неприятного на вид, который подходит к нам со стороны почты, без слов хватает Дину (Натали?) за руку и тянет за собой.

Что бы предприняли вы, господа, если бы встретились с... ну, скажем, с давней знакомой, с которой провели немало прелестных часов, в том числе и в постели, и тут же некто стал бы посягать на ваше вновь обретенное уединение? Дали бы в морду? Естественно. А если бы это не входило в планы режиссера? И не соответствовало желанию зрителя? Не говоря уж о мнении рецензента? Вот то-то же.

Кроме того, я обнаружил, что обозначенный в титрах Дэн Кругер на самом деле (впрочем, что значит «на самом деле»?) — мой сосед Нахмани из восемнадцатой квартиры: та же лысина и короткая шея. Интересно, что моя Дана-Натали могла найти в этом мужлане? А она ведь не только что-то в нем нашла, но еще и уходит, не сопротивляясь, а мне, как герою фильма, нужно преследовать парочку, удаляющуюся в направлении Капитолийского холма, и эта режиссерская находка совершенно выводит меня из себя.

Начинается банальная погоня. Лысый Нахмани с моей Даной впереди, я за ними, и что интересно: оглянувшись (по воле режиссера, сам бы я не стал вертеть шеей), замечаю, что знакомая проститутка следует за мной, как неопытный филер. Она-то зачем?

Очередная режиссерская «находка» — Нахмани в роли Кругера пересекает некую демаркационную линию, переходит с улицы Алленби на площадь Вашингтона и удаляется мимо Капитолийского холма в сторону улицы, названия которой я не знаю. А я, достигнув той же линии ровно на пять секунд позже, наталкиваюсь на невидимую преграду. Стоп. Смена кадра.

Не успев прийти в себя после удара по носу, я обнаруживаю, что сижу на диване в холле массажного кабинета, а знакомая проститутка обнимает меня за плечи и бормочет что-то вроде «Ах, как я тебя долго ждала...»

Не стану анализировать эту сцену, поскольку ни с традициями мирового кинематографа, ни со здравым смыслом она не имеет ничего общего. Я так полагаю, что главная режиссерская «задумка» состояла в том, чтобы доказать: и среди жриц любви есть порядочные женщины. Очень свежая идея.

Оказывается, проститутку зовут Нина, и родом она из Одессы. Это я (то есть Рон Даркон) выяснил только после долгой и потрясающей (без иронии говорю) сексуальной сцены. Короче говоря, Рон Даркон, будучи человеком импульсивным (прежде я за собой такого не замечал), влюбляется в Нину, а Нина, оказывается, давно положила глаз на Даркона. Сексуальная идиллия, однако, нарушается, поскольку герой должен (о, муки совести!) найти Кругера-Нахмани с Диной-Натали и дать в морду первому, чтобы отобрать вторую. Ни того, ни другого герою (и мне, надо сказать, тоже) делать не хочется. Но надо — против режиссера не пойдешь.

Я так понимаю, что господин Маклендер взялся своим фильмом доказать равнозначность любви чувственной и романтической. Любовь к Нине и любовь к Дине в душе главного героя Даркона (о себе, как о зрителе, умолчу) переплетаются, и если Даркон предпочитает утолять сексуальный голод в объятиях Нины (что и делает с периодичностью в десять минут по экранному времени), то мысленно он с Диной (причем постоянно). Как Гамлет — полный разлад между словом и делом.

Дальнейшие сюжетные перипетии, на мой взгляд, анализу не поддаются по причине полной алогичности и причастности более к суперпостмодернисткому авангардизму континуального порядка, нежели к нормальному кинематографу. Как зритель, я оказался к концу доведен до полного обалдения, и единственным моим желанием было вырваться на свежий тель-авивский воздух.

Как вынужденный участник, я оказался доведен до такого состояния, что, когда я таки дал в морду пресловутому Кругеру-Нахмани (естественно, на крыше Собора Парижской Богоматери, куда я загнал своего противника по крутой винтовой лестнице — вот только как мы оказались в Париже, я не понял), то уже не имел сил даже прижаться к вновь обретенной Дине-Натали. Тем более что боялся сорваться с семидесятиметровой высоты и упасть на голову Нине, которая ждала меня внизу.

Ну а как рецензент я с удовольствием прочитал наконец заветное слово «Fine».

Когда в зале зажегся свет, зрители еще некоторое время оставались неподвижны и лишь минуту спустя начали вставать со своих мест. Я почувствовал толчок в бок, обернулся и оказался лицом к лицу с моим соседом Нахмани, которого я битых два часа преследовал по разным странам и которому расквасил нос. Я инстинктивно отпрянул, подумав, что теперь-то он, не будучи больше в роли Кругера, покажет мне кое-что из своего репертуара. Но Нахмани неожиданно округлил глаза и отступил на шаг, прикрывая руками живот. Он меня боялся!

И лишь тогда я понял, что, с его-то точки зрения, не я ему, а он мне дал в морду, и я вовсе не уверен, что произошло это в Париже, а не в Аммане или, скажем, Тунисе. У каждого свои представления о том, где практичней бить противника, а режиссер, судя по всему, просто самоустранился, в этой финальной сцене, начисто лишенной какой бы то ни было концепции.

Я поспешил уйти, а мой сосед-соперник поспешил уйти в противоположную сторону. На улице было жарко, начался хамсин — обычное дело.

Боюсь, что мой опыт зрителя, участника и рецензента ничему не научит читателя. Как зритель, я не сумел отдохнуть, посмотрев интересное кино. Как участник, я оказался не на высоте положения, поскольку не сумел в полной мере насладиться ни погонями, ни пейзажами, ни даже сексом. А как рецензент, я, боюсь, так и не убедил читателя в том, что режиссер Маклендер открыл новую страницу в кинематографе. Не обладая талантом художника, он сделал фильм, который достоин встать в один ряд с такими признанными шедеврами, как «Броненосец Потемкин», «Девушка моей мечты» и «Аватар». Просто потому, что

Маклендер ввел в кинематограф эффект сопричастности. Решение сугубо техническое, а каков результат! Введение звуковой дорожки тоже в свое время было сугубо техническим решением. Или, скажем, цвет. И трехмерное изображение.

Думаю, «Оскар» по всем возможным номинациям Говарду Маклендеру обеспечен. Надеюсь все же, что следующий его фильм не будет столь же бездарен в художественном отношении. Как зрителю, мне не доставят удовольствия примитивные сцены беготни и мордобоя. Как участник, я просто не выдержу, если и в очередном фильме мне придется каждые десять минут совершать сексуальные подвиги. Как рецензент, я не допущу, чтобы сложное и высокое искусство профанировали на потребу плебсу.

Впрочем, что-то я слишком вошел в роль. Или в роли? Сколько их, в конце-то концов? Зритель, герой фильма, рецензент... А где же в это время был я сам, Иона Шекет?

Похоже, меня там не было вовсе, а я, знаете ли, не привык пренебрегать собственной персоной. Именно по этой причине я и отказался в свое время от достаточно высоко оплачиваемой работы рецензента. Лучше рекламировать гаджеты, чем фильмы.

ШЕСТАЯ ЖИЗНЬ ТОМУ ВПЕРЕД

Бывали в моей жизни времена, о которых я сейчас могу сказать: «Врагу своему не пожелаю!» Не всегда же я был таким бодрым и готовым на подвиги, каким вы меня видите на страницах моих мемуаров. Мемуаристы обычно рассказывают о хорошем, а я человек правдивый и потому говорю прямо: как-то раз я даже пытался наложить на себя руки. Но, уже приняв решение, увидел в небе рекламу изобретения Славина, понял, что жить нужно, и отправился наниматься на новую работу — продавать стратификаторы.

В наше время стратификатор есть у каждого, и знакомство со всеми своими инкарнациями для культурного человека так же естественно, как мезонный душ на ночь. А в дни моей молодости, когда Славин сделал свое изобретение, люди ничего не знали о своих прошлых воплощениях, или, выражаясь по-научному, инкарнациях.

Я был в числе первых, кто объяснял ничего не понимавшей публике истинный смысл замечательного прибора, созданного в лаборатории гениального изобретателя Славина. Современному читателю не нужно рассказывать о том, что стратификатор — это прибор, с помощью которого можно извлечь из собственного подсознания любую из своих инкарнаций. И воплотиться в нее со всеми вытекающими последствиями (мои воспоминания об этом были уже опубликованы в «Искателе», № 12,1997).

Я как-то спросил у компьютера, не помнит ли он, как я рекламировал стратификаторы? Вопрос вполне невинный — на собственную память я уже давно не могу положиться: разве способен нормальный человек запомнить каждый из семнадцати тысяч миров, на которых мне довелось побывать, и два десятка профессий, которые мне довелось перепробовать?

— Помню, помню, — раздраженно сказал компьютер, когда я пришел в бешенство и пригрозил, что никогда больше не задам ни одного вопроса. — Ты сам не очень-то любишь вспоминать те дни, когда зарабатывал на хлеб рекламой и продажей стратификаторов.

— Не люблю, — согласился я. — Но мемуары — это жанр, требующий от автора максимума объективности. Да, я не хочу об этом вспоминать, именно потому я и передал эту часть своей памяти тебе на хранение! Но я должен написать все, как оно было на самом деле...

— Кому ты должен? — возмутился компьютер. — И с чего ты взял, что мемуарист обязан быть объективным? В моей памяти хранятся сто двадцать две тысячи девятьсот шестьдесят три мемуарных файла, и, сравнивая эти тексты с другими документами, я вынужден сделать вывод о том, что мемуаристы лгут в девяноста трех процентах случаев. Ты хочешь оказаться белой вороной?

— Шекет никогда не лгал и не станет это делать! — с пафосом воскликнул я, и компьютер вынужден был предоставить в мое распоряжение воспоминания, которые я от него требовал. Мне показалось, правда, что он с досады сплюнул энергетическим пакетом, но эту вольность я оставил без внимания.

Так вот, проглотив выданный компьютером блок памяти, я сразу же вспомнил о том, как входил в чужие квартиры и занудным голосом рассказывал о замечательных возможностях стратификаторов инкарнаций.

В наши дни стратификаторы инкарнаций никто не рекламирует — считается, что продукция себя изжила, новых моделей не производят, а старыми обзавелся каждый. Все сейчас знают, кем они были в предыдущих жизнях, и не каждый, кстати, доволен своими прежними инкарнациями — мне даже известно несколько случаев, когда вполне рачительные граждане выбрасывали стратификаторы из окон с криком: «Не хочу я такого прошлого!» Но от себя не убежишь, верно? А инкарнации — это и есть ты сам в прошлых жизнях.

Слухи разносятся со сверхсветовой скоростью — это известно всем. «Вы слышали? Оказывается, страт не только прошлые жизни показывает, но и будущие тоже!» — «Да? Значит, я могу узнать, что со мной случится лет через триста?» — «Еще как можете! Я только что слышал...»

Один мой знакомый, имя которого мне не хочется называть, услышав о потрясающих возможностях стратификатора инкарнаций от своего малолетнего сына, немедленно переключил на пульте аппарата контакты и выяснил, что в числе его будущих воплощений значатся:

— пилот-камикадзе, который в 2239 году пожертвует собой во время войны между Марсианской Гвианой и Даргубальской протохиреей,

— кошка-муцис обыкновенная с планеты Корзумак,

— помощница консула Соединенных Штатов Земли в представительстве на Тринадцатом спутнике Юпитера с полным набором сексуальных обязанностей,

— сосна класса «Ракета-фри», принадлежащая киббуцу Дгания,

— и еще около сотни личностей, упомнить которые было невозможно, поскольку мой знакомый немедленно воплотился в сосну просто для того, чтобы узнать, какой душой может обладать эта порода деревьев.

Он не прогадал. В будущем своем воплощении (XXIX век!) он обладал способностью летать, проникать сквозь скалы, но главное — телепатически изменять результат любых случайных событий. Единственным недостатком была необходимость пускать корни каждый раз после очередного перелета, поскольку таким уж был способ питания — дерево все-таки.

Он стал богачом. Редкий, кстати, случай. Летая под облаками, он изучал ставки тотализаторов (народ ставил на прирученных осьминогов, этот вид развлечения намного опередил пресловутые скачки) и в критический момент выставлял один к сотне, срывая потрясающий куш. Вот что удивительно: возвращаясь после сеанса инкарнации в XXI век, мой знакомый в течение получаса сохранял эту свою способность и тут же, пока продолжалась релаксация, использовал ее для угадывания цифр в лото. Пользовался он своей способностью умело, и его застукали только после того, как он выиграл семнадцать миллионов, заполнив четыре одинаковых билета.

Фирма-изготовитель, естественно, тут же приняла меры — в очередной модификации стратификатора не было никаких проводочков, которые можно было бы поменять местами. Но, господа, вопрос принципа! Народный умелец справлялся и без

— Шекет, — сказал Президент Московского отделения, — либо вы популярно объясните людям, чего им не следует делать, либо нам придется привлечь к суду каждого, кто незаконно использовал стратификатор для воплощения в будущие, а не в прошлые реинкарнации.

Объяснить! Хорошее дело. Каждый, кто взламывал кожух стратификатора, и без того понимал, что это опасно. О том, что стало с Ицхаком Лернером, всем известно, но ведь учатся люди только на своих ошибках — чужие не в счет.

Ицхак Лернер, тридцати двух лет, женатый, отец шестерых детей, владелец ресторанчика на Алленби, услышав о новых возможностях стратификатора, захотел узнать, что произойдет с ним и его потомками. Благое намерение. Но нужно же понимать, что следующее воплощение может не иметь к тебе-нынешнему ни малейшего отношения! Так и получилось. Включив прибор и задав жесткую программу невозвращения, Ицхак стал четырьмя личностями сразу.

Разве это трудно было предвидеть? Население Земли быстро растет. Еще век назад число людей было втрое меньше, чем сейчас. Лет через двести нас вообще будет сотня миллиардов. То же самое — с животными. А если учесть еще и растения (угораздило же моего знакомого стать сосной!), то ситуация станет вовсе катастрофической. Если сегодня на Земле существуют, скажем, триста миллиардов душ, а через два века число душ достигнет триллиона, то, ясное дело, нынешних душ на всех наших потомков просто не хватит. Откуда взять новые? Это вопрос вовсе не теологический и не философский, а сугубо практический. Новые воплощения возникают из старых, больше их взять неоткуда. И потому лет через двести каждому из нас, нынешних, придется одновременно существовать в нескольких телах — чтобы заполнить открывшиеся вакансии. Ицхак Лернер в том воплощении, куда он сам себя по дурости сфокусировал, оказался одновременно в телах:

1) адмирала галактической эскадры Норилиса Румалиса,

2) королевы Марсианского Сырта Алены XIV,

3) десятиметрового крокодила в озере Виктория,

4) гениального физика Ивана Ступергаса.

И все это, заметьте, в середине XXV века.

Владелец ресторана на Алленби — личность безусловно незаурядная, но не настолько, чтобы вести в бой галактическую эскадру, одновременно решая за Ивана Ступергаса проблемы триманоидной галеострихии. Натурально, Ицхак свихнулся на второй минуте сеанса. Любой программированный стратификатор тут же отключился бы, но Лернер не хотел расставаться с будущим так быстро и бесславно. И прибор продолжал работать.

Самое интересное, что жена и шестеро детей (включая Соню, которой в тот день исполнился годик) следили за изменениями, происходившими с отцом, и ничего не могли сделать. Крокодил в образе Ицхака начал было искать пульт включения стереовизора (читатель, надеюсь, понимает, что крокодил будущего — не тварь подколодная, но разумное существо, хоть и непрезентабельного вида), а в это время адмирал Румалис дал команду «оверкиль», и все его шестнадцать с половиной рейдеров повернулись дюзами к врагу; Алене XIV в это же время втемяшилось заняться любовью со своим неофициальным любовником, марсианским жабом Ыруком, а что до Ивана Ступергаса, то он, решая в уме уравнение непрерывности для шестизарядной Вселенной, зациклился на простеньком интеграле. В результате господин Лернер, двигаясь по комнате на руках (адмирал Румалис), схватил пальцами босой левой ноги пульт управления стратификатором (крокодил из озера Виктория), набрал на нем немыслимую комбинацию цифр (Иван Ступергас), после чего вышвырнул пульт с десятого этажа (именно так поступила Алена XIV с любовником-жабом после свершения интимного акта). Стратификатор, естественно, сделал то, что сделал бы на его месте любой прибор: взвыл и соединил в личности Ицхака все его инкарнации от восьмой до сто тридцать девятой.

После вскрытия (прибора, а не тела Ицхака Лернера) оказалось, что сто двенадцатое воплощение бедного ресторанщика будет разумной звездой спектрального класса М8. Короче говоря, Ицхак был сожжен собственным внутренним жаром даже прежде, чем успел умереть от несварения желудка (восемьдесят девятая инкарнация — циркач из XXX века, пожиратель сырых змей).

Я вовсе не стараюсь запугать читателя, выполняя социальный заказ фирмы «Славин, Ltd». Были не только случаи с летальным исходом. Например, история с Дианой Киперман. Газеты в то время об этом происшествии не писали, но я-то могу положиться на свою память (после того, как накачал ее компьютерными подсказками).

Диана была красивой девушкой восемнадцати лет, студенткой университета. Золотистые волосы, золотой, по свидетельству знакомых, характер. И золотые руки, вот что существенно. Ей не составило труда вывинтить пресловутые восемь болтов и сделать то, до чего вообще никто не додумался, — она соединила провода накоротко. Слава Богу, после случая с Дианой фирма подобные возможности исключила полностью. Диана вызвала свои тридцать пятую и восемьсот девяносто третью инкарнации и стравила их друг с другом. И ведь знала, что делала! В тридцать пятом воплощении Диана Киперман, согласно данным стратификатора, будет «Мисс Венера-2890», а в восемьсот девяносто третьем воплощении — «Мистер Галактика М31 3450 года». Это все числа, но Диана быстро просчитала, что Роза с Венеры будет хорошей парой Донату из туманности Андромеды, несмотря на разделяющие их полтысячелетия. Для себя она планировала роль сторонней наблюдательницы — хотелось посмотреть на любовь двух самых красивых людей далекого будущего.

Все она учла, кроме одного: она сама есть семнадцатая по счету инкарнация этих Розы и Доната, и все они вместе — единое существо, а никак не три разных. И любовь, по сути, становится кровосмешением. Короче говоря, Роза с Донатом общего языка не нашли. Оказывается, на Венере XXIX века в моде будут исключительно платонические отношения между мужчиной и женщиной и Роза не сможет себе позволить дотронуться до мужчины, даже если он победитель конкурса красоты в огромной галактике и даже если этот мужчина, в сущности, она сама.

И Донат влюбился в Диану. Любовь к собственной инкарнации — это, что ни говори, не одно и то же, что любовь к самому себе. Да, любишь вроде себя самого в другом воплощении, но страдаешь по-настоящему, если тот «я» (в данном случае Донат из XXXV века) целуется с тобой, а сам в это время думает о невесте, оставшейся в галактике М31. Какое, в сущности, дело было Диане до неведомой невесты? Тем не менее она ревновала, и даже присутствие равнодушной к мужчинам Розы выводило Диану из себя и заставляло страдать.

И хорошо, что вся любовь продолжалась тридцать пять минут, пока стратификатор не отключился согласно заложенной программе. Последствия могли быть плачевными.

Кстати, это уже вопрос к медикам (Диана задала его мне, я спросил у представителя фирмы, но ответа не получил): что произошло бы, если, находясь в контакте со своей же инкарнацией, а именно с красавцем-Донатом, Диана забеременела

Им виднее. Что же до Дианы, о которой я рассказывал выше, то она три месяца уговаривала меня, как представителя фирмы, разрешить ей еще один сеанс «контр-инкарнации» — хотела разобраться в вопросе об отцовстве с красавцем-Донатом. Конечно, я отказал, не желая создавать прецедент.

Именно тогда я ввел в текст инструкции по пользованию стратификатором такой абзац: «Господа покупатели стратификатора Славина! И господа пользователи! Фирма «Славин, Ltd.» убедительно просит не вскрывать аппарат и не менять местами провода белого и красного цвета. Мало вам забот с предыдущими воплощениями? Кстати, согласно решению окружного суда Тель-Авива от 21 ноября 2096 года, фирма-распространитель не несет никакой ответственности за намеренное использование стратификатора вопреки прилагаемой инструкции. Просьба иметь это в виду».

Думаете, это подействовало? Как красная тряпка на быка! Инструкцию стали нарушать даже те, кому прежде такое и в голову не приходило.

ВЫПАВШАЯ В ОСАДОК

Скажите, можно ли было выпускать на рынок аппарат, с помощью которого клиент способен вернуться в любую из своих инкарнаций? Сейчас я уверен, что этого нельзя было делать, и многочисленные примеры помешательств и даже смертей меня в этом убеждают. Но разве, как говорили мои шефы, прогресс можно остановить? Разве на дорогах — как наземных, так и воздушных — погибает мало народа? Но никто не предложил из-за этого запретить автомобили и аэрокары. Издержки прогресса.

Со стратификаторами то же самое. Нарушил инструкцию — и можешь не вернуться в исходную инкарнацию. Останешься навсегда римским гладиатором или китайским мандарином, а то и саблезубым тигром — бывали и такие случаи, ибо каждый из нас в прошлых жизнях успел перебывать кем угодно, это уж кому как везет. Я, к примеру, в одной из первых своих жизней был игуанодоном — кто бы мог подумать, что даже у этих тупых рептилий была душа? Причем (это я могу заявить с полной ответственностью) душа игуанодона в момент, когда он жевал корень дерева буббукак, являла собой такой замечательный пример готовности к самопожертвованию, что в нашем двадцать первом веке вряд ли нашелся бы человек, способный на такие же высокомрральные поступки.

Впрочем, оставим в покое мою персону и вернемся к предмету разговора. А говорил я о том, что если поменять контакты под кожухом стратификатора, то клиент вместо прошлых своих инкарнаций получает возможность воспринять инкарнации будущие.

Вы считаете, что это невозможно? Продолжайте так считать. В схемы стратификаторов давно уже внесены (по моему предложению, кстати) соответствующие изменения, и нынешнее поколение пользователей уже не увидит на приборной панели текст: «Ваше будущее воплощение — галактический арпрегрупокс бронихромный разумный всеподавляющий». И хорошо, что вы этого не увидите, иначе с вами может случиться то же, что произошло с бедняжкой Алиной Сандерс после того, как именно такой текст возник на экране ее стратификатора.

Алина Сандерс, чтоб вы знали, была в свое время женщиной не столько известной, сколько всеми упоминаемой. Пусть это не покажется вам странным. Никто толком Алину не знал, но говорили о ней все. «Ах, — приходилось слышать то и дело, — вы знаете, говорят, Алина прогнала очередного любовника». «Как? — удивлялись другие. — Она же не может иметь любовников, поскольку наполовину является машиной!» «Да что вы говорите, — возражали третьи. — Какая машина? Алина — нормальный трансвестит, но операция изменения пола прошла не совсем удачно, и бедная женщина не способна... э-э... вкушать радости секса». И так далее в том же духе. Все знали всё, и никто толком не знал ничего.

На самом деле Алина Сандерс была первой женщиной-клоном, выращенной в лаборатории Тель-Авивского университета в количестве семи аутентичных экземпляров. Все семь Алин воспитывались в одних и тех же условиях одними и теми же воспитателями, общались с одними и теми же людьми — в общем, было сделано все для соблюдения чистоты эксперимента. Одного только наши выдающиеся ученые не учли: того, что Алины в один прекрасный день могут заполучить в свое распоряжение стратификатор Славина.

Итак, представьте ситуацию. Имеется семь одинаковых женщин в возрасте двадцати одного года каждая. Семь одинаковых тел, но души-то у каждой из Алин были разные! У каждой Алины свое прошлое, свои инкарнации, а равно и будущее тоже у каждой Алины было свое собственное, о чем ученые в суматохе эксперимента вообще не подумали.

Стратификатор, по недоразумению оставленный во время ремонта в одной из лабораторий, был старой модели, в которой достаточно было поменять пару контактов, чтобы вместо прошлых инкарнаций он стал показывать и воплощать будущие. Одна из Алин (то ли пятая, то ли седьмая) увидела раскрытую дверь, из любопытства вошла в неохраняемое помещение, обнаружила прибор, похожий на обычный игровой компьютер, и, естественно, принялась нажимать на клавиши. Тогда-то на экране и появилась надпись, которую я цитировал, но все же повторю, поскольку не уверен, что читателю удалось запомнить с первого раза название будущего Алининого воплощения: «Галактический арпрегрупокс бронихромный разумный всеподавляющий».

Только не просите меня, чтобы я объяснил, с чем нужно есть это нечленораздельное малопитающееся. Понятия не имею — ведь речь шла о будущем воплощении то ли пятой, то ли седьмой Алины. Ничего не понимавшая женщина увидела зеленый огонек, мигавший над одной из клавиш правого ряда, и, конечно, ткнула пальцем. Процесс пошел.

Арпрегрупокс всеподавляющий вывалился из растра стратификатора в тело бедной Алины и остановился в полном недоумении. Он был один, ему было плохо, он не хотел воплощаться. А тут мало того, что пришлось-таки влезать в ужасно неудобное женское тело, но еще оказалось, что тел таких семь, и все одинаковые, как электроны на орбитах, и невозможно определить, какая из Алин в будущем воплощении станет арпрегрупоксом галактическим разумным.

Ужасный душевный раздрай! Если шизофреники ощущают раздвоение личности и их объявляют больными, то что сказать об арпрегрупоксе, ощутившем рассемерение сознания? Охнув на непонятном галактическом наречии, он вынужден был разделиться на семь частей, но, поскольку деление на семь не может быть точным, если делится единица, то, конечно, не

Результат: та Алина, что нажала пресловутую клавишу, обрела способность мыслить быстрее, чем позволяли ее физические возможности. Первая Алина ощутила ненависть ко всему, что ростом больше метра, ибо таким была основная жизненная установка арпрегрупокса галактического. Вторая Алина, сидевшая в это время за обедом в университетской столовой, вдруг начала уменьшаться и сделалась карлицей, сохранив, однако, свои прекрасные пропорции. Третья Алина заполучила в одночасье способность арпрегрупокса перемещаться во времени на час и одиннадцать минут. Алина номер четыре...

Впрочем, это уже неважно. Хаос, начавшийся в университете, все равно описанию не поддается. Попробуйте представить, например, себя, разделенным на семь частей в физическом и ментальном смыслах, и вообразите, как ваши части будут интриговать друг против друга, ибо, если вы скажете, что в ваших мыслях царит гармония и нет никаких внутренних противоречий, я все равно не поверю.

И учтите еще, что совесть ваша выпала в осадок и валяется где-то под столом, постанывая от невозможности приложения к реальным событиям.

Меня, как торгового агента, продавшего стратификатор Тель-Авивскому университету, вызвали на место действия с некоторым опозданием, что естественно — я вообще удивляюсь, как обо мне вспомнили в начавшемся переполохе. И что же я увидел, явившись в лабораторный корпус? Алина-первая крушила в пыль предметы, высота которых превышала один метр и восемь сантиметров, так что под ее скорую руку попали все столы, стулья, полки, подставки для обуви и многое другое, в частности — крепежные столбики гравитационной поддержки университетского купола. Когда я посадил свою авиетку, лабораторный корпус уже лежал в руинах.

Вторая Алина попала под горячую руку первой, поскольку хотя и уменьшилась в размерах, но новый ее рост оказался на целых пятнадцать сантиметров больше метра. Алина-2, однако, унаследовала (если это слово можно применить к предку, а не к потомку) такое качество арпрегрупокса, как огромная сила внушения, и направила весь свой гнев на первую Алину, в результате чего обе застыли в принужденных, если так можно выразиться, позах.

Третья Алина то появлялась на месте этого безобразия, то исчезала в прошлом или будущем, чтобы поглядеть на то, чем все кончится или с чего все началось.

Не стану описывать, чем в это время занимались остальные Алины, выполняя прихоти той или иной части арпрегрупокса галактического, который хотя и был разумен согласно морфологической классификации, но все же его вряд ли сочли бы таковым в любом мало-мальски уважающем себя обществе на Земле и колонизованных планетах.

— Шекет! — вскричал, увидев меня, потрясенный происходившим кошмаром ректор университета. — Шекет, сделайте что-нибудь с проклятым стратификатором!

Всегда эти ученые во всех смертных грехах обвиняют аппаратуру» будто приборы виноваты в том, что сотрудники не знают, на какую клавишу нажимать!

Естественно, прежде всего я занялся поисками куда-то запропастившейся совести арпрегрупокса разумного, выпавшей в осадок. Если учесть, что я понятия не имел о том, как этот предмет выглядит, то мне удалось справиться довольно быстро — за полтора часа. Конечно, за это время семи Алинам удалось закончить уничтожение того, что недавно было университетом, но это меня мало заботило. В конце концов я обнаружил совесть арпрегрупокса под грудой битого стекла, где она стенала и готова была рвать на себе волосы, но их, к счастью, на этом предмете быть не могло, ибо совесть арпрегрупокса воплотилась в женскую брошку, изображавшую сердечко, пронзенное стрелой Эроса.

Этой стрелой я и уколол седьмую Алину, подкравшись к ней в тот момент, когда она сосредоточенно доламывала предмет, ранее бывший личным биокомпьютером главы попечительского совета. Разумеется, на этом все и закончилось. Посмотрев совестливым взором на свершенное им безобразие, арпрегрупокс галактический не покончил с собой только потому, что я включил в стратификаторе блок возвращения, и семь Алин вновь стали замечательными женщинами-клонами, но теперь у них уже был принципиально разный жизненный опыт, и таким образом весь долговременный эксперимент пошел, можно сказать, насмарку.

СКАЗАНИЕ О КОНЦЕ СВЕТА

На прошлой неделе в книжные магазины поступила книга Рауля Хилькевича «Сказание о конце света» — о том, что происходило с Израилем от начала времен до их конца. Так, по крайней мере, сказано в аннотации.

Рауль Хилькевич — экстрасенс. Мы познакомились, когда я еще был молод и работал в Патруле времени. А он в те годы открыл на тель-авивской улице Шенкин кабинет, в котором лечил любые болезни. Любые — в том смысле, что если вам хотелось вылечиться от коклюша, он лечил коклюш, даже если на самом деле вы болели воспалением коленной чашечки.

Хилькевич, должен вам сказать, не вправлял вывихи биополя, не гипнотизировал и не заговаривал пациенту зубы. Он возвращал ментальное поле пациента в прошлое, когда тот был зародышем в материнской утробе и по этой простой причине отличался завидным здоровьем, не успев приобрести даже наследственные болезни. А потом этот, с позволения сказать, доктор резким ударом по ментосистеме возвращал пациента из утробного состояния в серую современность. И пациент уходил, чувствуя себя — будто пресловутый зародыш — свернутым в трубку и с ушами, прижатыми к левой ноге. Но зато без застарелого гриппа или недавно приобретенного воспаления подсознания.

В 2094 году он неожиданно для всех (по-моему — и для себя самого) издал книгу воспоминаний «На борту Ковчега». Вспоминал он о том, как, находясь в теле самки болотной выпи, спасался от всемирного потопа вместе с праотцем Ноем. Разумеется, это было во время одной из его первых инкарнаций, но те времена отложились, оказывается, в его памяти, как засохший сахар на донышке давно не мытой чашки.

Два года спустя Хилькевич издал книгу воспоминаний «Храм ты мой упавший» — о падении Второго Иерусалимского храма, при котором автор присутствовал в виде большого кипариса, впоследствии срубленного солдатами Тринадцатого римского легиона.

Третьей книгой стало «Сказание о конце света».

Ох, эти современные книги! Мне не нравится, когда автор впивается в сознание читателя и погружает его в созданное необузданным воображением чужое ментальное тело. А если таких тел в книге много? Я бы и читать не стал, но знакомая фамилия автора заставила меня пренебречь на этот раз своими привычками.

Первое ментальное тело, в которое погрузил меня господин Хилькевич, жило в Израиле 3278 года.

Сначала я подумал, что автор отсчитывает время от сотворения мира. Были пустыня, караван, кочевники, и дети бегали босые по горячему песку, и хотелось

На расстоянии вытянутой руки от меня возлежал на песке двугорбый верблюд, а в тени верблюда возлежал господин семитского вида, не похожий на Хилькевича. Это обстоятельство придало мне смелости, и я спросил:

— Не скажет ли благородный господин, что это за страна и на какой я планете?

Мне с перепугу показалось, что я попал на Марс!

Господин выпростал из-под верблюда правую ногу, и я только теперь обратил внимание, что на господине нет никакой одежды, кроме поясного ремня, на котором висел в кобуре пистолет с двумя стволами. Господин почесал выпростанной ногой левую руку, а правой достал из кобуры оружие и навел его на меня со словами:

— Если не хочешь работать, так и скажи, и я тебя пристрелю, чтобы не мучился.

Потом добавил, сжалившись:

— А год сейчас все тот же. И планета та же, что вчера. А страна... Был Израиль. А сейчас...

— А что сейчас? — спросил я, полагая, что если он и выстрелит, то я не умру, а выпаду из этого странного будущего в свое, тоже достаточно странное, прошлое.

— Да что... Пустыня. Как в три тысячи семнадцатом террористы взорвали гелиевую бомбу в иерусалимском гипермаркете, с того дня — пустыня.

— Так, — опечалился я. — А откуда у палестинских террористов гелиевая бомба?

— Тупой, что ли? Каких палестинских? Свои взорвали, евреи. Поселенцы из Антарктиды. Протестовали против возвращения Антарктиды пингвинам.

Должно быть, я слишком интенсивно хлопал глазами, потому что господин с пистолетом сказал:

— А дураков я обычно убиваю сразу.

Что и сделал, прицелившись мне промеж глаз.

Я выпал в осадок и оказался в ментальном теле члена Кнессета — прямо на заседании, причем на скамье оппозиции. Год был 2568. На трибуне стоял собственной персоной товарищ Ленин и вещал, протянув вперед руку со знаменитой кепочкой:

— Товагищи! Наконец мы освободили Изгаиль от пгавой сволочи! Теперь каждый член пгофсоюза будет иметь пгаво на беспгатное лечение. А гелигиозную компанию во главе с гавом Шамаем — в кутузку. Не нужно тянуть евгейский нагод в его пгошлое!

Все-таки история, господа, это процесс. И если не знаешь причин, то совершенно непонятны следствия. Что-то произошло в Израиле за пятьсот лет, но что? Левые окончательно задавили правых? Правые окончательно задавили левых и, не имея оппозиции, сами переметнулись налево? Гадать было бессмысленно, и я крикнул со своего места:

— А почему пятьсот лет назад мы взяли штурмом Вашингтон?

— Ага, — сказал Ленин. — Товагищ явно из пгошлого, влез в чужое ментальное тело. Из какого именно пгошлого товагищ?

— Из две тысячи девяносто восьмого года.

Ленин что-то посчитал в уме, пожевал губами и сказал:

— Ясно, опять Хилькевич ментачит. Для спгавки: цель у пгемьега Лисского была благая — если евгеи мига не хотят гепатгииговаться, то сделаем всю планету Изгаилем, и пгоблема возвгащения отпадет сама собой. Но, с дгугой стогоны, зачем евгею иудаизм, если он владеет мигом?

— Действительно, — пробормотал я, — этот аспект мне как-то не приходил в голову. Религия спасает нацию от вырождения, а если нация завоевала мир, то зачем ей религия?

— Понятно, да? — сказал Ленин. — Пгивет товагищу Хилькевичу.

После чего охранники прыснули в меня какой-то гадостью, и я оказался в новом ментальном теле, причем почему-то женском. Год был 4000 — круглое число, конец тридцать девятого века.

Прошу прощения, мне как-то неловко, я не знаю, как быть с грамматикой. Писать «я стоял» или «я стояла»? С одной стороны, я вроде бы не лишился своего мужского сознания, а с другой, опуская взгляд вниз, видела нечто, принадлежавшее мне, и... Короче говоря, буду писать в настоящем времени, это несколько упростит ситуацию.

Итак, стою я на рынке Кармель и выбираю для салата марсианскую почубель. А продавец — еврей с Большого Сырта.

— Сколько? — спрашиваю я.

— Три шекеля, — нагло говорит марсианин, раздевая меня взглядом и овладевая без особых церемоний.

— Во-первых, — возражаю я, — этот тухлый фрукт продавай за три шекеля у себя на Марсе, а во-вторых, меня интересует не цена продукта, я спрашиваю — сколько сейчас евреев на Марсе и зачем им, то есть вам, нужен этот очередной галут.

Марсианский еврей закрывает глаза, считает про себя до десяти, после чего заявляет мне следующее:

— Во-первых, Израиль, то есть Земля обетованная, находится как раз на Марсе. Во-вторых, столица Израиля, небесный Иерусалим, самый большой город в Солнечной системе, находится у подножья марсианской горы Никс Олимпика. В-третьих, в галуте, то есть на Земле, живут сейчас одиннадцать миллиардов евреев, а на родине, то есть на Марсе, остальные девяносто три миллиарда.

— Творец дал нам эту землю! — восклицаю я.

— Ты откуда такая? — говорит марсианин. — Уж тридцать лет как рав Ури, светлая ему память, доказал, что Творец рассуждал в категориях Вселенной, а не одной планеты. Каждый верующий иудей сейчас знает, что Земля обетованная — это Марс. Именно оттуда начался галут, именно там стоял Храм, а потом наши предки переселились на Землю, где основали государства атлантов, ацтеков, эллинов, римлян, египтян, руссов и, кажется, китайцев, но это еще не доказано. Поэтому истинные евреи в 2175 году начали репатриироваться на Марс, где и обнаружили развалины древнего Иерусалима, а это вот все подарили палестинцам вместе с Мертвым морем. Для братьев не жалко. И вообще, давай лучше встретимся в девять у фонтана, и я тебе все растолкую о нашей еврейской истории. Постель у меня мягкая. А почубель бери бесплатно — в счет задатка.

Ну, думаю, хорошо же эти марсианские евреи относятся к нам, коренным землянкам! Размахиваюсь и...

По-видимому, кулачное выяснение отношений между персонажами книги не входило в намерения автора, потому что марсианин, нагло улыбаясь, отступает, и вместо него я вижу лицо Хилькевича, которое качает головой (можете себе это представить? Нет? Я тоже — но тем не менее в книге именно так и было то ли написано, то ли показано, и мне приходится, соблюдая авторскую орфографию, следовать этому изощренному стилю).

И все исчезает.

Мое очередное ментальное тело оказалось принадлежащим самому автору, господину Раулю Хилькевичу, экстрасенсу. Мы сидели вдвоем (он — на террасе своей квартиры напротив Дизенгоф-центра, а я — в нем), и экстрасенс внимательно изучал меня, как читателя, чтобы знать, в какую главу отправить без зазрения совести.

— Вы обещали рассказать о конце света, — потребовал я, — а до сих пор я читал только о нашей экспансии. Наверно, к пятидесятому веку Израиль расширится до границ Галактики,

— Ничего вы не поняли, Шекет, — буркнул Хилькевич.

И отправил меня в последнюю главу своей книги.

Так наступил обещанный конец света.

Я не буду называть дату, это очень большое число, я его просто не запомнил. Меня поразило другое. Оказывается, через много лет, когда еврейское государство расширится до границ мироздания, соберется всегалактический Кнессет и будет решать — выделять ли дополнительные деньги на продолжение расширения Вселенной.

Мне, как читателю, было грустно и стыдно. Я, как читатель, деньги отдал бы не рассуждая. Ведь речь шла о судьбе мироздания! Но то я, у меня-то ментальность галутная, мои родители жили в Тель-Авиве. И мне было не понять, почему партия СЧАС требует отдать деньги ей — на покупку восемнадцати триллионов кип, и почему левая партия ТУДА не желает расстаться с деньгами, выделенными ей на финансирование предвыборной рекламной кампании, а правые так вообще уселись на мешок с деньгами размером с большую галактику и не желают встать, поскольку все прочие места заняты депутатами от мелких партий.

— Господа, — сказал я, — речь идет о судьбе Вселенной! Вот так когда-то погиб и Второй храм, господа!

Но меня не услышали, потому что я вещал всего лишь в мыслях господина автора.

Деньги не выделили. И галактики остановились. А потом Вселенная начала сжиматься. И сжалась в точку. И взорвалась. И все началось сначала.

В новой Вселенной Ева потянулась за яблоком, и Адам сказал:

— Тебе это нужно?

Впрочем, это был уже Эпилог, и я не стал его читать: терпеть не могу нравоучений.

Нет, господа, не советую приобретать книгу Хилькевича. Конец света вы там найдете. Но до конца жизни после этого будете чувствовать свою ответственность за трагический финал Вселенной. Вам это надо?

НЕ ФАЙЛОМ ЕДИНЫМ...

Я никогда об этом не рассказывал, но в молодости мне довелось поработать не только рекламным агентом, рецензентом и биржевым маклером. Как-то, правда, не очень долго, я был даже журналистом в газете «Последние новости». Более того, однажды мне довелось спасти любимое издание от неизбежного краха.

Я составлял новостные сводки по северу страны и в тот злополучный день, завершив подборку, отправился в отдел информации, который занимал в газетном компьютере особо секретные блоки, защищенные от любых вирусов, наведенных токов и попыток внешнего считывания. Войдя в компьютер, что делал уже не одну сотню раз, я уверенно направился к блоку новостной информации и в это время увидел мелькнувшую впереди тень. Судя по звуку, это была программа, защищенная от проникновения, но высота тона показалась мне диссонирующей, и я насторожился.

Свернув все свои подпрограммы, что сразу увеличило скорость движения, я нагнал незнакомца, который оказался защищен секретным кодом, десять цифр которого всплыли из моего подсознания, будто только и ждали этого момента.

Это была неслыханная удача — все равно что угадать с первого раза секретный код чужой кредитной карточки.

Недолго думая, я слился с чужаком и немедленно получил удар в глаз — точнее, в то место моего файла, где были записаны болевые ощущения. Я успел отклониться, иначе почти все мои подпрограммы оказались бы отключенными, и увидел перед собой Яэль Дроми, журналистку из конкурирующей виртуальной газеты «Первые новости» — конечно, не во плоти и крови, а ее полную газетную программную матрицу со всеми степенями специализации.

Я ввел вирус, но антивирусная программа Яэль инфекцию отторгла. Тогда, как положено по инструкции, я перезагрузился, рискуя собственной информацией. Но Яэль рассмеялась мне в подпрограмму, инфицировала мой исполнительный файл вирусом Figus и скрылась в системном обеспечении информационного отдела. А мне пришлось возвращаться из виртуального мира в реальный несолоно хлебавши.

Остаток ночи я потратил на обеззараживание, но какие-то вирулентные блоки, видимо, сохранились, потому что даже в своем физическом теле, вернувшись из компьютера, я ощущал ломоту и головную боль. А утром, с трудом продрав глаза, я отправился к главному редактору и сообщил о том, что в нашем компьютере завелся шпион или даже диверсант.

— Ясно, — сказал Главный. — Вот почему вчерашние наши сообщения из Кении так и не стали сенсацией, поскольку были опубликованы «Первыми новостями» на час раньше! Куда смотрела служба безопасности? Ведь не могла Яэль просочиться по Интернету! Как она узнала наши коды? Это не просто саботаж, это катастрофа!

— Поэтому, — скромно сказал я, — я и пришел лично к вам.

— Код безопасности этой чертовой Яэль ты, конечно, запомнил?

— Наверно, — я пожал плечами. — То есть в физическом теле я не сумел его вспомнить, но подсознание его, конечно, знает и, если я вновь встречусь с Яэль в компьютере...

— Я понял, — сказал Главный, — и думаю, что другого выхода действительно нет... Действуй.

Я отправился в компьютер немедленно, но ситуация уже успела выйти из-под контроля.

Подписчики «Последних новостей», получившие на свои домашние компьютеры выпуск, сданный в сеть распространения в 13 часов 8 минут 1 января 2078 года, были неприятно поражены, обнаружив, что температура воды на пляжах Эйлата упала до минус тринадцати градусов, а температура воздуха в центре Тель-Авива, наоборот, поднялась до ста сорока восьми. Причем, по Цельсию.

В выпуске газеты, распространенном в 13 часов 11 минут, утверждалось, что в районе площади Цион в Иерусалиме обнаружен неопознанный летающий объект, отзывающийся на кличку Дуся. В 13 часов 15 минут «Последние новости» лишились восемнадцати тысяч подписчиков, отменивших свои абонементы и присоединившихся к сети распространения «Первых новостей».

В 13 часов 18 минут очередной выпуск «Первых новостей» неожиданно порадовал пользователей сообщением о том, что президент государства Палестина господин Раджаби прибыл в Иерусалим, чтобы лично поцеловать камень в Стене плача и помолиться за скорейший приход Мессии.

Положение на газетном рынке Израиля стало нетерпимым в 13 часов 23 минуты, когда одного из подписчиков «Первых новостей», вошедшего в свой домашний компьютер, чтобы прочувствовать эротический триллер «Ее левая грудь», героиня романа в считанные секунды довела до нервного срыва совершенно непристойными действиями, недопустимыми в файлах такого серьезного издания.

К двум часам дня оба газетных гиганта стояли на пороге краха, а потребитель — на пороге информационного кризиса.

И я вам честно признаюсь, что это была моя работа.

Получив «добро» от Главного, я подключил церебральные датчики и вошел на первый сенсорный уровень. Без проблем вспомнив раскрывающий код Яэль, я обнаружил ее компьютерный призрак в цепи программ отдела погоды.

— Яэль! — позвал я, не желая начинать боевые действия без предварительного выяснения отношений.

Поняв, что осталась обнаженной, Яэль сочла за лучшее не сопротивляться.

— Как тебе удалось проникнуть в наш компьютер? — задал я прямой вопрос,

— Нет списка ответов, — сказала Яэль, одновременно опуская температуру воды на пляжах Эйлата ниже точки замерзания.

— Даю список. Отметь правильный вариант: а) предательство в службе безопасности, б) пробой в системном программировании, в) экстрасенсорное воздействие, г) случайность...

— Правильного ответа нет в списке, — сказала Яэль, поднимая температуру воздуха в Тель-Авиве выше точки кипения воды.

Короткий щелчок — выпуск «Последних новостей» ушел к пользователям.

— Яэль, — сказал я, — так порядочные люди не поступают. Давай поговорим, иначе я сдам тебя службе безопасности, поскольку, как ты сама только что отметила, предателей там нет.

— Не о чем нам говорить, — отрезала Яэль, заставляя неизвестных пришельцев опуститься в центре Иерусалима.

— Яэль, — сказал я, теряя надежду завершить дело миром, — пойми, раз ты раскрыта, тебе из компьютера не выйти. Я выведу на тебя иммунологов, и в тебя засадят столько вирусов, что даже твое физическое тело этого не выдержит. Зачем тебе это надо? Мы же были близки с тобой... Я знаю твой код вовсе не случайно, ведь и ты знаешь мой код, и теперь я понимаю, как тебе удалось войти в наш компьютер. Я виноват, и теперь я должен исправить... Слишком многое поставлено на карту.

— Вот именно, — сказала Яэль, и мне с трудом удалось удержать ее от вмешательства в спортивную хронику. — Я работаю на «Первые новости», и ты мне конкурент.

— Ты воспользовалась нашей близостью...

— А ты бы не воспользовался? — сказала Яэль.

Мысль была здравой. Но неужели моя бывшая возлюбленная решила, что я глупее нее?

Второй этап битвы газетных гигантов начался, когда я, воспользовавшись личным кодом Яэль Дроми, проник через модемную систему в компьютер концерна «Первые новости». Все программы безопасности пропускали меня, принимая за Яэль, и я без труда добрался до выпускающего блока, засадив в очередной выпуск конкурента — на первый же файл, где было оглавление! — информацию о том, что президент Палестины целовал камень в Стене плача. Эта «новость» ушла на компьютеры пользователей в 14 часов 01 минуту, и семь тысяч подписчиков немедленно отказались от абонементов, перейдя на коллектор «Последних новостей».

Система безопасности «Первых новостей» произвела тотальную проверку, начиная с антивирусной защиты и кончая отключением всего штатного персонала.

«Прекрасно, — подумал я, — антивирусом меня не возьмешь, поскольку я чист. А физическое тело не отключишь, поскольку в реестре тел «Первых новостей» меня не существует».

После чего, к полному недоумению системных программистов «Первых новостей», я заслал в выпускающий файл информацию о том, что президент России господин Луконин решил перейти в ислам, чтобы привлечь на предстоящих выборах голоса тридцати миллионов мусульманских избирателей.

Я прекрасно понимал, что в это время Яэль продолжает разрушать информационную систему моей родной газеты, но считал наступательные действия важнее оборонительных.

В 14 часов 15 минут обе газетные империи прекратили передачи. Очередные выпуски не поступили на компьютеры пользователей, в результате чего уже в 14 часов 30 минут обе газеты оказались перед угрозой финансового краха. Тиражи упали впятеро. Рекламодатели отзывали свои программные пакеты.

Главный созвал экстренное заседание, и надо полагать, в «Первых новостях» ситуация была аналогичной.

— В нашей сети оказался диверсант, — сказал Главный. — Это матрица сотрудницы «Первых новостей» Яэль Дроми, которой удалось пройти все системы защиты исключительно из-за халатной преступности журналиста Ионы Шекета.

— Уволить и программу немедленно стереть! — воскликнул Ре-увен Аркан, руководитель службы безопасности.

— Не торопись, — буркнул Главный. — Уволим, конечно. Но не сейчас. В настоящее время Шекет проник в систему «Первых новостей», но... Боюсь, обе газеты к вечеру обанкротятся, если передача очередных номеров не возобновится в полном объеме.

— А если... — послышался из угла кабинета тихий голос Самуэля Рывкина, помощника ответственного секретаря.

Все головы повернулись к нему.

— Ну... — продолжал Рывкин, смутившись. — Я хочу сказать, что можно очередной выпуск сделать на бумаге в типографии... Пока Шекет с Дроми выясняют отношения...

— Чушь, — с отвращением сказал Главный. — Это каменный век. Кто сейчас пойдет в магазин, чтобы купить новости?

— Но ведь до этой идеи могут додуматься и в «Первых новостях», — пролепетал Рывкин.

— Так какого черта вы тут разговариваете? — вспылил Главный. — Работайте! Когда тираж сможет быть в магазинах?

— Никогда, — тихо сказал Рывкин. — Идея-то хороша, но кто сейчас помнит, как делалась газета сорок лет назад?

— Меня это не касается, — сказал Главный и объявил совещание закрытым. — Ищите бумагу, ищите типографию, ищите специалистов, но чтобы к вечеру газета была в продаже!

Бедняжку Яэль уволили, и все считали, что из женщины сделали козла отпущения. Меня, как вы понимаете, тоже выгнали с работы, несмотря на мои героические действия по разрушению компьютерных сетей конкурента.

Что нам с Яэль оставалось делать? Естественно, мы поженились.

— Не файлом единым жив человек, — сказал я, выбравшись наконец из редакционного компьютера и обнимая физическое тело Яэль Дроми. — Есть еще и любовь.

С тех пор, насколько я знаю, наши газетные гиганты держат про запас рулоны бумаги и типографские машины — на всякий случай.

РОССИЙСКО-ИЗРАИЛЬСКАЯ ВОЙНА 2069 ГОДА

Вот и еще одну важную государственную тайну я могу поведать своему читателю. Миновало полвека с того апрельского дня, истек срок давности, и теперь ничто не мешает мне рассказать о том, как меня, тогда еще молодого сотрудника Патруля времени, пригласили на совещание в кабинет начальника Генерального штаба Рони Кахалани. По-моему, здесь собрались руководители всех родов войск, включая войска тыла.

— Если мы немедленно не примем меры, — заявил Кахалани, — война с Россией начнется в течение ближайших часов.

А дело, оказывается, было вот в чем. Полгода назад из Москвы прибыл новый репатриант Аркадий Коршунов. Пройдя в зал регистрации, Коршунов спросил, где принимает представитель службы безопасности, к которому и обратился с заявлением:

— Я российский разведчик. Я был завербован Службой внешней разведки, когда решил репатриироваться. Отдаю себя в руки правосудия.

Естественно, шпиону не поверили на слово, а доказательств в виде крапленых карт или секретных передатчиков он представить не смог. Коршунова направили в гостиницу «Рамада Реннесанс» в Иерусалиме, приставили к нему двух агентов и занялись проверкой.

Как ни странно, заявление подтвердилось: хакер из посольства Израиля в Москве взломал несколько списочных файлов в компьютере Службы внешней разведки и обнаружил материалы о вербовке «гражданина Коршунова А. П., собравшегося на постоянное жительство в Израиль».

Убедившись, что Коршунов действительно тот, за кого себя выдает, служба безопасности немедленно его перевербовала. Не без помощи израильских контрразведчиков бывший российский шпион устроился на работу в концерн «Авиационная промышленность», в отдел, не имевший самостоятельного выхода на атомные центры, чтобы московские шефы Коршунова не подумали, что он ведет двойную игру. Ибо, если бы

Короче говоря, агент-двойник стал гнать в Москву дезу, которой его снабжали бесперебойно. Деза была высшего качества, и для иной страны этой информации хватило бы, чтобы создать ядерное оружие дешево, быстро и хорошо.

Как потом оказалось, это был самый большой прокол израильской контрразведки за все время ее существования.

Две недели назад Коршунова перевели работать в компьютерный центр «Авиапрома», поскольку россиянам нужно было показать: их агент не вызывает подозрений и успешно поднимается по служебной лестнице.

Коршунов использовал служебное положение, чтобы выйти в киберпространство Большого компьютера Министерства обороны России и взломать файлы некоторых стратегических инициатив. Разумеется, по заданию израильской разведки.

Согласно одной инициативе, Россия намерена была вот-вот начать военные действия на севере Казахстана, поскольку дальнейшее разбазаривание казахами угольных запасов Карагандинского бассейна становилось нетерпимым. Вторая инициатива касалась российских интересов в космической программе «Бета» и была, вообще говоря, известна каждому грамотному человеку.

Тут бы израильской контрразведке насторожиться: Коршунов оказался замечательным хакером — взломщиком компьютерных сетей. Но Аркадий успел обаять всех. Он ничего не скрывал. Он раскрыл коды секретных российских компьютеров. Он исправно передавал в российскую СВР дезу. Какие могли быть сомнения в его патриотизме?

А однажды вечером Коршунов исчез.

Он не мог покинуть страну, поскольку не имел заграничного паспорта. Он находился где-то в пределах Центрального округа, но для того, чтобы его обнаружить, требовалось время. А времени практически не было, ибо, как только Коршунов исчез, выяснилось все коварство российской разведки.

Коршунов вовсе не был агентом-двойником. Знаете, как в той цепочке: «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю, что...» Он был послан с целью заявить о своей вербовке, чтобы быть переворбованным израильтянами, чтобы посылать в Россию дезу, чтобы по этой дезе СВР России поняла, что Коршунов в порядке, и чтобы этот хакер сделал то, ради чего засылался: войдя в доверие, оказался бы в один «прекрасный» момент перед пультом компьютера, связанного с работой для Министерства обороны. Или управления полиции. Или хотя бы центрального банка Израиля. Этого достаточно.

Коршунов это сделал. Вошел, взломал, запустил и исчез.

— Военные аннигиляционные программы, — завершил совещание генерал Кахалани, — могут начать активацию в любое мгновение. Все наши системщики и хакеры работают на поиск той программы, что запустил Коршунов, но пока безрезультатно.

— Демарш российскому правительству? — предложил генерал Бен-Дор, командующий Северным округом.

— Нет доказательств, — сказал генерал Ариэли, командующий компьютерными частями ЦАХАЛа. — Пока политики будут тянуть резину, мы вернемся в каменный век.

— Думаю, — сказал генерал Ариэли, — избежать столкновения не удастся. Остается только ждать результата. Может, перейдем в молельню?

Молельней военные компьютерщики называли свой пультовый зал, и я, говорю честно, возгордился, что оказался допущен в это сверхзасекреченное помещение.

Мы спустились в подземную часть Министерства обороны, прошли по каким-то коридорам, через каждые десять метров предъявляя свои удостоверения, и табуном ввалились в компьютерный зал аккурат в тот момент, когда активизировалась программа, запущенная Коршуновым.

Мы сразу нацепили датчики и вошли в виртуальное киберпространство, чтобы своими глазами, ушами и прочими органами чувств наблюдать за ходом военных действий. Мне, как представителю Патруля времени, вменялось в обязанность не допустить, чтобы Коршунов скрылся в колодце времени.

В виртуальном пространстве царила такая же неразбериха, как на рынке Кармель перед наступлением Нового года. Оказавшись в линии связи компьютеров Министерства обороны и Центробанка, я немедленно получил удар в зад и полетел в неизвестном мне направлении, узнавая по дороге десятки подпрограмм, которые никогда прежде не видел. Я пролетел мимо программы уменьшения банковских процентных ставок и, сам того не желая, понизил их сразу на восемь пунктов, ужаснувшись, что от такой диверсии банковская система может и не оправиться.

Сделав вираж и переместившись в систему компьютеров атомной станции в Димоне, я немедленно вляпался в грязную лужу, которая при ближайшем рассмотрении оказалась жидкой кашицей из разрушенных подпрограмм системы безопасности ядерного реактора. Если выражаться традиционным языком бульварных романов, «меня пронзил мгновенный смертельный ужас»: еще минута, и реактор пойдет вразнос, перегретый пар разорвет трубы, блокировка будет разрушена, и все в округе окажется заражено смертельной дозой стронция-90.

Что я мог сделать, не будучи ни хакером, ни даже системным программистом? Я опустился на колени (вы представляете, как это выглядит в виртуальном пространстве?) и принялся вытягивать из жижи более или менее длинные программные цепи и связывать их друг с другом, используя единственный прочный узел, каким я умел пользоваться, — бантик. Кто-то пришел мне на помощь, я не видел этой программы, но она мне очень помогла, потому что вязала морские узлы, и прошло четыре миллисекунды (а для меня — так целый субъективный час), прежде чем процесс стал самоподдерживающимся: файлы начали сами выпрыгивать из лужи, прилепляться друг к другу, лужа на глазах таяла, а вокруг меня выстраивалось стройное здание программной защиты.

Но тут меня выдернуло в очередной кабель, и я помчался куда-то, пытаясь ухватиться за стенки световодных волокон. Движение все убыстрялось, кто-то толкал меня сзади, а у меня не было времени обернуться, чтобы врезать этой программе по командному файлу.

И хорошо, что я этого не сделал. На полной скорости, наверняка близкой к скорости света, я и мой толкач влетели в огромную паучью сеть и вмиг застряли. Оглядевшись, я увидел множественные маркировки программ российского Министерства обороны и понял, что оказался на переднем фронте сражения.

Все свершилось на моих глазах. Я жалел только, что, запутавшись в паутине защитных программ, не сумел ничем помочь неведомому мне израильскому хакеру, работавшему просто виртуозно. Впрочем, если бы я вмешался, то, наверное, совершил бы какую-нибудь глупость.

Лед защиты крошился, плавился, шипел и исчезал. А за ним вставали грандиозные, подобные величественным небоскребам Манхэттена программы стратегических сил Российской армии. И хакер шагал по ним с хрустом, вдавливая конструкции и изничтожая прежде всего командные файлы, отчего программы становились эластичными, как резина.

Думаю, секунды за две-три мы добрались бы до личных кодов российского президента, и хотел бы я посмотреть на это зрелище!

Но хакер неожиданно осадил назад, мы опять оказались в мет-ротоннеле, и скорость движения приблизилась к световой. А потом кто-то сдернул с моих висков датчики, но я еще долго видел перед глазами игру света и тени, и ничего более.

— Что? — спросил я.

— Мир, — сказал генерал Кахалани. — Оба стратегических компьютера — наш и русский — заключили пакт о ненападении. Программно-боевые действия остановлены, теперь пусть политики разбираются.

— Успеют? — спросил я.

— Премьер Визель уже

Двое суток я приходил в себя. В субботу мой новый знакомый, Дани Криг из Мосада, пришел ко мне на чашку кофе, и мы поговорили о футболе. Команда «Маккаби» (Хайфа) только что сыграла вничью с московским «Спартаком».

— Это символично, — заявил Дани. — В наше время лучше ничья, чем победа. Скажи на милость, что бы мы делали с Россией, если бы наши хакеры победили?

— А что бы они сделали с нами? — спросил я, не надеясь на ответ.

— Коршунов... — сказал я через некоторое время. — Его нашли?

— Можно подумать, что он исчезал, — отозвался Дани.

— Не понимаю! — воскликнул я.

— Видишь ли, Иона, его перевербовали в тот вечер наши сотрудники. До того он работал на Россию, делая вид, что работает на нас. А после девяти вечера стал работать на нас, делая вид перед Россией, что работает на нас, в то время как на самом деле...

— Хватит! — сказал я. — Это слишком сложно для меня. Почему об этом не знал никто из генштаба?

— Конспирация. Нужно было быть полностью уверенными, что Коршунова не провалят в самом финале операции.

— Если ты еще скажешь, что именно он был со мной, когда...

— А кто же еще? Он действительно гениальный хакер и не мог допустить, чтобы кто-то другой взламывал защиту российского Министерства обороны.

— Ясно, — сказал я. — Скорпион, как говорили в шпионских романах, укусил себя за хвост.

— Какой еще скорпион? — подозрительно спросил Дани.

— Неважно, — отмахнулся я.

«СОЗДАЙ ВСЕЛЕННУЮ»

История, которую я хочу рассказать, произошла со мной, когда я в молодости занимался продажей новых компьютерных программ. Недолго занимался, всего несколько месяцев, а после того случая бросил это дело и никогда к нему не возвращался.

Программа называлась «Создай Вселенную», и издатель гарантировал полный и самый качественный эффект участия, не говоря уж об эффекте присутствия, эффекте воздействия и куче дополнительных эффектов — глаза бы мои их не видели!

И клиент попался мне в тот день какой-то странный — задумчивый паренек, больше обеспокоенный своими прыщами, чем качеством программы, на приобретение которой родители дали ему деньги. Так мне, во всяком случае, показалось после первой минуты разговора. После второй я понял, что покупатель не так прост, как кажется. После третьей я поддался на его уговоры и согласился сыграть в «Создай Вселенную» вдвоем.

Никогда больше не поддамся на подобную провокацию!

В инструкции ведь было ясно сказано: ни при каких обстоятельствах не запускать стартовую программу в то время, когда один из участников игры находится в виртуальном пространстве. Вы думаете, мальчишка не читал этого условия? Как бы не так! Он сделал то, что хотел сделать, и запустил стартовую программу, когда я уже обустроил Вселенную по своему разумению.

Я понял что попался, когда галактика Тюльпана погасла, будто ее и не было. Я занимался в этот момент исследованием вспышек звезд позднего класса, которых было много именно в этой галактике. Мальчишка знал, с чего начать, чтобы сразу показать свое превосходство и победить!

И, естественно, он заблокировал выход. По его мнению, я был обречен. Стартовая программа сначала стирает все игровые ситуации и, наверное, уже сделала это, я ведь никогда не интересовался играми. Потом конфигуратор принимается за визуальный фон, и в этом я убедился, потеряв навсегда объект исследований. Что дальше?

Исчезло скопление, к которому принадлежала галактика Тюльпана, и я остался в бесконечной пустоте, до ближайшего звездного мира было не меньше десятка мегапарсек, и я не мог их преодолеть, поскольку нужная мне утилита тоже оказалась стерта.

Я умру, когда конфигуратор доберется до ядра системы. Если будет исковеркан видеоблок, я ослепну, и ждать этого осталось недолго. Затем настанет очередь жизнеобеспечения, и я перестану дышать. Все. На самом деле — все! Без дураков.

И у меня почти не оставалось времени, чтобы придумать выход.

Я знал, что мальчишка стремится к победе, но не любой же ценой! Неужели родители не привили ему чувства уважения к чужой жизни, даже если это жизнь всего лишь продавца компьютерных программ?

Яркая вспышка — это исчезло из Вселенной скопление галактик в Лилии, setup прошелся по миллиардам звездных систем как таран. Скоро настанет очередь темных миров, и все будет кончено.

Решение! Когда возникает вопрос «быть или не быть», начинаешь соображать и действовать с силой и скоростью, которых прежде в себе и не предполагал. Я заблокировал доступ в ядро системы, создав на ее границе защиту. Конечно, это задержит его лишь на время, но я отодвинул смерть и мог относительно спокойно обдумать следующие действия.

Вспышка. Вспышка. Вспышка. Все — ^галактик больше нет. Вселенная темна и пуста. Почти холодна — пока еще сохранились темные миры.

Я вошел в ядро системы и создал после уже существующей защиты вторую линию обороны — мстителя. Месть моя заключалась в том, что теперь, если разрушение прорвется сквозь сети запрета, конфигуратор вынужден будет включиться в каждом компьютере кампуса и начнется неизбежный процесс распада абонентской сети. Ему придется отменить продолжение! Он оставит мне хотя бы основные файлы, и я смогу продумать ответные действия.

Если, конечно, он не решится запустить всеобщее уничтожение.

Он не решился. Он отступил. Он оставил меня в пустом, темном и мертвом пространстве, которое и пространством уже нельзя было назвать, поскольку число его измерений стало равно нулю.

И все же он своего добился. Вернуться в реальный мир я не мог.

Я как бы парил над оставленной мне пустотой, которая, если смотреть с его, внекомпьютерной, точки зрения, была совершенно непригодна для жизни.

Я не мог пошевелиться, поскольку был сжат в математическую точку. Я способен был только думать (в рамках операционной системы) и отдавать команды (которые операционная система могла выполнить).

— Да будет свет! — сказал я.

И стал свет.

Теперь я мог действовать, поскольку свет и тьма создали необходимую альтернативу. Да-нет. Один-ноль. Плюс-минус. Подключив утилиту-создатель, я по памяти воссоздал желтую звезду, а кругом — несколько темных миров, которые, не вспомнив прежних имен, назвал планетами.

Пространство уже не было точкой, и я, оставив Солнце с планетами вращаться в черном вязком вакууме, обратился к операционной системе, чтобы разобраться в ее реальных возможностях. Файла-описателя окружающей среды больше не существовало, и я решительно не помнил, какой была жизнь вне компьютера, каким был я сам до того, как начал последний опыт. Я даже не помнил теперь, кто был он, лишивший меня тела, но оставивший сознание. И ничто не могло помочь мне вспомнить.

Я разложил утилиту-создателя на подпрограммы и прежде всего,

Запустив следующую команду создателя, я сконденсировал облака в земной атмосфере, потому что угольная чернота неба угнетала меня. Я не нуждался в отдыхе, и, желая использовать до конца оставшиеся возможности, я создал Луну. Это оказалось нетрудно, и я понял, что он не смог заразить главные командные файлы.

Я поднялся в космос и осмотрел Солнечную систему. Пространство обрело наконец положенные три измерения, и я подумал, не попробовать ли создать еще несколько — ради эксперимента. Нет, мне нужно было выжить, все остальное потом.

Я создал растения, чтобы насытить воздух Земли кислородом и подготовить планету для новой жизни.

Я не стал продумывать каждый вид в отдельности, я мог бы рассчитать всю экосистему, но мне показалось более интересным пустить процесс на самотек, задав лишь общие закономерности развития.

Я забыл о нем, но он не забыл обо мне. Я вдруг понял, что расплываюсь, размазываюсь по пространству, заполняю его целиком, а само пространство начинает расширяться, разнося в бесконечность Луну от Земли, а Землю от Солнца... Инстинктивно, даже не осознав своих действий, я стер программу-вспышку: типичный вирусный файл, видимо, заранее оставленный им внутри программы-создателя. Я остановил удаление Луны от Земли и Земли от Солнца, но пространство продолжало расширяться, и с этим я ничего уже не мог поделать.

И тогда — только тогда — я создал звезды, объединил звезды в галактики, надежно спрятал Солнце, Землю и Луну в тихом рукаве одной из самых невидных галактик, я и сам не нашел бы теперь этот мир, если бы не знал заранее, где искать. Я не думал, что он сумеет добраться до моего создания, но не желал рисковать.

Пока я спасал Вселенную, на Земле прошли эпохи, и, вернувшись, я обнаружил, что миллионы живых существ поедают друг друга, развиваются, уничтожая слабых, и что скоро настанет время, когда я смогу запустить команду создания человека.

Только бы мне не помешали. В конце концов, как бы я ни бодрился, я — внутри компьютера, он — снаружи, и если он не справится сам, то всегда может вызвать опытного системного программиста, и со мной будет покончено.

Я создал человека на Земле по своему образу и подобию. Увидев первого человека, я удивился, потому что успел забыть, как выглядел в реальной жизни. Должно быть, в моем мире, которого он меня лишил, я был не из красавцев.

Я отступил и стал наблюдать. Я вернулся в свое привычное состояние, я вновь чувствовал себя ученым, исследователем, экспериментатором. Значит, я победил его. Он хотел уничтожить меня, но я мыслю — следовательно, существую. И так ли уж важно, происходит этот процесс в живой ткани или в сетях компьютера? Я живу, я мыслю, я создаю, я изучаю созданное. Полная победа.

Нет, не полная. Не думаю, что в мире, которого он меня лишил, мы поступали также, как люди на Земле. Войны, убийства, разрушения и ненависть — я не помню, чтобы в моем мире, покинутом навсегда, существовала столь разветвленная и развитая система насилия. Казалось бы, его поступок доказывал обратное. Но единичный случай — не общее правило. Я не помнил, чтобы...

Я многого не помнил, и это ничего не значило. Приостановив разбегание галактик, усмирив взрывы квазаров и успокоив вспышки сверхновых, я понял, что не смогу больше отворачиваться от дилеммы: позволить людям развиваться или вмешаться в историю, исправив все, что сочту нужным.

Вмешаться — лишить игру смысла. Наблюдать — и будут множиться ненависть, зло, и даже запуск программы-миротворца не выведет человечество из коллапса. Значит, наша игра изначально не была чиста. И значит, я проиграл. Он добился своего, а я даже не заметил этого.

Он победил. Когда люди взорвали первые атомные бомбы, и когда люди начали уничтожать природу, которую я создал для их блага, и когда народ, избранный мной, не сумел понять моих намерений, я вынужден был признать окончательно — он победил.

Я должен был признать поражение, когда оно очевидно. Я снял с оболочки ядра системы запрет на изменение. Он должен был понять, что это означает.

Я записал результат эксперимента в файл «человек» и сохранил его в самом защищенном месте.

Я позволил программе-расширителю растянуть себя на весь объем пространства, я позволил галактикам ускорить расширение, а атомам — распад. Я увидел, как в скоплении галактик в Деве возник черный провал и начал расширяться, будто злобная пасть, съедающая компьютерную плоть мира. Он принял мое поражение.

И запустил уничтожение.

Вы хотите знать, как мне удалось выжить? Я тоже хотел бы знать это. Когда я пришел в себя, зловредный мальчишка исчез, будто его никогда не было. Разумеется, диск с программой игры он забрал, а на столе передо мной лежал оплаченный кредитный талон. Он купил игру, а я совершил хорошую сделку. Вот только едва не умер, но это ведь не стоит внимания, не так ли?

Я бы нашел этого негодника и всыпал по первое число, но нам, продавцам, было запрещено иметь какие бы то ни было внеслужебные отношения с клиентами. Наверное, уже до меня были случаи...

Что мне оставалось делать? То, что я сделал — подал заявление об уходе и никогда больше с тех пор не занимался продажей компьютерных игр.

УБИЙЦА В БЕЛОМ ХАЛАТЕ

Помните, я рассказывал вам о стратификаторах — приборах, с помощью которых можно пробуждать к жизни прошлые свои инкарнации? В дни моей молодости было модно бравировать собственными сущностями: «Я был королем Кастилии!», «Да ну, а я зато учился у самого рабби Акивы!»

Немногие знают, однако, что еще в те годы наука научилась извлекать души не только из умерших, но и...

Впрочем, по порядку.

Алекс Рискинд работал санитаром в иерусалимской больнице «Ворота праведников». Во-первых, он интересовался стратифика-торами и имел дома одну из лучших моделей. Во-вторых, его интересовало не только то, что происходит, когда душа покидает тело, но и тот момент, когда душа в теле появляется.

Рассуждая об этом, Алекс не мог обойти проблему абортов и в одно знаменательное (или злосчастное?) утро подумал: «Если в тот момент, когда врач убивает зародыш, производя аборт, извлечь душу этого еще не рожденного существа, то...» Так Рискинд сделал свое открытие.

Алексу нужен был хороший физик, и он такого физика нашел.

— Понимаешь, — сказал ему Алекс в первый же вечер после знакомства, угощая гостя чаем с печеньем, — душа появляется у зародыша в первые же часы после зачатия. Так вот тебе задача, как физику. Ты должен видоизменить стратификатор так, чтобы извлекать и сохранять души нерожденных детей. Наверняка это возможно, поскольку прибор может фиксировать появление души. Если женщина хочет совершить убийство, сделав аборт, это ее дело. А наше с тобой — сохранить жизнь. Ясно?

Трудно сказать, было ли Евгению уже что-то ясно в тот вечер. Но физик по призванию отличается тем, что, однажды над чем-то задумавшись, остановиться уже не может. Как автомобиль, лишенный тормозов.

Евгений назвал свой аппарат «эмбриовитографом». Никакой заботы о потребителе — сразу и не выговоришь. Алекс повертел прибор в руках («эмбрио...» получился размером с карманный компьютер) и остался доволен. На следующий день он сделал второй шаг к своему преступлению.

В больнице, где работал Рискинд, абортов не производили — о причине читатель догадывается. Алекс отправился в «Хадасу», где у него был знакомый гинеколог, и попросил разрешения присутствовать во время предстоявшей плановой операции по убиению плода.

— Зачем тебе? — удивился приятель. — Собираешься переквалифицироваться? Так в вашей больнице аборты считаются криминалом!

— Да, — подтвердил Алекс, — есть заповедь «не убий». Именно поэтому я и хочу присутствовать.

Приятель не понял логики, но и для отказа не нашел основательной причины. Коллега все-таки.

Уходя в тот день из больницы, Алекс имел при себе заключенную в «магнитную колыбель» душу убитого только что врачами зародыша мужского пола.

Из «Хадасы» Рискинд отправился прямо в Гиват-Рам, где его ждал в институте физической технологии Евгений Брун. Аппарат подключили к компьютеру, и Алекс с Евгением услышали биение сердца, какие-то вздохи, шорохи и бормотание.

— Потрясно, — сказал о собственной работе господин Брун. — И ты думаешь, что он будет расти?

— Душа жива, — убеждая самого себя, подтвердил Алекс, — и теперь ее не убить.

В теориях инкарнаций Евгений не был силен и потому согласился.

Через три месяца «магнитная колыбель», соединенная с компьютером, пестовала души сорока трех зародышей. А потом первый из зародышей достиг возраста, когда нормальные младенцы появляются на свет.

Душа зародыша перешла в иное качество в одиннадцать утра. Из «магнитной колыбели» доносились странные звуки, совершенно не похожие на вопли младенца, рожденного обычным способом. Скорее, эти звуки напоминали стенания старика, проснувшегося поутру с привычной болью в печени. Алекс подключился к аппаратуре аудиоконтакта с компьютером и услышал:

— Господи, и это называется жизнь?

Говорить с новорожденной душой — занятие не из легких. Алекс попытался сказать нечто вроде «мир тебе, входящий», но компьютерный транслятор выдал какую-то абракадабру, отчего душа-младенец зашлась воплем, едва не разорвавшим Алексу барабанные перепонки.

На второй контакт он решился через три дня. За это время душа освоилась в мире, начала даже покидать «магнитную колыбель» и парить под потолком, чего, конечно, никто не видел по причине полной прозрачности и даже нематериальности означенной души. Это был мальчик, и звали его Эдиком. То есть он сам себя назвал Эдиком, а на вопрос Рискинда ответил:

— Так бы меня назвала мама, если бы я родился.

Душа младенца отличается от живого младенца не только тем, что ей не нужно давать грудь и менять подгузники. Душа, даже новорожденная, обладает знаниями всех предшествовавших инкарнаций, а Эдик к тому же имел еще и явные задатки гения в области абстрактного мышления. Алекс вел с Эдиком многочасовые беседы в ущерб собственному здоровью.

Второй была девочка. Прелестное создание по имени Анюта — мама ее (если женщину, решившуюся на аборт, можно было назвать мамой хотя бы теоретически) была родом из Санкт-Петербурга, и новорожденная, издав первый крик, немедленно объявила, что Питер — лучший город России и всего мира, а Москва всего лишь деревня. Можно было подумать, с этим кто-то спорил.

А потом пошло. Души рождались одна за другой, и хорошо, что они были нематериальны, иначе в «магнитной колыбели» очень быстро наступил бы демографический кризис.

Какие были люди! Эдик со всеми своими задатками уже через месяц затерялся в толпе. Душа нерожденного Фимочки Когана оказалась потрясающей рассказчицей — когда она начинала говорить (точнее — мыслить на публику), смолкали даже, казалось, птицы на деревьях.

Алекс пытался напрямую соединить души с процессором компьютера — тогда Фимочка смог бы подключиться к какому-нибудь текстовому редактору и сам описать собственные жизненные впечатления. Но ничего не получилось — все же Рискинд имел образование медицинское, а не техническое, что он понимал в компьютерах? Можно подумать, что в душах он понимал больше...

Однажды — это было через полтора года после рождения Эдика — забежал к приятелю Евгений Брун, к тому времени и думать забывший о созданных им «магнитных колыбельках». Подключился, послушал минуту, а потом полчаса глядел на Алекса мутным взглядом. Спросил:

— Сколько их?

— Сто шестьдесят четыре, — с гордостью ответил Алекс. — Завтра должно быть сто шестьдесят пять.

— О чем они говорят? Я половины не понял!

— Естественно. Максик, например, развивает сейчас какую-то квантовую теорию, идеи он получил от папочкиных генов, кое-что ему подсказала душа предка по материнской линии, она была в восемнадцатом веке неплохим метафизиком. Я-то в физике не волоку... А Маечка здорово поет, прямо как Мария Каллас; когда она заливается, все боятся подумать даже слово. Если родится хотя бы один тенор, они там такую оперу сделают...

— Алекс! Ты их всех различаешь?

— Евгений, — рассердился Рискинд. — Это же в некотором смысле мои дети!

Брун ушел, качая головой.

Все шло к развязке. К осени 2032 года в магнитной люльке уживались души трехсот девяноста девяти детей в возрасте от нуля до трех лет. Физический возраст был, конечно, совершенно условен, ибо души бессмертны. Еще одна душа — и можно было бы отметить круглое число. Не довелось.

Хава Шпрингер, 32 лет, пришедшая в «Хадасу» делать третий аборт, уже была потенциальной матерью двух безымянных душ из коллекции Алекса Рискинда: классический пример ветреницы, замечательно описанный Мопассаном. Детей она не любила. Нет, это слишком мягко сказано, — она их терпеть не могла. Ни чужих, ни тем более своих, которых у нее по этой причине никогда и не было. В отличие от прочих Алексовых «детей», две души, матерью которых так и не стала Хава, были дебильны, насколько

«Убивать надо таких женщин», — думал Алекс. Он был зол. Он страдал. И можно его понять.

В тот день, когда должен был родиться четырехсотый обитатель «магнитной колыбели», Алекс отправился, как обычно, в больницу — присутствовать на операции и спасти еще одну человеческую душу. В гинекологическом кресле сидела Хава Шпрингер, 32 лет, вполне довольная жизнью. Предстоявшая процедура была для нее не первой и, как она думала, не последней. О двух своих потенциальных детях, чьи души парили под потолком в комнате Рискинда, она, естественно, не знала.

А Рискинд знал. Он провел бессонную ночь, пытаясь хоть что-то понять из беспрерывных причитаний двух Хавиных потенциальных детей. Не сумел. Он увидел Хаву на приеме и понял, что в ближайшие дни еще одно нежеланное дитя лишится физической сути. И значит, скоро еще одна безымянная душа станет биться о невидимые для всех стены «магнитной колыбели».

Это было двойственное состояние. Конечно, аффект. Но, с другой стороны, Алекс Рискинд прекрасно понимал, что делает, поскольку явился в клинику с оружием. Он вытащил пистолет, на глазах у ничего не понявших врачей приставил ствол к виску женщины и нажал на спуск.

Что страшнее — лишить жизни или лишить души?

В газетах писали, что Алекс Рискинд находился в невменяемом состоянии, и в этом есть доля правды. Но не главная. Впрочем, если бы судьи знали о «магнитной колыбели», разве приговор был бы иным? Нет. Закон есть закон.

Делом Рискинда лично я занялся уже после решения суда: фирма поручила мне разработать инструкции на тот случай, если эмбриовитограф Бруна-Рискинда будет запущен в серийное производство. Я посетил жилище Алекса уже после того, как хозяин переехал в тюремную камеру. Видел компьютер, видел некий прибор, похожий на небольшое корыто, заполненное микросхемами. Корыто было отключено от сети. Душ, паривших под потолком или плававших в «магнитной колыбели», я, естественно, не увидел. Не знаю, что стало с младенцами. Что вообще происходит с душой, если она никому не нужна? Как говорил Евгений Брун: «Не телом единым жив человек»...

ДОМАШНИЙ ТЕАТР

Рекламный агент — ужасная профессия. Сейчас она не только не в моде, но, насколько мне известно, с некоторых пор ее не существует в природе. За прошедшие годы рекламное дело перешло на принципиально новый уровень, и в наши дни не нужно нанимать живого человека, чтобы убедить кого бы то ни было приобрести для своей домашней видеотеки, скажем, последнюю версию суперблокбастера «Осторожные коготки». Сами узнаете, сами проверите, сами закажете, сами на себя и рекламации писать будете.

А в дни моей юности все было иначе: сенсорных проницателей еще не существовало в природе, а на рекламные ролики, которые шли по телевизору, обращали внимание разве что самые прижимистые клиенты, так и не раскошелившиеся на антирекламные приставки. Именно в те годы профессия рекламного агента, лично приходившего в любой дом, чтобы всучить незадачливому хозяину ненужный ему товар, была настолько популярна, что даже дети в детских садах, отвечая на вопрос воспитательницы: «Кем вы хотите быть, ребята, когда вырастете?» — хором, хотя их никто этому не учил, восклицали: «Рекламным агентом!»

Так что в моем выборе не было ровно ничего удивительного, как бы это ни казалось сейчас странным моим многочисленным читателям. Те, кто тогда жил, прекрасно помнят, например, бум домашних театров — разве мог этот бум состояться, если бы не тысячи рекламщиков вроде меня, на собственном примере объяснявших, что такое домашний театр, чем он отличается от компьютерной реальности и почему играть в Кухонном представлении куда полезнее для здоровья, нежели биться на мечах в виртуальном мире гоблинов и вампиров.

Домашний театр был изобретен, когда покупатель несколько пресытился стратификаторами. Сначала, конечно, приходишь в восторг, выяснив, что в тебе находятся восемнадцать (у некоторых — до сотни!) душ, каковыми на деле был ты сам в прошлых и будущих жизнях. Тебе упоительно нравится побыть собой в том образе, какой был у тебя, скажем, в третьей инкарнации, а был ты тогда наложницей фараона Афемиледоменита Второго, о котором не слыхивал ни один историк, настолько это была мелкая и неинтересная личность.

И понимаешь вдруг, что наложница, бенгальский тигр (седьмая инкарнация), чеченский пастух (инкарнация номер одиннадцать) и все остальные заключенные в тебе личности — это ты сам со всеми своими нынешними пороками и достижениями. И общаясь с пятой или второй инкарнациями, ты с собой и только с собой общаешься, и ни с кем больше.

Важно не упустить момент и переключиться на рекламу нового товара. Примером тому может служить моя реклама домашних театров — времяпрепровождения самого крутого, самого стильного и самого полезного с точки зрения физического здоровья.

Захожу я, к примеру, в дом, где живет семья из шести человек — муж с женой, двое их детей (мальчик и девочка), а также вторая инкарнация мужа (базарный торговец из Урарту) и шестая инкарнация жены (домашний питон из террариума султана Эйюба, XI век). В те годы многие так поступали: вызывали к жизни любимые свои инкарнации, а потом отключали стратификаторы, оставляя лишенных будущности бедняг у себя в качестве, если хотите, второго «я».

Так вот, вхожу я и вижу, как дочь хозяина Яэль играет со второй инкарнацией собственного папочки в компьютерную игру «Скалолаз», а шестимесячный сыночек Игаль орет не своим голосом (наверняка голосом своей первой инкарнации, уж не знаю, кем она была в той еще жизни).

— Послушайте, — говорю я, обращаясь к шестой инкарнации жены, ибо только домашний питон в этом бедламе сохраняет спокойствие, — послушайте, согласие в вашей семье наступит только после того, как вы приобретете новинку: домашний театр для вас всех и для друга дома, если у вас таковой имеется.

— Домашний театр? — шипит питон, тупо глядя на меня левым глазом. — Что-то вроде телевизора с заказанным представлением?

— Чепуха! — восклицаю я. — Никакого телевизора! Никакого стратификатора! Экологически чистый продукт — он даже мыслей ваших не засоряет, поскольку думаете во время спектакля не вы, а программа-режиссер.

— Вот как? — с сомнением шипит питон, и неожиданно в его левом глазу вспыхивает огонек узнавания, да и я начинаю вспоминать: черт подери, так ведь именно проданный лично мной стратификатор стоит у хозяев на журнальном столике!

Приходится мгновенно перестраиваться, и

— Вы, конечно, помните, как я продал последнюю модель стратификатора? Именно благодаря ей, этой модели, вы получили возможность жить в нашем замечательном мире!

— Сомнительное удовольствие! — шепчет питон и, кажется, готовится броситься мне на шею. Надо полагать, не с дружеским объятием.

— Все меняется! — восклицаю я. — На смену стратификаторам пришел домашний театр, и это стоит попробовать! Это нужно попробовать! Если вы все это немедленно не попробуете, жизнь ваша будет так же пресна, как вода в дистилляторе!

Питон, конечно, ничего не знает о дистилляторах, я на это и рассчитываю. Пока он соображает (индекс IQ равен 65, на глаз видно), я достаю из сумки присоски-возбуждатели и налепляю на каждого члена семейства, в том числе и на младенца, сразу же прекращающего орать. Питон пытается увернуться, и потому присоска попадает ему на хвост — что ж, тем хуже для него, в театральном действе бедняге достанется незавидная роль исполнителя чужих желаний.

Все застывают — так всегда происходит и в реальном зале, когда звучит третий звонок и выпускающий режиссер дает команду: «По местам стоять, с якоря снима...» То есть я имею в виду: «Все по местам, общий выход!»

Тут вступает в действие режиссерская программа (та, что идет за отдельную плату, о чем присутствующие еще ничего не знают), и домашнее представление начинается.

Я отступаю в сторону — в тот угол, откуда обычно даже пыль не смахивают, поскольку и не заглядывают туда никогда и ни при каких обстоятельствах. Наблюдать со стороны представление домашнего театра, вообще говоря, неприлично, но для нас, торговцев этим товаром, было, конечно, сделано исключение.

Первым входит в образ хозяин квартиры — что ж, это нормально, все идет по плану, сейчас на «сцене» появится его любимая жена...

Но с этими инкарнациями иногда случаются самые невероятные истории. Вместо любимой жены к игре подключается вторая инкарнация хозяина — базарный торговец из государства Урарту. В отличие от них, мне известен режиссерский замысел: развлечь домочадцев охотой на ручного дракона, роль которого обычно достается самому сильному и активному члену семейства — в данном случае, как я был уверен, — хозяину квартиры. Но эта его вторая инкарнация...

Короче говоря, когда в театральное действо входят наконец все присутствующие, включая питона, так и не оценившего всей прелести режиссерской задумки, хозяин и торговец из Урарту изображают из себя две ипостасти грозного дракона: хозяин включается в роль в драконьем теле, а его вторая инкарнация — в драконьем духе. Лишенное души тело дракона ведет себя вовсе не так, как задумано режиссером спектакля, — вместо того чтобы бегать от остальных членов семейства по всем комнатам, взлетая на шкафы и царапая когтями мебель, дракон изрыгает огонь и готовится к атаке, в то время как душа его парит под потолком и гнусными мысленными приказами (лично я воспринимаю эти мысли как режущий сознание скрип) направляет собственную телесную оболочку в самую гущу начавшегося сражения.

Жена хозяина, она же хозяйка квартиры, оседлав собственную инкарнацию-питона, пытается остановить дракона заклятьями, очень напоминающими фразы из обычного лексикона разгневанных жен. И только дочь хозяев включается в спектакль по-нашему — так, как и записано в режиссерском сценарии, известном мне как свои пять пальцев: девочка хватает что попало под руку (а под руку ей попадают, конечно, самые хрупкие предметы — например, стоящие на серванте хрустальные бокалы) и швыряет в дракона, стремясь попасть ему в глаз.

Психологизмом и не пахнет — типичный голливудский блокбастер в домашних условиях, полный дилетантизм и бессмыслица. И все из-за того, что сценарий оказался изначально разрушен присутствием второй инкарнации хозяина! Я понимаю, конечно, что подобные обстоятельства нужно будет учесть в следующей модели домашнего театра, но что делать сейчас, когда представление грозит выйти из-под контроля?

Не в моих силах загнать в прошлое инкарнации, для этого нужна стационарная модель стратификатора, а где ее взять в домашних условиях? А между тем физический дракон и его душа начинают побеждать своих соперников — абсолютно вопреки режиссерскому замыслу и возможностям аппаратуры домашнего театра!

И тогда я бросаюсь в гущу сражения, получаю по голове хрустальным бокалом, а по шее — удар хвостом питона, но все же произношу, глядя в совсем лишенные разума глаза хозяина-дракона: «Финита ла комедия!» — кодовое словосочетание, вычитанное создателями программы в тексте какой-то пьесы конца то ли XVIII, то ли XIX века.

И падает занавес. В том смысле, что семейство мгновенно приходит в себя и смотрит на меня в двенадцать разгневанных глаз, потому что все можно восстановить — даже утерянное семейное счастье, — но как склеить разбитый в мелкие осколки хрустальный бокал, эту реликвию, которая ничего на самом деле не стоила, но все же являлась самым дорогим предметом в этой квартире?

Понимая, что продать здесь аппарат для домашних театральных представлений мне по объективным причинам не удастся, я ретируюсь в сторону двери и неожиданно слышу вслед:

— Послушайте, куда вы? Я, пожалуй, беру эту штуку. Сколько вы за нее хотите? И можно ли на десять беспроцентных платежей?

— Никуда! — отвечаю я на первый вопрос.

— Две тысячи восемьсот, — отвечаю на второй.

А что касается третьего вопроса, то это нужно выяснить с бухгалтерией, и мы садимся за стол, причем питон вешается мне на колено, подписываем нужные бумаги, и я постепенно начинаю понимать, что именно разбитый бокал решил дело в мою пользу. Ах, как хотел хозяин квартиры разбить этот злосчастный предмет, и ах, как ему недоставало для этого мужества!

В конце концов мы сговариваемся на две тысячи пятьсот и пять платежей, я желаю всем приятных домашних представлений и ретируюсь наконец окончательно, унося в портфеле подписанный договор о постоянном обслуживании и бесплатном предоставлении всех новых режиссерских разработок.

Уже за дверью я слышу хрустальный звон — видимо, хозяин еще не окончательно вышел из роли разбушевавшегося дракона и продолжил битье ненавистной посуды.

Я достаю из кармана электронный блокнот, вывожу на экран адрес следующего потенциального клиента и бодро отправляюсь продавать оставшийся у меня экземпляр домашнего театра.

УБИЙСТВО НА БАЛУ

В ЧЕСТЬ ДНЯ НЕЗАВИСИМОСТИ

Дни, когда я работал рекламным и торговым агентом, сейчас, по прошествии многих лет, кажутся мне полными романтики и приключений. Ах, молодость, молодость! Помню, как я хвастался знакомым девушкам, отвечая на вопрос: «Чем ты сейчас занимаешься, Иона?» «Охочусь за пиратами!» — говорил я и действительно ощущал на щеках прикосновение крепкого зюйд-веста, слышал звук пушечного выстрела и видел, как корма моего галеона...

Нет, серьезно! Современный читатель не способен понять, что означало в

К сведению читателей, на самом деле пиратами называли в прошлом всех, кто злостно нарушал авторские и имущественные права. В семнадцатом, скажем, веке пираты (люди, конечно, а не пылепитающиеся рептилии) плавали по морям Карибского бассейна и отбирали авторские права у испанских торговцев — забирали у них товар и торговали сами. А все потому, что в те давние века не существовало процесса копирования (вы можете это себе представить?) и пираты вынуждены были реквизировать у хозяев оригиналы приготовленной к продаже продукции.

К концу двадцатого века ситуация изменилась — почти любой предмет широкого потребления можно было копировать и продавать не оригинал, а его копию. Когда в моду вошли домашние театры, пираты начали приторговывать режиссерскими программами семейных представлений.

Помню случай: вызвал меня начальник отдела распространения.

— Шекет, — сказал он, — поступила рекламация по домашнему представлению «Убийство на балу в честь Дня независимости».

— Убийство совершено в честь Дня независимости? — уточнил я.

— Нет, — раздраженно объяснил начальник. — Бал в честь Дня независимости, а убийство — на балу. Рекламация поступила от соседей семьи Ротшильд в Петах-Тикве, приобретшей кассету с программой представления «Убийства».

— Почему не подали рекламацию сами Ротшильды, если программа оказалась с браком? — резонно спросил я.

— Сами Ротшильды, — терпеливо сказал начальник, — подать рекламацию не могут, поскольку до сих пор находятся в представлении.

— Чушь! — возмутился я, забыв о субординации. — Стандартное представление рассчитано на три часа, и невозможно...

— Шекет! — повысил голос начальник. — Вы что, до сих пор не поняли, что Ротшильды, жмоты этакие, приобрели не лицензионный диск за двести зеленых, а пиратский — за четырнадцать?

— Ах! — воскликнул я, поскольку только в этот момент до меня дошла трагичность ситуации.

Даже лицензионные программы представлений с убийствами имели ту особенность, что в спектаклях использовалось нестандартное оружие, а какое именно — в лицензионном режиссерском сценарии не говорилось, это должен был решить сам «убийца». Пиратская программа лишь усиливала этот театральный эффект, так что к месту действия я прибыл, облаченный в лучший по тем временам молекулярный бронежилет, не имея ни малейшей уверенности в том, что эта конструкция спасет меня от вышедшего из-под контроля убийцы.

Еще в квартале от дома, где шло представление, я понял, почему соседи подали рекламацию. Из квартиры на втором этаже доносились дикие вопли, перемежавшиеся визгом, грохотом падавшей мебели и прочими звуковыми эффектами. Разумеется, это вовсе не означало, что там на самом деле все уже переломано, а домочадцы добивают друг друга. В лицензионных спектаклях такое было попросту невозможно, но речь-то шла о пиратской копии!

Я поднялся на второй этаж и позвонил — не в дверь, конечно (кто ж мне откроет, если все заняты в представлении?), а в память домашнего компьютера. Представился и потребовал открыть, поскольку в данной квартире нарушается закон об охране авторских прав. Дверь распахнулась, я ввалился в гостиную и оказался в самом центре представления.

Расстановка действующих лиц оказалась такой. Главный герой — хозяин квартиры, мужчина атлетического сложения лет сорока. Его персонаж (я-то знал, о чем шла, по идее, речь в этой постановке!) — тщедушный и очень противный коммивояжер, которого терпеть не могут все, кто его знает, и каждый не прочь прикончить его в тихом и темном месте. Это — жертва, которую убивают в первом же акте.

Но копия-то была пиратской! Шло наверняка уже третье или даже четвертое действие, а жертва все еще была жива и, похоже, не собиралась отдавать свою жизнь во власть убийцы.

Хозяйка квартиры, миловидная, в отличие от мужа, женщина лет тридцати пяти, играла роль подруги жертвы — вообще говоря, согласно режиссерскому замыслу, она тоже могла оказаться убийцей, поскольку ненавидела привычку своего приятеля засыпать сразу после окончания интимного акта. Когда я вошел в квартиру, женщина сидела на шкафу и целилась в мужа из импровизированной рогатки, которая на самом деле могла оказаться лазерным пистолетом, так что мне следовало держаться подальше от линии прохождения луча.

Если бы этот жмот, хозяин квартиры, не пожалел двухсот зеленых на лицензионную кассету с режиссерской программой представления, семья наверняка получила бы массу удовольствия от расследования преступления. Пиратская же копия, эта дешевая импровизация на заданную тему, заставила даже детей войти в роли потенциальных убийц, что было вовсе недопустимо. Детей здесь было четверо — самому младшему, на мой взгляд, было лет семь, и ему, насколько я понял, досталась незавидная роль автора-рассказчика (что не мешало этому ребенку, кстати говоря, быть и убийцей, пиратские копии допускали и такое!). Кроме него, были еще девочка лет десяти и два мальчика — одному было примерно двенадцать, а второй года на два больше. Дети медленно перемещались по квартире, взгляды их были затуманены, они так вошли в роли, что внешний мир не существовал для них ни в каком своем проявлении. В лицензионной программе всегда предусматривается трехпроцентное внешнее вмешательство в сознание актера — для того, чтобы ему было легче выйти из роли, когда спектакль закончится. Но в пиратской копии такая мелочь не предусматривалась, и вошедшие в роль дети ощущали себя в полностью воображаемом мире. Я мог побить их, колоть иголкой — никто даже не отреагировал бы. Представление находилось в самом разгаре, и у меня была почти невыполнимая задача: направить действие к финалу. Иначе, когда пиратская программа закончит работу (а она эту работу когда-нибудь закончит!), наступит коллапс сознания, и спасти эту семью — особенно детей — могут не успеть даже лучшие реаниматоры службы спасения.

Что я мог сделать? Войти в представление сам? Рискованно: мне вовсе не улыбалось оказаться убитым кем-нибудь из этих милых созданий. Конечно, это будет виртуальное убийство, убийство в домашнем спектакле, но если меня убьют хотя бы виртуально, как я смогу довести расследование до конца?

Нет, это не выход. Отключить ретранслятор с программой спектакля я тоже не мог — наступила бы немедленная реакция, тот же коллапс сознания. Мне было жалко родителей, а еще больше детей, которые наверняка обожали играть в домашних спектаклях и не могли предположить, что собственный папочка по причине патологической жадности купил для них не нормальную режиссерскую программу, а ее пиратскую копию.

Какие еще

Вздохнув, я обошел главную героиню (интересно, кого она сейчас видела перед собой? кем я ей представлялся? или, может, был просто пустым местом?), обнаружил рядом с телевизором красивую коробку домашнего театра (модель не из дешевых, японская, на это у хозяина деньги нашлись, а вот на лицензионную программу он поскупился!) и осторожно приподнял крышку. Да, диск там стоял, несомненно, пиратский — не было даже фирменной наклейки. Я открыл свой кейс, достал ментальный тестер и принялся проверять сигналы, подаваемые в мозг действующих лиц.

Разумеется, они это ощутили — будто неизвестная черная фигура возникла в мире, где они сейчас находились. Главный герой даже со шкафа спрыгнул — хорошо хоть не на меня. Я уменьшил напряжение, фигура-тестер стала невидимой, и «актеры» успокоились.

Я быстро оглядел плату искаженного режиссерского замысла — конечно, как в большинстве пиратских копий, здесь произошел пробой смысла. Кошмар: главный герой представления, этот жмот-хозяин, был, оказывается, одновременно жертвой, убийцей и частным детективом, распутывающим загадочное убийство на балу! Если бы не мое своевременное вмешательство, дело могло закончиться шизофренией, и не в виртуальном, а в самом что ни на есть реальном мире...

Пришлось действовать быстро. Я изменил причинно-логические связи, и представление понеслось к финалу. Роль детектива отошла к женщине, которая мгновенно догадалась, что жертвой, убившей себя, мог быть только ее муж. Арест папочки произвели дети, и я, отойдя на безопасное расстояние, наблюдал, как огромный мужчина бьется, будто рыба, в руках собственных чад.

Минут через пять финал оказался отыгран, программа отключилась, и хозяин квартиры воззрился на меня с изумлением.

— Кто вы такой? — вскричал он. — Как вы здесь оказались?

— Моя фамилия Шекет, — представился я. — Намерен конфисковать пиратскую режиссерскую программу вашего домашнего спектакля.

— Э... — из хозяина будто выпустили воздух. — Я... А аппарат вы тоже конфискуете, шеф?

— Нет, — сказал я. — Аппарат оставлю — ради ваших детей, господин Ротшильд, ведь им трудно будет прожить без домашних спектаклей. Но учтите — еще одна приобретенная вами пиратская копия, и домашний театр будет для вашей семьи потерян. В свою очередь могу предложить вам прекрасный лицензионный спектакль «Смерть в канализации». Отличные отзывы. Доступные цены.

— А можно поучаствовать в каком-нибудь фрагменте? — подал голос старший мальчик.

— Конечно, — сказал я и, выбросив из аппарата пиратский диск «Убийства на балу в честь Дня независимости», поставил «Смерть в канализации» — потрясающую бредятину, имевшую в те дни успех у не очень притязательных исполнителей.

ШЕКЕТ ПРОТИВ ШЕКЕТА

Когда я вспоминаю давние эпизоды своей работы рекламщика, меня порой охватывает ужас и волосы на голове встают дыбом. Дело в том, что, рекламируя замечательные изделия компании «Век», мне несколько раз приходилось встречаться с собой. В принципе, такая встреча — дело, скажу я вам, пустое, приходилось мне встречаться с собой неоднократно, и я уже об этом рассказывал. Было дело — видел я себя в десяти тысячах экземпляров и даже речь держал перед собой, размноженным, будто бройлеры в инкубаторе. В эргосфере черной дыры HD 59883, выбрасывавшей очередного Иона Шекета каждые десять с половиной секунд, мы ощущали себя единой семьей, никому из нас и в голову не пришло бы сказать друг против друга худое слово. Так что не нужно сравнивать эти славные эпизоды с тем кошмаром, что выпал на мою долю, когда я взялся рекламировать продукцию фирмы «Век» — компании, производившей колодцы времени индивидуального пользования.

Инструкция, прилагавшаяся к изделию, гласила: «Колодец времени имеет стандартный диаметр и глубину, однако не обладает гарантийным талоном безопасности пребывания, хотя и осуществляет гарантийный возврат в точку отправления в случае возникновения ситуации, грозящей существованию колодца». Иными словами, фирму больше заботила сохранность собственной продукции, нежели жизнь покупателя — действительно, почему фирма должна думать о безопасности покупателя больше, чем он сам?

И вот представьте себе, что такую опасную для жизни продукцию я должен был рекламировать как замечательный способ изучения мировой истории и потрясающе эффективный отдых. Почему потенциальный покупатель должен был верить мне на слово, когда я усаживался за его круглым столом в гостиной, куда приглашал самого себя, и начинал петь дифирамбы «колодцу стандартного диаметра и глубины»? Покупатель, естественно, не верил, качал головой и всякими другими способами старался показать, что не нужна ему рекламируемая продукция фирмы «Век».

— Ах, как много вы теряете! — восклицал я и вытаскивал из изящной коробки пульт управления колодца времени. — Предлагаю вам совершить со мной — за счет фирмы, разумеется! — небольшое ознакомительное погружение, и если вам не понравится, вы сможете пользоваться колодцем бесплатно в течение месяца без каких бы то ни было обязательств. А если понравится, то фирма предложит вам массу увлекательнейших погружений в различные эпохи, начиная от древнего палеолита и кончая годом рождения великого Исаака Ньютона — в более поздние эпохи вы не попадете, поскольку глубина слишком мала, вы просто не успеете разогнаться, это ведь все равно что прыгать с десяти метрового трамплина в бассейн, глубина которого не превышает полуметра...

Упоминание о бесплатном месяце действовало на всех, кроме, конечно, тугослышащих и абсолютно глухих.

— Давайте, показывайте! — обычно говорил клиент. — Я уверен, что мне это не понравится, но раз уж вы пришли и...

«И уселись за мой стол», — хотел он добавить, но не успевал, потому что я с быстротой молнии подключал к его вискам рецепторы погружения, включался сам и нажимал кнопку старта.

Когда падаешь в колодце времени, действительно возникает ощущение свободного падения, не каждому это нравится, так что мне приходится находиться рядом, но это не самое страшное. Неприятности обычно начинались, когда мы выбирались из колодца и оказывались, скажем, в Риме эпохи Нерона или в Греции времен Перикла.

— Ах! — восклицал потенциальный покупатель и бросался в огонь, чтобы спасти подпаленный императором Вечный город.

Я хватал его за фалды пиджака или ворот рубахи и объяснял, что любые активные действия он сможет предпринять лишь тогда, когда приобретет аппаратуру погружения в личное пользование за три тысячи двести тридцать зеленых плюс налог на покупку. А пока можно лишь смотреть и не вмешиваться.

Обычно этого оказывалось достаточно, чтобы покупатель восклицал: «Беру!» — и мы возвращались назад, он подписывал бумаги, платил деньги, получал пульт управления, а

Любители путешествий в прошлое действительно могли только наблюдать за событиями, но это не касалось меня — бывшего патрульного, владевшего всеми приемами превращения видимого в реальное.

Именно из-за этого и возникали ситуации, чреватые для меня смертельным риском.

Как-то, помню, бухнулись мы с потенциальным покупателем на глубину двенадцати тысяч лет и оказались в Атлантиде в период наивысшего расцвета этой удивительной империи. Будучи патрульным, я провел в Атлантиде несколько успешных операций по исправлению истории, и теперь с любопытством осматривался, узнавая знакомые места, в то время как потенциальный покупатель крутил головой, ничего не соображая и не понимая даже, нравится ему здесь или кривые стены домов, скошенные под углом в сорок пять градусов, навевают ужас.

Пока потенциальный покупатель (кажется, его звали Боря Милькис, но не ручаюсь за точность) стоял, разинув рот, я увидел, как неподалеку от нас два дюжих атланта ростом метра по четыре пытаются рекрутировать в евнухи парнишку, еще даже не достигшего возраста зрелости. В отличие от Милькиса, я знал, что эта деятельность противозаконна: евнух императора — должность, конечно, почетная, но сугубо добровольная. Вообще-то не мое дело было вмешиваться, но, сознаюсь, не сдержался.

Милькис все еще стоял с раскрытым ртом, а я храбро бросился на обидчиков молодого поколения и врезал одному в ребро, другому в пах, а третьему...

«Позвольте, — успел подумать я, — а третий-то откуда взялся? Их же двое только что было — парнишка не в счет!»

...А третьему я врезал в солнечное сплетение, отчего тот согнулся и отлетел к стене здания Совета Высшей Нервной Деятельности, возле которого мы как раз находились.

— Аркабаз! — прокричали атланты ритуальное ругательство и бросились наутек, поскольку в столице каждый знал: посягнуть на достоинство императорских стражей могли только более высокопоставленные императорские же чиновники, и правило это не знало исключений. Получив от меня по первое число, оба стража решили, что степень моей приближенности к императору очень высока и у меня есть законное право лишить их добычи.

Двое ретировались, а третий остался. Он уже оправился от моего удара, выпрямился и... Вот тут я охнул: передо мной стоял Иона Шекет собственной персоной с бляхой патрульного на отвороте модной атлантической рубахи. Я, получивший удар в живот, конечно, тоже узнал меня, этот удар нанесшего. И я крикнул себе, чтобы я немедленно убирался туда, откуда свалился, поскольку иначе возникнет парадокс и всю историю Атлантиды придется выворачивать наизнанку и переписывать заново.

Я и сам это понимал, мог обойтись и без собственной подсказки. Но ведь задачи у меня и у меня были разными. Патрульный Иона Шекет должен был уберечь Атлантиду от вмешательства, а рекламный агент Иона Шекет обязан был всучить клиенту аппаратуру колодца времени.

И оба мы понимали, что никто из нас не пойдет на попятную — нам ли, черт побери, не знать самих себя!

«Ну что ж, — рассудил я, — патрульный Иона Шекет — это ведь мое прошлое, я уже вышел из этого возраста, я больше не служу в Патруле времени, так что если я прибью на месте самого себя, нынешняя моя жизнь от этого не изменится».

В то же время я понимал, что я, стоявший передо мной, рассуждал примерно таким образом: «Этот тип — мое будущее, так что если я его сейчас прибью, ничто не помешает мне, двигаясь вперед по жизни, стать тем, кем мне суждено стать».

В общем, как вы понимаете, никто из нас сдаваться не собирался. А тут еще и потенциальный покупатель пришел в себя, закрыл наконец рот и решил помочь. Правда, пока не сообразил — кому именно. Впрочем, к счастью для нас обоих, вмешаться Миль-кис не смог бы все равно, поскольку еще не заплатил за предложенный ему товар.

— Хоп! — заорал я и бросился на себя, собираясь покончить с собой ударом в висок.

— Арра! — заорал я-другой и бросился вперед, собираясь заехать себе ногой в челюсть.

Мы столкнулись и покатились в разные стороны, не причинив себе ощутимого вреда, поскольку прекрасно знали все эти приемчики — и удар в висок с налета, и контровой в челюсть. Надо было сразу сообразить, что в драке между нами возможна только боевая ничья, но мы все-таки минут пять пытались тузить друг друга, не сумев причинить даже легкого ушиба.

— Стоп! — воскликнули мы одновременно и отпрыгнули друг от друга на безопасное расстояние.

— Послушай, Иона, — сказал я примирительно, — давай не будем мешать друг другу. Ты обязан охранять историю Атлантиды от вмешательства диверсантов и инопланетных разведчиков, так ведь? Можешь не отвечать, я прекрасно знаю, что так, поскольку сам был тобой несколько лет назад. Так вот, я теперь работаю рекламным агентом и продаю колодцы времени индивидуального пользования с правом визуального обзора, но без права вмешательства.

— Вот как? — спросил я, глядя на меня недоверчивым взглядом. — Этот парень, значит, не диверсант, а покупатель?

— Милькис? — сказал я, глядя на меня укоризненно. — Да он из колодца не выберется, это не предусмотрено конструкцией. Не обращай на него внимания.

— А почему ты полез в драку с дворцовыми стражами? — все еще не доверяя мне, спросил я. — Уж ты-то должен знать, что это — прямое вмешательство в прошлое.

— Да? — удивился я. — Стражи, между прочим, занимались противозаконным рекрутским набором.

— Да? — удивился я. — Если ты прав, то поступок твой — единственно правильный, я бы и сам поступил так же на твоем месте.

— На моем? — удивился я. — А сейчас ты на каком месте?

— На моем, — ответил я и удивился: — А ведь верно: я сейчас на моем месте, как и надлежит быть.

После чего мы некоторое время выясняли, кто из нас должен говорить о себе «я», а кто — «ты». Милькис с обалделым видом смотрел на нас из колодца и наконец пришел к долгожданному решению:

— Беру! — закричал он. — Плачу наличными!

— Прощай, еще встретимся! — сказал я себе и, оставив себя разбираться с дворцовой стражей, бросился в колодец.

Сделку мы оформили быстро, клиент остался доволен, но я в тот день долго размышлял о том, что бы могло все-таки произойти с историей рода Шекетов, если бы я успел двинуть себя прямым в висок.

Было бы это самоубийство? Или убийство при исполнении? Или сопротивление с неоправданным применением силы? Решайте сами — я не нашел ответа на

Да и не пытался.

INFO

(380)

2010

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Художник Андрей СИМАНЧУК

Адрес редакции

127015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, оф. 607

Телефон редакции (495) 685-47-06

E-mail[email protected][email protected]

[email protected]

[email protected]

Сайт www.iskatel.net

Телефоны для размещения рекламы

(495) 685-47-06, (495) 685-39-27

Служба распространения

(495) 685-59-01, (495) 685-66-87

E-mail[email protected]

Свидетельство о регистрации

средства массовой информации

ПИ № ФС77-35888 от 31 марта 2009 г.

Учредитель и издатель журнала

ООО «Книги «Искателя»

© «Книги «Искателя»

ISSN 0130-66-34

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в др. странах.

Подписано в печать 16 08.2010. Формат 84x108 1/32.

Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ л. 8,4.

Лицензия № 06095. Заказ № 4470

Отпечатано в ОАО «Чеховский полиграфический комбинат»

142300, г Чехов, ул. Полиграфистов, д. 1.

.......................

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2026

Примечания

1

Благословляю Его именем(лат.).

2

Здесь: противиться Богу не волен никто, кроме Самого Бога!(лат.).

3

Перевод И. Озеровой.

4

«Агнец Божий»(лат.)— молитва во время мессы перед причастием.

5

«На Тебя, Господи, я уповал»(лат.)— также начальные слова молитвы.

6

О презрении к миру(лат.).

7

«Бог — чистое Ничто, вне здесь и сейчас. Чем ближе мы к нему, тем дальше он от нас». Ангелус Силезиус (Перевод Д. В. Сильвестрова.)

8

Что позволено Юпитеру, не позволено быку(лат.).

9

Поцелуй стыда(лат.).

10

Верую, ибо это абсурдно. К. С. Ф. Тертуллиан(лат.).

11

Из ничего ничто не возникает(лат.).

12

Женщина — это молот, которым дьявол размягчает и молотит весь мир(лат.).

13

Следовательно, значит(лат.).

14

Перевод В. Брюсова.

15

Теперь время пить(лат.).

16

Непереводимое немецкое ругательство.

17

Перевод В. Рогова.

18

Во прах, Егова, твой алтарь!

Я в Вавилоне Бог и царь!

Г. Гейне

(Перевод М. Михайлова.)

19

Неизбежное зло(лат.).

20

Уповал, хвалим, помолимся, пожрем(лат.).

21

Экстракт тысячелетий(лат.).

22

Испражнений(лат.),

23

Есть человек(лат.).

24

Се человек!(лат.)

25

Между калом и мочой рождаемся!(лат.)

26

«Из глубины»(лат.)— начало заупокойного псалма.

27

Оригинальное, нестандартное техническое приспособление.