Искатель, 2010 №5

Глава 1

ИСКАТЕЛЬ 2010

№ 5

*

© «Книги «Искателя»

Содержание:

Валерий ЦУРКАН

ЧУТКОЕ ПРОСТРАНСТВО ВРЕМЕНИ

рассказ

Сергей БОРИСОВ

ЗЕМЛЯ В ОГНЕ

повесть

Виктор СУМИН

БРАСЛЕТ ДЛЯ ИЗБРАННОГО

рассказ

Валерий ЦУРКАН

ЧУТКОЕ ПРОСТРАНСТВО

ВРЕМЕНИ

1

В ночь перед Встречей я всегда нервничаю. Пытался уснуть, но не помогали даже таблетки, от которых потом голова весь день трещит, как сочный арбуз. Ворочался на скомканных простынях, шептал в подушку проклятия, считал розовых слоников, сбивался, потом фиолетовых мышек — и за пятнадцать минут до будильника забылся в полудреме.

С трелью будильника я вскочил, собрался и выбежал из дома. Совсем некстати у подъезда едва не споткнулся о черного соседского кота, переходившего дорогу. Я не суеверен, но сердце все же екнуло, сказываются крестьянские корни. Хотя какой я крестьянин — кактус на окне и тот зачах!

Таксист подбросил меня до наглухо закупоренных ворот с нашлепками из красных звезд. За ними расположена воинская часть с мудреным дробным номером, а в ней — продовольственные склады. Стоят приземистые бетонные коробки с опечатанными замками, а что в них — даже Богу неизвестно. Пломбы никогда не срывались, все заржавело, и вообще — в этих зданиях одна только видимость. Основная работа велась в подземелье.

Никто из солдат и офицеров охраны не знал, какие исследования мы вели. Видимо, их отбирали из тех флегматиков, которые не задаются лишними философскими вопросами. Ведь если хорошенько подумать, то что такого сверхсекретного может храниться на продуктовом складе? Тушенка массового поражения или компот замедленного действия?

Нам и самим было интересно, что делают в других отделах, но информация о них оставалась закрытой. Ясно лишь одно — какая, к черту, тушенка? Лена много раз пыталась вытянуть из меня, что изучает наш институт, но в мой подбородок вшита такая маленькая штучка, которая, сдетонировав, не даст мне договорить. Лена обижалась, считая, что я не должен ничего от нее скрывать, и грозилась уйти, но не уходила. Не хотелось с ней расставаться, но и умирать глупой смертью от языка — тоже.

2

Коллектив у нас притертый, как шестерни в слаженно работающей машине. Генрих, добродушный толстяк, хипповатый не по моде (да и не по возрасту), приходящийся всем нам отцом родным, то есть начальником отдела, терпеть не может конфликтов на работе. Однако делает вид, что получает удовольствие, когда лепит редкие строгачи и другие втыки. Ругается он без чувства, этак немного бутафорно. Хотя слов знает много. Я давно заметил: чем интеллигентней человек, тем вычурней он матерится.

Год назад Генрих три месяца проработал рядовым челночником, когда произошло крупное ЧП, единственное за время существования института. Димка Егоров, челночник лет двадцати пяти, взял да и удрал неизвестно куда. Он заблокировал темпоральный шлейф челнока, и определить, в какое из времен дернул, не удалось.

Так из-за челночника Димки, который, скорее всего, хотел спасти Русь от нашествия монголов, наш отдел оказался на грани закрытия. Вот тогда Генрих орал на охранников дока по-настоящему. Останкинская телебашня казалась пигмеем по сравнению с его многоуровневой словесной конструкцией.

Я вошел в лабораторию, поприветствовал всех чохом и сел за свой пульт. Рядом с монитором — фотография нашего отдела, выносить ее в мир было запрещено. Я, Генрих, Димка, Андрей и Володя стояли на переднем плане, остальные сзади. За нами высилась кабина причудливой формы. Это последний снимок Димки и единственный — челнока «темпо» с бортовым номером 19/71.

— Выспался? — спросил Генрих, подойдя к моему столу.

— Как никогда.

— Хм, заметно.

— Как он там? — я кивнул в сторону двери, в которую кроме него, двух операторов и психолога никто никогда не входил.

— Готовят, — он встряхнул рыжей львиной гривой и провел ладонью по волосам, — скоро на выход.

Скоро, скоро я Его увижу! Нетерпеливость губительна для нашей работы, но очень уж хотелось встретиться с этим человеком. Хотя бы взглянуть на него одним глазком! Генрих разрешает записывать мои разговоры с ними, но диски остаются в сейфе. Если вдруг мне позволят поведать об этом всему миру, они вызовут ошеломляющую сенсацию. Но все дело в том, что кое-кто не любит сенсаций...

Все было подготовлено, и ребята сидели, тихо болтая о всякой чепухе. То о росте цен на бензин, то о предстоящих выборах. Лично для меня этим утром все, что не касалось Работы, было ерундой. Завтра жизнь стянет меня с небес на землю, и я схожу с Леной на премьеру «Обитаемого острова». Но сегодня мое сознание заполнено Встречей...

Прозвучал предупреждающий сигнал, разговоры стихли, и все разошлись по местам.

Я в нетерпеливом напряжении. Сейчас он выйдет...

Его ввели в лабораторию, проводили до моего пульта и усадили в кресло напротив. Нажатием кнопки я отгородил рабочее место от общего зала. Как по щучьему велению с четырех сторон выросли стены, и мы остались наедине.

Он выглядел здоровым и крепким стариком, не похожим на себя за минуту до смерти. Густая борода, живые веселые глаза, в которых искрилась огромная сила волевого человека. Он непринужденно сидел в кресле, ни капельки не удивленный и не напуганный случившимся. А удивляться, честно говоря, было чему.

За время, проведенное в нашей клинике, он прошел полный курс психологической адаптации и физиотерапии. На мой взгляд, можно было обойтись лечением тела, человек такой душевной силы принял бы произошедшее без ущерба для психики. Но законы есть законы, и пишутся они на ошибках. Первая наша неудача — неприятность с Гоголем. Он и в девятнадцатом веке был слегка не в себе, а попав в мир современных нам технологий, вовсе сошел с ума. Нашим психологам пришлось попотеть, они два года мучались с ним, пока не собрали в его голове мозаику из разбитой пережитым шоком памяти.

Я заглянул в живые глаза старика и дрожащим от волнения голосом произнес:

— Здравствуйте, Лев Николаевич!

— Здравствуйте, здравствуйте! Наслышан, наслышан о вас! — ответил мне граф Толстой.

Я вздрогнул и мысленно

Отбросив лишние мысли, я приступил к работе. Показал графу, как надевается шлем, считывающий память, и пробежался пальцами по пульту, настраивая подключение.

Я слышал, что первые мыслеоператоры часто сходили с ума и оставались теми личностями, с которыми входили в контакт. Но когда кто-то из наших электронщиков создал систему блокировки памяти, работать стало безопаснее. После окончания контакта память разделялась на свою и партнера, и путаница прекратилась. Тогда и стал постоянным штат «на минуту гениев», как мы себя называем.

Просматривая память Толстого, я машинально следил за состоянием аппаратуры. Может, кому это и покажется нудной и монотонной работой, но мне она была интересна. Кто сможет похвастаться, что был в ментальном контакте с гением из прошлой эпохи?

Честно говоря, я не знаю, для чего и кому нужна полная копия его памяти. Оцифрованную личность Толстого передадут в другой отдел, а что они там будут делать с этими записями, меня не должно волновать. Но все же волновало. Мы не раз беседовали на эту тему.

— Как они используют это? — спросил я однажды.

— Давай порассуждаем, — предложил Генрих. — Вариантов много. Прогоним их?

— Можно использовать для литераторов, — Андрей сразу же принял правила игры. — Зачем корпеть над томами воспоминаний, проще заглянуть в душу Гоголя. Информация куда достоверней, чем мемуары его знакомых. Бедному автобиографу, читающему кучу противоречащих друг другу книг, приходится выбирать между несколькими относительными истинами. А тут вот она, голая правда!

— В том-то и дело, что голая! — сказал Димка. — Представляете, приходишь в библиотеку (или как там она будет называться), заказываешь Гоголя, и его вываливают перед тобой со всеми потрохами — темных желаний у каждого хватает! Пошариться на таинственном чердачке не откажется ни один критик, любой из этой братии тут такого нашарит, что Гоголь в гробу веретеном вертеться будет!

— Да, им только дай повод, они под такое подведут, что в пятьсот лет не отмоешься, — заметил Володя. — Не хочется мне им Гоголя на растерзание отдавать.

— Есть другой вариант, — сказал Генрих. — Представьте недалекое будущее. Дикарские нравы цивилизованного общества. И вдруг среди них появляются Гоголи, Достоевские, Пушкины, Толстые. Они должны будут возродить понятия об этике, морали, Родине, семейных ценностях.

— Их не услышат, — возразил я. — Чем цивилизованней в нашем понимании общество, тем хуже у него со слухом. Это во-первых. А во-вторых — откуда им там взяться? Все они умерли, как тебе известно, в девятнадцатом и начале двадцатого веках. А один из темп-законов говорит о том, что прошлое изменять нельзя.

— Я же говорю о завтрашнем дне. Изменение будущего не затронет прошлого, и потому оно вполне законно. Допустим, что двадцать лет спустя люди научатся вкладывать в головы клонов личностные записи? Клан мышкой — и гений вот он, стоит перед тобой.

— Заклюют они твоего гения, — вставил Димка.

Больше вариантов использования наших записей в тот день никто не предлагал...

Работа шла полным ходом. Я практически не вмешивался, лишь время от времени корректировал машину. Поток мыслей, образов и обрывки воспоминаний Толстого проходили сквозь мой мозг. Общение, тем более мысленное, с людьми столь высокого полета доставляет мне неописуемое чувство праздника. Но праздник этот и радостен и труден одновременно.

Просматривая воспоминания Толстого, я вдруг заметил темную заостренную тень ястребиного клюва. Вскоре увидел и сам челнок, стоявший во дворе дома в Ясной Поляне. Номера на его борту не разглядел и к тому же не мог сообразить, как он оказался в Ясной? Судя по отражению Льва Николаевича, которое я успел рассмотреть в оконном стекле, он был молод, ретроспекция относилась примерно к шестидесятым годам девятнадцатого века. Но ведь он умер на станции Астапово, по дороге в Новочеркасск, в домике начальника станции.

Почему темпер находился в Ясной, а не в наглухо зашторенной комнате, куда его отправили? Ведь мы полгода готовились к изъятию графа Толстого. Известно было, что до самой смерти его не оставляли близкие, и нам приходилось отправлять машину за машиной, держать их в том пространстве между временем и невременем, откуда челночник мог видеть все, что происходило в комнате. И нашли ведь небольшой отрезок времени, минут пять, когда Толстой оставался в одиночестве. И после всего этого — грубейшая ошибка, которая исказит течение времени. Или уже...

И вдруг я разглядел еще кое-что. Димку Егорова, выходящего из челнока. Но оказалось, что это не он, а похожий на него седой старик. Я, конечно, сразу смекнул, что это рокировка — так называют побочный эффект сканирования памяти, когда вспоминания о последних минутах жизни попадают в более ранний период. Почти со всеми случается и выявляется довольно просто: если в ретроспекции присутствует предмет, не соответствующий эпохе, знайте — это рокировка.

Какое опьяняющее состояние, когда заглядываешь в храм Гения! Жаль, что это не продолжается вечно. Я буду только рад, если в моем шлеме сгорит защита. В этом случае до конца своих дней я останусь графом Толстым.

Он был разносторонним человеком, я таких называю человек-радуга, потому что они блещут всеми возможными цветами. Помимо своей профессиональной писательской деятельности он занимался несвойственными для аристократов делами. Он и сады выращивал, и собственное хозяйство вел. Открыл школу для бедных крестьян, которую, правда, забросил после женитьбы. Пробовал себя и в музыке, и в скульптуре, но сделал лишь несколько бюстов жены. И, что самое главное, он умел любить. Всеми цветами Радуги. Любил он все и всех, а это значит, что он любил жизнь. В отличие от многих из нас. Ведь то, что мы называем любовью, зачастую оказывается всего лишь иллюзией любви. Нам кажется, что мы любим жить, а на самом деле мы уже сыты по горло этой жизнью.

Нет, не добраться нам до той вершины, с которой он смотрит на нас. Нет в нас той чистоты, того тепла человеческого, у нас просто времени на это не хватит. «Заклюют они твоего гения!» — вспомнил я Димкины слова.

Господи, как редко встречаются в нашем склочном мире такие люди! Дело даже не в том, что он умел делать и что он сделал для нас, а в том, каким светлым был человеком. Одна минута, проведенная рядом с ним, не забудется никогда.

Пока машина обрабатывает информацию, у меня есть немного времени, чтобы задать Льву Николаевичу несколько вопросов. И

— Дождь шел, — ответил он и, пристально посмотрев на меня изучающим взглядом, добавил: — Но вы же не об этом хотели спросить?

Я глупо промолчал, а он улыбнулся.

— Вы напоминаете мне одного юродивого, который приходил к нам в Ясную Поляну. Он говорил малопонятные вещи с чрезвычайно умным видом. Забавный народ. И счастливые они, и несчастные в одном лице. Любил я их.

— Чем же я на него похож? — спросил я, отключая машину.

— Вы хотите мне что-то сказать и не можете по каким-то причинам.

Нажатием кнопки я утопил стены в пол.

— Да, едва не забыл, — сказал Толстой. — Ваш давний друг шлет вам привет.

Я не успел переспросить его, о каком друге он говорит. В этот момент время истекло, дзенькнул сигнал готовности и два оператора вывели Толстого из зала. Время не ждет. Еще немного — и могут начаться серьезные изменения.

Мне стало грустно. Он ни о чем не подозревает. Его умертвят и вернут в тот день и час, откуда забрали. Кодекс Времени переполнен запретами, и основной закон гласит, что прошлое изменять нельзя ни под какими предлогами. Если человек умер, то в будущем ему нет места. Мы вправе распоряжаться своей судьбой, можем строить ее собственноручно, но прошлого касаться запрещено. Иначе каждому захочется переписать историю на свой лад.

А что все-таки он хотел мне сказать? От кого передать привет? Уж не от Димки ли Егорова? Не Димку ли я видел в его памяти?

Не успел я додумать до конца свою мысль и сделать выводы, как всех нас привлек сдавленный крик из коридора, ведущего в ангар. В зал колобком вкатился Генрих и, прихрамывая, вышел охранник дока, держа в руке оторванный воротник рубашки. Последним появился челночник с обалдевшими глазами.

Лицо Генриха было красным, как панцирь вареного рака, а глаза — злыми, как у собаки Баскервилей.

— Ничего себе старичок! — орал Генрих. — Божий одуванчик, блин! По его милости отдел закроют к едрене фене!

— Меня премии лишат? — спросил челночник.

— Какой, твою мать, премии? Тебя на кол посадят! — разошелся Генрих.

— Да что же это? Да как же это? — запричитал челночник. — Человека по голове бьют, премии за это лишают. А потом еще и на кол?

— Да что у вас там случилось? — оборвал их Андрей.

— А тебе по нашему виду непонятно? Толстой сбежал! — Генрих кричал почти истерически.

Кто-то восхищенно присвистнул, кто-то приподнялся с места.

— Далеко не уйдет, — заметил Володя. — Тут и с документами могут не выпустить. Найдется.

— Не уйдет, говоришь? — Генрих взвился орлом. — Он уже ушел! Этот старенький дедушка, этот немощный пенсионер нас, троих здоровых мужиков, по коридору как котят разметал! Вежливый такой. Извините, говорит, господа, но наши с вами планы имеют одинаковые сюжеты, но абсолютно разные финалы! Дальше, говорит, я доберусь самостоятельно.

— Ну и куда он побежал? — спросил его Андрей. — Куда здесь можно убежать? Тут попробуй пробегись! Сначала пристрелят, а потом скажут: «Стой! Кто идет?»

Генрих отдышался, выпил залпом несколько стаканов воды, и его лицо приобрело обычный цвет. Успокоившись, он стал нам объяснять, что там у них произошло.

— Стоило нам войти в док, он играючи вытолкал нас троих в коридор и закрыл дверь перед нашими носами. Когда мы ее отворили, выяснилось, что внутри никого нет и недостает одного челнока. Граф Толстой уехал, но куда — в прошлое или будущее — не сообщил. Он заблокировал темпошлейф.

Через десять минут Генриха вызвали на ковер. Слава Богу, не в шестнадцатом веке живем, пытошных комнат не содержим. Но, несмотря на это, Генрих вернулся морально четвертованный, колесованный, посаженный на кол и допрошенный на дыбе.

Я рассказал ему о том, что мне привиделось в просмотренной памяти Толстого. Похоже, что я на самом деле видел Димку Егорова в Ясной Поляне образца тысяча восемьсот шестидесятых годов.

— Почерк угона тот же, — сказал я. — Кажется, Димка предупредил его и объяснил, как угнать темпер.

— Но зачем? — удивленно спросил Генрих. — Для чего? Ведь ежу понятно, что по этому следу, оставленному в Ясной Поляне, Егорова обязательно найдут.

— Его-то найдут. А вот Толстого навряд ли, — ответил Володя.

Но меня больше всего интересовало, как Димка избавился от этой маленькой штучки в подбородке. Он что, сапер? При попытке хирургического вмешательства она бы так рванула, что его безо всяких кастингов взяли бы сниматься в кино на роль всадника без головы.

Еще один вопрос — почему Димка был седым? До самой старости путешествовал во времени и лишь под конец жизни решил научить Толстого, как прожить лишних пять-десять лет? Или поседел, избавляясь от антиговорилки?

Между тем в 1910 год отправили команду наблюдателей, и она вернулась с недоброй вестью. Нарушен один из важнейших пунктов Кодекса Времени. Прошлое изменено. Газеты публикуют заметки об исчезновении писателя. Что напишут по этому поводу в современной желтой прессе, для нас остается загадкой — при подобных происшествиях наш институт прекращает сношения с внешним миром. Но заголовки представить несложно. «Льва Толстого выкрали инопланетяне»; «Великий русский писатель спрятался от собственной жены в тибетском монастыре»; «Толстой умчался на машине времени в неизвестном направлении». (Ну, до этого даже наши охотники за сенсациями не додумаются!)

О том, что он умер (должен был умереть), не знает никто, кроме нас. Это один из Парадоксов Времени — в какое русло ни потекло бы время, о предыдущем варианте мира помнят лишь те, кто причастен к изменению. По этой причине наш институт наглухо закрылся от всего света.

Нас оставили в институте до тех пор, пока мы не вернем время в привычное русло. Способ сделать это нашли на следующий день. Он был достаточно прост. На смертный одр Толстого отправили биологический муляж. Врачи того времени не смогут отличить его от человеческого тела даже при вскрытии.

Льва Николаевича Толстого так и не нашли. Неизвестно, куда умчал его челнок «темпо» — в светлое будущее или в темное прошлое. О том, каким образом велись поиски сбежавшего гения, нам не докладывали — этими прочесами во времени занимался другой отдел. Но Димку Егорова все же поймали. Говорят, он молчит как партизан, а может, на самом деле не знает, куда ушел Толстой.

Домой я возвращался в наимрачнейшем расположении духа. Черный соседский кот, испугавшись моего вида, галантно уступил мне дорогу. Дома меня ждали озверевшая от голода кошка Даша и философски спокойная

На этом историю можно и закончить, но много лет спустя обстоятельства заставили меня о ней вспомнить. Все тайное когда-нибудь становится явным.

3

Прошло тридцать лет и три года, и я уже не тот, что был. Я старая развалина. Мне осталось только копаться в дневниках и набросках к так и не написанным рассказам. На днях, занимаясь археологическими раскопками в груде бумаг, я нашел записи, касающиеся вышеописанных событий. Перечитав несколько пожелтевших листов формата А4 с загнутыми уголками, я провалился в глубины памяти.

Работу в институте я оставил десять лет назад. Сижу на персональной пенсии, роюсь в своих бумагах и брюзжу по любому поводу. Лена оставила меня года через два после истории с Димкой Егоровым. Вышла замуж за человека, который никогда не скрывал от нее, чем он занимается на работе. За маляра вышла. И, видно, все у них было в порядке, судя по количеству детей (трое) и числу прожитых совместно лет (двадцать пять). А я так и остался жить с кошкой и черепахой. Вернее, с кошками, потому что Мурка не помню уже какая по счету. А черепаха, она долгожительница, она еще меня переживет.

Уже целый год, как сняли запрет на разглашение, и весь мир распирает от наплыва информации. А я давно перегорел. Не хочется мне ни с кем делиться, нет никакого желания писать, рассказывать. Тошнит от всего. Дожить бы спокойно жизнь.

Со снятием запрета мы узнали, что маленькая штучка в подбородке была блефом. Она оказалась безобидным кусочком пластика, и ее механизм работал на обычном страхе.

Теперь я имею право поведать всему миру о себе и своей работе, но меня не тянет использовать это право. Тех людей, кому я хотел это рассказать, со мною нет.

В последний раз я встретился с Леной на похоронах. Она была строго одета, а лицо ее выглядело спокойным и счастливым. В когда-то роскошные волосы прокралась редкая, но заметная седина. Вместе со мной ее провожали муж и дети. Старший сын был похож на меня. Он родился через девять месяцев после нашего разрыва, но Лена доказывала мне, что я к этому абсолютно непричастен. И я верил в это до тех пор, пока не увидел Артема, вернувшегося из армии. Вот тогда-то я и узнал в нем себя. Но было поздно что-либо ему говорить, да и ни к чему все это было.

В дверь позвонили. Это мог быть только Генрих, из нашего отдела остались доживать лишь я да он. Он такой же, как и я, антиквариат, не вписавшийся в крутые повороты современного бытия. В отличие от меня, поседевшего на почве нервных стрессов, он полностью облысел. Но лысина ему идет, особенно когда он надевает очки. «Осень настала!» — шутит он, поглаживая ладонью бильярдный шар своей головы. Да, кроме блестящей лысины он отличается от меня каким-то животным оптимизмом. На все проблемы отвечает ослепительной улыбкой и обходит их стороной. Или вообще не замечает.

Раздавшийся вширь и от этого будто ставший ниже ростом, лысый, в глубоких шрамах морщин, всегда с улыбкой на лице, он похож на смешную смесь Карлсона с добродушным гномом.

— Привет на минуту гению! — улыбнулся он с порога.

Я по привычке хотел было пробурчать что-нибудь из серии «да ну вас всех!», но, растаяв под его улыбкой, сказал:

— Заходи. Давно не виделись. Ни капельки не изменился.

Я проводил его на кухню. Не знаю почему, но наше поколение для душевных разговоров выбрало не гостиные, а кухни.

— Какой чай будешь? — спросил я его. — Черный или зеленый? Или кофе? Можно с молоком.

— Эти напитки оставь старикам. — Генрих поставил на стол бутылку коньяка. — Чай не водка, много не выпьешь!

Пока я, с головой забравшись в раскрытую пасть холодильника, подбирал соответствующую закуску, он, не церемонясь, разлил коньяк по стопкам.

— Вот, — сказал я, — только конфеты. И полплитки шоколада.

— Сойдет, — ответил он и поднял свою стопку. — Выпьем за нашу старую дружбу.

После второй он достал из кармана небольшую потрепанную книжку и положил ее на стол передо мной. Она была в добротном переплете, каких сейчас днем с огнем не найдешь. Лет пятьдесят ей, не меньше. На обложке золоченым тиснением написано имя автора. Константин Левин. Чуть ниже название — «Декабристы».

— Кто это? — спросил я и вернул ему книжку. — Я про революционеров читать не люблю. Был бы жив дед, он бы почитал.

Генрих ехидно захихикал.

— Что здесь смешного? — спросил я его.

— А ты раскрой книгу и сам поймешь.

Я последовал его совету, но ничего смешного не увидел. На титульном листе стояло имя автора и название романа в завитушках а ля начало девятнадцатого века, снизу было написано: «Москва, издательство «Правда», 1988 год».

— Решительно ничего смешного, — сказал я.

— А ты на фотографию посмотри.

Лицо как лицо, но мне показалось, что я где-то его встречал. Я пожал плечами, захлопнул книгу и вернул ее Генриху.

— Сдаюсь.

Генрих перестал хихикать и хитрыми глазами посмотрел на меня.

— Не признал? — спросил он. — Без бороды его не узнаешь. Это граф Толстой.

Я уронил налитую стопку, и коньяк разлился по столу.

— Но почему он укрылся в двадцатом веке? — спросил я. — Почему не в середине двадцать первого? И вообще, зачем было убегать?

— Начнем с того, что наш отдел работал над чудовищным экспериментом. — Генрих прислонился затылком к стене. — Это еще не рассекречено полностью, но кое-что уже просочилось.

— Что именно? — Мне стало интересно, что он расскажет.

Помолчав, Генрих медленно, как в полусне, начал говорить:

— Всех этих гениев, вырванных из их времени за минуту до смерти, вылечивали и помещали в благословенном двадцать первом веке — для того, чтобы подлечить наше больное общество. Но частенько эксперименты заканчивались ничем. Ну не хотели гении нас лечить! Не желали одаривать нас своими мечтами! Переставали после своего второго рождения создавать шедевры.

— А Толстой? — спросил я.

— Толстой? — Генрих усмехнулся. — Дима Егоров предложил ему выбор. Быть пешкой в чужой игре или начать свою. Он описал государственные устои двадцатого и двадцать первого веков и объяснил, как пользоваться машиной времени. И Толстой, будучи убежденным народником, выбрал советское время, оттепель шестидесятых годов. За оставшиеся пять лет он дописал роман, начатый век назад, и, охаянный, непризнанный, умер в нищете в шестьдесят девятом. Рукопись каким-то чудным образом сохранилась, и роман был опубликован девятнадцать лет спустя. Заметь, ни один из писателей, которых переправляли доживать жизнь в двадцать первый век, не написал ни строчки. И лишь Толстой закончил свой

— Заклевали, значит, гения, — сказал я.

— Ага. И по законам — не придерешься. Запрещено изменять прошлое, а изменилось будущее, будущее Льва Толстого.

Генрих надолго замолчал. Он сверлил меня взглядом и молчал. От его странных глаз мне стало не по себе. Отчего-то показалось, что он хочет открыть мне страшную тайну. Предчувствие не обмануло меня.

— Мне нельзя тебе об этом говорить, — сказал он глухим голосом. — Но я расскажу. Может, я и не прав буду, но ты должен знать. Был еще один эксперимент. Примерно за год до того, как ты стал работать в нашем отделе. Нам хотелось узнать, рождаются люди гениальными или это среда влияет на них. Мы вырвали из середины девятнадцатого века новорожденного мальчика, будущего великого русского писателя. Поместили в начале восьмидесятых двадцатого столетия, подменив им мертвого ребенка в роддоме. Рос он в интеллигентной семье с крестьянскими корнями. Обстоятельства сложились так, что писательской деятельностью заниматься он не стал, хотя и пытался писать рассказы. Особыми талантами не блистал. Работал в нашем институте и зарекомендовал себя неплохим мыслеоператором. Неплохим, но никак не гениальным. Этот эксперимент показал нам, что гениями не рождаются. Ими становятся. И далеко не в любом окружении. — Генрих вздохнул. — Надеюсь, ты узнал в этом мыслеоператоре себя? Это был ты. Это в тебе мы гения угробили. Мы отняли у России мыслителя и философа. И это было грубейшим нарушением Кодекса Времени.

Сердце мое по мере осознания сказанного колотилось все быстрее и быстрее.

— А я ведь чувствовал это, — выдавил я из себя. — Я жил чужой жизнью, и только работа увлекала меня. Мне всю жизнь казалось, что мое место там, в том времени, поэтому меня и тянуло к этим людям как магнитом. Я и жил-то настоящей жизнью лишь во время Встреч.

В голове моей был полнейший бедлам. Ну что мы за люди? Зачем нам нужно везде лезть и все перекраивать? Ведь если планета отвечает на наши издевательства над природой землетрясениями и ураганами, то и Время может как-нибудь ответить. Вот возьмет и перетасует все времена — и получится новое вавилонское столпотворение.

А в конце я подумал: а ведь наши эксперименты продолжаются. К чему они приведут?

Сергей БОРИСОВ

ЗЕМЛЯ В ОГНЕ

Первая часть романа была опубликована в «Искателе» № 9 за 2009 год.

...Океан безжалостен. Шторм не пощадил участников трансатлантической гонки — яхтсменов-одиночек Андрея Горбунова на «Северной птице» и американца Говарда Баро на «Снежинке». Их яхты затонули. Спортсмены оказались на одном плоту — с минимальными запасами воды и продовольствия, без связи и почти без надежды на спасение. Течение медленно, хотя и неуклонно несло спасательный плот к Антильским островам.

Горбунов и Баро познакомились в английском Плимуте, накануне старта, но по-настоящему узнали друг друга, когда оказались вдвоем на плоту. Каждому из них было что рассказать...

Андрей Горбунов отвоевал в Чечне, отучился в институте, занимался парусным спортом. Однажды на улице он встретил Сашку, своего друга по армейской службе, который по вине Андрея стал инвалидом. Вместе они решили подготовить Андрея к трансатлантической гонке. За несколько дней до отплытия друзей навестил известный питерский авторитет Николай Кудреватых. Он потребовал у Андрея вывезти на яхте за границу своего кореша. Чтобы Андрей не упрямился, его решили попугать — и переусердствовали: Сашка погиб. Движимый местью, Андрей взорвал катер Кудри вместе с его владельцем и тем самым корешем-киллером. После этого Горбунову, пришлось, по понятным причинам, срочно покинуть Россию, тем более что его стал шантажировать, пытаясь завербовать, представитель некоей правоохранительной организации, борющейся с криминалитетом, так сказать, нетрадиционными методами.

Говард Баро тоже был мстителем. Он хотел поквитаться за сестру Кристину, которую называл Снежинкой. Она умерла в хосписе от СПИДа. А жизнь ей сломал некто Джозеф Марлоу, новоявленный гуру калифорнийской наркокоммуны. Его адепты занимались тем, что перевозили оружие из Мексики в США. Узнав о смерти сестры, Говард решительно поменял свою налаженную жизнь. Он ушел с престижной банковской работы — и невеста тут же бросила его. Говарду она предпочла его друга, с которым Баро в составе «зеленых беретов» когда-то участвовал в операции «Буря в пустыне». Говард купил яхту и отправился в плавание по Карибскому морю. Одновременно с помощью талантливого программиста Нельсона Хьюэлла он не только нашел Марлоу, но и придумал, как уничтожить его: с помощью компромата и хакерских атак. Понимая, что загнанный в угол Марлоу будет искать своих врагов, Баро и Хьюэлл отправились на яхте в Англию. Там они расстались, и Говард отплыл в Плимут, чтобы принять участие в трансатлантической гонке одиночек.

И вот они на плоту. Почти без воды, почти без еды... Через много дней плот с измученными яхтсменами вынесло к тропическому острову. И чуть было не пронесло мимо.

Огибая рифы, к ним шел белый катер.

— Мы здесь! — завопил Баро. — Мы здесь!

Катер был уже совсем близко. На его носу, держась за релинги, стоял высокий загорелый мужчина и смотрел на плот. Потом мужчина повернулся и, видимо, отдал приказ сбавить ход, потому что мотор стал работать тише, а катер, на скорости приподнимавшийся над водой, опустился до ватерлинии.

— Помогите!

Катер покачивался в нескольких метрах от плота. Мужчина, голову которого прикрывал по-разбойничьи повязанный цветастый платок, сверлил измученных людей равнодушным взглядом.

— Вы понимаете по-английски?

Мужчина молчал.

— Habláis español?[1] Parlez-vouz francais?[2]

Открылась дверь рубки, и на палубе появилась девушка с золотистыми волосами. Она была в бикини и слегка покачивалась. Волны были не виноваты — винить следовало бутылку, которую Златовласка сжимала пальцами с ярко-красным маникюром.

Мужчина повернулся к ней и коротко что-то сказал. Девушка ему что-то ответила.

— Господи, на каком языке они разговаривают?! — вырвалось у Говарда.

— На русском, — сказал Андрей, отчего-то ничуть не удивленный тем, что спасители оказались русскими или, по крайней мере, русскоговорящими. С выпрыгивающим после отчаянного заплыва сердцем, ему было не до удивлений. Да и русские сейчас везде, куда ни глянь, куда ни кинь, уж двадцать лет, как они «граждане мира». Хотя на Антильских островах — это, пожалуй, чересчур.

— Помогать-то будете? — спросил он громко и по-русски. — Или будем глазки строить?

На лице мужчины никаких эмоций не отразилось, зато девушка хотела всплеснуть руками, да бутылка помешала.

— Земляк, что ли? — Свободной рукой Златовласка отвела упавшую на глаза

— Потом расскажу, — пообещал Андрей.

Златовласка икнула:

— Фуфа, помоги им.

— Не велено.

— Я что сказала? — Девушка топнула ножкой.

— Хозяин сердиться будет.

— Где он, хозяин? Нет его. А пока его нет, на острове я хозяйка. Понял, Фуфочка?

Сил у Фуфы было хоть отбавляй. Поймав брошенный Говардом трос, он подтянул плот, после чего помог Баро и Андрею подняться на борт катера. Вернее, поднял их на борт — ухватил за протянутые руки и запросто поднял.

— А с плотом что делать? — мрачно спросил он.

— С собой надо взять, — подал голос Андрей, хотя спрашивали не его. — У нас там вещи ценные.

— С собой возьмем, — распорядилась Златовласка.

Это не стало проблемой. На широкой корме катера, предназначенного для рыбной ловли, была стрела-кран для подъема из воды крупной добычи. Этой стрелой Фуфа и воспользовался, зацепив крюк за петлю на куполе плота.

Через несколько минут плот лежал на палубе. Он представлял собой столь жалкое зрелище, что Андрею оставалось дивиться, как им с Баро удалось продержаться месяц на таком, с позволения сказать, плавсредстве.

Фуфа открыл клапаны камер, и плот стал оседать.

— Хочешь? — девица протянула Андрею бутылку.

— Лучше воды.

— Фуфа, у нас есть вода?

— Обойдутся.

— Я что сказала?!

Фуфа нагнулся над переносным холодильником, стоявшим у рубки. Когда он выпрямился, в его руках были две бутылки минералки «Эвиан». Одну он вручил Андрею, другую — Говарду.

Боже, какое это было наслаждение, пить прохладную, с пузырьками углекислого газа воду!

— Возвращаемся, — девушка повернулась к рубке.

За стеклом мелькнуло лицо. Палуба задрожала. Катер развернулся и направился к проходу между рифами. В лагуне катер прибавил скорости, стал забирать влево, миновал пляж и обогнул небольшой мыс. Плот сносило вдоль берега вправо, поэтому Говард и Андрей не могли увидеть того, что увидели сейчас — бухты с эллингом и причалом, около которого покачивались несколько лодок. С одной стороны к бухте подступал лес, с другой была почти отвесная скала. На вершине скалы стоял дом.

Катер коснулся причала. Фуфа спрыгнул на него и набросил швартовые концы на кнехты[3]. Потом установил трап.

Из рубки наконец-то появился рулевой, и Андрей понял, почему он не помогал Фуфе в погрузке плота и подъеме на палубу людей. У рулевого не было ноги, руки и глаза — левой, левой и левого. Вместо ноги был деревянный протез, пустой рукав завязан узлом, лицо пересекала повязка. Если Фуфа головным платком, щетиной и рельефной мускулатурой походил на разбойника-корсиканца байронического типа, то рулевой был натуральным пиратом. Довершали сходство тесак в ножнах, пристегнутый к протезу, и кобура на поясе, из которой торчала рукоять револьвераспластиковыми «щечками». Но сам револьвер был не пластмассовый, не игрушечный — настоящий.

— Идти сможете? — Девушка мутными глазами обвела Андрея и Говарда.

— Что она спросила? — Баро повернулся к Андрею.

Тот перевел:

— Она интересуется, можем ли мы идти.

Говард оперся о палубу здоровой рукой, оберегая забинтованную, и тяжело поднялся. Андрей тоже встал, удерживая стоны. Кожа его успела высохнуть, и теперь там, где она познакомилась с «поцелуями» физалии[4], вспухали багровые рубцы.

В глазах рулевого не было сострадания, что не мудрено с такими увечьями. Не было сочувствия и во взгляде Фуфы, к чему, впрочем, уже следовало привыкнуть. Фуфа ждал, когда Андрей и Говард спустятся на причал, и было ясно, что руки помощи от него не дождаться. Если не будет на то приказа.

— Дай руку, — приказала Златовласка. — Да не мне — им.

Доски причала чуть пружинили. Или это была слабость: из-за гиподинамии и усталости тряслись поджилки. Или Андрею это только казалось: проведя больше месяца в океане — сначала на «Северной птице», потом на плоту, — он отвык от твердой почвы и машинально пытался сохранить равновесие там, где этого не требовалось.

Перед причалом была утрамбованная площадка, от которой в лес уходила дорога, а к скале — выложенная камнем тропинка, которая у подножия скалы начинала переламываться ступеньками.

— Андрей, — Баро коснулся его локтя, — ты чувствуешь, как пахнет? С ума сойти!

— С этим торопиться не будем, — сказал Андрей, хотя и у него голова кружилась от фантастических ароматов. Пахло цветами, лесом, землей. Действительно, с ума сойти!

— Не подняться им, — сказал Фуфа. — Круто.

— Ты круче, — пьяно рассмеялась Златовласка. — Пригони машину.

Фуфа потопал к лесу, а девушка прошествовала к шезлонгу в тени деревьев.

Говард и Андрей последовали за ней. Творилось что-то странное. Даже не так — все было странно до невозможности.

— Это русская мафия, да? — спросил Говард одними губами.

Андрею подумал: «Далась вам эта русская мафия!» — и сказал резче, чем следовало:

— Еще не разобрал.

Между тем девушка не села — упала в шезлонг. Посмотрела сквозь бутылку на солнце, отхлебнула, ахнула, как заправский пьяница, и сказала:

— Меня Эля зовут. Так и зови. А тебя как?

— Андрей. Так и зови.

Златовласка по имени Эля — Элеонора? Эльвира? Эльмира? Электра? — кивнула: поняла, мол.

— Каким же ветром тебя занесло сюда, Андрюша?

— Попутным. Яхта затонула, вот и пригнало.

— Ага. — Эля вытянула стройные ноги. — Ясненько. А товарища твоего как зовут?

— Говард Баро.

— Он ранен? — девушка показала на забинтованную руку Баро.

— Царапина, — Андрей мысленно сплюнул: вдруг сепсис или еще какая дрянь?

— Он американец? Акцент у него.

Андрей не ожидал, что дама в таком, мягко выражаясь, нетрезвом состоянии сможет уловить нюансы произношения. Вот она, русская стойкость! Во всей красе.

— Американец. Мы в гонке участвовали. Через Атлантику. Нас, небось, уже со счетов списали. А может, ищут еще. Нам бы с Англией связаться или со Штатами.

— Ишь чего захотел! — Златовласка опять приложилась к бутылке.

— Тут что, связи нет?

— Тут всего до хрена. Только это ничего не меняет. Хозяин вернется, с ним толкуй.

— А когда он вернется?

— Завтра. К вечеру ближе. Обещал.

— А как этот остров называется, знать не запрещено?

— Моро.

— Как?

— Остров Моро.

Андрей не помнил острова с таким названием ни среди Малых Антильских островов, ни среди Больших. А вот роман Герберта Уэллса о докторе Моро, который занимался вивисекцией, превращая животных в некое подобие людей, помнил хорошо. Очевидно, роман этот в свое время потряс не его одного. Жуткая вещь!

— Нет такого острова, — заявил он.

— Как же нет, когда ты на нем! Так его нынешний хозяин назвал, а как он на самом деле называется, я с ходу и не вспомню, то ли Санта-Лючия, то ли Сан-Себастьян.

Говард снова коснулся руки Андрея:

— О чем говорите?

— О разном. Я сказал, нам нужно дать о

— Еще как нужно! Здесь есть спутниковый телефон или рация?

— Есть, — сказала по-английски Эля. — И телефон есть, и рация, но без разрешения хозяина вас к ним не подпустят.

Говард набрал в грудь воздуха, чтобы в полной мере выразить свое негодование, но ему помешали. Из леса выскочил джип с откинутыми на багажник дугами съемного тента. За рулем сидел Фуфа.

Автомобиль остановился от них метрах в трех. Златовласка попыталась выбраться из шезлонга, но это ей не удалось. Фуфа помог девушке.

— Поехали, — сказала Эля, в очередной раз икнув. — Отдохнете. У нас и врач есть.

Забраться на заднее сиденье машины оказалось для Андрея непростой задачей — рубцы огнем горели, но он справился, отстранив руку Говарда:

— Я сам.

Когда Баро расположился рядом, Фуфа тронул джип с места. И тут Андрей увидел еще одного человека. Человека с автоматом.

На крыше эллинга была башенка со шпилем и флюгером в виде сказочного морского змея. Со стороны башенка выглядела совершенно невинно: ну, взбрело кому-то в голову отметиться таким архитектурным изыском, вот он и позволил себе. На самом деле в башенке был оборудован наблюдательный пункт, причем оборудован грамотно, поскольку находившийся в нем человек оставался невидимым, обозревая местность через щели-амбразуры. И если бы не разгильдяйство часового, распахнувшего дверцу, чтобы впустить в душегубку под жестяной крышей толику свежего воздуха, Андрей нипочем бы не догадался, что в башенке кто-то есть.

Джип миновал опушку, и пулевые отметины на стволах деревьев подсказали Андрею, что из башенки можно вести не только наблюдение, но и огонь по тщательно пристрелянным секторам.

Андрей сделал вид, что ничего не заметил. Точно так же, как раньше сделал вид, что его ничуть не удивило наличие кобуры с револьвером на поясе рулевого. А еще раньше — упорное нежелание Фуфы выступить в роли спасателя и спасителя. Если бы не Эля, дрейфовали бы они сейчас с Говардом милях в десяти от острова...

Конечно, в чужой монастырь со своим уставом и расспросами лучше не лезть. Мало ли как тут принято обращаться с незваными чужестранцами! Андрей и не полез, однако насторожился, потому что насторожиться стоило.

Он скосил глаза на Говарда, поймал его взгляд и понял, что от внимания Баро не ускользнули ни автоматчик на крыше, ни следы от пуль. Хорошо учат в Форт-Брэгге, альма-матер «зеленых беретов»!

Джип тем временем углублялся в лес. Кроны деревьев смыкались, храня под собой полумрак. С ветвей свисали лианы. На них алели цветы величиной с тарелку. Из гущи зелени появлялись и вновь исчезали птицы в вызывающе ярком оперении. Возможно, птицы пели, или трещали, или перекрикивались друг с другом, но за шумом мотора их было не слышно.

Хотя дорога была накатанной, джип ощутимо потряхивало. Из-за этого, а еще из-за крутых поворотов, которые Фуфа брал не снижая скорости, Андрея замутило. Он уже подумывал о том, чтобы попросить Златовласку утихомирить водителя, но в этот момент деревья расступились, и автомобиль выскочил на опушку. Вдоль нее тянулись столбы с украшением в виде колючей проволоки и фарфоровых изоляторов.

Дорога повернула налево. Метров через сто Фуфа остановился у ворот, перед которыми стоял мордоворот в темных очках, бутсах, пятнистой куртке армейского образца и армейском же кепи. К губам его прилипла сигарета. В руках был автомат Калашникова.

— Открывай, — лениво проговорила Эля.

Мордоворот выплюнул сигарету и ощерил желтые от никотина зубы:

— Капитан сказал, сам вас встретит.

— Что, уже донесли? Про гостей?

— Капитан гостей не любит. Посмотреть хочет. Сейчас подъедет.

— А почему не торопится? Зажарить хочет? А ну-ка, свяжись с ним и скажи, что я начинаю сердиться.

Часовой вытащил из нагрудного кармана портативную рацию и забубнил в нее. Эля наблюдала за ним с капризной гримасой на лице. Фуфа постукивал пальцами по рулю, храня обычное для себя спокойствие. Говард и Андрей оценивали обстановку, тем более что посмотреть было на что.

За оградой находилась взлетно-посадочная полоса. Из ширины ее следовало, что приземляться здесь могут не только «Сессны» и подобные им самолетики, которых всюду пруд пруди, но и аппараты куда серьезнее, хотя и не «Геркулесы»[5], конечно. Длина полосы говорила о том же: дальний ее конец упирался в лесные заросли; что же касается начала, там полоса просто повисала в воздухе.

Андрей не раз видел аэродромы, взлетно-посадочные полосы которых начинались у самого моря. Обычно это было продиктовано дефицитом и дороговизной земли в курортных зонах. Пилотам заходящих на посадку самолетов приходилось снижаться к самой воде, чтобы шасси коснулось бетона полосы в самом ее начале. Бывали случаи, когда пилоты ошибались, однако и в этом случае кое-какие шансы уцелеть у людей оставались. Например, самолет мог взбороздить море и не развалиться при этом, остановиться у самого берега, и спустившиеся по надувным аварийным трапам пассажиры сразу попадали на вожделенный пляж: именно ради него большая их часть и отправлялась за моря-океаны.

На острове Моро у самолета, экипажа и пассажиров не было ни единого шанса. Плато, на которое их вынес джип, по прикидкам Андрея, было расположено на высоте не менее ста метров над уровнем моря. Поэтому пилотам требовалось быть максимально внимательными, чтобы самолет не размазало о скалы. Интересно, кто-то уже дал маху или пока Бог миловал?

Говарда интересовало другое:

— А где самолеты?

Действительно, ни одного. Только марево над раскаленным бетоном и ангары из рифленого железа слева от полосы. Больше похожие на склады. А рядом с ними штабеля ящиков и пирамиды бочек, прикрытые маскировочными сетями.

И ни одной живой души кругом.

— Кого ждем? — спросил Андрей, обращаясь к Эле по-русски.

Девушка промолчала, похоже, ее совсем разморило на солнце. Вид Златовласки взывал о жалости к поверженной в схватке с алкоголем, но Андрею было не до милости к падшим, ему самому становилось все хуже.

— Долго еще?

Ответ Андрей получил не от Эли, а от мордоворота с автоматом, закончившего переговоры по рации:

— Через минуту будет.

Девушка вздрогнула и процедила сквозь зубы:

— Мерзавец.

Фуфа снял руки с «баранки» и пристроил одну у брючного кармана, в котором угадывался пистолет. Очевидно, Фуфа тоже не питал к неведомому капитану приятельских чувств.

Через минуту, как и было обещано, у ворот остановился мотоцикл, на котором восседал наголо обритый человек в кожаной безрукавке с множеством карманов, надетой на голое тело. В курчавых волосах на его груди прятался медальон на тонкой золотой цепочке. Типичный наемник-убийца из малобюджетных боевиков. Дополняли впечатляющую картину темные очки и пистолет в кобуре. Только в отличие от рулевого у капитана был не

— Вот и капитан, — прокомментировала явление мотоциклиста народу Эля. — Во всей красе.

Капитан смотрел на сидевших в джипе, и хотя выражения его глаз за темными стеклами было не разобрать, Андрей не сомневался, что они холодные и колючие от переполнявшей их подозрительности. А может, ненависти.

— Зачем вы их притащили сюда, мисс?

— Мне нужно перед вами отчитываться?

— Здесь я отвечаю за безопасность. Вашу в том числе.

— Я в вашей опеке не нуждаюсь. Прикажите открыть ворота.

Капитан помедлил, оберегая авторитет, и бросил мордовороту:

— Пропусти.

Часовой распахнул створки ворот.

— Где вы хотите их разместить? — спросил капитан, в одеянии которого, впрочем, не было и следа каких-либо знаков принадлежности к офицерской касте.

— В гостевом домике. А еще им нужен врач.

Капитан повернул ручку газа. Мотоцикл взревел. Заложив вираж, капитан умчался.

Рука Фуфы переместилась от кармана с пистолетом на рычаг передач.

— Дай сигарету, — обратился Говард к часовому, но тот только ухмыльнулся в ответ.

Джип медленно проехал мимо мордоворота и свернул к ангарам. За ними дорога пошла под уклон. Аэродромные строения, бочки и ящики остались за спиной, а впереди открылась чарующая панорама из белоснежных зданий, ухоженных лужаек, клумб с диковинными цветами. Довершала пастораль ширь океана, у горизонта сливающегося с выцветшим небом.

Фуфа затормозил у небольшого дома, стоявшего чуть в стороне от виллы, роскошь которой была бы уместнее где-нибудь в Беверли-Хиллз[6]. Тут, на острове, вполне можно было обойтись чем-нибудь поскромнее — без портика, колонн и витражных стрельчатых окон. Но у владельца виллы имелось на сей счет свое мнение. На крыше виллы красовалась модерновая спутниковая антенна. Диссонанс, однако.

— Приехали, — объявила Эля. Взяв себя в руки при разговоре с капитаном, сейчас она опять расклеивалась. — Фуфа вас проводит. А там и доктор подойдет. У нас хороший доктор. Только на уколы не соглашайтесь. — Обессилев окончательно, девушка уронила подбородок на грудь. Бутылка выскользнула из пальцев и залила остатками содержимого босые ноги Златовласки.

Почти от входных дверей домика влево и вниз убегала крутая лестница, но Фуфа повел их прямо — в холл с циновками из сизаля[7], креслами и телевизором в углу, а потом коридором, стены которого украшали литографии в черных лаковых рамках.

— Сюда.

Комната была светлая, с большим, настежь открытым окном. Проем окна снаружи опутывали какие-то ползучие растения с листьями, напоминающими кленовые. Но прохладу в помещении обеспечивал не сквозняк, а кондиционер под потолком. Стоило войти в комнату, кондиционер тут же мигнул лампочкой, реагируя на появление людей на «подведомственной» территории, и утробно заурчал. Лепестки-реснички у щели воздухотока затрепетали, уступая давлению воздушных струй.

Пол комнаты устилала керамическая плитка. В нише справа была дверь, ведущая, видимо, в ванную. У стены стояла кровать под балдахином. К другой стене приткнулась кушетка, прикрытая пестрым домотканым ковриком. Еще в комнате были сплетенный из бамбука столик и два плетеных, только уже из лозы, кресла.

— Ждите, — объявил Фуфа и закрыл за собой дверь.

Щелкнул замок. Андрей подумал, что ему послышалось. Наверное, и Говарду показалось то же самое. Баро подошел к двери, нажал на ручку и сообщил:

— Закрыто. Бред какой-то.

— Особенно учитывая наличие окна, — согласился Андрей.

Он подошел к окну и убедился — нет, не бред, как запасной выход использовать окно невозможно. За ним была пропасть. Далеко внизу просматривались эллинг и часть пляжа. Вот, значит, чьи стены Андрей увидел, когда катер ошвартовался у пирса.

Говард тоже высунулся из окна:

— Высоко забрались. Так мы что, пленники?

— Похоже, — сказал Андрей. — Но на плоту было хуже.

Баро покачал головой:

— Сейчас я в этом уже не уверен. Они тут все с оружием.

— И кое-кто с радостью пустил бы его в ход, — добавил Андрей. — Капитана так и подмывало вытащить свой «Глок».

— А телохранителя девушки — свой пистолет, — кивнул Говард. — «Беретту», не иначе, компактная штука, как раз для кармана. Они тут, наверное, наркотиками занимаются. Переправляют на континент.

— Это вряд ли. Для наркотрафика такая взлетно-посадочная полоса не нужна. Тут что-то другое. Ну и с жира бесятся, конечно.

— Что?

— У нас так говорят. Шикуют!

— Деньги карманы жмут? Ну а ты как думал, заиметь остров удовольствие не из дешевых. Тут не миллионы — десятки миллионов, а то и сотни. А богачи все со сдвигом. Вот и местный набоб тоже... того, на безопасности свихнулся. Отсюда и охрана, и забор, и вообще — неприступность. Приезжает сюда отдохнуть и не хочет, чтобы ему кто-нибудь в этом помешал.

— Ага, отдохнуть... А в складах что? И в ящиках?

— Не знаю. И знать не хочу! А что я хочу знать, это когда окажусь не в окружении дебилов с револьверами и не взаперти, а в цивилизованной обстановке, где телефоном можно воспользоваться по желанию, а не с чьего-то высочайшего дозволения.

— Во всяком случае, нам обещан врач, — напомнил Андрей. — Уже немало. Кстати, посмотри в зеркало. На их месте, допускаю, я тоже засадил бы таких зверюг под замок.

Говард остановился перед зеркалом, висевшим над кушеткой, и принялся себя разглядывать. Заняло это довольно много времени. Баро поправил заскорузлые от рыбьей крови штанины, поскреб загоревшую до черноты грудь, пробежался пальцами, как по струнам, по выпирающим ребрам, попытался пригладить спутанные космы.

— Бродяги южных морей, — сказал он. — Отбросы приливов. Но и таким уродам хочется есть. Знаешь, я бы не отказался от отбивной с кровью и французской булки с во-о-от таким, — он показал пальцами толщину, — слоем масла. И попить чего-нибудь.

Баро взял со столика у окна кувшин с водой. Наполовину опустошив его, пренебрегши при этом стаканом, он протянул кувшин Андрею:

— Будешь?

Андрей сделал несколько глотков и понял, что больше не хочется. Это ощущение — отсутствие жажды — было новым и приятным. А вот от душа он сейчас бы не отказался.

Дверь в нише действительно вела в ванную. Говард не стал претендовать на первенство, и Андрей, сбросив на пол свои лохмотья, включил воду.

— О!!!

Это было такое счастье, что слов не подобрать. Бедны слова.

Минут десять он стоял под душем, смывая соль, пот и чувствуя, как стихает зуд от объятий физалии. Вернувшись в комнату, как был, нагишом, он на немой вопрос Баро возвел глаза к потолку.

— Понимаю, — сказал Говард, скинул штаны и рванул в ванную.

Андрей посмотрел на кровать, на кушетку, потом опустился на пол и с наслаждением вытянулся. Плитка холодила кожу.

— О!!! — послышалось из ванной. У Баро тоже

Миновала целая вечность, прежде чем американец, тоже в одежде Адама, за исключением повлажневшего бинта на руке, появился в комнате и молча распростерся рядом с Андреем.

Прошло еще минут пять, и Андрей сказал:

— Жрать охота!

Ручка входной двери еле слышно скрипнула, и на пороге комнаты появилась... нет, не официантка с уставленным яствами подносом, а стройная, умело накрашенная женщина с надменным лицом, в туфлях на высоком каблуке и легком цветастом платье. В руках она держала потертый саквояж с медными уголками, который был необходимым атрибутом всех эскулапов лет сто назад, а сейчас смотрелся милым анахронизмом.

Вид двух голых мужиков, лежащих на полу, не смутил женщину:

— Кто тут болен? — спросила она.

— Не болен — поврежден, — откликнулся Андрей, стаскивая с кровати покрывало и драпируясь им.

Баро проделал то же самое с домотканым ковриком.

— Не беспокойтесь, — успокоила их женщина. — Ваши тощие задницы меня не возбуждают. Меня зовут миссис Риггс. Я врач и должна вас осмотреть. С кого начнем?

Следующие полчаса миссис Риггс, приказав Андрею переместиться на кушетку, занималась его ранами. Движения ее рук были уверенными и безжалостными в этой уверенности. «Зато быстро!» — Андрей сцепил зубы.

Миссис Риггс залила рубцы какой-то едкой шипучей жидкостью, потом щедро покрыла их пахучим гелем и, наконец, завершила процедуру оздоровления тела Андрея наложением марлевых полосок, края которых прихватила рыбным клеем.

— Теперь укол — и все.

Миссис Риггс достала из саквояжа металлическую коробку, из нее — шприц. Сняла предохраняющий колпачок, надавила на поршень, на конце иглы появилась капелька жидкости. И тут с женщиной в цветастом платье произошла фантастическая перемена: выражение надменности исчезло с ее лица, уступив место умильности; глаза заблестели; над верхней губой выступили бисеринки пота. В таком состоянии («Очарована, околдована...» — вспомнилась Андрею строчка из песни) миссис Риггс пребывала энное количество времени, потом вздрогнула и сказала резко:

— Руку!

Андрей протянул руку локтевым сгибом кверху и тут же отдернул ее:

— He надо укола, доктор. Всю жизнь боялся уколов.

— Но вам нужны витамины. И поспать тоже нужно. Один укол — и будете спать, как младенец. Ни боли, ни других неприятных ощущений.

— Ничего, я потерплю. Иногда, знаете ли, полезно. У меня это вроде хобби.

— Пошутили — и хватит! — строго проговорила миссис Риггс, пытаясь поймать руку пациента.

— Не надо укола! — повторил Андрей с твердостью, которая убеждала, что во власть доктору он отдастся разве что под угрозой расстрела. Миссис Риггс это поняла и отступилась:

— Надеюсь, ваш товарищ окажется благоразумнее.

Говард беспрекословно позволил снять бинт, осмотреть и обработать рану.

— Ничего страшного, — вынесла вердикт миссис Риггс, накладывая свежую повязку.

Затем она смазала фурункулы на ягодицах Баро и снова достала шприц. Тут-то Говард и заартачился. Видимо, и он помнил напутствие Златовласки, и тоже обратил внимание на метаморфозу, произошедшую с женщиной, когда она смотрела на иглу с желтой капелькой.

— Невозможно работать! — зло процедила миссис Риггс. Она выпрямилась, и ткань платья натянулась, подчеркивая высокую грудь. — Что ж, в конце концов, это ваше дело. Осмотр я провела. Истощение налицо, но не чрезмерное. Симптомов обезвоживания не наблюдается. Поверхностные повреждения незначительны.

— Как насчет питания? — спросил Андрей с невинным видом. — Кушать хочется.

— И покурить, — добавил Говард.

— Я распоряжусь. — Миссис Риггс собрала свой инструментарий, первым делом уложив в коробку шприц. — Но имейте в виду, первый прием пищи будет скромным. А то промывай вас потом.

— Или обмывай, — предложил свой вариант Баро.

— Бывает и такое, — согласилась доктор. — Хотя у нас на острове священников нет, поэтому обмыванием можно пренебречь. К тому же нашим красавицам все равно — чистый вы, грязный, в грехах или после исповеди.

— Каким красавицам?

Миссис Риггс закрыла саквояж, губы ее тронула улыбка.

— Не исключено, что вы с ними познакомитесь. Мы их очень любим, ни в чем не отказываем. Других просьб нет?

Врач посмотрела на часы, и Андрей отметил, что на запястье у нее золоченые «Картье». Дорогая вещица, если, конечно, не поддельная. Не всякий доктор, даже с обширной частной практикой, может позволить себе такие часики.

— Нет? В таком случае я вас покину. Полагаю, мы еще встретимся, и не сомневаюсь, что тогда вы будете сговорчивее. — Она посмотрела на Андрея: — Говорите, хобби у вас? Это мне знакомо.

Покачивая бедрами, миссис Риггс удалилась. Замок щелкнул.

— Андрей, — тихо сказал Говард. — Мне померещилось или она и впрямь хотела вкатить в нас несколько кубиков яда?

— Вряд ли. И вообще, как не совестно, мистер Баро, обвинять добрейшую миссис Риггс в попытке совершить двойное убийство? Манеру взяли: чуть что — сразу яд. Всего-навсего морфий или что-нибудь вроде этого. Человек искренне хотел облегчить наши страдания, а ты его в преступники записываешь.

Говард поежился:

— Я даже в университете дрянью не баловался, только травку пару раз курил. А с чего ты взял, что она хотела вколоть нам наркотик?

— Слушай, успокойся, а? Пошутил я, по-шу-тил! А только Эля, хозяйка здешняя, говорила, что под уколы тут лучше не ложиться.

— Да уж, — кивнул Баро. — А какое у нее личико было, когда она на шприц смотрела, страх один! Я уж подумал, она сама на игле. Но вроде бы вены без дорожек.

— Успел разглядеть?

— Постарался.

— И что будем делать?

Баро почесал клочковатую бороду:

— Думаю, с тем, чтобы ломиться наружу, можно повременить. Вот поедим — если дадут поесть, выспимся — если дадут поспать, а там хозяин появится. Девушка говорила, он завтра вечером вернуться обещал. Может, не такой уж он сумасшедший, а совсем даже наоборот, милейший человек: посадит нас на самолет и отправит в Штаты.

— За что мы ему будем премного благодарны, — чуть наклонил голову Андрей.

Ручка входной двери опять пошла вниз, и в комнате появился еще один экспонат местной кунсткамеры — пожилой гном в гавайской рубашке немыслимой расцветки, в широченных шортах и теннисных туфлях. Перед собой гном толкал тележку, на которой стояли две тарелки с кашей, источавшей незнакомый Андрею аромат, и несколько банок с прохладительными напитками: «пепси», «кола», «спрайт». На отдельной тарелочке лежали два куска хлеба. На другой — россыпь разовых упаковок с маслом и мармеладом. На бумажной салфетке — пачка сигарет и зажигалка.

— Обед, — прошамкал гном, похлопал глазками, шмыгнул угреватым носом и наклонил голову, отчего седые волосы упали ему на лоб, обнажив прежде прикрытую ими розовую плешь. Маленькая ручка тут же вернула жидкие пряди на место. После этого уродец направился к двери, быстро-быстро перебирая кривыми ножками. И закрыл ее за собой на замок.

Переставлять тарелки с тележки на столик

— Мало, — сказал Баро, прикончив хлеб и отставляя пустую банку «спрайта».

— Даже обидно. — Андрей посмотрел на вылизанные тарелки. — Надеюсь, ужин будет обильнее.

— По крайней мере, — Баро вытащил из бороды хлебную крошку, полюбовался на нее и отправил в рот, — морить голодом нас не собираются. Разумно. Ведь нам еще предстоит познакомиться с местными красавицами.

— Какими красавицами?

— Изящными, надеюсь. О которых доктор говорила. Не знаю, как ты, а я не смогу на пустой желудок соответствовать высокому званию кавалера.

— Не волнуйся, — усмехнулся Андрей. — Мадам сказала, что опрятность собеседника их не волнует. Или ты сразу метишь в партнеры?

— Куда мне. Не в той форме.

В этот момент дверь открылась, вновь являя плешивого гнома. Уродец собрал посуду и двинулся к выходу. Баро еле успел ухватить с тележки сигареты, зажигалку и банку «колы».

И снова щелкнул замок.

Говард смотрел на банку, видимо, размышляя, сейчас ее прикончить или сначала покурить, и выбрал второе. Распечатал пачку, поднес к концу сигареты огонек зажигалки и с наслаждением затянулся.

Андрей растянулся на кровати.

— Теперь можно и поспать, — сказал он и тут же уснул. Нехорошие предчувствия ему в этом не помещали.

Глава 2

Сначала Говард не мог сообразить, где находится. Это не «Снежинка», и не плот — не качает, и не квартира в Портсмуте — слишком жарко. Кожа липкая, дышать нечем.

Потом в глазах прояснилось, прояснилось и в голове. Первая мысль была о том, что вместо кондиционера-доходяги надо поставить новый, исправный и мощный. И тут Говард вспомнил — разом — все, что случилось вчера.

Повернулся со спины на бок. И скривился, почувствовав боль в забинтованной руке.

Андрей спал, разметавшись на постели. Простыни и марлевые наклейки белели в темноте. Из горла Горбунова вырывались тихие хрипы.

Стараясь двигаться бесшумно, Говард встал, подошел к окну и, выпуская дым наружу, выкурил сигарету. Сорвал лист, так напоминающий кленовый, размял в пальцах и понюхал. Запах был гнилостный, как изо рта человека, страдающего пародонтозом.

Брезгливо отряхнув руки, Говард отправился в ванную. Плотно притворив за собой дверь, включил воду и долго блаженствовал под душем, отведя в сторону руку, чтобы не намочить повязку.

На полочке у зеркала лежала упаковка одноразовых бритвенных станков и тюбик с кремом. Выдавив пену на ладонь, Говард стал покрывать ею бороду. Бритье заняло минут двадцать и потребовало трех станков. Проведя последний раз лезвием по щеке, Говард критически оценил итоги своих стараний: ничего, сойдет, хотя кожа, где были волосы, чуть светлее, и два пореза на скулах его не красят. Ну и пусть, не до красот, зато он снова похож на себя, а то Андрей прав, зверюга и есть... был. Жаль, ножниц нет, а то бы и причесочку подправил. А то зарос, как хиппи, чьи времена давно прошли.

Вернувшись в комнату, он сел на кушетку и понял, что спать ему не хочется совершенно. А вот думалось хорошо.

Сказанное Горбунову — что нужно дождаться хозяина острова Моро и до той поры не дергаться — было лишь бодрячеством, тогда как на самом деле требовались трезвая оценка происшедшего и перечень вариантов дальнейшего хода развития событий.

Итак, что в активе. Остров, территориальная принадлежность которого неизвестна. Может быть, он принадлежит Колумбии. Или Панаме? Также неизвестно настоящее название острова, под которым он фигурирует на картах. Вместо официального названия — личное: Моро! Кстати, это указывает на своеобразный юмор и начитанность человека, который здесь заправляет. Добавим к этому взлетную полосу, склады, колючую проволоку, двери на замках, вооруженную охрану. Вполне достаточно для уверенности: жизнь островитян не предназначена для чужих глаз. А они с Андреем — свидетели. А как поступают со свидетелями? В лучшем случае им отводят глаза, затыкают рты посулами или угрозами, в худшем — устраняют. И если хозяин этих мест замешан в чем-то криминальном, что вероятно, а также психически нездоров, что не исключено, то выбран будет последний путь — кардинальный. Правду, есть Эля, которая вроде бы взялась их опекать, но, похоже, у нее самой положение здесь двусмысленное. Поведение капитана тому наглядная Иллюстрация. Его бы воля — перестрелял бы незваных гостей, да и девушку не пощадил бы. Значит — что? Значит, и впрямь все зависит от встречи с хозяином острова.

К встрече этой следовало подготовиться. Тем более силы на то имелись. Даже удивительно, насколько прилично он себя чувствовал.

Говард натянул трусы и неслышно приблизился к входной двери. Закрыта ли она, он проверять не стал, не сомневаясь — закрыта — и не желая выдать себя поворотом ручки.

Замочной скважины, куда можно было бы заглянуть, дверь не имела, зато под ней светлела полоска шириной сантиметра в три. Говард опустился на колени и приложился щекой к плитке пола. Видно было метра на полтора, не больше, но главное он все же сумел рассмотреть — ножку стула и подошву теннисной туфли. Вот туфля приподнялась и чуть переместилась. Гном, сменивший роль стюарда на роль охранника, бодрствовал, выполняя приказ. Чей? Капитана, конечно же.

Говард выпрямился. В ванной комнате он оторвал от рулона с бумажными полотенцами приличный кусок, намотал поверх бинтов и закрепил понадежнее.

Темнота за окном не была непроглядной. Говард не знал, обратил ли Горбунов внимание на то, что заметил он. Отвесная скала была гладкой и неприступной, но у основания дома был узкий выступ, уходящий вправо и влево. Если на него встать...

Говард перекинул ногу через подоконник, нащупал выступ, нажал, проверяя на прочность, потом перенес через подоконник вторую ногу. До ближайшего угла дома было не больше трех метров.

Он вспомнил, как они с Кристиной, вопреки запретам, ходили на реку и сестра учила его лазать по прибрежным скалам. Поначалу он боялся, прижимался к камням, пальцы намертво впивались в трещины. Снежинка не торопила его, не высмеивала, она терпеливо внушала: «Ты сможешь. Представь, что стоишь на стуле, и страх пройдет». Он представил — и страх прошел. Руки снова слушались его. Минуту спустя он был на вершине. С тех пор Говард не боялся высоты. Без малейшего мандража он шагнул в пустоту при первом прыжке с парашютом — и за это на земле был вознагражден уважительным взглядом сержанта Болтона. Даже в шторм он спокойно поднимался на мачту,

Говард сместился влево, отпустил одну руку, переступил, медленно отпустил другую. Теперь стебли неведомого ползучего растения уже не пытались оцарапать его, листья не гладили шею, а их гнилостные миазмы не щекотали ноздри. Распластавшись на стене, Говард позволил себе краткую передышку.

Обычно на высоте дует сильный, а часто и порывистый ветер, но сейчас воздух был неподвижен.

Далеко внизу шумел прибой.

Не отрывая ладоней от стены, Говард медленно двинулся к углу дома. Достигнув его, он увидел, что выступ на этом заканчивается, зато начинается металлическая ограда в метр высотой, протянувшаяся по краю обрыва. Взяться за перила и перелезть через ограду было секундным делом. Только рана под повязкой отозвалась легкой болью...

Говард огляделся. Он оказался на ровной площадке с альпийской горкой, двумя скамейками и скульптурой в человеческий рост. Автор скульптуры явно был авангардистом, поскольку сообразить, что или кого он изобразил, было решительно невозможно. Впрочем, может, при свете дня Говард и разгадал бы сей ребус, но сейчас, ночью, это было равносильно гаданию на кофейной гуще. Да и не до ребусов ему.

В той стороне, где находились склады, стрекотал движок. Что за движок, двух мнений быть не могло — это работал дизельгенератор. Причем трудиться ему приходилось по полной программе, так как электричества от него требовалось много. Помимо «колючки» вокруг взлетной полосы, немало электричества съедали прожекторы. Сколько их всего, об этом Говард, находившийся ниже по склону, мог лишь догадываться по серебристым проплешинам в черноте ночи, но один видел воочию. Этот прожектор смонтировали на столбе у поворота от ангаров к вилле, но ошиблись с углом наклона: сноп света не столько освещал землю, сколько уходил в никуда, в пространство. Говард подумал, что скорее всего свет этого прожектора они и видели вчера с Андреем.

Говард прокрался вдоль стены дома. Выглянул из-за угла — никого. Только окно светится. Говард осторожно заглянул в него и увидел гнома, сидящего на стуле. Гном листал комиксы и увлеченно ковырял пальцем в носу. Внезапно карлик поднял голову, и Говард отпрянул, метнулся вбок, бросился на землю.

Гном показался в дверях дома. В руке у него был пистолет.

— Кто здесь? — произнес он негромко. — Стрелять буду.

Говард замер, пожалев мимоходом, что оставил спрингнайф[8] на плоту, как и Горбунов — свой «Викторинокс». Они там все оставили, даже часы. Кто знал, что все так обернется? А нож бы ему сейчас не помешал... Но что толку плакать по пролитому молоку, придется рассчитывать на приемы рукопашного боя. Их будет достаточно, если карлик подпустит его на расстояние удара. Однако нет никаких оснований считать его придурком. Он выстрелит, и будет по-своему прав.

Прошла минута, прежде чем взвизгнул песок под теннисными туфлями, и гном отправился обратно на свой пост. Говард подождал немного, затем поднялся и пошел к вилле, где светилось не одно окно, а целая россыпь. Первое — пусто: только стены, мебель, включенная лампа. Второе — пусто: кровать, стул, бюро у стены. Третье...

Свет в комнате был приглушенным. В кресле-качалке сидела девушка. Перед ней стоял аквариум размерами по меньшей мере три метра на два. Вода в аквариуме подсвечивалась лампами, которые горели то сильнее, то слабее. Рыбы самых немыслимых расцветок и форм сновали за стеклом. Из динамиков по бокам аквариума лилась тихая музыка — напевная и щемящая. Казалось, рыбы грустят и танцуют.

В руке Эля держала бокал с янтарной жидкостью. Вот она подняла его, сделала глоток и вновь опустила руку на подлокотник.

Это было красиво — и аквариум, и девушка, не отрывающая глаз от танцующих рыб. Это было бы волшебно, если бы у ног Эли не сидел человек, которого девушка называла Фуфой. («Что это значит?» — спросил тогда Говард у Андрея. «Ничего», — ответил Горбунов.) И если бы на голове Фуфы по-прежнему был платок. И если бы Эля не гладила его свободной рукой по покрытой шрамами и не прикрытой волосами голове. Это было отвратительно и притягивало взгляд: синяя кожа и шрамы — красные, вспученные, протянувшиеся от лба к затылку, от уха — к уху.

Глаза Фуфы были полузакрыты. Он что-то заунывно напевал — не в такт и не в лад мелодии из динамиков.

Девушка провела пальцами вдоль бугрящегося шрама, спустилась к виску, где была заметная вмятина, обвела ее, снова вернулась к шраму. Сказала что-то...

Говард отступил в темноту. Он бы и рад был подслушать, но девушка и Фуфа говорили по-русски. Оставалось сожалеть, что на плоту он не откликнулся на предложение Горбунова взять у него, убийства времени ради, несколько уроков великого языка Толстого и Достоевского.

Он обследовал другие светящиеся окна. Где-то дорогая вычурная мебель, где-то подчеркнуто простая — но не дешевая. И ни души. Конечно, кроме девушки и Фуфы на вилле вполне мог быть кто-нибудь еще. И наверняка был. Повара, горничные, камердинер с мажордомом могли мирно спать в неосвещенных комнатах. Только не охранники, этим головорезам доступ на виллу вряд ли разрешен. Где же их обиталище? И где капитан?

Говард стал подниматься к складам. Его босые ноги уверенно ступали по остывающей, но еще теплой земле. Передвигался он беззвучно и потому вовремя услышал шаги и негромкий разговор. Он укрылся за деревом, ствол которого был покрыт смолистыми, остро пахнущими потеками. Вскоре он увидел людей, точнее, огоньки их сигарет. Вероятно, это были сменившиеся часовые, потому что ступали они тяжело и разговаривали не слишком оживленно.

Охранники свернули к ангарам и скрылись за дальним из них. Говард отправился следом. Завернув за ангар, он увидел приземистое здание с двускатной крышей. Это была типичная казарма, облагороженная разве что большой верандой. На веранде стояло несколько стульев, два были заняты.

Подойти к зданию напрямую и остаться при этом незамеченным было нереально, поэтому Говард обогнул ангар с противоположной стороны, после чего, прикрываясь штабелями ящиков, преодолел еще метров сорок. Теперь до торца казармы оставалось рукой подать. Можно было бы перебежать, но Говард не стал рисковать, лег и пополз.

Здание было возведено на каменном фундаменте, а веранда — на сваях, поэтому Говард не стал задерживаться у стены, а сразу протиснулся в щель между настилом и землей. Под верандой было мусорно, пыльно, а еще — смердело. Говарду захотелось чихнуть, но он потер переносицу и удержался.

— Что за гости у нас?

Грубый, испорченный табаком голос прозвучал совсем

— Их девка подобрала, — последовал ответ. — У дальнего рифа. На плоту были. Худые, как скелеты. Земекис не хотел подходить, а девка приказала.

— Чего ей взбрело? Какого дьявола надо было их сюда тащить?

— Ты меня спрашиваешь?

— А кого мне спрашивать? Себя? Я у леса весь день проторчал, чуть не испекся.

— Земекис говорит, один из них — русский. А девка — кто? Тоже русская. И Фуфа. Вот и думай.

— Тут и думать нечего. А как они на плоту оказались?

— Вроде бы яхта у них затонула.

— Повезло им.

— Что затонула?

— Что Земекис не один на катере был. Колченогий развлечься любит, особенно пострелять. Даром что одноглазый и руки нет. А теперь что? Где они?

— Под замком. Бонни за ними смотрит.

— Ха! И карлу припахали. Он с них живьем кожу спустит. Мастер!

— Трогать не велено.

— Переживает, наверное. Ему это в кайф.

— Был бы ты таким уродом, и тебе в кайф было бы. Это вроде как болезнь.

— Ни черта! С мозгами у Бонни все в порядке. Просто ему это в кайф.

— А почему? Потому что урод, tonto[9]. Завидует тем, у кого и руки нормальные, и ноги, вот и глумится.

— Ну, не знаю. Может, он еще мальчишкой мух пальцем давил. А с несмышленыша какой спрос? А вот кто верняком на голову болен, так это Фуфа. Ты его черепушку видел?

— Один раз. Он же в платке ходит.

— И я один раз, но мне хватило. Ты знаешь, он ведь не спит совсем. Ему как голову проломили, у него что-то там сдвинулось, он спать и перестал.

— Нам бы такого в часовые!

— Размечтался. Он при девке. Любого порвет, мигни она только.

— А если она на хозяина... ну, того... мигнет?

— Порвет и хозяина! Только она не дура, чтобы руку кусать, которая ее кормит. Красивая, а не дура. И откуда ее только хозяин выкопал?

— Разное говорят.

— Что-то ты разговорился, Чак, — произнес над Говардом третий голос.

О доски настила ударился стакан, запахло пролитой текилой.

— Ох, и напугали вы меня, господин капитан. И как вам только удается так к людям подобраться, чтобы ни звука? — Чак говорил с угодливым восхищением. — В джунглях, наверное, вам цены не было.

— Мне и сейчас цены нет. А ты поменьше язык распускай. Ты здесь кто? Охранник. Вот и охраняй. Тебе за это деньги платят — раз, от закона оберегают — два, лечат — три. Остальное не твоего ума дело.

— Больше не повторится!

— Верю. А то я уж думать начал, что с тобой, таким разговорчивым, делать: то ли Бонни отдать, чтобы он тебе язык укоротил, то ли миссис Риггс предложить для опытов, не все же ей на обезьянах упражняться. Или, может, поближе с красавицами познакомить?

— Капитан!!!

— А ты, Дейтон, чего притих? Мне ведь все едино — кто говорит и кто слушает. Пожалуй, тот, кто слушает, даже хуже. Потому что спрашивает.

— Господин капитан, я же так просто. Ведь сидим тут безвылазно, ничего не происходит, свихнуться можно от скуки.

— А ты здесь как раз для того, чтобы ничего не происходило! Другие терпят, а тебя, значит, тоска заела? Может, тебя в Штаты, домой потянуло? Напомни-ка мне, сколько тебе там светит. Лет двадцать? И не только мне напомни — себе. Так что благодари бога, что ты здесь, и хозяина благодари.

— Я хозяину жизнью обязан, — истово проговорил Дейтон. — Я за него любого на тот свет отправлю.

— И меня?

Ответил охранник после паузы:

— И вас.

— Молодец! Я другого ждал, а ты меня порадовал. Не представляю, правда, как бы тебе это удалось, но хвалю. За такое рвение и выпить можно. Плесни мне, Чак.

Говарду опять захотелось чихнуть, он вцепился пальцами в переносицу, потом зажал ноздри и рот, чтобы не издать ни звука. Но содрогнулся — и хрустнуло, зашуршало.

— Что это? — насторожился капитан. — Опять крысы?

— Никакой яд их не берет, — доложил Дейтон. — Сколько ни кладем отраву, не помогает. Исчезнут на пару дней, а потом опять тут.

— Делайте что хотите, — досадливо произнес капитан, — но чтобы крыс тут не было. Завтра хозяин приезжает, и не один — с другом. Если хоть одна хвостатая тварь им на глаза попадется, я из вас китайскую лапшу настругаю. Ясно?

— Так точно, сэр, — гаркнули охранники.

Над головой хлопнула дверь, капитан оставил подчиненных одних. Говард стал медленно отползать назад. Он не знал, как и когда Дейтон и Чак будут бороться с крысами, но допускал, что не станут откладывать, а прямо сейчас полезут под веранду, чтобы раскидать очередную порцию отравы. А там мужик в трусах!

Смешно.

Кто-то пискнул, кто-то пробежал по ногам, кто-то блеснул красным глазом в темноте. Ясно кто — крысы. И это уже было не смешно, а противно.

Выбравшись из-под веранды, Говард пополз к ангарам. За ящиками поднялся на ноги, побаюкал разболевшуюся руку, поправил бумажную повязку и, пригибаясь, пошел вдоль штабеля.

Да, попали они с Горбуновым. Ничего себе местечко! Уголовники, садисты, психопаты. И хозяин, который явится завтра и все решит. А вдруг не помилует?

Говард помедлил за пирамидой бочек, пытаясь определить, не окажется ли на виду у стоящего в «секрете» часового — вроде нет, — и направился к ближайшем ангару.

Двери оказались заперты на засов с большим навесным замком. Другого пути для проникновения внутрь не было: глухие стены и ни одного окна, даже вентиляционных отверстий нет.

Говард обследовал еще два ангара, везде та же картина.

Он поднырнул под маскировочную сеть, прикрывавшую ближайший штабель. Ящики: деревянные доски, железные накладки, откидные крышки, два запора в виде рычажных петель. Говард хотел оттянуть рычаг, чтобы петля соскочила с крючка на стенке ящика, но в последний момент удержался. Ощупал крючок — так и есть: пломба. Хотя что ему пломба? Его здесь нет и не было, а пломбу повредили при выгрузке ящиков. При выгрузке откуда? Да из самолетов, конечно! Вот зачем хозяину острова такая длинная, широкая, с бетонным покрытием взлетно-посадочная полоса.

И все же Говард не стал срывать пломбу. Он раскрутил проволоку, продернул ее повыше и только после этого переломил. То же он проделал со второй пломбой. Затем отомкнул запоры и приоткрыл ящик.

Пахнуло ружейной смазкой. Он запустил руки в ящик, стал ощупывать содержимое, и руки подсказали — автоматы Калашникова. Говард не удивился, более того, именно этого он и ждал, ну, не обязательно «Калашниковых», а чего-то подобного. Потому что в таких неподъемных опломбированных ящиках со стальными накладками может храниться только оружие. Ему

Он опустил крышку, нацепил и скрутил пломбы. Если автоматы здесь сваливают, как дрова, прямо под открытым небом, то какой ценности груз хранится в ангарах? В ядерные боеголовки, похищенные с советских, а ныне российских полигонов, как-то не верилось. Это для Голливуда, а он в параноики не записывался. Может быть, в ангарах пластиковая взрывчатка, коробки с детонаторами, оптикоэлектронное оборудование. И это уже не кино, это — возможно.

Говард выбрался из-под сети и отправился в долгий кружной путь к дому, негаданно ставшему их с Андреем пристанищем. Никто ему не встретился, никто его не заметил. По дороге он заглянул в окно виллы: девушка спала, откинувшись на спинку кресла и забыв руку на голове Фуфы. А тот... Фуфа был неподвижен: он боялся пошевелиться и тем разбудить свою хозяйку. Глаза Фуфы были открыты.

«Неужели он действительно никогда не спит?» — подумал Говард.

Гном по имени Бонни тоже бодрствовал — давил угри на носу и от удовольствия елозил ногами по полу.

Говард перелез через ограду и нащупал ногой выступ. Поднявшийся ветер гладил его спину и прижимал к стене дома. Три метра до окна Говард преодолел легко и просто. Уже перемахнув через подоконник, он присел от неожиданности, услышав:

— Где тебя носило?

Андрей сказал это еле слышно, из чего Говард сделал вывод, что Горбунов в курсе насчет стража по ту строну двери.

— Гулял.

— От тебя воняет.

Говард отправился в ванную, злясь на Горбунова: ему бы так поползать! Помойка под верандой — это не Майами-Бич. А еще там крысы живут.

И еще. Между прочим, он для них обоих старался, и, пока Горбунов тут почивал, как одалиска в гареме, он жизнью рисковал. По карнизам туда-сюда ползать — это не по Дисней-парку прогуливаться. Здесь если шмякнешься, так костей не соберешь.

Так что нечего вертеть носом!

Впрочем, справедливости ради Говард вынужден был отметить, что изгваздался изрядно, вон, и руки в ружейной смазке. Зато бинты под бумажными полотенцами сохранили свой чистый вид. Говард спустил полотенца в унитаз.

Поблаженствовав под душем, он вернулся в комнату. Андрея в ней не было. Говард подошел к окну, перечеркнутому светлеющей линией горизонта, и только собрался высунуться, как сбоку появилась рука. Пальцы Горбунова ухватились за подоконник, и мгновение спустя Андрей уже перелезал через него.

— Подвинься, — сказал он, отдирая от предплечья марлевую наклейку. Плюнул на нее и стер с подоконника масляное пятно. Потом скатал марлю и выбросил в окно. Никакой демонстрации в этом не было, но Говард попенял себе: вот же, о бинтах не забыл, а об этом... Он не сомневался, что Горбунов стер предательские следы его ночной прогулки и с перил ограды.

— Ну-с, что видел, что слышал? — Андрей опустился на кушетку и привычно затеребил лишенное мочки ухо.

Рассказ Говарда, приправленный табачным дымом, Горбунов сопровождал сдержанной мимикой. Но не перебивал и своего отношения до поры не высказывал.

— Ты-то что думаешь? — спросил Говард, завершив повествование и прикончив вторую сигарету. За окном быстро светлело.

— Я думаю, почему ужина не было? Я на такой рацион не подписывался. А если по существу, то мы, мистер Баро, по уши в дерьме. И самое поганое, что от нас ничего не зависит! А я не люблю, когда от меня ничего не зависит.

— Но что мы можем? Бунт учинить, революцию? Силы не равны. Покрошат.

— Да уж, миндальничать не станут. Поэтому придется дожидаться хозяина острова, а там уж поглядим... Кстати, как тебе без бороды?

Говард опешил от того, насколько легко Андрей сменил тему. Расклад — паршивее только в книжках, а русский — о пустяках. Хотя, с другой стороны, так и надо: не зацикливаться, не готовиться к худшему и не грезить о лучшем. Если от них ничего не зависит, надо просто ждать, заполняя время делами самыми обыденными. Например, бритьем.

— Свежо, — сказал Говард. — И легко.

Горбунов скрылся в ванной. Зашумел душ, Андрей заохал от удовольствия. «Или от боли», — поправил себя Говард, вспомнив о рубцах на коже Горбунова и содранных наклейках. Он прилег на кушетку и заставил себя не думать о будущем.

Его разбудил голос:

— Завтрак.

Гном Бонни многословием не отличался. Вкатив сервировочный столик, он немедленно ретировался к двери и прикрыл ее за собой.

На этот раз еды было больше, и была она разнообразнее. Даже кофе не забыт. Плохой, правда, американский.

— Без кофеина, — поморщился Андрей, лицо которого, лишенное растительности, показалось Говарду молодым и незнакомым. — Что у вас, американцев, за манера такая — нормальные продукты портить?

Говард прореагировал на это своеобразно — налил себе еще одну чашку. Пускай эта бурда и ему не по вкусу, но Америка-то тут при чем?

— А это что?

Горбунов достал с нижней полки столика два пакета с написанным по-испански слоганом и ликом грудастой девицы. Вытряхнул содержимое на кровать.

— Не саван, — сказал Говард. — Это радует.

В пакетах были шорты, футболки защитного цвета и пластиковые сандалии.

Они переоделись.

Бонни заглянул в комнату.

— Э, любезный, — обратился к нему Говард. — Как насчет прогулки?

Карлик ухватил столик и покатил его к выходу.

— Окно, — проскрипел он. — Дышите.

— Это он о свежем воздухе, — перевел Горбунов. — Тюремный режим.

— Зачем же так? — с нотками укоризны произнесла, появляясь в дверях, миссис Риггс. — Вы же не в наручниках, не так ли?

— Не в наручниках, — согласился Говард. — Но под замком.

— Это для вашей безопасности.

— Разве нам угрожает опасность?

— Ну, мало ли. Вдруг вам захочется отправиться на экскурсию по острову? Лечи вас потом... Мне лишние пациенты не нужны.

— Особенно строптивые, — заметил Горбунов. — Пожалуйста, не корите нас за вчерашнее, миссис Риггс. Ведь понимаем, что нужно, медицина требует, а страх все равно сильнее. Это я об уколах. Извините.

Миссис Риггс поставила саквояж на кушетку.

— Это бывает. Когда больной упирается. К сожалению, иных мер, кроме уговоров и апелляции к здравому смыслу, мы себе позволить не можем.

— Клятва Гиппократа не позволяет, — понимающе сказал Андрей.

— Иногда и силу можно применить, — внес свою лепту в этот лукавый разговор Говард. — Если пациенту во благо — все дозволено.

Женщина ответила одобрительным взглядом:

— Как вы себя чувствуете?

— Замечательно! — Говард похлопал себя по животу. — Завтрак был просто чудо. И ночь обошлась без приключений.

— Это хорошо. Но за вас я не беспокоилась.

Говард обиделся:

— А дырка в руке?

— Пустяк. — Миссис Риггс повернулась к Горбунову: — Как ваше самочувствие?

— Нормально.

— Раздевайтесь.

Андрей стянул футболку.

— Отвратительно, — констатировала миссис Риггс. —

— Виноват.

— Конечно, виноваты. Хотя картина не столь удручающая, как можно было ожидать. Я смажу рубцы, и через день-два от них следа не останется.

— Спасибо, — сказал Горбунов, подставляя исполосованные физалией плечи.

Миссис Риггс обработала раны гелем, потом присыпала их чем-то вроде талька и разрешила Горбунову одеться.

— Вы хотели прогуляться. У вас есть такая возможность. Мисс Эля ждет вас в саду. Я провожу вас.

— А я? — вскинулся Говард.

— А вы отдыхайте. Больше спите, вам это на пользу. Если что-нибудь понадобится, дайте знать Бонни. Это...

Говард едва не ляпнул: «Я знаю, кто это».

—...ваш стюард. Он не слишком разговорчив и не слишком красив, зато исполнителен.

— Как скажете, — склонил голову Говард. — Вам виднее, что кому лучше.

— Мне льстит ваша покорность, — сказала миссис Риггс. — Я тронута.

Говард не торопился поднимать голову. Он не хотел, чтобы женщина увидела его глаза, потому что покорности в них не было.

Глава 3

От двери Андрей подмигнул Баро. Тот многозначительно приподнял бровь.

— Пойдемте, — сказала миссис Риггс.

Андрей отвесил галантный полупоклон:

— Только после вас.

Так они и прошли по коридору — гуськом: миссис Риггс, покачивая бедрами; за ней, с дипломатическим отставанием на полшага, Андрей; замыкал процессию шмыгающий носом Бонни.

У входных дверей гном оставил их одних. Солнце ударило по глазам. Андрей остановился и развел руки:

— Красота!

— Нам тоже нравится, — кивнула доктор.

Они обогнули гостевой дом. Направо убегала дорога, ведущая к ангарам и взлетно-посадочной полосе. Слева была площадка с угловатой скульптурой, скамейками и оградой у обрыва. Однако не это место здесь называлось садом — они направились к вилле. Но миновали и ее.

— Сюда.

Миссис Риггс ступила на тропинку, которая, поплутав среди деревьев, вывела их на поляну, в центре которой с десяток кресел прятались под разноцветными пляжными зонтиками. Вдоль опушки тянулись аккуратно подстриженные шпалеры кустов, усыпанные маленькими розовыми цветами. Андрею отчего-то подумалось, что поляна эта напоминает ринг для боев без правил, где на радость алчущим крови зрителям выясняют отношения современные гладиаторы. А с кем ему предстоит тут сразиться?

— Землячок! — окликнула его Эля. — Давай сюда.

Андрей хотел сказать пару ласковых миссис Риггс, мол, без нее он наверняка заплутал бы в этих джунглях, но проводница уже покинула поляну — в проходе между кустами мелькнуло ее платье. Видимо, его сдали с рук на руки, а на Фуфу доктор вполне могла положиться.

Голова Фуфы, повязанная платком, покоилась на спинке кресла. Глаза были устремлены на Андрея.

— Привет, — сказал Андрей.

Фуфа не ответил. Полулежавшая в кресле-шезлонге Злато-власка, вновь облаченная в минималистский купальник, отсалютовала новоприбывшему стаканом:

— Располагайся.

Андрей сел, но откидываться на спинку не стал, чтобы не беспокоить лишний раз рубцы от «поцелуев» физалии. Шезлонг был низким, сетчатая ткань на алюминиевой раме — слишком мягкой, так что его неприкрытые шортами колени оказались в опасной близости от подбородка.

— Выпить хочешь?

Эля была нетрезва. Не так, как вчера, так еще не вечер.

— Не откажусь.

— У нас самообслуживание.

Пришлось встать и подойти к переносной стойке, напоминающей этажерку. Чего здесь только не было! На любой вкус. И для любой стадии опьянения. Андрей выбрал ямайский ром. Налил немного, добавил содовой. Из пластикового контейнера выудил несколько кубиков льда. Выжал в стакан половинку лимона. Снова сел, по-восточному скрестил ноги, чтобы обезопасить лицо от коленей, и сделал глоток:

— Самое то.

— А еще русский, — осудила Эля. — Ром против водки — ничто.

— Разве это водка? — Андрей с пренебрежением посмотрел на бутылку с пестрой этикеткой и англоязычной надписью. — Если бы нашего розлива, на худой конец финская, а эту муру пусть аборигены лакают.

Он не боялся опростоволоситься — бутылка была полна.

— Хотела прищучить — и не удалось. — Эля произнесла это таким тоном, что было ясно: она рада, что Андрей выдержал испытание. — Наш человек. Твое здоровье!

— Взаимно.

— Сам-то откуда?

— Из Питера.

— Из самого?

— Что ни на есть.

Эля пояснила:

— Иной скажет — москвич, а начнешь расспрашивать — окажется, что из Клина или Дмитрова. С другой стороны, русские за границей все земляки. Будь ты хоть из Ростова, хоть из Читы. А в Питере я бывала, красивый город. Летом особенно.

— В белые ночи, — кивнул Андрей.

— Не застала я их. Приехала, а они уж кончились.

— Они каждый год бывают.

— В гости, что ли, зовешь?

— Приезжай. Милости просим.

Эля помрачнела:

— Не зови — не приеду.

— А что так?

— Должок за мной, Андрюша. Мне в Россию дорожка заказана. А ты давно оттуда?

— Три месяца с гаком.

— А велик ли гак?

— Велик. Соскучился уже.

— И я скучаю. Знаешь, как скучаю? — На глаза Эли навернулись слезы. — Не знаешь. Вон, Фуфа знает. Я, когда уезжала, ведь не думала, что надолго, думала, отсижусь за бугром — и назад. А потом встретила на Брайте[10] парня, я его по Твери знала, он и рассказал: ищут меня по-прежнему, и стоит мне в России показаться, как тут же братки подстрелят или менты повяжут.

Андрей подумал, стоит ли расспрашивать Златовласку о ее жизненных перипетиях, и решил, что торопиться не надо: пожелает — сама скажет, нет — ее дело. У каждого есть скелет в шкафу, но не каждый готов выставить его на всеобщее обозрение.

Девушка наклонилась к Андрею так резко, что ее грудь чуть не выскочила из чашек бюстгальтера:

— Хочешь, расскажу?

Фуфа буркнул что-то неразборчивое. Златовласка обернулась:

— Ты мне еще! Сторож! Мне, может, душу излить надо. Мне, может, от этого легче станет. Наш все-таки человек, русский. — Она снова повернулась к Андрею: — Ты ведь русский, да? Ты ведь понимать должен, как нам без родины тяжело. Хоть плачь. — Эля смахнула слезу, вызванную то ли ностальгией, то ли жалостью к себе, такой несчастной. — Мы ведь так устроены: нам там плохо, где мы есть, а как уедем — еще хуже становится. Я в Торжке родилась и все о красивой жизни мечтала, чтобы, значит, с блеском и блестками, с шампанским. А у нас в Торжке чем похвастаешься? Ну, Пушкин проездом был, котлет пожарских в гостинице налопался. Двести лет прошло, а народ все ахает: это ж какие котлеты в Торжке стряпали, если они так Пушкину на живот и сердце легли, что он о том даже запись оставил. И едут, кормятся котлетами этими, причмокивают: да, хороши, прав был Александр Сергеевич. И никто не признается, что ничего особенного в тех котлетах нет. А с чего им особенными быть, когда их из

Эля жадно отпила из стакана. Алкоголь на нее, казалось, совсем не действовал. Даже напротив, с каждой минутой речь становилась богаче, ровнее. Андрей был удивлен, насколько ровнее и до какой степени богаче. Дежурный стереотип, что девицы с такими формами и таким кукольным личиком не могут похвастаться ни умом, ни запасом лексики, ни складностью изложения мыслей по причине их отсутствия или крайней скудости, оказался посрамленным.

— А еще в Торжке золотом вышивают. Ризы, знамена, погоны маршальские. Такое ремесло. Давнее, про него в книжках пишут. А кто бы этих женщин видел, что у станков вышивальных стоят или с иголкой горбатятся. Стежок к стежку. День за днем. Глаза красные. К пятидесяти годам вот тебе катаракта, вот тебе глаукома. Иди, бабонька, на пенсию, расти картошку на огороде, нет тебе другого занятия.

Эля снова приложилась к стакану.

— А я себе такой судьбы не хотела. Конечно, можно было и получше устроиться — в магазине, в секретарши пойти, на вагоностроительный завод, да только не этого мне хотелось. Нас с сестрой мать холила, без отца растила, жилы рвала, говорила, что дочки все ей недоданное сполна получат. Вот я и заносилась, хвостом крутила. Ухажеров в поленницы складывала, подружек подбирала пострашнее, чтобы рядом с ними красавицей выглядеть. Матерью помыкала, да и сестрой, она меня на четыре года младше. После школы в институт поступать поехала, в Тверь, на филологический, уверена была, что поступлю, так всем и объявила. И провалилась! — Лицо девушки исказила быстрая судорога давнишней досады. — Что делать? В Торжок возвращаться стыдно, соседи засмеют, отыграются, все припомнят. Сняла угол, устроилась на работу — на рынок, польской парфюмерией торговать. Деньги небольшие, даже когда химичить научилась, больше не стало. А мне деньги не только на житье и жилье, они мне на репетиторов нужны были, я ведь от мысли в институт поступить не отказалась. Кручусь, выкручиваюсь, экономлю, а девки вокруг бойкие, говорят: что же ты теряешься, с твоей мордашкой не за лотком стоять, а в ресторанах сидеть. «А платить чем?» — спрашиваю. Они смеются: известно, чем. Я отшучивалась, берегла себя, то ли принца ждала, то ли случая счастливого. Год прошел, и показалось, выпал мне тот случай. Была я на дне рождения у девчонки одной. За столом парень сидел. Не скажу, что видный: на лицо ничего особенного, не принц, в свитерке, в джинсах. Но как взглянул он на меня, меня аж пронзило, такие у него глаза были. Познакомились, потанцевали, он меня проводить вызвался. А утром у дверей вот такой... — Эля сцепила пальцы, кольцом из рук показывая охват, — букет роз, и не корявых, из местных теплиц, а привозных, на длинных черенках. Красиво, аж сердце выпрыгивает. Так и повелось: каждое утро — букет. Сам на глаза не появляется, такая у него, значит, манера ухаживать. Потом все же пришел на рынок. Пальто дорогое нараспашку, костюм, галстук, на руке часы золотые — «Ролекс». Это я потом узнала, что «Ролекс», а в том, что не подделка, что золотые, с самого начала не сомневалась. Здоровается, спрашивает, свободна ли я этим вечером. А я стою перед ним чувырла чувырлой, холодно было, снег шел, вот я и напендярилась, и странно мне, поверить не могу, что это не с кем-нибудь, не в кино, а со мной происходит. Девки вокруг рты пооткрывали, глазами хлопают, ждут, что отвечу. И он ждет. Ну, я и говорю: «Сегодня я занята, а вот завтра...» Он проглатывает и только час уточняет, когда за мной заехать. Потом ушел, и так он шел по рынку, что люди перед ним расступались. Ну, облепили меня торговки: что да как? А я им спокойно: знакомый один, неплохой парень, заносчивый только, даже не знаю, сразу бортануть или погодя. Девки губы жмут, а я думаю, что завтра надеть. Насилу дождалась, когда хозяин лотка пришел. Я на завтра стала отпрашиваться, он покобенился немного, но в конце концов рукой махнул, отпустил. Рванула я домой и давай шмотки примерять. Все не то! У него часы золотые, костюм, а у меня гардеробчик турецкий, за километр видно, что турецкий. Вытрясла я все свои заначки и отправилась по магазинам. А заначки знаешь откуда?

— Откуда же мне знать? — пожал плечами Андрей.

Эля скривила губы в усмешке:

— Я себе только первый букет оставила, остальные в цветочный киоск относила и отдавала за полцены. Вот откуда... Ну, пошла я по магазинам. Не жмотничала, купила что нужно. Потом в парикмахерскую — прическу организовать: без выпендрежа, в спокойном стиле. Ночью спала вполглаза, а день так тянулся, что я чуть не рехнулась. С хозяйкой квартиры поругалась, мать из Торжка позвонила — и на нее накричала. Оделась загодя, сижу как на иголках. И вот — звонок в дверь. Открываю. Он! С цветами! Весь из себя!

— Красиво, — подал голос Андрей.

— Еще бы! Я же о таком обхождении мечтала. Чтобы джип-громадина у подъезда, чтобы в ресторане лабухи для меня одной песни пели, чтобы чести своей я не в предбаннике с потным юнцом лишилась, а на шелковых простынях и с человеком, которого наутро вмоготу видеть будет. Так все и случилось. И простыни были, и песни, и шампанское, и кофе в постель. Подхватило меня, закружило. В общем, влюбилась по уши. Все мне в нем нравилось: опытность его, обходительность, сила, хотя сильным он не казался, взгляд пронзительный, даже голос — он у него особенный был, будто надтреснутый. На рынке я больше не появлялась, на квартиру переехала, которую он мне снял. Он меня сразу предупредил, что делить меня не будет ни с матерью, ни с сестрой, ни с работой, что теперь я — его и ничья больше. Проверял меня, когда в командировки уезжал, звонил. Уезжал он часто, говорил, служба у него такая, разъездов требует. Возвращался довольный, вел в ресторан или казино и первый тост поднимал за то, чтобы и на этот раз у него все

Фуфа опять что-то буркнул, и девушка прикрикнула на него:

— Молчи! Трудно мне в себе это носить, понимаешь? — Она взглянула на Андрея: — Знаешь, чем все кончилось?

— Чем — не знаю, — сказал он. — Как — догадываюсь. Плохо.

— Догадливый... Иногда он меня с собой брал. В Москву, в Ростов, в Нижний, в Пермь, даже в Ханты-Мансийск. И за границей были — в Италии, в Австрии, в Греции. Приедем, он по делам отправляется, а я его в гостинице жду или шоппинг устраиваю. Он меня в деньгах не ограничивал. Трать, говорил, еще заработаю! Я однажды спросила, что за служба такая, если деньги для него — словно мусор какой. А это, засмеялся, не женского ума дело. За умение и за риск так платить и надо — не скупясь. Я спрашиваю: «Так это опасно?» Отвечает: «Если подготовиться, то не опаснее, чем по улице пройти. Там ведь тоже под машину попасть можно». Я больше вопросов задавать не стала, потому что поняла, почему он еще в то, первое наше утро, предупредил, что жениться на мне не собирается и чтобы я, не дай бог, не забеременела. Те слова не от холодности были, не от расчета — от жалости! Не хотел он, чтобы я одна с ребенком на руках осталась. После того разговора испугалась я страшно, в церковь побежала свечку ставить, чтобы Господь его уберег. А когда он в командировку уезжал, и вовсе места себе не находила. Чтобы отвлечься, водительские курсы окончила, потом бухгалтерские — думала, если он службу оставит, в бизнес подастся, тут я ему и пригожусь, в новом-то деле. Потом на заочный в институт поступила, опять рассказы писать стала, я этим раньше очень баловалась, меня даже в местной газете, ну, в Торжке еще, печатали. Еще на языковые курсы записалась, языки мне всегда легко давались.

«В этом мы с тобой похожи», — подумал Андрей.

Девушка помедлила, повертела стакан и продолжила:

— Как-то после занятий выхожу на улицу, иду к своему «пыжику»[11], сажусь и слышу с заднего сиденья: «Здравствуйте, Эля». Голос мужской, бархатный. Я закричать хотела, а он мне рот рукой закрыл и говорит: «Не надо. Ни себе, ни ему вы этим не поможете». Уж как я напугалась, а поняла, о ком сказано. «Не будете кричать?» Я головой покачала. Он руку опустил: «Потолковать хочу о муже вашем, Эля». Я себя в руки взяла: «Не муж он мне». — «Ладно, о сожителе. Хотя мне это слово не нравится». — «Мне тоже, — говорю. — А кто вы такой?» — «Как меня зовут и откуда я — несущественно. Поверьте, Эля, полномочия у меня имеются. И права. Вот забрался в ваш «пыжик», и ничего мне за это не будет». Я осмелела: «А вы знаете, кто мой... друг? Между прочим, серьезный человек. И служба у него серьезная. Вам это с рук не сойдет». Он засмеялся: «Тут вы заблуждаетесь. Вот вы, Эля, спросили, знаю ли я, кто ваш друг. А сами-то вы знаете? Что вы вообще о нем знаете? Где родился, где учился, где работает, кто родители — все это вам неизвестно, не так ли? Или, скажем, почему у него нет друзей, таким вопросом задавались?» Я вспылила: «Мало ли почему! У него характер сложный и работа тяжелая, устает очень, все время в разъездах». Он опять смеется: «Работа у него тяжелая, это верно. И опасная. И ограничения налагает на появление в шумных компаниях. Вы где познакомились? На дне рождения...» Я удивляюсь: «Кто вам сказал?» — «Неважно. Это было его упущением. Не должен он был там появляться. Но так получилось, что его знакомый, с которым он в тот день встретился, оказался братом девушки, отмечавшей свой праздник. Вот он и не утерпел, заглянул на огонек. Атам — вы. Запал он на вас, Эля. Такое бывает». Мне даже обидно стало: «И что в этом такого? Это что, преступление?» Он: «Не преступление, это рядом с преступлением».

— Тут-то он и открыл тебе глаза, — сказал Андрей.

— Настежь! Друг мой, сожитель, любовник — как хочешь называй, все правильно будет, — за которого я молилась, от которого детей мечтала иметь, был бандитом. И не простым, каких кругом через пяток десяток, а киллером по вызову: приехал в город — убил — уехал. Вот в какие «командировки» он ездил, вот за что ему деньги платили бешеные. И настолько он в себя верил, что иногда меня с собой брал, причем не только на «терки», ну, когда дело обговаривается, но и на «заказы». А я в номере гостиничном сидела и ждала, когда он человека пристрелит и ко мне вернется.

— Ты ведь ничего не знала.

— Так я и сказала. И услышала: «Конечно, конечно, вы думали, он ответственный государственный чиновник. Или сотрудник МЧС, у нас же вечно что-то взрывается, падает, заливает, прорывает, вот он и мотается по стране — спасает, вытаскивает, а из природной скромности и чтобы вас не волновать ничего об этом не рассказывает. Возможно, вы даже думали, что он разведчик. Герой невидимого фронта! Хорошо, Эля, допустим, я верю, что вы ничегошеньки не знали. Но не будьте наивны, для любого суда вы — соучастница».

— Он тебя нагибал, — убежденно произнес Андрей. — Что ему от тебя было нужно?

— Чтобы я за своим любовником следила. И доносила, звонила, то есть когда приехал, когда уехал, а проговорится — то и куда. Если с ним еду, опять же по телефону сообщить. Я как оглушенная сидела. Слушала, а у самой в голове точно в набат бьют: бом, бом, бом. Или камни грохочут, ведь все рушилось, вся жизнь вдребезги. А он все говорит — и доверительно так, ласково: «Вы, Эля, не волнуйтесь и не бойтесь. Все проходит, и это пройдет. Поможете нам — вам это зачтется. Ну зачем вам в тюрьму? Вы такая молодая, такая красивая, к чему вам судьбу свою калечить? А главное, из-за кого? Убийца он! А чем убийцы кончают — известно. Про Сашу Македонского слышали? Уж на что был стрелок, на что умелец — из «Матросской тишины» сбежал! — но и он плохо кончил. Спрятался в Греции, фамилию сменил, все равно нашли, свинцом угостили и на обочине кинули. Это я к тому, что финал у них один — пуля. А где ваш друг сердечный ту пулю схлопочет — в колонии при попытке побега, как журналистам объяснят, или от подельников бывших, — не

И хорошо, если... останетесь. Я вот Сашу Македонского упомянул, редкая была сволочь, подох — туда и дорога, но ведь не одного его тогда «зачистили». Девушку его убили. А какая девушка была! В конкурсах красоты побеждала. Топ-моделью мечтала стать, для того на Запад и подалась. И стала бы, не встреться ей Македонский. А так — пристрелили и бросили. И пристрелили-то как! В лицо, чтобы изуродовать, злобу напоследок потешить. Такие люди. Хотя не люди они — нелюди. Так зачем же вам, Эля, за человека такого держаться?»

— Ловко, — оценил Андрей. — Лихо.

Эля облизала губы.

— Спрашивать он спрашивал, а ответа не ждал. Сказал, что понимает, как мне тяжело, и не торопит, что через недельку объявится, вот тогда... И еще сказал, что искренне советует о нашей беседе никому не рассказывать. «А теперь, Эля, я вас оставлю». Открыл дверь машины и исчез. А я осталась — пустая, выжатая. Сначала ни о чем не думала — не могла. Потом, как выплакалась, стала решать, что мне теперь делать.

— И что решила?

— Молчать решила. Это было трудно. Знаешь, какие у него иногда глаза бывали, у любовника моего? Столько льда, что мороз по коже. — Эля обхватила себя руками за плечи, и это выглядело странно. Она лежала в шезлонге, изножье которого было усыпано глянцевыми журналами. Она была почти нагая, не назвать же одеждой две полоски, призванные скорее подчеркивать женские прелести, чем прикрывать их. Она пряталась в тени пляжного зонта, спасающего от безжалостного карибского солнца. И все же было видно, что ей холодно. — И голос его стал другим. Не было в нем теперь ни мужественности, ни уверенности, только скрип и скрежет механизма, готового одинаково эффективно есть, пить, трахаться, убивать.

«Тебе, Эля, не рассказы писать — романы детективные, — подумал Андрей. — Для женщин, чтобы любовь, страсть и гора трупов».

— Я ничего ему не сказала. Мне хотелось бежать без оглядки: в Торжок, в Москву, на край света. Но я боялась. До дрожи! А ну как разыщет и спросит по полной? Он ведь предупреждал, что ни с кем делить меня не намерен. Я думала, это больше шутка, что он несерьезно, а он не шутил! Теперь я это точно знала, ясно видела, словно темные очки сняла. Этот измены не простит, потому что вещь не может и не должна изменять хозяину. А я была его вещью! Его собственностью! И его соучастницей, потому что своим ангельским неведением... — Эля хмыкнула, руки ее упали с плеч на колени, — самим своим существованием, словно ширма, прикрывала его.

Фуфа издал короткий клекочущий звук. На виске его отчаянно забилась жилка. Из-под платка на лоб сбежала струйка пота.

— Этот человек появился через неделю, — продолжала девушка. — Подошел к «пыжику», наклонился к окну и сказал: «Добрый вечер». Так сказал, будто мы давным-давно знакомы, вчера виделись и успели друг по другу соскучиться. Я готовилась к его появлению, у меня был к нему вопрос, от ответа на который зависело, что мне делать дальше. «Почему вы его не арестуете?» Он обошел машину и сел рядом со мной. «Этот вопрос, Эля, я ожидал услышать еще в прошлую нашу встречу. Однако вы были так взволнованы... А вопрос правильный. Вы спрашиваете, почему он на свободе, хотя мы уверены, что он — преступник. Во-первых, одной уверенности мало, нужны улики и свидетели, которые на суде не откажутся от своих показаний и которые доживут до суда. Пока мы знаем недостаточно, чтобы истребовать санкцию на арест вашего... э-э... суженого. Мы идем по его следам, от убийства к убийству, и подбираем те крохи, которые его уличают. Но он очень осторожен! Наша задача — опередить его. Если нам будет известно, когда и где он выполнит следующий «заказ», а в идеале — кто «заказан», мы успеем подготовиться и взять его с поличным. Со специалистами такого класса по-другому нельзя. Их нельзя брать до выстрела — ничего не докажешь; их нельзя брать через час или два — у них такие адвокаты, что в два счета отмажут. Только так: выстрел — и сразу наручники». Я перебила его: «Вы готовы пожертвовать чьей-то жизнью, лишь бы захватить его?» — «Да, — говорит, — Эля, готовы. Потому что только так сможем сберечь другие жизни. Может быть, десятки жизней». Я напомнила: «Вы сказали «во-первых». Он кивнул: «Есть и другая причина. Но я скажу о ней, когда получу ваше согласие». — «На стукачество!» — «На сотрудничество! В конце концов, это ваш гражданский долг — помогать органам правопорядка». Достал он меня, гад, вот этим достал. Я крикнула: «Каких органов? Вы даже не сказали, откуда вы — из милиции, из ФСБ? Вдруг вы тоже из бандитов? Конкурент!» Он не обиделся: «Зря вы так. Сами посудите, будь я бандитом, неужто я бы так с вами разговаривал, да еще неделю на размышление бы давал?» — «Извините, — я стушевалась. — Нечаянно вышло». Он рассмеялся: «Бить отчаянно я вас не собираюсь. Мне ответ нужен».

— Ты согласилась, — сказал Андрей.

— Да, согласилась, — девушка тряхнула волосами.

— А он?

— Даже руки потер: «Вот и славно. И чудненько. Теперь я назову вторую причину, почему мы медлим. Дело, Эля, в специализации вашего бывшего возлюбленного. Вы ведь его больше не любите, правда? Но я о специализации. Ему рядовых банкиров, коммерсантов там разных не «заказывают». У него заказы иные — воры в законе, авторитеты, отморозки всякие. Те самые конкуренты, о которых вы говорили. Не его личные, конечно, а тех людей, на которых он работает. Все его жертвы — редкая мерзость, но вместе с тем и они — граждане России, а посему находятся под охраной закона. Это печальное свидетельство нашего времени: выродков, которых надо ставить к стенке или отправлять за решетку лет на двадцать, мы вынуждены защищать, потому что привлечь их к уголовной ответственности чрезвычайно сложно. Естественно, мы ничего не имеем против того, чтобы они насильственным путем покинули этот мир, и с этой точки зрения даже благодарны вашему бывшему другу сердца. Хоть бы все друг друга перестреляли! Однако нас не устраивает неведение, кто станет следующей мишенью, как это повлияет на расклад сил в уголовной среде; наконец, не приведет ли это к такому результату, что на место одного негодяя придет другой, еще худший. С вашей помощью мы хотя бы частично будем в курсе дела. Еще вопросы есть?»

— У меня есть, — сказал Андрей. — Он же тебе говорил, что они

Эля усмехнулась:

— И я ему на это указала. А он сказал, что возьмут, когда время придет. Особенно если его вдруг на какого-нибудь политика нацелят. Или министра. Или даже президента! Тогда медлить не будут, и не с поличным — просто возьмут.

Эля посмотрела на Андрея и возмутилась:

— Я перед ним наизнанку выворачиваюсь, а он спит!

— Я не сплю. Я задумался.

— И о чем же ты думал?

Вообще-то Андрей думал о товарище Божедомове, патентованном шантажисте с красными корочками в кармане. А еще — о киллере в сером свитере, с родинкой у левого глаза и скрипучим голосом, которого он отправил на тот свет, взорвав катер Кудри. Помнится, Кудря ему пенял за то, что он свою девку упустил... Но Андрей не стал говорить об этом Эле. Мало ли какие совпадения бывают! Да и стоит ли говорить?

— О том я думал, — сказал он, — что обложили они тебя, как волка флажками. Ни вздохнуть, ни пикнуть. Спорим, угадаю, чем он свою речь закончил?

— Кто спорит, тот сам знаешь, чего не стоит. — Эля взглянула на стакан, много ли осталось, хватит ли. — Ну?

— Он понять дал, что тебе назад хода нет. Слишком многое тебе известно.

Эля сделала большой глоток, поперхнулась, подобрала ноги, потом выпрямила их — журналы посыпались на землю. Откашлявшись, выдавила:

— Тебе бы цыганкой работать. Большие деньги заколачивал бы.

И она стала рассказывать, что было дальше.

Вербовщик продиктовал ей номер телефона, по которому она должна звонить. Уточнил, какой аппарат у нее дома. «Самый обычный, — удивилась она. — С диском». На это вербовщик (который так и не назвал ни организацию, которую представляет, ни своего имени-отчества, предложив вместо этого величать его Опекуном) сказал, что этим аппаратом ей и надлежит пользоваться: «Мобильником ни в коем случае, уязвимая штучка, распотрошить можно запросто, всю инфу скачать. А ни нам, ни вам, Эля, как вы понимаете, это не нужно». Наконец, в завершение инструктажа, Опекун посоветовал девушке не пытаться их обмануть, потому что если от этого кому и будет плохо, то по-настоящему и в первую очередь ей самой.

Через два дня Эля позвонила по указанному номеру и сообщила, что ей предстоит поездка в Питер. На сколько — об этом «мужем» ничего сказано не было. Томный женский голос на другом конце провода поблагодарил ее и заверил, что информация будет передана по назначению.

В Петербурге они провели три дня и две ночи, после чего вернулись в Тверь. Обычно безразличная к телевизионным новостям, теперь Эля глаз не спускала с экрана. В вечернем выпуске было сообщено об очередном заказном убийстве в «криминальной столице» России. Одного из лидеров то ли «тамбовцев», то ли «оршанцев» (этого Эля не поняла, да и сказано было как-то невнятно) застрелили на крыльце собственного коттеджа. Снайперскую винтовку нашли под крышей водонапорной башни в трехстах метрах от особняка. Больше ничего не нашли — никаких следов, и это красноречиво свидетельствовало о высоком профессионализме киллера.

Страх Эли, подкрепленный питерским убийством, казалось, должен был стать и вовсе невыносимым, однако произошло противоположное: она успокоилась — определенность всегда успокаивает — и вновь обрела способность ясно мыслить. Она еще немного потыркалась в тупике, куда ее загнали, а потом обнаружила лазейку, которой поначалу не заметила. Надобность в ней объясняется тем, что она может поставлять информацию об интересующем Опекуна человеке, так? А что произойдет, если у нее не будет доступа к такой информации? Она станет не нужна, и ее оставят в покое. Следовательно, такого доступа ей надо лишиться. Как это сделать? Очень просто — расстаться со своим... сердечным другом. А чтобы никто ее ни в чем не заподозрил, надо сделать так, чтобы не она ушла: «Прости, разлюбила!» — а он ее вышвырнул, как до смерти надоевшую шелудивую собачонку. Что ж, она покажет ему себя во всей красе!

Эля начала пить. И гулять. Пить с теми, с кем гуляла. И гулять с теми, с кем пила. Забросила институт, курсы, закинула на антресоли распечатки и черновики рассказов и зачастила на рынок к бывшим товаркам по лотошным рядам. Напрашивалась в гости, швырялась деньгами, тащила с собой выпивку и закуску. Флиртовала с мужиками, особенно строила глазки брату той своей знакомой, на дне рождения которой познакомилась с будущим «супругом». От Опекуна она знала, чем он промышляет: инженер с оборонного «ящика», он доводил до ума «стволы», которыми пользовался ее «муж». Получал он за это щедро, доллар к доллару откладывал, все об Америке мечтал, туда свалить. Рисковать из-за глупой интрижки своей головой и таким доходом инженер ни за что не стал бы, и потому Эля не сомневалась, что он донесет о ее выкрутасах своему заказчику. Он и донес. «Супруг» сначала не поверил, но когда оказалось — правда, пьет его маруха почем зря и перед мужиками выделывается, — развязал кулаки. По утрам Эля похмелялась, пудрила следы от побоев и продолжала в том же духе.

Она не знала, насколько достанет у него терпения, так же как не была уверена, что у нее хватит элементарной физической выносливости. Прошло три месяца. За это время «супруг» дважды ездил в «командировки» — в Новгород и на Кипр, о чем Эля загодя сообщила томному женскому голосу. Ее он с собой не брал, потому что оба раза Эля была сильно во хмелю. Когда возвращался, она встречала его расхристанная, с заплывшими с перепоя глазами. В этих мутных глазах ничего нельзя было прочитать, в том числе знание того, чем закончилась его «командировка». В одном случае это был взорванный в машине банкир, имевший за покрытыми наколками плечами три лагерные ходки; в другом — беглый председатель благотворительного фонда, через который отмывались деньги уральских преступных группировок. О смерти «благотворителя» говорилось по всем телеканалам и почти с удовлетворением: собаке — собачья смерть!

Однажды «муж» так ее избил, что пришлось вызывать врача. Больно было ужасно, но она радовалась, потому что разозлился он по-настоящему. Еще чуть-чуть, и...

— Вот этого чуть-чуть мне и не хватило. — Эля зло прищурилась. — Как-то он сказал, что едет в Питер, пробудет там два дня, и что если, вернувшись, я опять буду не в себе, а в бутылке, он меня так отделает, что живого места не останется. Я расплакалась, стала каяться, в общем, играла. Через час ему позвонили, и он ушел, сказав, что ненадолго. Я кинулась к телефону, набрала номер томной женщины и все ей рассказала. Если бы я только знала,

— Кого? — спросил Андрей.

Фуфа опять издал нечленораздельный, но явно предупреждающий возглас. На этот раз Эля не одернула его — осеклась:

— Неважно. Дамочку одну.

Это сужало выбор, который до того у Андрея был богатейшим. Хотя нынче город на Неве был уже не тот, что в разгульные девяностые, но все равно убивали в нем часто, охотно и с азартом. Перебрать имена лишь мало-мальски известных людей, ставших жертвами наемных убийц, и то заняло бы немало времени. Последним в списке был Николай Евгеньевич Кудреватых. Впрочем, его можно было не считать, потому что Андрей точно знал, кому понадобилась жизнь Кудри и за что он ею расплатился. Но женщина? Так, с налета, он мог вспомнить только одну. Но ведь убийц задержали, и вроде бы в этом деле скоро будет поставлена точка. Вернее, многоточие, потому что с заказчиками, в отличие от исполнителей, полная неясность. Хотя и «скоро» — это вряд ли. С «резонансными» делами у нас быстро не разбираются. Это не щипача осудить за стибренный кошелек. Тут приходится действовать со всеми церемониями: с привлечением прессы всех толков, с откликами политиков всех оттенков, с протестами защитников демократических свобод и конституционных прав личности.

Андрей сообразил, что его уносит куда-то не туда и молчание Эли позволяет ему такую вольность. Девушка вертела в пальцах пустой стакан, и Андрей мог ручаться, что она сейчас далеко от острова Моро, от этой поляны, от этого нестерпимого солнца. Эля была в Твери, под сумрачным небом. Она снова переживала все то, что испытала в день, когда узнала, кого убил ее «супруг».

Наконец она заговорила:

— Сижу я перед телевизором, накачиваюсь коньяком, и уже не напоказ, а чтобы с ума не сойти, и выбираю: самой на себя руки наложить или подождать, когда меня другие удавят. Или зарежут в подъезде. Или грузовиком по асфальту размажут. Или по простому всадят пулю и контролькой в голову отлакируют. В том, что в живых не оставят, не сомневалась. Пока он паханов и отморозков убивал, одна картина была, но тут он не урку беспородного из «Аграма»[12] положил, не вора в законе, не банкира даже — наплодилось их, банкиров. Он депутата кончил! И не какого-нибудь рядового, из мелких ворюг с неполным средним, а даму образованную, либеральных убеждений, популярную не только внутри страны, но еще больше — среди иноземных журналистов. Даму во всех отношениях положительную, продвинутую, неподкупную. Ну разве поверит кто-нибудь, что она — их депутат! их голос! совесть нации! — имеет хоть малейшее касательство к приватизации петербургского порта или получению льгот на экспорт нефти в Эстонию? Конечно, нет, это наветы, происки коррупционеров, которых «совесть нации» грозилась вывести на чистую воду. — Эля усмехнулась: — Гладко говорю, да? Как по писанному. Это потому, что я потом все об этом деле прочитала-проштудировала. А память у меня хорошая, бухгалтерская, у меня же не только к языкам и литературе, у меня и к бухгалтерии способности обнаружились, я курсы с отличием окончила, меня даже в разные фирмы звали. Я в другом себя дурой показала, потому что только законченные идиоты могут так обманываться в людях. Видно, хотелось обмануться. Но не о том я говорю. Ты понимаешь, Андрюша, в каком положении я оказалась?

— В поганом.

— Хуже некуда. Ведь «муж» мой фактически с дозволения Опекуна и стоящих за ним людей действовал. Спрашивается, почему господа надзирающие это убийство не предотвратили? Хотя могли! И почему не взяли киллера сразу после того, как он ее из автомата положил? Хотя могли! Ответ напрашивается: потому что против выполнения данного «заказа» возражений не имели. Тут другое неясно: она им как бизнесменша мешала или как депутат? Этого я тогда не знала и сейчас не знаю. А еще я не знала, что мне делать. Ведь такая шумиха поднимется, что на тормозах не спустишь. Опекун с компанией, конечно, затаятся, но спецслужб у нас что грязи, и все друг с другом на ножах. В общем, искать убийцу будут, точно будут, и вдруг найдут? Живым! А он возьмет и расколется, расскажет, где и кого кончал. Терять-то ему нечего, все одно пожизненное, а так, может, какие послабления будут, вроде кофе в постель. И ладно бы только это, но вдруг ему известно о негласном одобрении его действий? Вот это уже чревато. Призовут Опекуна на ковер в высокий кабинет: «Как же так?» — спросят. Он будет отпираться и открутится, конечно. Но на подозрении останется. А высокий чин, который его во фрунт ставил, из каких-то своих соображений или просто потому, что порядочный человек, не все же наверху сволочи, собственное расследование затеет, и в результате выйдут на меня — свидетеля.

«А свидетели долго не живут», — Андрею вспомнился их с Говардом разговор о незваных гостях на острове Моро.

Эля посмотрела на Фуфу, потом на Андрея:

— Я все думала, сам Опекун со мной разберется или направит кого? Может, ту женщину с томным голосом и направит. А потом в голову пришло: зачем им самим мараться? Дадут моему «супругу» знать, что на него стучат, подскажут и кто стучит. Остальное — не их забота, он и сам прекрасно справится. А сбегу я, не только сами искать будут, но и его натравят. Но тут есть шанс... В общем, как я ситуацию ни мусолила, а выходило, что нужно мне выгадывать время, бежать сразу и подальше. Ну не вешаться же, в самом деле!

— И ты побежала,! — сказал Андрей, чтобы что-то сказать, потому что Эля замолчала, а зрачки ее будто выцвели, как у рептилий, чьи глаза прикрывает полупрозрачная пленка.

— А? Что? — Взгляд девушки постепенно вновь обрел ясность. — Да, побежала. Несколько часов у меня в запасе было, и я многое успела. Матери позвонила — на сестру попала. Сказала, что уезжаю надолго, чтобы не искали, что сама дам о себе знать, когда можно будет. А кто спрашивать будет, так и говорите: стерва она, свалила куда-то, а куда — черт ее знает, вот пусть и катится к черту. Сестра разревелась, а я трубку положила, сил больше не было врать. Шмотки кое-какие собрала и помчалась на вокзал. На электричке приехала в Москву. Была там у меня одна знакомая, на бухгалтерских курсах вместе учились, она потом в столицу подалась, в турфирму устроилась. Вот к ней я и кинулась. Загранпаспорт у меня был с собой, деньги тоже были, сколько она сказала, столько и отдала, так что следующим утром я уже в

Андрей обвел глазами поляну: да уж, не Европа. Лучше!

— Как жила, где была, о том долго рассказывать. Вот, говорят, за границей порядок железный, все учтено, народ по струнке ходит. Чепуха! Люди везде одинаковые — есть честные и есть те, что мзду берут, есть стойкие семьянины, а есть козлы похотливые. С их помощью, козлов этих и взяточников. я по Европе и прошарашила. Документы несколько раз меняла и, казалось, так следы запутала, что впору успокоиться, осесть. Но не тут-то было. Я иногда звонила кое-кому из тверских девчонок, так что знала: ищут меня, разные люди ищут. Бывший любовник мой, как из Питера вернулся, тоже искать бросился, день-два покрутился и пропал, ни слуха о нем, ни духа. А эти, другие, все ходят, расспрашивают, вынюхивают. И знакомая моя из Москвы о том же: были у нее, припугнули, замешаны, мол, так что, гражданочка, позвоните, когда подружка ваша объявится. Рассказала она мне все это, а под конец говорит: «Извини, но я им сейчас позвоню. О тебе я позаботилась, теперь о себе позаботиться надо». Я мобильник выбросила, чтобы номер не проследили, ноги в руки с испугу — и за океан, в Южную Америку, туда попасть не сравнить как проще, чем в Северную. В Колумбии была, в Венесуэле, в Панаме жила, в Штаты наведывалась, в Сан-Франциско, в Атланту. В Нью-Йорке я тверского инженера-оружейника встретила. Сбылась мечта идиота: слинял из России в края благословенные. Не я его узнала, он — меня. Подошел, обниматься полез. Потом рассказал, что после моего отъезда происходило, как искали меня. А под конец денег попросил взаймы, потому что обули его на Брайтоне так грамотно, что ни цента не осталось. Дала я ему денег немного — и назад, в Панаму, от русских эмигрантов подальше, а то развелось их в Штатах, как блох на дворняжке. А полгода спустя на Багамские острова перебралась, к американским туристам поближе. Там легче деньги заработать.

Эля опять замолчала, и снова ее глаза, казалось, подернулись пленкой. Андрей не стал торопить события. Он ждал. Хотя и представлял, что услышит.

— Чего не спрашиваешь, чем зарабатывала? Я отвечу. — Эля похлопала себя ладонью по плавкам. — Вот этим. Передком. Чего морщишься?

— И не думал, — возразил Андрей, под аккомпанемент тяжелого дыхания Фуфы.

— Показалось, значит. А чем я еще могла на жизнь заработать? Деньги, что с собой из Твери прихватила, быстро улетучились. Но я не сразу на панель пошла, потрепыхалась немного. Только кому я там нужна с липовыми документами, лапотной своей бухгалтерией и рассказиками о русской провинции! Когда совсем туго стало, в Панаме уже, пересилила я себя, потрепалась с девками уличными, они сначала покобенились, а потом присоветовали одного сутенера. Человек, говорят, приличный, жена, дети, ты ему как баба не нужна, хоть ты и блондинка натуральная, а тут блондинок любят. Руки без нужды тоже не распускает, ты ему, главное, денежки неси, у врачей проверяйся, чтобы от клиентов претензий не было, а он тебя в случае чего и от полиции отмажет, и документы новые справит. Так и оказалось — солидный человек, а для его профессии — и впрямь порядочный. Хорошо ко мне относился, заботился.

Фуфа опять заворочался, засопел осуждающе.

— Не фыркай, горе ты мое луковое. Я уже столько о себе выложила, что стесняться нечего. А шлюха, Андрюша, я была классная. Мужики на меня вешались, в очередь строились, кое-кто даже всерьез жениться предлагал. Знаешь, почему? Потому что я не только ноги раздвигала, я их выслушивала. А мужикам, это я быстро поняла, не столько перепихнуться, сколько поговорить о себе охота, какие они умные, недооцененные. Им на начальника, на жену-уродину, на тещу пожаловаться охота. Вот я им и сочувствовала, утешала. За это они — прежде всего за это! — и платили. Хозяин мой панамский паспорт мне организовал, настоящий, все честь по чести, с новой фамилией, а через неделю умер — что-то у него с печенью было. Я, конечно, запросто нового «благодетеля» могла найти, но делать этого не стала, решила сама себя продавать, ни с кем не делиться. Стала ездить по городам, по странам, присматриваться-принюхиваться, где лучше. Так на Багамах очутилась. Все удачно складывалось, кто-то, наверное, и позавидует. Только не все коту масленица! Познакомилась я на пляже с бизнесменом американским. Глянулась я ему так, что он мне квартиру снял и все расходы оплачивал. Как приезжал на остров — у него какие-то дела с местными банками были, — так сначала ко мне, а уже потом к своим компаньонам. Несколько месяцев так прошло, а потом он, скотина, взял да и преставился — прямо на мне. Я в больницу названивать стала, но когда они приехали, он уж и остывать начал. С другой стороны, не позвони я, куда труп девать, на себе до ближайшей помойки тащить, что ли? Так ведь все равно найдут, опознают и опять-таки на меня выйдут. Он же из нашей связи тайны не делал, друзьям, партнерам меня представлял. Ну, стала полиция со мной разбираться: кто такая, кем ему довожусь? Особо не усердствовали, потому что какие могут быть вопросы, когда в медицинском заключении ясно написано — причина естественная: сердце нагрузки не выдержало. На беду, любовник мой оказался большой шишкой — не только в бизнесе, но и в политике. На первых ролях был в республиканской партии. А что у него с женой раздрай полный, я и так знала. Примчалась эта сучка худосочная, расшумелась, всех на ноги подняла. Очень ей хотелось меня виновницей смерти своего мужа выставить, потому что в этом случае ей по страховому полису куда большая сумма должна была обломиться. Нажала на консула, тот — на власть местную, те ссориться с друзьями-американцами не захотели, и отношение полицейских ко мне враз изменилось. Новая версия появилась, что не случайно все произошло, это я специально покойного ласками своими до приступа довела. Эротическое насилие! Вот как это называется. Я спрашиваю: «Да зачем мне это было нужно? Зачем мне сук пилить, на котором сижу?» Следователь глаза закатывает, бормочет что-то о разводе, завещании. Я в ор: «Да какое завещание?! Какой развод?! Я же шлюха! Он сумасшедшим не был, чтобы из-за меня карьеру ломать». На это полицейским ответить было нечего, однако от своего

Эля вылила в рот остатки содержимого, размахнулась и бросила стакан в сторону кустов. Следуя ее примеру, Андрей допил коктейль, однако швыряться посудой не стал.

— Я понимала, что не сегодня, так завтра меня арестуют и предъявят официальное обвинение. Тут-то в моей квартире и появился Тони.

Фуфа уже не сипел, не булькал горлом, но смотрел на девушку с таким отчаянием, словно на его глазах она готовилась совершить самоубийство, а он был не в силах помешать ей.

— Месяца за два до этого нас с ним познакомили. Любовник мой, американец, отправился на вечеринку и меня с собой взял. Сидим мы за столиком, вокруг люди, много людей. И вдруг они расступаются, голоса стихают, и подплывает к нам этакий мачо: белый костюм, розовая рубашка... Волосы черные, будто лаковые. На шее цепь, на цепи крест, на кресте камни, понятно, что драгоценные и дорогие. Американец мой вскакивает, руку тянет, вообще весь такой гладкий становится, до тошноты. А мачо на него не глядит, меня глазами ощупывает. Ощупал и процедил: «Представь меня». Мой аж залоснился: «С удовольствием. Познакомься, Эльвира, синьор Антонио Галлардо Родригес».

Андрей приподнялся, чувствуя, как грубая ткань шортов царапает кожу на бедрах, и поставил стакан на столик рядом с баром-этажеркой. Значит, не Элеонора, не Эльмира и не Электра. Красивое имя — Эльвира.

Девушка между тем продолжала:

— Я руку протянула. Ты бы видел, как он к ней приложился! Спросил разрешения присесть — и сел. Мой американец рдел, как маков цвет, стул ему подвинул, будто официант какой. Родригес это как должное воспринял. Нет, не так... — Эля щелкнула пальцами, словно это должно было помочь ей в поисках подходящего определения. — Не как должное. Спутника моего он вообще не замечал. В тот момент для него существовала только я! Это было видно по тому, как он на меня смотрел. А глаза у него были красивые, бездонные, с желтыми искорками в карих зрачках. Я еще подумала, что такие глаза, наверное, у гипнотизеров бывают.

— И тигров, — добавил Андрей.

Эля будто и не услышала.

— Но обаять меня он не пытался или своей воле подчинить. Он восхищался искренне! Мой американец раз-другой что-то вякнул, но мы на него даже не взглянули. Задело его это, румянцем покрылся, а на скулах, напротив, белые пятна проступили. Встал он и сказал, что пойдет пропустит стаканчик у стойки. Когда отошел, Родригес спросил: «Вы его любите, Эльвира?» Я отвечаю: «Называйте меня Эля, синьор Родригес». — «Так любите или нет?» — «Зачем вам это?» — «Мне бы хотелось знать». — «В таком случае я буду вынуждена сказать вам правду. Вы не против?» — «Говорите». — «Дело в том, синьор Родригес, что шлюхи любят за деньги. Но я — честная шлюха и сохраняю верность клиенту до тех пор, пока устраиваю его. Если это не любовь — мое тело и моя верность, — тогда скажите, что это». Он головой покачал: «Это не любовь, Эля. Но я понимаю, о чем вы. И, уважая вас, я не предлагаю деньги, хотя мог бы устроить вам жизнь куда достойнее той, которую вы влачите с этим позером. Однако если вы когда-нибудь надумаете покинуть этого янки, я к вашим услугам. Кстати, для друзей я Тони, и с этой минуты вы в числе моих друзей». — «Спасибо, Тони. Такое предложение дорогого стоит, но пока...» — «Я вас не тороплю. А теперь, с вашего позволения, я вас покину». Родригес встал, толпа снова расступилась, и он ушел. Так мы познакомились.

Эля посмотрела на бар-этажерку, вероятно, прикидывая, не вооружиться ли ей очередным стаканом и решила повременить. Ей было жалко прерываться, это лишь поначалу она не избегала пауз — до тех пор, пока собственный рассказ не увлек ее, не захватил, не околдовал. Она неслась под гору и не могла остановиться. И не хотела.

Так бывает, когда человек долго копит в себе мысли, чувства, шлифует бесконечным повторением слова, превращая их в повествование, достойное записи, публикации, внимания читателей и гонорара. И уж если ему дарует Всевышний возможность излить душу, он не упустит этот шанс.

Андрей знал, что это такое — выговориться, как упиваются этим по-настоящему одинокие люди. От Сашки знал. А еще Андрей знал, что человеку нельзя в этом мешать, грешно. Он вспомнил, как подумал о девушке в том смысле, что ей бы романы писать — детективные, с сентиментальным душком, и ему стало стыдно за свою иронию. Она не всегда уместна, ирония. Иногда за нее хочется дать в морду.

— Я ждала ареста, но вместо полицейских на пороге моей квартиры появился Тони. Меня не удивило, что ему известен мой адрес. Я бы скорее удивилась, если бы он не знал его. Он от порога сообщил, что три часа назад прилетел на Багамы, два часа назад узнал о смерти американца, час назад имел разговор со следователем, после которого тут же отправился ко мне. «Янки давят, — сказал он. — В полиции твердо решили повесить на тебя убийство. К тому же они выяснили, что ты русская». Я не поняла: «Ну и что, у меня же панамский паспорт». Тони скривил губы: «Нет ничего подозрительнее панамского паспорта. Они глубоко копают. Они послали в Россию запрос с твоей фотографией, не числится ли там чего за тобой. Числится?» — «Да, наверное, но я ни в чем не виновата». Тони успокоил меня: «Я не буду спрашивать, что именно. Я хочу помочь. Тебе надо бежать. Немедленно». — «Куда? И как?» — «Доверься мне. И собирайся, времени мало». Я выпалила: «Но я не одна». — «У тебя есть дети?» — «У меня есть Фуфа». — «Тебе так дорог этот урод?»

Фуфа просипел что-то неразборчивое. Эля протянула руку и похлопала его по колену:

— Ну, Фуфочка, успокойся. Ты же не красавец, так ведь? Так чего обижаться? В общем, я сказала Родригесу, что или Фуфа едет со мной, или, спасибо, конечно, но... Тони

Андрей вздрогнул, услышав знакомый зуммер. У его «воки-токи», отправившегося на океанское дно вместе с «Северной птицей», была точно такая же тональность. Фуфа отцепил рацию от пояса и протянул девушке. Она нажала кнопку:

— Прием.

Отпустила кнопку и услышала, как услышали ответ и Фуфа, и Андрей:

— Хозяин на подлете.

Эля опять нажала кнопку.

— Капитан, вы сообщили ему, что у нас гости?

— Разумеется.

— Других распоряжений он не давал?

— Нет. Он хочет, чтобы вы его встретили. Одна.

— Что еще?

— Я пришлю человека, он проводит вашего... — капитан запнулся, вероятно, слово «гость» ему не нравилось. — вашего соотечественника к его другу. Бонни и миссис Риггс за ними присмотрят.

Эля сказала с издевательской интонацией:

— Благодарю вас, капитан. Вы очень любезны.

Она щелкнула тумблером, отключаясь. Кинула рацию на колени Фуфе.

— Слышал?

— Слышал, — сказал Андрей. — Сейчас придет конвоир.

— Ну, это слишком. Просто охранник.

— Хрен редьки не слаще.

— Хрена как хочется, — закатила глаза Эля. — Со студнем. И редьки. С маслом. А то все эти местные блюда у меня вот где, — она чиркнула себя по горлу. — Домой хочу! В лес! Чтобы елки были, березы, осины всякие. Чтобы кукушка куковала...

—...годы отсчитывала, — тихо проговорил Андрей.

— О чем ты?

— Так, ни о чем.

Эля потянулась за бутылкой:

— А я о важном. Как тебе моя полянка? Тут ее садом называют, а это поляна в лесу! Понял? Это я ее такой сделала. Трава и ограда. Трава — она везде трава, а ограда, кусты эти — чтобы ни одной лианы не видеть или пальмы. Если накатить как следует, то на боярышник похоже, правда?

— Не успел я накатить, — повинился Андрей.

— Похоже, — заверила его девушка. — Только цветы мешают. Фуфа их каждый день срывает, а они, подлые, за ночь опять появляются. Был бы яд какой, я бы их ядом.

— Ты у миссис Риггс попроси. У нее этого добра в достатке.

— А ты откуда знаешь?

— Что знаю?

— Про миссис Риггс. И яды.

— Так она врачиха, у нее должно быть. Да и ты вчера сказала, чтобы мы с уколами поосторожнее были. Мы подумали — предупреждаешь. Мало ли что у нее с головой, у этой Риггс.

Эля повернулась к Фуфе:

— Я это говорила?

Телохранитель кивнул.

— Не помню, — задумчиво произнесла девушка. — А с головой у нее не все в порядке, это верно. Убить не убьет, а какую-нибудь гадость впрыснуть — это запросто. Вместо мартышки.

— Ну и компания у вас, — сказал Андрей. — Докторица с прибабахом, калека на катере, гном какой-то пегий. И капитан зверем смотрит. Я бы тут нипочем не остался.

— Тебе это и не грозит.

— А тебе самой еще долго здесь торчать?

— От меня это не зависит. Когда-нибудь уеду. Только когда — не знаю.

— Давно здесь?

— Год уже. Когда мы сюда с Фуфой и Родригесом прилетели, я глазам не поверила. Спрашиваю: «Тони, это все твое, весь остров?» — «Мое, — говорит. — Здесь я мистер Моро, хозяин и повелитель». — «Классно устроился. Это же натуральный Эдем!» Тони задумался: «Да? Может быть. Хотя не уверен, что Господь преследовал те же цели, что и я». И засмеялся. Я тогда не поняла, что он имел в виду.

— А что?

— Зачем тебе это? Меньше знаешь, крепче спишь. Давай лучше выпьем.

Фуфа поднялся. Он смотрел в ту сторону, где в кустарниковой ограде был проход. Через секунду на поляне появился человек, здоровенный малый в пятнистой форме с автоматом и пистолетом в кобуре.

— Привет, Чак, — махнула ему Эля. — Забирай парня. И повежливее с ним, он мой гость.

Чак, видимо, тот самый охранник, чей разговор с капитаном подслушал ночью Говард, подошел к ним, завистливо покосился на батарею бутылок в баре-этажерке, тяжело вздохнул и передвинул автомат на живот.

— Иди, Андрюша, — сказала Эля. — Вечером еще поболтаем. И спасибо тебе.

— За что?

— Мы же по-русски говорили. Это же какое счастье, на родном языке с земляком поговорить!

— А Фуфа как же?

— Молчун он. С ним особо не поболтаешь. Слушай, Андрюша, а ты в Торжке бывал когда-нибудь?

— Нет.

— Если доведется побывать, зайди, очень тебя прошу, мать мою проведай. И сестру. Они на Первомайской живут. Спросишь Стругановых, тебе всякий покажет. Обо мне им расскажешь... А впрочем, не надо, не заезжай, не заходи, не говори. Ничего не надо!

Эля вытащила из плавок маленький пакетик, надорвала его и, открыв рот, высыпала на язык струйку белого порошка.

«А ты, Эльвира Струганова, еще и наркоша», — подумал Андрей, поддернул шорты и в сопровождении охранника направился к проходу в ограде, покрытой на диво жизнелюбивыми розовыми цветами.

Глава 4

Дверь за Андреем и миссис Риггс закрылась.

Говард взял банку «колы», вдавил внутрь жестяной «язычок», и на его пальцы выплеснулась бурая пена. Напиток был теплым, и все же Говард сделал несколько глотков, прежде чем понял, что жидкость, не желая опускаться в живот, через секунду начнет фонтанировать через нос.

Заняться было решительно нечем. И он завалился спать. Но выспаться ему не дали. Повернулся ключ в замке. Миссис Риггс переступила порог комнаты. За женщиной — чуть выше уровня ее бедер — мелькнуло лицо Бонни.

— Я хочу еще раз осмотреть вашу руку, — сказала врач.

— Что с ней могло еще случиться? Нет, если вы считаете нужным...

Говард встал и повернулся, подставляя плечо.

— Я уже говорила, что мне льстит ваша покорность, — усмехнулась миссис Риггс. — Вы мне симпатичны, Говард. Вас ведь так зовут? И вы — американец. А ваш напарник — славянин.

— И что? — проявил осторожную заинтересованность Говард.

— А то, что и я — американка. Мне кажется логичным, если мы будем держаться вместе, помогать друг другу.

— Вам нужна помощь? Я, конечно, готов, но...

— Нет, Говард, помощь мне не нужна. Она нужна вам. И не только медицинская. А я, уже не как врач — как союзник! — могу ее вам оказать.

Говард не понимал, о чем идет речь. Если о реабилитации, то не такое уж у него тяжелое ранение, чтобы об этом так беспокоиться.

Должно быть, вид у него был растерянный, потому что миссис Риггс снисходительно улыбнулась:

— Оставьте ваши ужимки, Говард. И не пытайтесь заехать локтем мне в лицо. Меня нисколько не заботит ваша рука. На такую царапину настоящий мужчина вообще не должен обращать внимание.

— Но вы же сами...

— Мало ли что я сказала! Мне нужен был повод, я еще не была

— К чему?

— Что сделаю сейчас. Но прежде, мой дорогой, я бы хотела немного просветить вас. Дело в том, что синьор Антонио Галлардо Родригес, или мистер Моро, как называем его мы, очень не любит, когда посторонние оказываются в пределах его владений.

— Но мы же не специально. Это течение. И мисс Эля.

— Ей тоже достанется, можете не сомневаться. У мистера Моро она на особом счету; однако есть правила, которые не дозволяется нарушать никому.

— Миссис Риггс, по-моему, вы меня пугаете.

— Вы не ошибаетесь. Впрочем, не пугаю — предупреждаю. Поменьше говорите, не задавайте лишних вопросов и чаще держите глаза закрытыми.

— Тогда я споткнусь и расшибу лоб, — Говард попытался обратить все в шутку, — и вам снова придется меня лечить.

Миссис Риггс оценила юмор:

— Вы хорошо держитесь. Но не заноситесь, гордыня еще никогда ни к чему хорошему не приводила. Это лукавство дьявола! Вам же лучше уповать на Господа. Так вот, Говард, я не знаю, что предпримет синьор Родригес после знакомства с вами. Скорее всего, отнесется с участием, и с первым же рейсом на материк вы покинете остров Моро.

— А что, может быть по-другому?

— Я этого не исключаю. Но довольно! Я и без того сказала больше, чем следовало. Мне просто хочется, чтобы вы накрепко уяснили: если игра начнет складываться не в вашу пользу, последним джокером в рукаве и единственным человеком, который сможет вам помочь, буду я, Анна Риггс.

Говард смотрел на женщину в платье на пуговицах, в темных колготках и изящных лодочках, в которых наверняка безумно трудно ходить по тропинкам и дорожкам острова, и думал о том, что ситуация, которая им с Андреем казалась по меньшей мере двусмысленной, начинает обретать ясность, контуры, становясь откровенно опасной. Господин Моро, видимо, порядочная сволочь: хочу — помилую, хочу — казню. Забавляться этим способен только больной человек. Сумасшедший торговец оружием. Такой вот коктейль.

— Что мне делать, Анна?

— Я не сомневалась в вашем благоразумии. Нам надо держаться вместе...

—...и помогать друг другу.

Под носом миссис Риггс выступили бисеринки пота. Рот приоткрылся. Точно так же она выглядела, когда собиралась воткнуть иглу шприца в руку Горбунова.

— Ваша помощь, Говард, заключается в том, чтобы делать то, что я велю вам.

— Я готов, — без запинки отчеканил Говард.

— Хороший мальчик, — одобрила Анна Риггс. — Так повинуйся мне!

Ее рука поднялась, пальцы коснулись пуговицы у горла, вывернули ее из петли. Опустились ниже, к следующей пуговице.

Она покачивалась, словно танцевала, и Говарду вдруг показалось, что в следующее мгновение она упадет, не удержавшись на «шпильках». Он даже подался вперед, но женщина подняла руку, останавливая его.

Что ж, нет так нет. Говард остался стоять, удивляясь своей холодности. По идее, он должен был бы находиться в полу-вменяемом состоянии, погружаясь в омут женской силы. Ничего Подобного! Он был абсолютно спокоен. Будто и не было атлантического рейса с его добровольным одиночеством, словно не было месяца на плоту, когда по ночам такие картинки грезятся, какие не во всяком порнофильме увидишь. Кому-то наверняка показалось бы невероятным, что после расставания с Мэри Хиггинс, его несостоявшейся супругой, у него не было женщины. Он не давал обета воздержания, просто желания не было. На плоту, под звездным небом, под шум океанских волн, желание напомнило о себе. Но сейчас... Сейчас он наблюдал за разворачивающимся перед ним действом, как зритель — за происходящим на экране телевизора. Когда фильм старый, не раз виденный, скучный.

Миссис Риггс повела плечами, и платье соскользнуло с них. Она не была обнаженной, но лучше бы она была обнаженной, уныло подумал Говард.

Колготки на самом деле были чулками с кружевными подвязками. Впечатляющий бюст стягивал кожаный бюстгальтер. Черный и лаковый. Трусики тоже были кожаными. С полосками блестящих застежек-молнией. Часы «Картье» оказались неожиданно гармоничным дополнением к данному экзотическому костюму.

— На колени! — приказала женщина. Был бы у нее хлыст, она огрела бы мерзкую мужскую особь по спине, заставляя поторопиться и не злить повелительницу.

Говард прислушался к себе и убедился: ничего не выйдет, ну не возбуждает, и все тут. К тому же ему вспомнились желтая капля на конце иглы и слова капитана о подопытных обезьянках. Желания эти воспоминания не прибавили, напротив — отбили начисто. Как бейсбольной битой по яйцам.

— Ты смеешь противиться? — повысила голос госпожа.

Говард испуганно распахнул глаза, отшатнулся и рухнул на пол.

— А-а-а! — завопил он, заваливаясь на бок и хватаясь за колено.

Миссис Риггс запорхала ресницами, выходя из роли женщины-вамп с выраженными садистскими наклонностями. А Говард катался по полу и закатывал глаза, изображая нестерпимую боль.

— Что? — наклонилась к нему миссис Риггс, и голос ее звучал уже совсем с иной требовательностью — с той холодной и отстраненной, с какой вчера она спросила: «Кто у нас больной?» Миссис Риггс снова была врачом.

— Мениск! — простонал Говард.

— Руки!

Говард отвел руки. Миссис Риггс воззрилась на его колено. Потом выпрямилась и лениво потянулась. Она была хороша собой, это следовало признать. Не худая, не толстая, без предательских отметин целлюлита, стройная в классическом — подлинном смысле этого слова. И лицо у нее было изваяно природой по устоявшимся канонам красоты. Но когда она потянулась — как кошка, а лучше сказать, как пантера, — в этом лице появилось нечто такое, что заставило вспомнить средневековые процессы над ведьмами. И родилась крамольная мысль: так ли невинны были женщины, обвиненные в ведовстве? Кое-кто из них наверняка заслуживал костра.

Он смотрел на женщину снизу вверх и думал, насколько удался ему этот маленький спектакль. И с каждой секундой убеждался, что показал себя никудышным актером.

Миссис Риггс повела бедрами, точно кожаные трусики вдруг стали ей малы, и подняла платье. Медленно застегивая пуговицы, она не сводила глаз с Говарда, который, сознавая, что опростоволосился, по инерции продолжал жалобно поскуливать.

— Какой уж тут секс, когда колено всмятку. Так, Говард? — Миссис Риггс поправила растрепавшиеся волосы. — Зря вы это. Никогда не любила дешевых водевилей. А быть их участницей — увольте.

Она направилась к двери. Остановилась.

— Я говорила вам, что мистер Моро непредсказуем в принятии решений. Но это не значит, что он не прислушивается к мнению верных ему людей.

— Анна! — Говард жалобно протянул к ней руки.

— Прекратите этот фарс! — с брезгливой гримасой миссис Риггс открыла дверь.

Говард снова увидел Бонни. Руки гнома подрагивали, лицо налилось кровью, и Говард подумал, что Дейтон не преувеличивал, утверждая, что содрать кожу с человека для карлика — чистый кайф.

— Повнимательнее с ним, Бонни, — сказала миссис Риггс. — Твой подопечный неадекватен

— Не волнуйтесь, — гном чмокнул губами, будто в предвкушении обильной трапезы, — пускай. Я не против. Мне этого даже хочется.

Оставшись один, Говард еще посидел немного на полу. Ну, натворил! Думал, не обидев, сохранить друга, а вместо этого приобрел врага.

С расстроенных чувств Говард даже допил «колу», а потом все время до прихода Горбунова боролся то с икотой, то с изжогой.

— Ты чего насупленный? — спросил Андрей, когда карлик притворил за ним дверь.

Слово за слово Говард выложил все о визите миссис Риггс.

— Анекдот, — заключил Андрей. — Хотя веселиться нечему. Что же ты так оплошал?

— Не мог, понимаешь?

— Надо было постараться, а не актерствовать.

— Хотел бы я посмотреть, как бы ты с этой нимфоманкой управился.

— Уж как-нибудь да совладал. Хотя...

— Вот именно. Ладно, у тебя как прошло? Что за девушка эта Эля?

— Девушка она хорошая. — Горбунов прошелся по комнате. — Несчастная только. И впрямь как Златовласка. Жалко ее.

Андрей начал рассказ, и это заняло у него не в пример больше времени, чем у его напарника.

— Сопьется, — огласил свой вердикт Говард, когда русский замолчал. — Или с передоза откинется.

— Может быть... — Андрей остановился и стал привычно терзать ухо. — Она тут как в заключении. И рада бы на свободу, да страшно. Здесь ей хотя бы ничего не угрожает.

— Я подозреваю, что они все здесь в ссылке, — заметил Говард. — Что примечательно — добровольной. За исключением мистера Моро, естественно.

— И Анны Риггс.

— Да, наверное, и доктора. Может, еще кое-кто есть, но большинство... Я же тебе рассказывал, как капитан отбрил охранника.

— Это насчет того, что его ждет в Штатах?

— То-то и оно, что ничего его там не ждет. Ничего хорошего. Полиция, присяжные и двадцать лет тюрьмы. И у второго охранника, сдается, перспектива та же — никакая. А рулевой с катера, у которого со всем левым плохо — с рукой, ногой и глазом? За милю видно: ему человека зарезать — что тебе комара придавить. А Бонни? Вдруг «кожу содрать живьем» не для красивости было сказано. Садист-лилипут! Может, его по всей Америке ищут. А капитан? Наверняка наемник! Покрошил в джунглях десяток-другой аборигенов, разумеется, исключительно из соображений стратегии и тактики, а его почему-то в суд потащили. А Фуфа? Он же явно психопат!

— Про Фуфу я не понял, — сказал Андрей. — Странный он, это точно.

— Громила! Причем тупой, — категорично заявил Говард. — Мне такие встречались. Вот так молчат, смотрят, глазками свинячьими моргают, а потом сдвинется у них что-то в мозгах, тут они тебе голову и открутят. И что характерно, опять же без лишних слов.

— Не знаю, возможно, ты и прав. — Горбунов взял банку «колы», потряс ее, даже в дырочку заглянул, чтобы убедиться — пусто, и со вздохом поставил банку обратно на стол. — Значит, говоришь, в бегах они. Потому и служат за страх и за совесть...

— Конечно! А мистер Моро у них вместо бога. Он же их спас! Кого — от тюрьмы, кого — от электрического стула и газовой камеры. Они ему свободой обязаны, пусть даже такой кастрированной, как здесь, на острове.

Андрей подошел к окну. Повторил:

— Возможно, ты и прав... Смотри!

Говард встал рядом.

Со стороны океана к острову приближался самолет.

— А вот и Антонио Галлардо Родригес, — сказал Горбунов.

— С другом, — добавил Говард.

В прокаленную солнцем тишину вплелось шмелиное гудение, которое нарастало до тех пор, пока не превратилось в надсадный рев турбин. Приветственно качнув крыльями, небольшой реактивный самолет пронесся над крышей гостевого домика, да так низко, что Говард решил: сейчас он в него врежется. Однако пилот показал себя истинным асом, заложил вираж, и самолет ушел вверх и вправо.

Говарду доводилось летать на таких самолетах. Небольшие, но эффектные «ЛирДжеты» служили визитной карточкой всякой уважающей себя фирмы. На них служащие высокого ранга — настолько высокого, что пребывание в бизнес-классе обычного самолета обычной авиакомпании могло нанести урон их престижу, — отправлялись на руководящие совещания. Однако едва ли не чаще белоснежные «Лиры» переправляли их куда-нибудь южнее, к примеру, на Каймановы острова, чтобы высокопоставленные пассажиры могли провести беззаботный уикенд на тамошних пляжах и в тамошних барах с тамошними проститутками. Правда, самому Говарду с подобными визитами на Кайманах бывать не приходилось.

Судя по размерам самолета, кружащегося над островом Моро, по его отнесенным к хвосту и приподнятым турбинам, по изогнутым на концах крыльям и щедро остекленной кабине пилотов, это был «ЛирДжет-60» — самый современный представитель славного семейства «Лиров». И самый дорогой, естественно. Среди самолетов, принадлежавших банку, где работал Говард, «ЛирДжет-60» был как селезень среди невзрачных уток. А еще Говарду было известно, сколько такая крылатая машинка стоит... Да, Антонио Галлардо Родригес был очень состоятельным человеком. Хотя если уж он заполучил в свое распоряжение целый остров, то мог запросто позволить себе целую эскадрилью «Лиров».

Рев турбин стал глуше, еще глуше, смолк. Самолет приземлился.

— Скоро нас призовут для осмотра и допроса, — сказал Горбунов.

«Скоро» наступило часа через два, когда солнце уже скатилось с зенита. В очередной раз щелкнул замок, и Бонни объявил, что их ждут.

— Наконец-то, — проворчал Говард, поправляя шорты и одергивая футболку.

У входа в гостевой домик гном посторонился, препоручая незваных гостей мистера Моро заботам Чака.

— Прямо, — скомандовал тот, выдерживая конвойную дистанцию.

Проходя мимо площадки со скамейками, клумбами и роскошным видом на океан, Говард остановился и с деланным изумлением уставился на авангардное творение неизвестного скульптора.

— Что это? — спросил он у Горбунова.

Андрей закатил глаза и цыкнул зубом.

— Что это? — спросил Говард охранника.

Чак посмотрел на скульптуру так, будто видел ее впервые. На его изрытом оспинами лице проявилось откровенное недоумение.

— Что — что?

— Это.

Конвоир тяжко задумался, а потом обиженно рявкнул:

— Вперед!

— Получил? — ехидно осведомился Горбунов.

Говард улыбнулся. Приятно сознавать, что не ты один профан в современном искусстве.

Они обогнули виллу и вновь вышли к обрыву. Теперь они были по другую сторону утеса, так что ни эллинга с башенкой, ни пирса им отсюда не увидеть — скала помешает. Говард даже сделал шаг к обрыву, чтобы увериться в этом, но Чак поторопил его, показав стволом автомата на деревянную платформу, один край которой нависал над пропастью. Что ж, можно и оттуда...

Дюймовой толщины доски даже не скрипнули, приняв на себя вес трех человек. Говард подошел к поручню, собранному из покрытых лаком брусков, посмотрел вниз и убедился, что его топографические выкладки верны: скальный мыс закрывал и пирс, и эллинг, и пляж.

Однако не «взмыленные» рифы были самым впечатляющим из того, что открылось взгляду с платформы у обрыва. И то были не природные красоты, а результаты усилий рук человеческих — и ума, безусловно, тоже. Конечно, умалишенные тоже способны на технологические подвиги, шизофреники этим даже славятся, но у Говарда сложилось впечатление, что хозяин острова шизофренией не страдал, разве что манией величия. Посему канатная дорога от платформы до бухточки в полукольце прибрежных скал была сооружена не в память о первом посещении альпийских курортов, а с вполне конкретной целью. Какой — это скоро должно будет выясниться. Иначе, какого рожна их сюда привели?

Охранник между тем достал рацию и доложил, что вверенные ему субъекты доставлены «на точку». Тут же под платформой заработал мотор, тяговые тросы пришли в движение, и от берега вверх заскользила кабина фуникулера, выкрашенная в радостный канареечный цвет.

— Сюда, — сказал Чак, открывая люк в полу платформы. Прилагать титанические усилия для этого ему не потребовалось, так как люк был снабжен гидравлическими доводчиками.

По широкой пологой лестнице они спустились под платформу, на деле оказавшуюся крышей просторного, вырубленного в скале помещения. Значительную его часть занимали металлические балки с закрепленными на них колесами. Сложная система шестерен передавала на них усилие электромотора, заставляя колеса вращаться в ту или другую сторону; соответственно двигались тросы, а с ними и кабина.

— Осторожно, — сказал Говард, видя, с каким интересом Горбунов рассматривает механизм подъемника. — Затянет и в фарш порубит.

Послышался скрип роликов, катящихся по тросу, и кабина затормозила у трапа, с которого осуществлялись посадка и высадка пассажиров.

Кабина была пуста. Чак повел автоматом, и снова в этом жесте, как и наверху у платформы, Говард не увидел угрозы. Если бы в руках охранника не было оружия, он показал бы рукой. Но автомат был, вот Чак и воспользовался им так же, как учительница пользуется указкой, направляя вон из класса провинившегося ученика. Но заблуждаться не стоило: миролюбие охранника, получи он другой приказ, немедленно испарится, и автомат будет использован по прямому назначению. А заодно и пистолет, который пока мирно покоится в кобуре.

Горбунов первым прошел по трапу и открыл дверь кабины. Говард последовал за ним. Чак тоже ступил на трап, и подковки на каблуках его армейских ботинок высекли искры из железных листов, которыми был устлан помост.

Места в кабине оказалось достаточно, так как рассчитана она была по меньшей мере на шесть человек. Стоящих, разумеется. И все же Чак оказался так близко от Говарда, что разоружить охранника не составило бы труда. Говард посмотрел на Андрея и натолкнулся на его предостерегающий взгляд. Горбунов молча голосовал против опрометчивых поступков. А Говард и не хотел, он только подумал...

Кабина вздрогнула, качнулась и плавно поехала вниз. По мере того как она спускалась к бухточке, все лучше было видно, как обустроены ее берега.

Полоска пляжа, шириной вряд ли больше двадцати метров и длиной около сорока, была плотно застроена и заставлена. Несколько сооружений явно утилитарного назначения мирно соседствовали с шезлонгами, плетеными креслами, столиками и разноцветными пляжными зонтами, выстроившимися в ряд у самой воды.

Тут же на песке лежали две лодки, и обе — с пробитыми днищами. Это Говарду с высоты показалось — с пробитыми. Когда сначала в одной лодке, а затем в другой вспыхнул яркий свет, он понял, что ошибся: днища у лодок были, но — прозрачные. Прошло секунд десять, солнечные зайчики, нарезвившись, сменили ареал обитания, и лодки вновь стали выглядеть дырявыми посудинами, оснащенными, однако, подвесными электромоторами.

Около лодок стояла Анна Риггс. «Только тебя и не хватало, дорогуша», — огорчился Говард, поскольку ничего хорошего от новой встречи с оскорбленной им дамой не ждал.

Кабина замерла в нескольких дюймах от выложенного бетонной плиткой пятачка.

— Идите, — сказал Чак, выразительно качнув автоматом в сторону миссис Риггс. Сам он явно собирался остаться на пятачке.

— А где хозяин? — удивился Горбунов. — Я полагал, мы к нему с визитом.

— Вон он, — сказал Говард. — Блаженствует.

Искательно улыбнувшись миссис Риггс, он получил в ответ такой ледяной взгляд, что тут же отвел глаза и потому первым увидел человека, раскинувшегося в кресле в тени пляжного зонта.

Проходя мимо миссис Риггс, Горбунов склонил голову (Говарду показалось, была бы у Андрея возможность — расшаркался бы), отдавая должное ее внешней привлекательности, а заодно и врачебным талантам, но глаза женщины не потеплели. Она открыла блокнот, который до того держала в опущенной руке, и зашелестела страницами.

— Я бы справился, — шепнул Горбунов. — Легко!

Говард хотел парировать, но сразу не нашелся, а когда подобрал слова, было уж поздно.

— Здравствуйте, господа! — сказал Антонио Галлардо Родригес, поднимаясь им навстречу. — Рад приветствовать вас на моем острове.

Мистер Моро был в бермудах, сделанных из выношенных джинсов с помощью топора или мачете: р-р-раз по штанинам — и готово. Расстегнутая рубашка открывала рельефную грудь атлета. Легкомысленная соломенная шляпа с дырами у тульи была сбита на затылок. На мачо, о котором говорила Эля, синьор Родригес не походил совершенно: ни властности во взоре, ни снисходительной лени победителя, ухватившего судьбу под уздцы. Говард попытался представить мистера Моро в другой обстановке, на светском приеме в окружении дам в бриллиантах, и в другой одежде — смокинге или строгом костюме с бутоньеркой. Но воображение отказывалось повиноваться. Перед ним был свой в доску, не испорченный миллионами человек, сторонник простоты в обхождении и гардеробе, любитель пива и сосисок-барбекю, либеральный начальник и добрый самаритянин, которого немыслимо заподозрить в чем-то крамольном. В торговле наркотиками, к примеру, или оружием.

Родригес лучезарно улыбнулся, остановив взгляд на Говарде:

— Вы, насколько я могу судить, Говард Баро.

— Совершенно верно, мистер Моро.

— О! Как говаривали древние, нет ничего тайного, что не стало бы явным. Все правильно: здесь, на острове, это имя мне нравится больше, чем пышное «Антонио Галлардо Родригес». Слишком пышное. Как-то, знаете, тяготит. В окружении девственной природы и самому хочется быть естественнее.

Говард подумал о бетоне взлетно-посадочной полосы, о прожекторах, фуникулере и взревывающем в ночи дизель-генераторе. Однако он не позволил себе даже в мягкой форме

— Вашу руку, мистер Баро!

Они обменялись рукопожатием.

Родригес повернулся к Андрею:

— А вы — Андрей Горбунов. Русский.

Андрей тоже протянул руку.

— Мне кажется, своих фамилий мы не называли, — заметил он.

— Это не помешало мне узнать их, — белозубо засмеялся Родригес. — На моем острове я должен знать все и про всех. Я заглянул в ваши документы. Не волнуйтесь, они в полной сохранности, как и все, что было на плоту. Прошу простить мое любопытство, тем более что оно объяснимо.

— А вы объясните, — с дружескими интонациями посоветовал Говард и, не удержавшись в рамках собственного двуличия, вскипел: — Что, черт возьми, здесь вообще происходит? Держат под замком, к рации не подпускают!

— Поэтому я и приказал сопроводить вас сюда, — примиряюще произнес мистер Моро. — Чтобы все объяснить и, возможно, даже показать.

— Что показать?

— Об этом чуть позже. Не хотите что-нибудь выпить? Оранжад? Или предпочитаете покрепче? Мисс Эля ознакомит вас с нашими запасами.

Девушка с золотистыми волосами помахала им рукой, однако не сделала и слабой попытки поменять горизонтальное положение на любое другое. Выглядела она совершенно трезвой, хотя это могла быть и видимость — как производное от хмурого выражения ее лица. Такая же лишенная всякой приветливости физиономия была у Фуфы. Телохранитель расположился в кресле метрах в пяти позади шезлонга, в котором возлежала Эльвира Струганова.

— Не стоит беспокоиться, — сказал Андрей. — Хотя я почел бы за честь принять из рук такой женщины даже бокал с цикутой[13].

Горбунов явно заразился от Родригеса склонностью к изящным оборотам — сладким до приторности. Говарду захотелось сплюнуть и прополоскать горло: так и до оскомины недалеко.

Горбунов подошел к столику с напитками, налил себе тоника. Говард остановил выбор на простой воде.

— Присаживайтесь, — предложил Родригес.

Они сели в кресла. И тем задали мистеру Моро задачу, которую он решил после мимолетного колебания. Родригес тоже подвинул себе кресло. Очевидно, сидеть в шезлонге и смотреть на собеседников снизу вверх показалось ему стратегически проигрышным вариантом. Любой специалист по межличностным отношениям одобрил бы его выбор.

— Итак, господа, не сомневаюсь, что у вас накопилось множество вопросов. Я готов ответить на каждый, но прежде выслушайте меня. Уверен, вопросов станет меньше. Для начала еще раз хочу повиниться, что, не имея на то разрешения, изучил ваши паспорта. Повторюсь: у меня были на то веские причины. Дело в том, господа, что остров Моро — не обычный остров. Здесь куется светлое будущее человечества! — Он сделал паузу. — Почему вы не улыбаетесь?

— Разучились за столько дней в океане, — сказал Говард.

— Мне нравится, что вы не смеетесь. Мне был бы обиден, хотя и понятен ваш смех. А нравится, потому что это правда, хотя, разумеется, не вся правда, ибо осчастливить человечество раз и навсегда — это утопия. Слишком много проблем! И тут единственно верный путь — решать их по одной. Знаете ли вы, что такое вирусный гепатит? Конечно, слышали, но знаете ли?

— Бог миловал от такого знакомства, — сказал Горбунов.

— Это страшное заболевание, — продолжил Родригес. — Урон от него многократно превосходит тот, что наносит человечеству СПИД. И медицина бессильна! На ранних стадиях врачи еще могут ему как-то противостоять, но если болезнь запущена, то справиться с ней практически невозможно. Больной обречен! Смею вас уверить: ученый, который найдет лекарство против гепатита, получит Нобелевскую премию, причем голосование будет единогласным. Так вот, на острове Моро ведутся работы по получению такой сыворотки. По заверениям миссис Риггс, в исследованиях уже есть прогресс. И как деловой человек, я не могу допустить утечки информации, так как в дальнейшем это может обернуться колоссальными убытками и все мои затраты окажутся напрасными.

— Правильно ли я понимаю, мистер Моро, — сказал Говард, — что вы намерены не только получить сыворотку от гепатита, но и наладить ее промышленное производство?

— Правильно понимаете. Скрывать тут нечего: в перспективе это огромные деньги, кроме того, мне не хотелось бы упустить шанс примерить лавровый венок «спасителя человечества». Поэтому я не жалею средств на то, чтобы сохранить все в строжайшем секрете. Конкуренты не дремлют, господа! Специалистов такого уровня, как миссис Риггс, в мире немного, и за каждым из них ведется самое пристальное наблюдение. Например, по тому, какая литература, какие справочники ими заказываются, уже можно сделать определенные выводы. Когда Анна Риггс покинула лабораторию океанариума Майами и уехала на остров, уверяю вас, никто не поверил, что ей просто захотелось отдохнуть от городской суеты. Как раз наоборот, у многих сложилось впечатление, что она совсем рядом с открытием. Естественно, у моих соперников возник жгучий интерес к тому, что она сейчас делает. Отсюда многочисленные попытки попасть на остров в любом качестве — хоть охранника, хоть горничной. Отсюда и самолеты, запрашивающие вынужденную посадку, и катера, у которых отказывают двигатели. Да-да, вы не первые гости с моря. Месяц назад мы, невзирая на ссылки о необходимости ремонта, не допустили на остров группу якобы попавших в беду мореплавателей. И что вы думаете? Когда они убедились, что их старания бессмысленны, двигатель катера ожил и они шустро убрались восвояси. Позже мы навели справки, и выяснилось, что незадачливые мореходы на самом деле являются сотрудниками крупной фармацевтической фирмы. Но благодаря мисс Эле, вы, господа, на остров попали. И все, что могла сделать моя служба безопасности, это не подпустить вас к спутниковому телефону и держать до моего приезда взаперти. Когда же я приехал и позволил себе заглянуть в ваши документы, то понял: в данном случае ни о каком промышленном шпионаже и речи быть не может.

— Документы могут быть фальшивыми, — резонно заметил Андрей.

— Еще до того, как заглянуть в них, я посетил сайт Трансатлантической гонки яхтсменов-одиночек. Там есть ваши фотографии.

— Нас еще ищут?

— Поиски прекращены два дня назад.

— Но вы сообщили, что мы живы и здоровы?

— Я решил, вам самим это будет сделать приятнее. Час-другой уже ничего не решает, не так ли?

— Не уверен, что мои родители в Петербурге с вами согласятся.

— А по-моему, — вмешался Говард, — с самого начала все было ясно. Нелепо подозревать в шпионаже два полутрупа, чей плот едва не разметелило о рифы. Ко всему прочему, мы сразу сказали, что другой заботы, как побыстрее покинуть остров, у нас нет.

— Дисциплина есть дисциплина, — подчеркнуто сухо проговорил Антонио Галлардо Родригес, закидывая ногу на ногу. — Мои приказы не обсуждаются, поэтому претензий к охране у меня нет. Но я понимаю ваши чувства, и потому — как извинение за причиненные

Говард обменялся взглядом с Андреем и кивнул:

— Подкупает.

— Отлично! — Родригес хлопнул в ладоши и поднялся. — Прошу.

Они тоже встали и вслед за мистером Моро направились к лодкам.

— Анна, — сказал Родригес, — сделайте одолжение, проведите маленькую экскурсию для наших гостей.

Миссис Риггс быстро взглянула на часы. Ни Говарда, ни Андрея она взглядом не удостоила.

— Хорошо. Сейчас как раз время кормления.

Сказав это, она повернулась и зашагала к ближайшему строению. Говард обратил внимание, что от туфель она отказалась, предпочтя им матерчатые тапочки. А вот платье оставила, только чулки сняла.

Родригес обернулся к Фуфе:

— Санчес, помоги миссис Риггс! А вы, господа, посодействуйте мне в спуске лодки на воду.

Втроем они легко переместили лодку к урезу воды.

Фуфа, сопровождаемый миссис Риггс, принес фанерную коробку, в крышке которой были насверлены дырки. Из коробки доносились робкие шорохи.

Пристроив ношу на носу лодки, Фуфа отступил назад, а миссис Риггс привычно и оттого грациозно залезла в лодку и устроилась на передней банке[14]. Говард разместился у левого борта, Горбунов — у противоположного, место на корме было предназначено для мистера Моро. Таким образом, каждый из них оказался с одной из сторон прямоугольного иллюминатора, врезанного в плоское днище. Фуфа оттолкнул лодку от берега и заторопился назад к своей ненаглядной хозяйке.

Родригес, чуть слышно насвистывая, ослабил стопора на кронштейне подвесного мотора и опустил его в воду.

— Ну что, в путь? — весело спросил он и нажал на кнопку, запуская мотор. Тот заработал практически бесшумно. Родригес повернул рукоятку, включая передачу, и лодка заскользила по глади бухты, от века не знавшей ни крупных волн, остающихся по ту сторону рифов, ни шквалистых ветров, пасующих перед ее каменной оправой.

Продолжая насвистывать, мистер Моро уверенно правил суденышком. Сначала они прошли вдоль берега, утыканного иззубренными скалами. Затем лодка пересекла горловину бухты. Говард увидел, что здесь под водой натянута сеть, наподобие той, какую устанавливают в местах купания для защиты от акул. Только ячейки в сети были много меньше. У отвесной стены утеса Родригес повернул, направляя лодку к центру бухты.

— Здесь небольшая глубина, — сказал он. — Вам будет хорошо видно. Да вот хотя бы...

Дно приближалось. До него было меньше двух метров. Впрочем, тут Говард мог и заблуждаться, потому что морская вода прихотлива в том, что касается расстояния и размеров.

Солнечные лучи высвечивали нагромождения камней, покрытых водорослями. Стайки мелких ярких рыбешек суетливо носились между ними в вечных поисках пищи.

— Вы наклонитесь, — нетерпеливо воскликнул Родригес, давая задний ход, чтобы погасить инерцию лодки, и, справившись с этим, выключил мотор. — Вот же она. Красавица!

Говард наклонился и увидел... мурену. Высунув свою змеиную голову из узкой расщелины, она поводила ею из стороны в сторону, высматривая добычу. Судя по величине головы и широкой желтой полосе на спине, покрытой темными мраморными пятнами, это был крупный экземпляр, вряд ли меньше двух метров в длину.

— А теперь уступаю слово миссис Риггс, — сказал Родригес.

— Нет ничего, чего она не знала бы о муренах.

Говард неохотно оторвался от завораживающего зрелища, готовый внимать откровениям ученой дамы, притязания которой он так неосторожно отверг.

— Мурена принадлежит к отряду угреобразных, — с видимой неохотой заговорила миссис Риггс. — Всего насчитывается свыше ста видов мурен. Обитают они в тропических и субтропических водах всех океанов. Тело их лишено грудных плавников, а кожа — чешуи. Мурены могут вырастать до трех метров при весе до 10 килограммов, но такие гиганты встречаются редко, вот эта, например, имеет в длину чуть более двух метров.

«Почти не ошибся», — подумал Говард.

— Днем мурены охотятся из засады, ночью выбираются из своих убежищ для свободного поиска. Обычная пища этих хищников — рыбы и ракообразные, но не брезгуют они и осьминогами, которых разрывают на части.

— А людьми они не брезгуют? — проявил живой интерес Андрей.

— Мурены не столь тупы, как акулы, и не так агрессивны, как барракуды. Если их не провоцировать, на людей они не нападают. Но уж коли мурена решится на атаку, защититься от нее чрезвычайно трудно. У мурены огромная пасть и длинные, острые, как иглы, зубы. В отличие от той же барракуды, которая, полоснув человека зубами, тотчас уплывает прочь, мурена повисает на жертве. Оторвать ее от себя при этом не удается, даже убив. И мертвая мурена остается висеть, накрепко стиснув челюсти.

— Что есть, то есть, хватка бульдожья! — со знанием дела подтвердил Родригес.

— Все это, конечно, очень занимательно, — опять подал голос Горбунов. — Но я не улавливаю связи между этим чудищем и вирусным гепатитом.

Анна Риггс поправила подол платья, ни дать ни взять деревенская скромница из вермонтской глубинки перед причастием.

— Такая связь есть. Давно известно, что кровь мурен ядовита. Она вызывает распад кровяных телец у млекопитающих. При термической обработке ядовитость исчезает, поэтому соответствующим образом приготовленное мясо мурен вполне съедобно. А вот что до недавнего времени ученым известно не было, так это присутствие в крови мурен вещества, блокирующего развитие вируса гепатита. К сожалению, вещество это нестойкое, оно распадается под воздействием кислорода, света, десятка других факторов, и это мешает созданию сыворотки. Однако кое с чем мы уже справились, и мурены нам в этом помогают, делясь своей кровью. Мы ловим их, берем немного крови для опытов и вновь выпускаем в бухту.

— У нас их здесь не один десяток, — с гордостью заявил Родригес. — А чтобы мурены не покинули бухту, мы перегородили ее сетью. Правда, возник вопрос пропитания, но его мы решили быстро. Особенно нашим красавицам полюбились куриные потроха, но еще больше им по вкусу отходы лабораторной деятельности миссис Риггс. Сейчас вы убедитесь в этом.

Миссис Риггс достала из кармана платья плотные резиновые перчатки, надела их, прикрыв часы, тщательно разгладила складки. Потом открыла коробку, опустила в нее руки и достала маленькую обезьянку, затравленно поводящую черными слезящимися глазами. К задней лапе обезьянки был привязан кусок арматуры.

Говард похолодел.

— Этой мартышке, — сказал Родригес, — осталось жить всего несколько часов. Она инфицирована и все равно умрет, положив жизнь на алтарь науки. Так пусть она служит ей до последних своих минут.

— Но живой-то зачем?! — возмутился Говард.

— Мурены — охотницы. Им нужно, чтобы добыча шевелилась, дергалась, оказывала сопротивление.

— И по-другому никак?

— Можно, — признал мистер Моро. — От мертвечины они тоже не отказываются.

Миссис Риггс подняла мартышку, следя за тем, чтобы та

Говард не хотел смотреть, но он не мог не смотреть.

Сквозь стекло иллюминатора он видел, как мартышка, суча лапками и пуская пузыри, опускалась на дно. Мурена следила за ней своими янтарно-желтыми глазами. Затем она втянула голову в нору, но лишь для того, чтобы через мгновение, распрямив длинное мускулистое тело, вырваться наружу и впиться зубами в тельце мартышки.

Началась безумная пляска. Бурая лента сплеталась в узлы, распрямлялась, снова скручивалась. Мурена была в своей стихии.

Вода окрасилась кровью. Больной, испорченной кровью, но для Баро это не имело значения.

Он взглянул на миссис Риггс. Та следила за происходящим со знакомым Говарду выражением исступленности. Губы ее дрожали, пальцы судорожно комкали сброшенные перчатки.

Зато мистер Моро оставался на редкость бесстрастен. Говарду даже привиделась усмешка в его глазах.

— Ну, и к чему вы нам это показали? — спросил Горбунов вдруг севшим до хрипоты голосом.

— Разве не интересно? — попытался улыбнуться Родригес и тут же стер улыбку с лица, сообразив, что от него ждут не такого ответа. — Простите, господа, за эту демонстрацию. Кажется, я переусердствовал с наглядностью. Кстати, если вы думаете, что сцена пожирания муреной живой обезьяны доставляет мне удовольствие, то заблуждаетесь. Она мне отвратительна!

— Тогда почему вы все это не прекратите? — возмутился Говард.

— Потому что, мистер Баро, есть высшая целесообразность, во имя которой можно поступиться принципами, отринуть первичные эмоции. То, чем занимается миссис Риггс, превыше моего искреннего сострадания подопытным животным. Это тот случай, когда цель оправдывает средства! Сейчас мы вернемся на берег, поднимемся к вилле, и вы оповестите мир о своем счастливом возвращении из царства мертвых. Вы поговорите с родными и пообещаете все-все рассказать при встрече. Завтра, я уже распорядился, «Лир» доставит вас на материк прямиком в объятия если не близких, то репортеров. Начнутся расспросы... Так вот, я убедительно прошу вас обойти молчанием все, что вы видели, все, что вы слышали на острове Моро. Во имя целесообразности! Мне претят досужие разговоры и настырность газетчиков, подзуживаемых конкурентами. Мне недосуг объясняться с представителями бесчисленных обществ защиты животных, которые в своем раже забывают о нуждах людей. Единственное, чего я хочу, это чтобы миссис Риггс могла без помех завершить свои эксперименты. Я много вложил в этот проект. Требовалось специальное оборудование — и я возвел лабораторию и склады; возникла необходимость в срочной доставке препаратов для опытов — была построена взлетно-посадочная полоса. Мне нужна эта сыворотка! Поэтому я и обращаюсь к вам с такой просьбой.

Родригес пытливо смотрел на них, а они молчали, уступая друг другу право первого лживого слова.

— Значит, целесообразность... — задумчиво произнес Говард и взглянул в иллюминатор. Мурена тащила растерзанную мартышку к себе в нору, по пути пожирая ее. Кровавая муть оседала на дно. — Ваши доводы весомы. Я согласен.

— И я, — поддержал его Горбунов. — Я уже все забыл.

Улыбка вернулась на лицо мистера Моро.

— Благодарю вас. Признаться, я не сомневался, что мы найдем общий язык. Будем считать, что соглашение подписано и надлежащим образом заверено. Что же касается срока его действия, то оно аннулируется сразу после того, как средства массовой информации уже с моей подачи разнесут по планете весть о победе над гепатитом.

Родригес запустил мотор и направил лодку к берегу.

На пляже ничего не изменилось. Эля лежала в шезлонге, Фуфа сидел в кресле, оберегая ее покой. Только Чак оставил бетонную площадку и теперь стоял у самой воды, дожидаясь, когда лодка пристанет к берегу. Скорость у нее была небольшой, однако этого хватило, чтобы нос суденышка выполз на песок пляжа. Чак протянул Родригесу рацию:

— Мистер Моро, это вас.

Истинный кабальеро Антонио Галлардо Родригес взял рацию и поднес ее к губам:

— Это ты, Джо?

В ответ прозвучало что-то неразборчивое — для Говарда, который не очень-то и прислушивался, но не для мистера Моро. Доказательством этого были быстрый взгляд, брошенный на «гостей», и то, что Родригес отошел от них на несколько шагов, заботясь о конфиденциальности разговора.

У Говарда не было ни малейшей охоты помочь миссис Риггс выбраться из лодки. Это сделал Андрей, правда, с каменным выражением лица. Миссис Риггс взяла пустую коробку и отправилась...

«За следующей порцией живого корма», — подумал Говард.

— Господа, — сказал закончивший разговор мистер Моро, подходя к ним. Его нелепая соломенная шляпа была сбита уже на самую макушку. — Непредвиденные обстоятельств заставляют меня покинуть вас.

— Одну минуту, — остановил его Горбунов и дернул себя за ухо. — Как насчет связи с «большой землей»?

— В этом-то и проблема, — нахмурился Родригес. — Мы остались без связи. Спутниковый телефон по какой-то причине вышел из строя. Об этом мне и доложили.

— Но рация есть на самолете.

— Еще утром пилот предупредил, что хочет провести тестирование электросети, а это значит, что до вечера, а то и до завтра рацией воспользоваться будет нельзя.

— А на катере? Разве на катере нет рации?

— Я тоже о ней подумал. Но это какое-то проклятие, честное слово! Рулевой доложил, что она три дня как сломана. А умолчал он об этом потому, что надеялся сам ее починить. Однако не стоит огорчаться. Уверен, час-другой, и все наладится, хоть что-то заработает. Без связи нельзя, это прямо каменный век какой-то. А пока — отдыхайте, пейте, наслаждайтесь обществом мисс Эли.

Родригес бросил рацию охраннику и направился к кабине фуникулера. Говард поднял голову, скользя взглядом по тросам канатной дороги, и увидел на платформе у края пропасти человека. Тот стоял, разведя локти, и смотрел на них в бинокль. Нет, не на них, а на него, на Говарда, он вдруг почувствовал это, будто кто-то пощекотал шею кончиком гусиного пера. Говард поежился, достал сигареты и закурил, надеясь привычными движениями и знакомым вкусом табака перебить неприятное ощущение.

— Говард, — тихо сказал Горбунов. — Я похож на ребенка?

— По-моему, Андрей, ты лет тридцать как вышел из этого возраста.

— Я тоже так думал. А теперь сомневаюсь. На идиота, смею верить, я тоже не очень похож.

— Не очень.

— Тогда я отказываюсь понимать, почему мистер Моро держит меня то ли за того, то ли за другого. Сыворотка из крови мурен! Эликсир против гепатита! Чушь!

— Можно подумать, у вас не бывает выборов и политических дебатов, — вымученно сострил Говард. — А если серьезно, то зачем-то мурены им действительно нужны, и опыты какие-то здесь и впрямь проводятся. Но меня больше занимает другой вопрос. Зачем все эти трудности, этот спектакль? Почему Родригес так с нами носится? Посадил

— И еще вопрос, — сказал Горбунов. — Что изменилось, пока мы плавали по бухте? Сломавшийся спутниковый телефон, ремонт бортовой сети самолета — бред какой-то!

— У него не было времени придумать что-нибудь подостовернее. Заметил человека на платформе?

— Где?

— Да вон же!

Они посмотрели вверх. Кабина фуникулера уже достигла платформы и скрылась под ней. Человека с биноклем у поручней не было.

— Он там был, — сказал Говард. — С биноклем.

— Так что?

— А если это тот самый друг хозяина? Если это он говорил по рации и сказал нечто, что изменило планы Родригеса? Если так, мне хотелось бы знать, что именно он сказал.

— Слишком много «если», — раздраженно проговорил Горбунов. — Пойдем. Нам предложили выпить и расслабиться. Давай выпьем! Вдруг расслабимся?

Глава 5

Баро психовал.

Внешне это почти не проявлялось, так что стороннего человека могли насторожить разве что нездоровый блеск глаз американца и некоторая порывистость движений. Насторожить — всего лишь: может, с нервами не все ладно, может, по жизни такой. Но это человека стороннего. Андрей к таковым не относился. Недели, проведенные на плоту в океане, это хочешь не хочешь, а сплачивает, позволяет узнать не только обертку, но и ее изнанку. Рефлексирующий меланхолик — вот кем был Говард Баро. Сомневающийся, казнящийся за малейший проступок, он почти идеально соответствовал психотипу тех американских интеллектуалов, что, устав от покаяния, становятся завсегдатаями кабинетов психоаналитиков. Увы для последних — порой мистер Баро совершал поступки, которые не укладывались в привычные схемы. Эти поступки свидетельствовали о бунтарском духе и углях, тлеющих под золой. Если ее потревожить неосторожным дыханием, такой огонь полыхнет!

Говард еле сдерживался. Андрей не сомневался: кинь на весы еще одну гирьку, пусть самую маленькую из самых маленьких, и Баро пойдет вразнос, такого наворотит, только держись. Симфония! Героическая... И вот ее увертюра: вогнать Чака по маковку в землю, натянуть капитану задницу на рожу, взять мистера Моро со товарищем за горло и вопросить грозно: «Чего крутите? Чего тянете?» А что, Говард может — и вогнать, и натянуть, и за горло взять. Не без его, Горбунова, помощи, конечно. И далее — к торжественному крещендо: заметив охранников, они захватывают самолет и объясняют пилотам, что от тех требуется. Пилоты, послушные тем, кому нечего терять, кроме пистолетов, поднимают «Лир» в небо. Все! Через два часа они уже так далеко от острова Моро, что все происшедшее можно смело считать сказкой.

То-то и оно, что сказка, подумал Андрей. Потому что ничего из этого не выйдет. Дирижер пьян, оркестр нетрезв. Положит их охрана не умением, так числом, а миссис Риггс потом муренам скормит, и добро еще, если мертвыми. Отсюда вывод: надо тихо-мирно ждать, как будут разворачиваться события. Между прочим, Говард, помнится, сам на этом настаивал.

Вообще-то Андрей и сам чувствовал себя не в своей тарелке. В какой-то момент он насилу совладал с желанием припечатать кулаком улыбку довольного произведенным эффектом мистера Моро. Но ведь совладал! И речи его слушал с серьезным выражением лица. И согласие молчать дал, головой качал, словно поддакивал: да, целесообразность, да, интересы науки, да, обязуюсь...

— А нам сейчас это нужно — расслабиться?

— Тебе не помешает.

— Да? — Баро бросил под ноги окурок и втоптал его в песок. — Хотя выпить сейчас будет действительно кстати. Правда, не представляю, сколько мне понадобится виски. Мартышка эта...

Они подошли к шезлонгам. Говард взял стакан и плеснул в него скотча. Лед добавлять не стал. Выпил сразу, не по-западному, до дна.

— Пей еще, — усмехнулась Эля. — Помогает.

Баро коротко взглянул на нее, отошел в сторонку, сел в кресло и снова полез за сигаретами.

— Слабоват парниша, — сказала девушка, переходя на русский. — А ты? Неужто не подействовало? Я, когда первый раз кормежку эту увидела, неделю спать не могла. И пила без просыпу.

Андрей сделал себе коктейль и разлегся в шезлонге.

— Много пить вредно. О здоровье думать надо.

— Не думать проще, — не согласилась Эля. — Вообще не думать. Иначе сразу начнешь планы строить, на годы вперед заглядывать.

— Это плохо?

— Смысла нет. Теперь уж точно нет.

Андрей приподнялся на локтях:

— Что-то случилось?

— Тони был на Багамах. В розыск меня объявили.

— Вдовушка никак не утихомирится?

— Она, зараза. И страховщики своих детективов прислали.

— Это тебе на руку. Сыщики у них наверняка ребята тертые, не лохи какие-нибудь. Проведут экспертизы, прояснят обстоятельства и поймут, что ты здесь ни при чем.

— Чайник ты! — фыркнула девушка. — Все вы в России чайники. Я этим детективам зачем нужна? Чтобы подтверждение получить, что никакого эротического насилия я не учиняла? Что он сам подох? От усердия? Они же понимают, что моим заверениям грош цена, потому как я лицо заинтересованное. А на любую экспертизу другая найдется, тут уж вдова расстарается. Ведь я для нее — единственный шанс получить страховку по полной. Сечешь?

— Нет, — признался Андрей.

— Ты что, тупой? Вдове я нужна, чтобы суду меня убийцей представить и страховку получить. Через сколько лет я в тюрьме загнусь, это ее не волнует. А сыщикам нужна для того, чтобы пришить по-тихому. Пиф-паф! Был шанс, и нет шанса.

— Так уж и пришить!

— Впрямую об этом, конечно, не говорят, но Тони узнал — есть такое секретное указание. Ты что же, считаешь, страховые компании в белых перчатках работают? Да они с лишним центом нипочем не расстанутся, а с миллионом — и подавно.

— А что, речь о миллионе?

— Если бы. О миллионах!

— Сурово, — приподнял брови Андрей. — Теперь верю, могут и пришить. И носсострова лучше не высовывать — не прибьют, так полиция повяжет. И Родригеса подставишь. Соучастник как-никак, пособник.

— Тони открутится, за него не беспокойся. С его капиталами бояться нечего. Но это еще не все плохие новости.

Лицо Эли перекосилось. Андрей подумал, что она сейчас расплачется. Но девушка справилась с собой:

— Еще в первые дни на острове я все рассказала Тони. О себе. И спросила, не может ли он узнать про мои российские дела. Я ведь что знала? Что год назад меня искали. Так, может, уже не ищут? Тони сказал, что постарается выяснить, хотя это трудно и займет много времени. И вот — выяснил. Сегодня рассказал. Ищут меня! Особенно «суженый». Хуже того, и ему, и Опекуну известно мое «панамское» имя и про бегство с Багам.

— А куда сбежала,

— Вроде нет. А все равно лучше сидеть тут и не рыпаться. С какой стороны ни посмотри.

— Как же ему удалось все это нарыть? Россия далеко, и дело не рядовое. Тут и наемные убийцы, и спецслужбы. Все должно быть покрыто мраком. По определению.

— Ты его не знаешь. — Эля горделиво улыбнулась. — У Тони дела по всему миру. Его уважают, ценят, потому что он сильный и благородный.

— Благородный? После того, что нам продемонстрировали, в это что-то не слишком верится. Ты еще скажи — нежный и ранимый.

— Это почему же не верится? Из-за мурен, да? А ты, оказывается, чистоплюй. По-твоему, в нашем мире можно сделать что-то толковое, хоть малость не запачкавшись? Вон, миссис Риггс, сука рваная, но разве смогла бы она проводить свои опыты при государственном контроле? Ей бы таких рогаток наставили, что она еще лет десять с мышами возилась бы. А люди тем временем будут подыхать от гепатита. Поверь мне, Андрюша, их родным, пусть они будут хоть трижды гринписовцы, ничуть не жаль каких-то обезьян, когда речь заходит о жизни их близких. Разве не так?

— Родригес сказал, это тот случай, когда цель оправдывает средства.

— И он прав!

— Не буду спорить, — пошел на попятный Андрей. — Дело, конечно, важное. Гепатит все-таки, не насморк. И дорогое. А что у него за бизнес, у мистера Моро?

— Нефть. — Эля наморщила нос, показывая, что считает вопрос пустым и лишним. — Тони какие-то агрегаты для буровых установок продает. Всем продает — в Венесуэлу, в Мексику, в Штаты. На самолетах доставляет.

— Ясно. А здесь у него, значит, перевалочная база. Но зачем так сложно? На самолетах! Золотыми получаются агрегаты.

Девушка еще больше наморщила нос:

— Он в обход таможни пускает, вот дешевле и получается. Но людям-то, людям он ничего плохого не делает! Потому что не может, натура не позволяет. Он же рыцарь!

— Ага, без страха и упрека, — добавил Андрей.

Эля не почувствовала иронии.

— Точно, ничего не боится. И никого. А что до упреков... Мне вот зануды поперек горла, а его хлебом не корми, дай мораль почитать: «Ты слишком много пьешь». Ну, много, и что? Захочу — не буду пить. А пока — хочу! И в море на катере выходить буду! Но я ведь не дрянь неблагодарная, я при нем трезвая, ну, почти трезвая. Порошки помогают. Из России, между прочим, порошочки. Их раньше из янтарной кислоты и еще чего-то для гэбэшников и генсеков делали, а сейчас на поток поставили, в Америку гонят. Ноу-хау! Пить можно не пьянея, только чуть затуманишься, чтобы самое то было. И никакого похмелья! Я с Багам захватила порошочков этих, надолго хватит.

«Не наркоманка, — подумал Андрей. — Но с алкоголем проблемы».

— А на катере я всегда с Фуфой. С ним я за борт не свалюсь, а свалюсь — спасет.

— Ты и не на катере с ним. Блюдет он тебя, на шаг не отпускает.

— Фуфочка заботливый, он за меня жизнь отдаст. — Эля обернулась: — Отдашь?

Фуфа разомкнул губы:

— Отдам.

— Слышал? — девушка опять повернулась к Андрею. — Отдаст, не сомневайся. Знаешь, как мы с ним познакомились?

— Откуда же мне знать?

— Фуфа с Украины, из Одессы. Моряком на сейнере был, они у Антарктиды рыбу ловили. Потом фирма, которой сейнер принадлежал, лопнула, хозяева в бега. Рыбаки кругом должны — за топливо, ремонт, стоянку. Вот их в аргентинском порту и задержали. Полгода мариновали. Стали рыбачки разбегаться. Фуфа мотористом на либерийский сухогруз нанялся, настоящее корыто, на такие всех берут. А тут письмо из Одессы; от невесты, мол, не нужны мне твои переводы, и сам не приезжай, я другого нашла.

Андрей взглянул на Фуфу. Лицо хранителя тела Эльвиры Стругановой было застывшее, точно вылепленное из темной глины. И огнем обожженное.

— Фуфочка в тот день нарезался вдрызг. Вмешался в драку и в запале дал в харю какому-то местному бандюку. А в Панаме с этим строго. Там за такое убивают. Отметелили его, башку проломили и с пирса сбросили. А он выплыл как-то, под причал забрался и уже там сознание потерял. Как его крысы жрали — не чувствовал, а когда за него собаки бродячие принялись — очнулся. Выполз из-под причала, его увидели, в больницу отвезли. Там особо не церемонились: документов нет, зубы выбиты, ребра переломаны, ноги крысами обгрызены, в голове дыра, мозги видно, в общем, не жилец. А он выжил! К нему из полиции приходили, чтобы личность выяснить, а он мычит только. Упрятали его в психушку, куда-то же девать надо было. Там к нему речь стала возвращаться, он уже не только мычал да пальцами перед глазами крутил, иногда слова стал говорить. Только никто его не понимал, он же по-русски сипел и шепелявил! Все, что по-испански и по-английски знал, начисто забыл. На его удачу, доктор там был, который моим постоянным клиентом состоял. Знал он, что я из России, вот и обронил между делом, что в их дурдоме вроде как русский завелся. Я пошла поглядеть. Увидела — страшно стало: голова в шрамах, худющий, глаза пустые. Спросила, как зовут. А он фукает только. «Ладно, — говорю, — будешь Фуфой». Навещала я его часто и, знаешь, привыкла. Дантиста оплатила, чтобы зубы ему вставил. В то, что вылечат его, не верила, но — бывают же чудеса! — пошел Фуфа на поправку. Постепенно в голове у него малость прояснилось. Речь совсем наладилась, хотя молчуном он заделался тем еще. Забрала я его из клиники, у себя поселила. Когда из Панамы решила уехать, спросила, куда он теперь: в посольство — и в Одессу, к родителям? А он говорит: «Нет у меня дома. Ты мой дом. С тобой поеду». Я от него ни до, ни после такого количества слов за один присест не слыхала. Ты Экзюпери читал?

— В детстве, — сказал Андрей.

— У него в «Маленьком принце» правильно сказано: мы ответственны за тех, кого приручили. Не могла я его бросить! Со-ображать-то он соображает, но врачи сказали, ему беречься надо: при таких травмах от кровоизлияния умереть или из-за тромба — запросто. Достала я Фуфе новые документы, и стал он Диего Санчесом.

— А как его настоящее имя? — спросил Андрей тихо, испытывая неловкость из-за того, что говорит при Фуфе так, будто его и нет рядом.

— Степан Прокопенко! — громко, ничуть не смущаясь, объявила Эля. — Степа — это звучит гордо! Только он на это имя больше не отзывается. Перечеркнул, порвал и выбросил. Хочешь, Фуфой называй, а хочешь — Диего.

— Так вы что, с тех пор не расставались?

— На Багамах смешно было. Американец мой ревновать вздумал! Не по нутру ему пришлось, что в квартире, которую он для меня снял, еще какой-то бугай проживает. Я говорю, да ты погляди на него, это же не мужик — телок! Да и как брат он мне.

— У мистера Моро, полагаю, подозрений насчет Фуфы не возникло.

— Потому что Тони — человек с пониманием.

— С понятиями он человек, — предложил другую версию Андрей.

Эля его одернула:

— Ты думай, что говоришь! Я ведь обидеться могу. И Фуфа тоже. Тони — настоящий джентльмен. А ты его в уголовники записываешь. Мухлюет он с агрегатами этими, так мне это до фонаря! Государство пощипать — не человека обидеть. Бог простит.

— Не кипятись, — миролюбиво сказал Андрей. — Я к богачам, к олигархам всяким, ко всем одинаково отношусь — плохо.

— Потому что совок!

— Пусть так. Совок. С неистребимой печатью прошлого. Но я работаю над собой. И жизнь способствует. Вот, к примеру, после нашего утреннего разговора у меня какой портрет мистера Моро возник? Мачо! Что-то вроде героев Антонио Бандераса. Перстни, бабки, губа оттопыркой, все вокруг — грязь и пыль, один он в белом. А что увидел? Парня в рубашонке, джинсах рваных и шляпе, которой не миллионеру, а ишаку голову на солнцепеке прикрывать — уши в дыры пролезают. И говорит нормально, без гонора.

— Тони, он разный, — сказала девушка. — В бизнесе нравы дикие, там без маски никак. Он только на острове собой становится. А еще он никогда не врет. Я в мужчинах это больше всего ценю. Мог ведь и не рассказывать о махинациях с оборудованием, но я спросила — сказал.

— А если выяснится, что он в чем-то тебя обманывает, что тогда?

Эля свела брови к переносице:

— Что-то я не пойму, куда ты клонишь.

— Я просто так спросил.

— Просто так даже китайцы не рождаются!

— Ну, не просто так. Со значением.

— Ты что-то знаешь? Что?

Андрей отпил из стакана. Это дало ему несколько секунд. Посмаковал напиток — еще несколько секунд. Он думал: метать карты на стол или придержать? Наверное, лучше придержать. Эля и так достаточно сделала для них с Говардом. Вполне возможно — от смерти спасла. Кто знает, куда унесло бы плот и сколько они еще продержались бы на нем. С учетом штормов, сдохшего опреснителя, ядовитых медуз и акул-людоедов. Если по справедливости, то надо от всего сердца ее поблагодарить и не грузить по новой, сталкивая лбами с мистером Моро. Тем более что синьор Родригес, похоже, действительно дорожит девушкой. Или влюблен. Настолько, что ради этой любви или амбиций собственника пошел на обман. В первом случае это оправдание, во втором — объяснение. Как бы то ни было, понять его можно. Простить? А это не ему, Андрею, решать. Ему о другом помнить надо. Антонио Галлардо Родригес — мужчина южных кровей, такого с дороги не свернуть. Правда, известная Андрею, для мистера Моро — барьер на гаревой дорожке: помешает, но не остановит. Что до Эли, то это большой вопрос, нужна ли она ей, правда эта. Что ждет Струганову в России? Неизвестность, неопределенность, бандиты или Опекун с расстрельной командой. А тут, под боком у Родригеса, она ни в чем не будет нуждаться.

— Ну! — поторопила его Эля.

— Вкусно, — похвалил Андрей и отсалютовал девушке стаканом, прежде чем вновь приложиться к нему. Ему требовалось еще немного времени для размышлений.

С другой стороны, не все так гладко. Говард точно подметил: к чему мистеру Моро эти сложности, когда нет ничего проще, чем отправить их куда подальше с острова и на этом успокоиться? Вместо этого он вешает им на уши лапшу насчет сыворотки от гепатита, примеряет лавровый венок, скармливает мурене живую обезьяну и затем просит об этом молчать, ссылаясь на конкурентов и журналистов. А не показал бы, не рассказал, тогда и репортеров опасаться было бы нечего. Да и что они с Баро могут им сказать, репортерам этим? Ну, ангары. Их строить не воспрещается. Ну, полоса взлетная длинная и широкая. И что? Из космоса ее прекрасно видно, кому положено за такими вещами следить, тот про нее знает, и опять-таки — не запрещено! Об автоматах лучше и не заикаться. Неизвестно, от кого они получены, кому предназначены и кто ими в действительности торгует. Мистер Моро может быть простым перевозчиком «на проценте» с надежной «крышей». После операции «Иран-контрас»[15], где обгадилось ЦРУ, все может быть. Но тогда непонятно, чего ему так бояться огласки. Цэрэушники кого хочешь от чего хочешь отмажут. Хотя шум в прессе им, конечно, ни к чему. Мистер Моро должен это понимать, но сам же и нарывается.

— Вкусно, — повторил Андрей, потому что вконец запутался. Все его построения были шаткими. У него никак не получалось стянуть противоречащие друг другу факты логическими ремнями. Он еще раз перебрал их, отметая те, которые могли получить хотя бы мало-мальски внятное объяснение, и с каким-то даже облегчением нашел тот, который был подозрительным без всяких оговорок. По словам мистера Моро, в данный момент у него нет связи с «большой землей». Детский лепет какой-то! Просто что-то внезапно нарушило его первоначальные планы. Интересно, насколько сильно.

— Признавайся! — потребовала девушка. — Что знаешь?

— Ничего, — заверил ее Андрей, откладывая козырные карты на потом. — Просто я не встречал мужчины, который не лгал бы женщине. Они же павлины! Для них покрасоваться, очков поднабрать — любимое занятие. А ты так серьезно... Чревато это.

Эля продолжала смотреть на него с подозрением.

— Я тебе не верю.

— Что я говорил! — Андрей поднял лицо к безоблачному небу и засмеялся, надеясь, что это выглядит естественно. — Я тоже павлин. Хвост распустил, цену себе набиваю.

К ним подошел Говард, которому, видно, наскучило, как тому бронепоезду, стоять на запасном пути.

— Над чем смеемся?

— Не над тобой, — успокоил его Андрей.

Эля проворчала что-то, потом сказала властно:

— Фуфа! Помоги ей!

Бывший одессит Степа Прокопенко, отрекшийся от своего имени, ныне гражданин Панамы Диего Санчес по прозвищу Фуфа поднялся и потопал к домику у скал, к дверям которого Анна Риггс вынесла еще две фанерные коробки. Фуфа легко поднял их и понес к лодке.

— Действие второе и не последнее, — прокомментировал Андрей.

Миссис Риггс забралась в лодку. Тихо зажужжал электромотор, и суденышко направилось к центру бухты.

— Кормилица, — со всем ядом, на который только был способен, произнес Говард.

— И этот туда же, — хмыкнула Эля. — И его воротит. Ничего, недолго терпеть осталось.

Андрей выбрался из шезлонга и запрокинул голову. Тяговые тросы канатной дороги пришли в движение, из-под платформы появилась желтая кабина. В ней был один человек. Кто именно — расстояние разобрать не позволяло. Но не Родригес, его пеструю рубашку Андрей уж как-нибудь распознал бы.

— Капитан, — сказал Баро.

Кабина достигла пляжа. Открылась дверца. Капитан поманил к себе Чака, бросил ему несколько слов и направился к зонтикам и шезлонгам, чтобы объявить гостям мистера Моро хозяйскую волю.

— Вас просят подняться наверх.

Чак стоял в нескольких шагах за капитаном и держал палец на спусковом крючке автомата.

— Одну минутку, капитан, — сказал Андрей. — Мы с мисс Элей не закончили очень интересный разговор. — Он перешел на русский: — Ты знаешь, Эля, как в средние века определяли, одержим человек дьяволом или свободен от него?

— Нет. А что такое? Я не понимаю...

— А ты понимать и не пытайся. Ты слушай. Так вот, прежде чем начать пытать... Кстати о пытках. В Испании практиковалась такая: связанного человека опускали в бассейн с хищными рыбами и наблюдали, начнут они его рвать или нет. Если начнут — безгрешен, нет — ведьмак. Но это так, вспомнилось по ассоциации, мурены виноваты. Но до пыток непременно проводился осмотр на предмет обнаружения «дьявольских меток». Для непосвященных это были обычные родинки, а для инквизиторов — знаки того, что человек вступил в богопротивную связь с антихристом. Конечно, не всякая родинка о том свидетельствовала, а лишь расположенная в определенном месте. У пупка, например. Под ключицей. Или у левого глаза.

Эля побледнела.

— Чепуха, конечно, — беззаботно и белозубо усмехнулся Андрей. — Ну, родинка, что с того? Только, сдается, не всё тут фантазии. Опыт веков как-никак, его тоже учитывать надо. А теперь свежий пример. Перед самым моим отплытием написали в питерских газетах о смерти одного душегуба. И фотографию напечатали. Представляешь, у него родинка как раз у левого глаза была!

— Родинка? — Эля прикрыла рот рукой. Глаза ее были полны ужаса.

— Ага, маленькая... Такое вот у меня вышло прощание с Петербургом. К чему я это рассказал, спросишь? А к тому, что в совпадения я не верю. Вот спасла ты нас с Говардом, и это не случайно! Есть здесь своя закономерность. Возможно, даже промысел Господень. Ты нам помогла, может, и мы тебе пригодимся.

Движением плеча капитан небрежно откинул полу своего кожаного жилета и демонстративно положил ладонь на рукоятку «Глока»:

— Хватит. Пошли.

Рука Фуфы потянулась к карману.

— Да-да, уже все. — Андрей обезоруживающе улыбнулся капитану. — Дело сделано. Можно отправляться.

— Какое дело?

— Я еще раз поблагодарил мисс Элю за наше спасение. Лучший комплимент — длинный комплимент. — Андрей отряхнул шорты от налипших песчинок. — Я готов.

По дороге к кабинке фуникулера Говард прошептал:

— Что ты ей заливал?

— Потом...

Пускаться в объяснения в присутствии конвоиров было неразумно. И в другом Андрей был уверен: что поступил правильно, открыв перед Элей карты. Появление на пляже капитана лишило его и сомнений, и иллюзий.

Чак закрыл дверцу кабины.

— Она плачет, — сказал Баро.

Плечи девушки вздрагивали от рыданий. Фуфа стоял перед ней на коленях, склонив повязанную платком голову. Так молятся перед иконой.

Кабина поползла вверх, и на этот раз Андрею было не до любования видом бухты и окружающих скал. Он думал о том, кто и что их ждет на платформе.

На платформе никого не было. Мистер Моро поджидал их у виллы. На лице его не было и следа доброжелательного внимания, каким он дарил их прежде. Те же бермуды, та же шляпа, но это был другой человек.

— Господа! — возвестил он тоном, не терпящим возражений. — Ситуация изменилась, поэтому несколько ближайших часов вам предстоит провести в своих апартаментах.

«В камере», — хотел подправить его Андрей, но вовремя сообразил, что шутка оценена не будет. Антонио Галлардо Родригес и сам шутить не любит, и другим не позволит.

Говард тоже обошелся без реплик и вопросов, заняв позицию выжидания, насколько возможно — спокойного. Палец Чака на спусковом крючке этому очень способствовал.

Они прошли мимо виллы.

— Знаете ли вы, господа, что значит для мексиканца мужская дружба? — нарушил молчание Родригес. — Много лет я веду дела с американцами, китайцами, англичанами, японцами, даже русскими, но от этого не стал американцем, японцем или англичанином. Я — мексиканец! А мужская дружба для мексиканца исполнена сакрального смысла. Ради нее можно пожертвовать и любовью женщины, и состоянием, и самой жизнью!

Мистер Моро отшвырнул в сторону подвернувшийся под ногу камешек.

— У меня есть друг. Настоящий друг, когда-то вложивший мне в руки дело, которое вывело меня в люди. Долгие годы он был моим наставником, но пришел час, когда он сказал, что отказывается от этого высокого звания, потому что не может дать мне ничего, кроме того, что уже дал. «С этого момента мы — друзья», — так он сказал. Я даже не мечтал об этом и не осмелился ему возразить. Я принял эту награду!

Они повернули к гостевому домику, и Андрей увидел, что площадка над обрывом уже не пуста. На скамейке, приставив к глазам бинокль, сидел человек. Что он высматривал? Может быть, альбатроса, гордого странника океана. А может быть, он следил за тем, как тает в закатном воздухе, упорно стремясь к горизонту, одинокий парус. Наверное, это и был тот человек, которого Баро видел на платформе.

— Вам понравился мой остров. Но он не мой. Точнее, не только мой. И друг мой в той же степени мистер Моро, что и я. Просто он бывает здесь реже и потому уступает мне пальму первенства. Но это не отменяет главного: это наша земля, наше владение, и все, что происходит здесь, происходит с его согласия и одобрения. А теперь, господа, ответьте, могу ли я отказать моему другу в просьбе? — Родригес остановился. Остановились и остальные. Андрей обратил внимание, как напряглись пальцы капитана на рукоятке «Глока». — Могу ли я позволить себе это?

— Вопрос риторический, — сказал Андрей.

— Вы правы, ответ подразумевается. Джо! — повысил голос мистер Моро.

Мужчина на скамейке опустил бинокль и встал. Ему было хорошо за шестьдесят. Андрей это заметил, хотя морщины на лице и шее Джо были искусно выглажены дорогим мужским парфюмом, а может, и пластическими операциями. Элегантный полотняный костюм не имел ни одной складки, кроме тех, что предусмотрел модельер. На ногах кожаные мокасины. На мизинце правой руки — кольцо с бриллиантом. В волосах благородная седина.

Антонио Галлардо Родригес улыбнулся своему старшему другу:

— Они твои, Джо.

Глава 6

Джозеф Марлоу взялся за бинокль, словно собираясь рассмотреть стоявших перед ним людей во всех подробностях, но, разумеется, не сделал этого, только покрутил в задумчивости виньеры.

— Вам надо подстричься, — произнес он негромко и с расстановкой, как человек, привыкший к тому, что окружающие ловят каждое его слово. — Так заросли, что и не узнать.

Горбунов машинально пригладил волосы. Говард остался неподвижен.

— Вы так говорите, — сказал Андрей, — будто мы знакомы. Разве нас представляли друг другу?

— С вами, мистер Горбунов, мы действительно не знакомы. Чего не скажешь о вашем приятеле. Не так ли, мистер Баро? Меня зовут Джозеф Марлоу.

Андрей глубоко вздохнул — так глубоко, будто это был его последний вздох.

— Что-то не припоминаю.

Марлоу выдержал паузу, во время которой не отводил от Говарда пристального взгляда. Потом огорченно проговорил:

— Ничего общего. — И пояснил: — Я пытался найти черты, которые роднили бы вас с сестрой. И не нашел. Кристина была красавицей, вас красавцем не назовешь. Ну, разве только что-то в глазах...

— Вы знаете Кристину? — воскликнул Говард и мысленно попросил прощения у Снежинки за то, что только что сделал, и за то, что еще сделает.

— Знал. И не просто знал, любил, как собственную дочь. Возможно, потому, что своей дочери у меня не было. Она рассказывала мне о вас, Говард. Она боялась, что вы станете таким, как ваш отец, слишком правильным и оттого черствым и бесчувственным. — Марлоу повел рукой: — Присядем. Полагаю, Тони и мистер Горбунов простят нам, если мы попросим их оставить нас наедине.

— Конечно, Джо, — сказал Родригес, который явно ожидал иного развития событий и теперь пытался скрыть удивление. Получалось это у него плохо. Говард надеялся, что в искусстве маскировать свои подлинные чувства лично он добился более значительных успехов.

— Капитан, сопроводите потом мистера Баро в гостевой домик.

Это прозвучало и вовсе глупо, потому что стена дома была метрах в двадцати, не больше. Но капитану требовался приказ, и Антонио Галлардо Родригес его отдал.

— Будет исполнено, сэр. Не беспокойтесь, я не позволю мистеру Баро заблудиться.

Андрей и Родригес в сопровождении Чака, не оставлявшего в покое спусковой крючок автомата, направились к дому, а Говард — к скамейке у скульптуры.

— Садитесь.

Говард вежливо подождал, пока сядет Марлоу, и только после этого опустился на деревянное, прогретое солнцем сиденье.

— Мистер Марлоу, как вы догадались, что я — это я?

Совладелец острова Моро покровительственно улыбнулся:

— Ваша фамилия не так уж часто встречается. А в сочетании с именем шанс ошибиться еще меньше. Когда вы виделись с сестрой?

Говард подумал, что сказать правду опаснее, чем соврать, и соврал:

— Я не видел ее с тех пор, как она ушла из дома.

По лицу Марлоу невозможно было определить, верит ли он сказанному. На словах — поверил:

— Тогда я многое должен вам рассказать, Говард. Ваша сестра была замечательной девушкой, искренней, отзывчивой на чужую беду. Но очень наивной и потому ранимой. Она искала себя и не находила. Ей была нужна цель, которая наполнила бы смыслом ее жизнь. Он жила в Чикаго...

— Она говорила, что поедет туда, — поддакнул Говард.

— Потом она отправилась на Западное побережье. По дороге Кристина встретила молодого человека по имени Рик, который пригласил ее составить ему компанию в дороге. Рик ехал в Сакраменто, где находилась его коммуна. Там, в этой коммуне, я и познакомился с вашей сестрой.

— Вы тоже жили в коммуне?

— Не совсем. Но я часто приезжал туда, хотя чувствовал себя среди юнцов белой вороной. Знаете, когда тебе девятнадцать, тридцатилетние кажутся стариками. Не буду скрывать, мне не всегда было приятно общество этих волосатых максималистов, любому другому времяпрепровождению предпочитающих безделье и «косяк» с марихуаной.

— Вы не возражаете, если я закурю? — спросил Говард. — Это просто сигареты.

— Пожалуйста. Но придет время, и вы озаботитесь своим здоровьем.

Говард закурил.

— Что вас влекло туда, мистер Марлоу?

— Должно быть, это прозвучит высокопарно, но меня заботили души этих молодых людей. Конечно, я привозил продукты, кое-какую одежду, но важнее были те слова, что я говорил им. Ведь они были неплохими ребятами и уж точно не пропащими. Впереди у них была целая жизнь, а они вели себя так, словно наступающий день будет днем последним. Они не думали о будущем, не понимали, что будущее надо строить своими руками каждый час, каждый миг. Я не был проповедником и не указывал им путь истинный, потому что и сам не знал, где он пролегает. Но я точно знал, какая дорога ведет в тупик, и по мере сил старался уберечь их от того, чтобы они пошли по ней. Я сказал вам, Говард, что у меня не было дочери. Это так. Но у меня был сын, прекрасный мальчик, которого мы с женой просто обожали. Мы баловали его, не отказывали ни в чем, и, может быть, именно это его погубило. От пресыщенности или в поиске новых ощущений он сделал себе первый укол и скоро стал законченным наркоманом. Мы пытались его лечить. Он лежал в лучших наркологических клиниках Калифорнии, но, покинув их стены, снова бросался искать дозу. Не выдержав этого кошмара, умерла его мать, моя жена. И тогда я сорвался. Я выгнал его из дома! Через месяц мой сын был убит при попытке ограбления бензозаправочной станции.

— Сочувствую вам, — сказал Говард, поражаясь цинизму собеседника. И еще Говард не ожидал, что это так трудно — держать себя в руках, когда тебе так беззастенчиво лгут. Но следовало отдать должное — лгут с фантазией, даже изысканно.

— Ему была нужна моя помощь, мое участие, а я оттолкнул его. Как я мог загладить свою вину? А я должен был сделать это, иначе жизнь моя превратилась бы в ад, она уже напоминала чистилище. И тут случайно я прочитал заметку о коммуне хиппи недалеко от Сакраменто. Я собрал те немногие вещи сына, что оставались дома, и отвез их туда. Я ехал не без внутренней дрожи, ожидая увидеть наркоманов, утративших способность адекватно воспринимать действительность. А увидел молодых людей, гордившихся своей свободой, но все более погружавшихся в несвободу, которая определялась их зависимостью от проклятого зелья. Они были грязны телом, но чисты душой, в которой таились страх и растерянность. И тогда я понял, что уже не смогу оставить их, что сделаю все от себя зависящее, чтобы хоть кого-нибудь удержать на краю пропасти.

Марлоу достал из кармана белоснежный носовой платок и промокнул уголки глаз. Бриллиант на мизинце азартно блеснул.

— Мы часто и подолгу разговаривали

— Да, она очень умная, — сказал Говард.

— Увы, не все зависело от меня. Кристина любила Рика, а это был растленный тип, негодяй с изъеденной наркотиками психикой. На все мои уговоры Кристина отвечала, что никогда не оставит его, что Рик — ее судьба. Убедить же Рика оставить Кристину в покое было невозможно. Он был настолько упоен ее преданностью, что никогда не отпустил бы ее от себя. «Мы будем вместе до конца, — говорил он. — До моего или до ее. Я не знаю, кто из нас умрет первым». Я даже предлагал ему деньги, но он отверг их, сказав, что у него их достаточно и скоро будет еще больше. Откуда у него деньги — это я узнал позже, когда уже ничего нельзя было ни поправить, ни изменить.

Посмотрев на Говарда, Марлоу остался доволен его вниманием.

— В те годы я возглавлял юридический отдел крупнейшей в тех местах строительной фирмы. Компания наша стремительно развивалась, и мне было предложено занять пост вице-президента. Я согласился. Помимо представительских функций, моя должность предполагала инспекцию строящихся объектов. Калифорния переживала строительный бум, и мне приходилось часто выезжать в разные ее уголки. Так, однажды я больше недели провел в Санта-Барбаре, где мы возводили настоящий дворец для популярной тогда киноактрисы. Там я и узнал о захвате полицией коммуны у Сакраменто. Оказалось, что существовала она за счет средств, выручаемых за транспортировку и распространение кокаина. Руководил же этим не кто иной, как Рик. Он же открыл стрельбу, когда полицейские взяли коммуну в кольцо. Кристина была с ним... Их арестовали, когда у Рика закончились патроны. Конечно, я тут же покинул Санта-Барбару и по возвращении домой приложил все усилия, чтобы облегчить участь вашей сестры. Но я был бессилен. Во время штурма погиб полицейский, события в Сакраменто получили широкий общественный резонанс, отовсюду неслись требования по всей строгости наказать преступников. Я предложил залог за Кристину Баро, но в этом мне было отказано. Тогда я нанял искушенного адвоката, однако тот предупредил, что в его силах представить Кристину жертвой Рика, но не добиться ее полного оправдания, ведь она тоже стреляла! И все же я надеялся на чудо.

Марлоу убрал платок в карман.

— Следствие было недолгим, а вот суд, стараниями адвоката Кристины, обещал затянуться на много месяцев. Наступил день, когда присяжные объявили свое решение. Оно было жестким: Кристина получила двенадцать лет без права уменьшения срока заключения. Я был в отчаянии, но что еще я мог сделать? Чтобы боль разочарования не была такой острой, я с головой погрузился в работу, а год спустя открыл собственный бизнес в Сан-Франциско. Не все складывалось удачно, я находился в круглосуточной запарке и, с прискорбием признаюсь, на какое-то время перестал следить за судьбой Кристины. Нет, конечно, я часто вспоминал о ней, но успокаивал свою совесть: до окончания срока еще далеко, мне незачем напрашиваться на свидания и тем вселять несбыточные надежды, но когда ее освободят, я обязательно займусь устройством ее жизни! Прошло несколько лет, прежде чем чувство вины возобладало над этими доводами. Я навел справки, и тут выяснилось, что разбирательство по делу было продолжено по ходатайству окружной прокуратуры. В результате срок ряду заключенных был уменьшен, в том числе Кристине Баро, которая уже покинула тюрьму. Я бросился на ее поиски, но узнал лишь, что она работала посудомойкой в какой-то забегаловке, а потом исчезла. Тогда я стал искать ее родных. Вскоре мне уже было известно, что ваш отец умер, а мать знать ничего не желает о своей дочери. Тогда я стал искать брата Кристины — вас, Говард. И нашел. К тому времени вы уже уволились из армии, окончили университет и вовсю строили банковскую карьеру. Первым моим побуждением было позвонить вам и спросить, что вы знаете о своей сестре, а если что-то знаете, то где мне ее найти. Но потом я подумал: вот я получу адрес Кристины, а какое я имею право вновь появляться в ее жизни? Ведь я — живое напоминание о самом плохом, что было в ее прошлом. И я не позвонил вам.

— Мне все равно нечего было бы вам сказать. Но, мистер Марлоу, вы упорно говорите о Кристине в прошедшем времени. Это потому, что видели ее много лет назад или потому что ее больше нет? Она что, умерла?

— Вы так легко об этом сказали, — осуждающе произнес Марлоу.

Говард смутился. Кажется, ему даже удалось покраснеть:

— Мы столько лет не виделись...

— Да, мистер Баро, ваша сестра умерла. Я узнал об этом пару месяцев назад.

— Как она умерла? И когда?

— Вам так важно это знать?

Говард заколебался, как заколебался бы на его месте человек, которого снедает искушение солгать:

— Да.

— Она умерла в Чикаго. У нее был СПИД. Кристина заразилась в Непале, где жила последнее время.

— Мистер Марлоу, вы знаете, где она похоронена?

— Нет, Говард, это я не стал выяснять. Увидеть ее могилу для меня было бы крайне болезненно. Я не уверен, что мое сердце смогло бы это вынести.

Окурок обжег пальцы, и Говард бросил его в урну, стоявшую рядом со скамейкой.

— Я обещаю вам, мистер Марлоу, что найду могилу Кристи. Я займусь этим, лишь только окажусь в Штатах. И я буду рад, если смогу хоть как-то заменить вам Кристину. Надеюсь, мы еще встретимся, и встретимся не раз.

— Да, конечно. — Джозеф Марлоу снова достал платок и приложил его к абсолютно сухим глазам. — Вы расскажете мне о своем детстве. Кристина была бойкой девочкой?

— Еще какой! Она была бунтаркой, — наконец-то Говард сказал правду, и ему стало немного легче.

— Я так и думал. А что касается вашего отъезда с острова... Тони оптимист, я же думаю, что связь вряд ли наладят раньше завтрашнего утра. Однако я вижу в этом и положительную сторону: у нас еще будет время поговорить. А сейчас мне нужно принять лекарство и прилечь. Что-то сердце шалит... Я ведь приехал на остров, чтобы отрешиться от проблем, успокоить нервы. Здесь это возможно — вдали от городского шума, в обществе верного друга. Присутствие Тони всегда действует на меня благотворно.

Джозеф Марлоу тяжело поднялся. Говард вскочил секундой раньше и помог ему в этом, поддержав за локоть. Кто его знает, может, сердце у Марлоу и впрямь пошаливало, но руки были мускулистыми, крепкими.

— Благодарю вас, Говард. А теперь идите. Вас проводят.

Капитан, до того стоявший в почтительном отдалении, сделал несколько шагов, повинуясь жесту Марлоу. И вновь опуская ладонь на рукоятку «Глока».

Джозеф Марлоу протянул руку — так протянул, будто рассчитывал, что ее примутся лобызать, но Говард лишь слегка пожал сухие пальцы. Марлоу зашаркал по дорожке в сторону виллы. Старческая походка ему не очень удавалась.

Говард повернулся к капитану:

— Мне как — впереди?

Капитан уступил дорогу, и Говард направился к домику.

За спиной хрустел гравий под подошвами армейских ботинок.

У дверей Говард оглянулся и увидел, что походка мистера Марлоу изменилась: в ней появилась та тренированная упругость, что почти со стопроцентной гарантией выдает в человеке любителя гольфа, которому во время игры порой приходится одолевать с десяток километров.

Бонни ждал их в коридоре. Тут же находился и Чак, который при виде капитана подобрался и выпятил подбородок.

— Оставайся здесь, — сказал ему капитан. — Так и Бонни будет веселее. Только никаких карт! А то знаю я вас...

Пегий гном захихикал:

— С ним неинтересно, он всегда проигрывает.

— Просто ты все время жульничаешь, — обиделся Чак.

Карлик открыл дверь, и Говард вошел в комнату.

Дверь закрылась.

Горбунов лежал на кушетке и, закинув руки за голову, смотрел в потолок.

— Что-то ты быстро. Как побеседовали?

Говард зажал рот рукой и ринулся в ванную. Там он согнулся над унитазом, и его вырвало. Отдышавшись, Говард сорвал с себя одежду, встал под душ и включил воду. У него было ощущение, что он весь покрыт коростой подсыхающей грязи.

Потом он долго мыл руки: смывал пену и снова брался за мыло. Он делал это с рвением студента-медика, готовящегося к первой самостоятельной операции. Он тер покрасневшую кожу до тех пор, пока не изгнал с нее память о прикосновениях холодных, как у покойника, пальцев Марлоу.

Откинув со лба волосы, Говард посмотрел в зеркало и понял, что еще раз такое испытание ему не вынести. Он не герой и не великомученик. Он человек. Он убьет его!

— Отмылся? — спросил Горбунов, приоткрывая дверь.

«Не убьешь, — осадил себя Говард, глядя на Андрея слезящимися глазами. — Вот из-за него не убьешь. Потому что в отместку пристрелят не только тебя, но и его».

— Нет, — бросил он со злостью, словно это русский извалял его в помоях, точно Горбунов был единственной причиной того, что разговор с Джозефом Марлоу не закончился смертью последнего. А капитан с «Глоком» был вовсе ни при чем.

Андрей поднял с забрызганного пола шорты:

— Держи, невротик. Хозяйское добро переводишь. И сигареты намочил... Это та самая сволочь, я правильно понял?

— Та самая. — Говард стал одеваться.

— Он что-нибудь знает? О тебе, о Хьюэлле, о компромате?

— Он все знает.

Горбунов нахмурился:

— Давай поподробнее.

В комнате Говард прошел к окну, вытащил из пачки отсыревшие сигареты и стал раскладывать их на подоконнике. Листья живого занавеса перед его лицом источали еле уловимый тошнотворный запах. Или то были миазмы его собственной рвоты?..

Сначала Говард расположил сигареты в один ряд и покатал пальцем, добиваясь, чтобы интервалы между ними были одинаковыми. Затем смешал резким движением и стал выкладывать в два ряда. Отчего-то эти манипуляции казались ему не менее важными, чем то, что он говорил Андрею. Ему вспомнился эпизод из романа Реймонда Чандлера, когда падающий с пулей в груди человек видит обычную канцелярскую скрепку, как она неумолимо увеличивается в размерах, и в эти мгновения именно эта скрепка представляется ему средоточием сокровенного смысла жизни. Почему? Загадка... Никому не разгадать.

Говард не заметил, как замолчал, переключившись на разговор с самим собой.

— Когда он себя назвал, — вклинился в неровный строй его мыслей голос Горбунова, — мне многое понятно стало. А прежде всего, почему Родригес свои планы насчет нас изменил. Я вообще подумал, что нас сейчас кончать будут.

— Это еще впереди. Марлоу решил поиграть. — Говард удивленно посмотрел на сложенные «елочкой» сигареты. — Кончить — с этим обождать можно, куда мы от пули денемся, а пока — развлечься можно.

— Значит, он тебе не поверил? Что ты сестру столько лет не видел?

— Нет, но сделал вид. Играл в свое удовольствие. Как кошка с мышкой.

Горбунов подергал ухо:

— Это что же получается? Значит, ошибался компаньон твой компьютерный. Марлоу продолжал искать тех, кто слил компромат, и вышел на вас. Нельсон Хьюэлл его не заинтересовал: ясно, что программист — второй номер, исполнитель, а вот ты — номер первый, заказчик. Возможно, фамилия Баро показалась ему знакомой. Или он начал копаться в твоей биографии, узнал, что у тебя была сестра Кристина, и лишь тогда все вспомнил. После этого он выяснил обстоятельства ее смерти и сообразил, почему ты из мирного банковского служащего превратился в мстителя. Ясно, что ему захотелось отплатить и тебе, и программисту, но, видимо, вы уже были в океане на пути в Англию. Или уже в Англии, а все равно недоступны: Хьюэлл сидел в кутузке за потасовку в Кардиффе, а ты успел отплыть из Плимута. В общем, Марлоу ничего не мог сделать, ему оставалось лишь ждать твоего прибытия в Штаты или в какие иные цивилизованные края. Там бы он с тобой посчитался. Хотя... У него были и другие заботы. Думаешь, ему удалось отбрехаться? Раз он на острове?

— Он мог сбежать, не дожидаясь ареста.

— В конце концов, это не так уж важно, — задумчиво проговорил Андрей. — Короче, Марлоу прилетает на остров, и вдруг такая удача — злейший враг сам приплыл к нему в руки. Ты говорил, Марлоу решил отложить расправу до утра...

— Да не говорил он, это я так понял.

— Похоже, правильно понял. Поэтому смываться нам надо. И не тянуть, этой ночью. Часика так в три. Бонни провел одну бессонную ночь, вторая его наверняка свалит.

— Он не один будет, с Чаком. Капитан приказал.

— В стойкость охранника мне тоже не верится. Да мы напрямую и не попрем. Путь через окно нами апробирован. Вопрос — что дальше? Я самолеты водить не умею.

— А если на катере?

— Это годится. Там и рация должна быть. Родригес, правда, сказал, что она сломана, но это мы еще поглядим...

— К пирсу через джунгли идти, а там посты, — напомнил Говард.

— А

Говард взял из «елочки» сигарету и закурил. О том, чтобы исправить испорченную картинку, он даже не подумал. Не до того. Он прикидывал шансы на успех.

— На лодках не догонят, а на «ЛирДжете» — запросто. Но сделать ничего не смогут: резвый самолетик, слишком резвый, чтобы дверь открыть и стрелять прицельно. А вот рифы... Ночью нам проход не найти. Так что надо либо сейчас, либо с рассветом.

— Будем ждать рассвета.

— А почему не сейчас?

— Из-за совпадения.

— Какого совпадения?

— В которые я не верю. Раньше не верил. Ты Марлоу встретил там, где даже духа его быть не должно, а у меня своя случайность. Госпожа Струганова мне утром свою жизнь выкладывала: про детство, про любовника, который киллером оказался, про то, что дальше с ней приключилось. Ну, я тебе рассказывал. Только я не все рассказал. Удачу боялся спугнуть. Больно странно все складывалось, до неправдоподобия. И еще не хотелось девчонку баламутить, надеждами тешить. Но когда Родригес заюлил, а потом за нами капитан прибыл, я понял: придется сказать, может, посодействует в чем? Вот я Эле и намекнул... Ты меня еще спросил, о чем я с ней шептался.

— И о чем?

— Короче, любовник Эли, из-за которого она в бега подалась, и тот парень, которого я в Питере грохнул, — одно лицо.

— Не может быть!

— Конечно, не может. Но я о чем думаю: яхты наши друг друга в океане нашли, а мы потом на одном плоту очутились — это может быть? Что нас к этому острову вынесло, а тут, как специально, и Джозеф Марлоу объявился — это как? Поэтому все может быть, дорогой мистер Баро. Абсолютно все.

— А ты не путаешь? Насчет парня этого?

— Эля, когда его описывала, ничего о родинке у глаза не сказала. А я именно эту деталь подчеркнул. Он это!

Говард затянулся сигаретой:

— Постой, что-то тут не сходится. Эта новость для нее слаще сиропа, ну, что сдох он, с какой же стати ей нам помогать?

— А ты прикинь! Ты же сам говорил, что они все здесь, на острове, в добровольном заточении. И у каждого на то своя причина. А я Эле дверцу приоткрыл — из камеры. Приоткрыл только потому, что в России у нее и другие враги имеются, и про багамскую полицию тоже забывать не стоит. Но приоткрыл все же, свежего воздуха дал глотнуть, уже немало. Надо быть благодарной...

— Опомнись, Андрей! Неужели ты считаешь, что она пойдет против мистера Моро? Она признательна ему куда больше, чем тебе. Он для нее столько сделал!

— Много сделал, не спорю. Но в одном оплошал: не надо было врать, что «муж» ее жив и ищет ее. Лучше бы молчал... После того киллера-перевертыша Эля мужчинам лжи не прощает. Сама это сказала. И так сказала, что я сразу поверил: ни за что не простит! А Родригес соврал...

Говард затушил сигарету и тут же взял новую:

— Вот почему она плакала.

— Так горько ей! — воскликнул Андрей. — Принц оказался с душком.

— И теперь ты рассчитываешь на ее помощь.

— Не только, и Фуфы тоже. — Андрей рассказал, что узнал о моряке из Одессы. — Так что куда она, туда и он. Кстати, Фуфа и проход через рифы знает, и силой не обижен, такой по всему в команде пригодится.

— Уже команду собираешь?

— Командой проще педали крутить. Это до сих пор мы вдвоем, тандемом старались: руль один, ноги четыре, и все в горку да в горку.

Они помолчали.

— Не придут они, — первым нарушил тишину Говард. — Ни вечером, ни ночью, ни под утро. И ничем не помогут. А знаешь, почему? Потому что Эля не знает, что нам угрожает опасность. Ничего не знает: ни о перемене в Родригесе, ни о моей встрече с Марлоу. Она уверена, что завтра нас отправят с острова. А со своим завравшимся Тони она сама разберется, потом, без нас.

— Ах, черт... — выругался Горбунов. — Ладно, тогда так: срываемся затемно, часика в три, и так подгадываем, чтобы рифы проходить, как светать начнет. Годится?

Говард взял еще сигарету, окончательно разрушив узор на подоконнике, и сказал:

— Сойдет.

Через два часа пегий Бонни вкатил в комнату столик с едой. За спиной гнома возвышался Чак с автоматом. Оставив столик, Бонни осклабился и вернулся в коридор, где продолжил обдирать охранника в карты. Их неясный говор уже час как слышался из-за двери. Чак горячился и обвинял карлика в шулерстве, а тот лишь похохатывал и заверял, что ему всего лишь везет. Фантастически везет!

Хрустя галетами и запивая их «спрайтом», Говард сказал:

— Слышал про чау-чау? Это собачки такие. Их корейцы любят. Не только заводить — есть. Этих собак откармливают по науке, чтобы мясо нежнее было. Это я к тому, что нас голодом не морят. Питают.

Горбунов вскрыл банку «колы» и подхватил тему:

— А у нас в России рыба водится — налим. Его, как поймают, начинают о землю колотить, у него от этого печень в размерах увеличивается. Тоже параллель.

— Впечатляет, — хмыкнул Говард, откладывая в сторону два шоколадных батончика. — С собой возьмем. Хотя проголодаться не успеем. Чем бы ни кончилось.

— Что за пессимизм? — Горбунов взял батончик и содрал с него целлулоидную обертку. — Проскочим!

«Мне бы такую уверенность, — подумал Говард. — Или бравирует?»

— Уф, — русский оглядел опустошенный столик. — Поели, теперь можно и поспать.

— И покурить, — добавил Говард.

Горбунов встал, постучал в дверь:

— Эй, на вахте. Все выпито, все съедено, пора и баиньки. Забирайте свою телегу.

Карлик прошмыгнул мимо Андрея, схватил столик за хромированную ручку, развернул и покатил к выходу.

Чак осторожно трогал покрасневший нос.

— А что это у вас с носом случилось? — с невинным видом поинтересовался Андрей.

Охранник и гном играли «на интерес», и поскольку верзила все время проигрывал, то исправно получал колодой по носу.

— Не твое дело!

— Конечно, не мое, — согласился Горбунов. — Нос-то не мой.

Пропустив гнома со столиком, охранник с грохотом захлопнул дверь.

— Зачем дразнил? — сам себя спросил русский. И сам себе ответил: — Сдуру.

Говард приободрился: не он один, русский тоже психует.

Докурив сигарету, он лег на кровать и сказал:

— И чего они тут подслушивающую аппаратуру не поставили? Все бы

— Сами виноваты. — Горбунов стал устраиваться на кушетке. — На будущее будут умнее. Лучшая учеба — на собственных ошибках. Хотя я очень надеюсь, возможности использовать накопленный опыт у них не будет.

«А действительно, — задумался Говард, — что с ними дальше делать, со всей этой бандой? Ну, смоемся мы отсюда, доберемся до другого острова или материка, заявимся к властям, а дальше? Что мы скажем? Про сыворотку и мурен? На смех поднимут. Что на острове Моро оружия на несколько дивизий? Так оружием торговать не запрещено, была бы лицензия. Что были в плену и еле-еле унесли ноги? А это доказать надо, что нас прикончить собирались. Родригес и Марлоу на Библии поклянутся, что хотели нам помочь, а мы бог знает чего вообразили и в бега ударились, должно быть, совсем на плоту рехнулись».

Говард перевернулся на бок. Как же с ними поквитаться? Ничего здравого на ум не приходило. Тогда он приказал себе проснуться в три часа ночи и заснул. И увидел во сне, как они с Андреем катят на велосипеде-тандеме по бескрайней равнине. И скорость такая, что в ушах свистит. Но впереди громоздятся горы, крутить педали становится труднее, начинается подъем...

— Подъем, — объявил Горбунов. — Три часа.

Говард открыл глаза:

— Еще нет трех.

— Уверен?

— Без десяти.

— А мне не спится.

— Тогда чего другим мешаешь?

Говард прислушался. За дверью было тихо. Он на цыпочках прошел в ванную. Пустив воду тонкой струйкой, сполоснул лицо и вернулся в комнату.

— Я готов.

Горбунов кивнул и направился к окну.

— Почему ты первый? — сдавленным шепотом произнес Говард.

— А так просто, — русский занес ногу через подоконник.

И тут за дверью послышались голоса. Говорила женщина — пьяно, развязно, повелительно:

— Видеть хочу!

Эле ответил Бонни — подобострастно, но неуступчиво:

— Капитан запретил.

— А я хочу!

Раздался рык Фуфы:

— Открывай!

Фуфе ответил Чак:

— Ты поосторожней с руками-то.

Звук удара.

Карлик заверещал:

— Ты чего это? Чего?!!

Звуки борьбы. Охранник сдавленно охнул.

Кто-то упал.

Андрей вернул ногу на место — в комнату. Говард кинулся к двери и с разбега ударил ногой ниже ручки.

Дверь распахнулась.

Эля, на ней сейчас были джинсы и рубашка в шотландскую клетку, сидела на полу. Левой рукой она размазывала кровь, сочащуюся из царапин на щеке, а другой удерживала гнома, норовящего вновь вцепиться ногтями ей в лицо.

— Сука! Сука! — безостановочно верещал он.

Фуфа боролся с Чаком. Они перекатывались по полу, и охранник все пытался вытащить зажатый между их телами автомат, про пистолет в кобуре он начисто забыл. Руки Фуфы почти сомкнулись на горле охранника, однако тот вывернулся, освободил руку и ударил противника в висок. Фуфа стал обмякать, а Чак наконец-то вспомнил про пистолет. Он приподнялся и потянул его из кобуры. И можно не сомневаться, достал бы и пустил в ход, если бы Говард не провел йокомэнучи[16], с гарантией отправив охранника в бессознательное состояние.

— Сука! Сука! Сука! — выплевывал одно-единственное слово карлик, которого Андрей обхватил поперек туловища и оттащил от девушки.

— Ну что ты вопишь? — обозлился Горбунов и сжал руки. Гном взбрыкнул ножками, дернулся и затих. — Отдыхай! — Андрей опустил карлика на пол.

Эля на коленях подползла к Фуфе и стала испуганно трясти его за плечи:

— Очнись, Фуфочка, очнись.

Фуфа застонал и пошевелился.

Эля расплакалась. Слезы текли по лицу, окрашиваясь кровью.

— И кто кому, интересно, помог? — сказал Говард.

Андрей завладел оружием охранника, а Говард сдернул с запястья Чака часы. Было десять минут четвертого.

Пора бежать. А то поздно будет.

Глава 7

Баро сорвал с окна коридора жалюзи и принялся их курочить. Через минуту в его распоряжении было несколько метров прочного капронового шнура, вполне пригодного для того, чтобы связать гнома и Чака так, что они и не шелохнутся.

Андрей между тем расстегнул на Чаке пояс из толстой, грубо выделанной кожи и попытался затянуть его на собственной талии. Затянуть-то затянул, а зафиксировать пряжкой не вышло. У охранника было изрядное брюшко, а у него после вынужденной аскезы последнего месяца живот разве что к позвоночнику не прилипал. Оставь он пряжку даже у крайней дырки, все равно смог бы крутить пояс с кобурой как хула-хуп до тех пор, пока не надоест вилять бедрами. По счастью, в кармане охранника Андрей обнаружил складной нож, чьим шилом и прокрутил дырку в нужном месте. Примерил — замечательно! Он так и сказал:

— Замечательно, — и бросил нож Говарду, который силился, но никак не мог порвать шнур на куски.

Дальнейшая инспекция карманов Чака принесла еще один ценный трофей — пачку крепчайших кубинских сигарет. Ее Андрей тоже вручил Говарду. Нужно быть снисходительным не только к своим, но и к чужим слабостям.

Накромсав шнур, Баро перевернул охранника на живот и захлестнул его щиколотки скользящей петлей. Потом согнул ноги Чака в коленях и, придерживая их, занялся руками. Их Говард завел за спину и свободным концом шнура оплел запястья. Теперь ноги Чака можно было отпустить, что Баро и сделал. Все, теперь любое движение связанного будет сопровождаться дикой болью в почти вывернутых из суставов руках. А чтобы не заорал, когда прочухается, вот тебе, паря, затычка. Действуя ножом, Говард располосовал брюки охранника и одной из получившихся лент обвязал голову Чака так, чтобы лента рассекала рот, проходя по щекам и под ушами.

Затем те же процедуры по обездвиживанию и лишению речи Говард проделал с карликом, и если времени на это ушло столько же, то шнура, по понятным причинам, намного меньше.

Андрей тем временем проверял на боеготовность оказавшийся в их руках арсенал.

— Что там у нас? — спросил Баро.

— «Вальтер ПП»[17], две обоймы. Плюс «Калашников», «АКС-74», десантный вариант. Берешь?

— Давай.

Баро взял автомат и отсоединил магазин, чтобы проверить, насколько полон рожок.

Андрею это понравилось. Это правильно, когда человек сразу проверяет оружие, с которым, возможно, предстоит идти в бой.

— Годится. — Присоединив магазин, Баро опустил предохранитель, передернул затвор, досылая патрон в ствол, прицелился в далекий прожектор за окном, цокнул языком и вернул предохранитель на место. — А где пистолет Бонни?

— У него ничего не было.

— Но я же видел! Ночью.

Андрей пожал плечами и сказал:

— Ну что, надо бы трогаться.

Они посмотрели на девушку. Та уже не плакала, только раскачивалась из стороны в сторону.

— Как себя чувствуешь? — Андрей коснулся плеча Эли.

— Я? Хорошо. А вот Фуфа...

На взгляд Андрея, о Фуфе волноваться не стоило. Он уже совсем пришел в себя и теперь сидел, привалившись

Баро скрылся в комнате и тут же вернулся с пригоршнями воды. Над повязанной платком головой Фуфы он развел ладони. Намокнув, ткань прилипла к черепу, и стали видны укрывавшиеся под ней бугры шрамов.

— Не надо. — Фуфа запустил руку в карман и вытащил изящную «Беретту-950»[18] с открыто расположенным курком. Дамская пукалка почти утонула в его лапище.

— Что же ты, лапоть, сразу свою игрушку не достал? — спросил Андрей.

Фуфа только покосился на него.

— Вот видишь, Элечка, с ним все нормально. Утереться есть чем?

Девушка покачала головой. Говард снова сходил в ванную и принес рулон туалетной бумаги. Эля оторвала кусок, скомкала и промокнула лицо. Царапины, оставленные ногтями карлика, были неглубокими и уже почти не кровоточили.

— Я подслушала, — заговорила Струганова сбивчиво, обрывая фразы. — Я в соседней комнате была... Там Тони был, и Марлоу, и капитан. Вас не отпустят! Я хотела предупредить...

— Только предупредить? Или помочь бежать? Или бежать с нами?

— Отсюда не убежишь.

Эля опять собралась заплакать, и, предупреждая это, Андрей спросил:

— Лестница где? Та, что к бухте с лодками ведет.

— Фуфа покажет.

Андрей помог девушке встать. Фуфа тоже стал подниматься. Далось ему это не без труда, но пнуть под ребра связанного Чака — на это Степе-Диего сил хватило.

— У, гнус! — выразил он свое отношение к охраннику, как-никак одолевшему его в личной схватке.

На взгляд Андрея, данное определение более подходило к прыщавому карлику, уж больно противен, но свое мнение он никому навязывать не собирается. Пусть малость одичавший в океане, а все ж таки цивилизованный человек. С понятием о плюрализме.

У дверей дома они помедлили. Было тихо, если не считать тарахтения движка и отчаянного стрекота каких-то насекомых.

Фуфа пошел вперед, за ним Андрей с девушкой, Говард находился в арьергарде.

Они свернули направо и пошли по утоптанной дорожке. Свет прожекторов сюда не проникал, но полоска под ногами, засыпанная мелкими камушками, была хорошо различима в темноте.

По прикидкам Андрея, они одолели метров двести, прежде чем Фуфа остановился и потребовал:

— Сигарету!

Андрей вспомнил Чечню и тот проклятый окурок, кувыркающийся по склону, но ничего не сказал.

Баро протянул пачку и зажигалку. Убрав «Беретту» в карман, Фуфа присел на корточки и, прикрывшись полой куртки, закурил. Пряча сигарету в кулаке, он стал медленно продвигаться вперед, делая глубокие затяжки и выпуская перед собой струи табачного дыма. Уже через несколько шагов серебристое, словно светящееся в ночной черноте облако пронизала малиновая нить.

Раньше такое Андрей видел лишь в кино. Если луч будет разорван появившимся из темноты злоумышленником, излучатель отреагирует на это сигналом тревоги. В голливудских боевиках обычно так и происходило. За исключением тех редких случаев, когда преступник оказывался умнее и расторопнее техники с электроникой.

Но каков мистер Моро, а? Сторожевыми постами не ограничился. Но что же он тогда на «прослушку» и видеокамеры денег пожалел? Ну, пожалел, это вряд ли. Просто не счел нужным, и так — крепость. А поставил бы камеры и микрофоны, так знал бы о ночной вылазке Говарда и планах пленников. Но не поставил. Лопухнулся. И на старуху бывает проруха.

Фуфа выпрямился и осторожно переступил через луч. Так же поступили и остальные.

Ступени лестницы были где каменными, где дощатыми, но и те и другие одинаково высокими. Спускаться по ним было легко, но Андрей представил, каково по ним подниматься, и мысленно согласился с Фуфой: вчера они с Говардом этот подъем не осилили бы.

Лестница все время меняла направление, иногда поворачивала чуть ли не вспять, используя любую складку на теле скалы, чтобы сделать спуск менее крутым. От таких виражей впору было закружиться голове, но было темно, перед глазами ничего не мелькало, и вестибулярный аппарат не подавал никаких предупреждающих сигналов вроде тошноты или дрожи в коленках.

Они спускались минут пять, пока Фуфа не остановился так же неожиданно, как в прошлый раз. Андрей решил, что их проводник снова достанет сигарету, но Фуфа стал перелезать через перила. Взялась за них и Эля.

— Тут сигнализация, — объяснила она. — Под досками. Наступишь — звенит звонок.

Держась за перила и опираясь на самые концы досок, чтобы те не прогнулись и не замкнули контакты, они преодолели один лестничный пролет, после чего перелезли обратно.

Андрей подумал вскользь, что был слишком самонадеян, когда излагал Баро план побега. Спускаемся по лестнице... Да если бы не Фуфа, об их попытке пробраться в бухту уже каждая собака знала бы. Кстати, а нет ли у мистера Моро сторожевых псов? То, что собаки не попадались им на глаза, еще не значит, что их нет вообще.

— Как тут с собаками? — тихо спросил он.

— Одни кошки, — также еле шевеля губами, ответил Степа-Диего. Пошутил, наверное. Шутник!

Лестница сделала очередной поворот. Стали видны две слабосильные лампочки: одна — на стене эллинга, другая — на столбе у входа на причал. До земли оставалось совсем немного, метра полтора по вертикали и метров пятнадцать по лестнице, когда Фуфа снова стал перелезать через перила.

Они последовали за ним и очутились в зарослях какого-то растения средней колючести. Андрей подумал, что проводник выводит их из сектора наблюдения, собираясь провести к причалу кружным путем. Оказалось — не для этого.

— Ждем, — сказал Фуфа, опускаясь на корточки.

— Чего ждем? — прошелестел Говард.

— Смены.

Фуфа имел в виду смену караула, что же еще? Знай Андрей, что вскоре часового в башенке будут менять, он поступил бы так же — подождал, когда на пост заступит новый охранник, и лишь после этого занялся его устранением с пути истинного, спасительного. Иначе сменщик с разводящим раньше времени обнаружат в эллинге связанного часового и поднимут тревогу. Разбирайся потом и с ними. Если сумеешь. И успеешь.

— Скоро явятся? — поинтересовался он.

— Скоро.

— А мы услышим?

— Услышим.

Фуфа сдернул с головы платок и расстелил его на земле. Девушка села, расценив это как должное. Вытерла о джинсы руки. Зубы ее выбивали мелкую дробь. Холодно не было, сказывалось нервное напряжение.

— Чего они о нас болтали? — Андрей пристроился рядом с ней. — Смеялись, наверное.

— А ты... ты откуда знаешь?

— Большого ума не надо. Обманули дурака на четыре кулака, чего ж не веселиться.

— Джо сказал, что завтра будет разговаривать с твоим приятелем по-другому и о другом. Еще сказал, чтобы капитан был рядом и настороже. Как знак даст, пусть стреляет. По ногам.

— Отговорить его Родригес не пытался?

— Тони ему в рот смотрит. Что Джо скажет, то он и сделает.

— А почему по ногам,

Эля всхлипнула:

— Они вас миссис Риггс решили отдать.

— Для экспериментов? Чтобы залечила насмерть? Или сразу на корм муренам? Ну, с этим они перетопчутся. Да не плачь ты! И за нас не бойся, тебе самое время о себе побеспокоиться. Не простят они, что бежать нам помогли, не те люди, чтобы прощать. Поэтому ни тебе, ни Фуфе назад хода нет.

— Тони меня обманул. А ты... ты меня не обманываешь? Он мертв?

— Ты о киллере? Мертвее не бывает, взорвали его. Но про Опекуна мне ничего не известно, — честно предупредил Андрей. — Хотя допускаю, и он про тебя давным-давно забыл. Остается багамская полиция... Тут я вот что думаю. Это же Родригес сказал, что на тебя убийство повесить хотят. А если он и здесь врал? Хотел, чтобы ты на него, как на спасителя смотрела. Ап — и птичка в клетке! В золотой, роскошной, размером с остров.

Эля сидела сгорбившись, отчего-то удивительно похожая на модернистскую статую рядом с гостевым домиком. И Андрей, кажется, понял, кого изображает скульптура — раздавленную горем женщину.

Фуфа поднял руку, призывая к молчанию.

Отчаянно запищали, а вовсе не зазвенели, как говорила Эля, датчики, и вскоре вниз по лестнице протопали два человека. Один из них бурчал:

— Надо было на машине ехать. Чего ноги попусту бить?

Другой отвечал со смешком:

— Ты-то чего жалуешься? Это Дейтону наверх карабкаться, пусть он жалуется.

— Вам хорошо, господин сержант, вы вон какой спортсмен, и Дейтон тот еще бык, хотя курит без продыха, а я после таких пробежек спать не могу, ногами маюсь.

— А тебе на посту спать и не положено.

Подчиненный сообразил, что брякнул себе во вред, и стал торопливо отнекиваться:

— Да я не о том. Я службу исправно несу. Чтобы покурить или заснуть — ни-ни. Я к тому, что упадешь в койку после смены, все вертишься, вертишься, а сна ни в одном глазу. Вы уж того, на джипе за мной утречком, а?

— Не нуди, — отрезал сержант. — И топай!

Когда шаги стихли, Андрей спросил девушку:

— Сколько охранников на острове?

— Не знаю. Не считала.

— Двадцать восемь, — подал голос Фуфа. — С капитаном.

— Прилично. А еще Анна Риггс, Бонни и одноногий пират с катера. А сколько обслуги? Горничные, садовники, повара, всякие техники-смотрители...

— Четырнадцать.

— Сорок две персоны, — подытожил Андрей. — А еще пилоты, бортинженеры, авиатехники, когда самолеты пролетают. Набегает полсотни с лишком. Обитаемый остров, однако. С часовыми и сигнализацией.

Девушка поежилась:

— Тони говорил, что опасается конкурентов.

«Хоть тут не соврал, — подумал Андрей. — Опасается. Только сыворотка от гепатита здесь ни при чем. Торговля оружием — дело сверхприбыльное, от такого сладкого пирога многим откусить охота. До того охота, что мало лазутчиков заслать, войнушку зажечь можно. До полного истребления противника».

Баро, подсевший к ним, спросил:

— О чем вы?

Андрей перешел на английский, повторив слова девушки и озвучив свою версию. В ответ Говард предложил другое объяснение:

— Да не конкурентов он боится — полиции! Спецподразде-лений! Вторжения!

— Ты еще про отряд «Дельта»[19] вспомни, — усмехнулся Андрей. — Хотя, если учесть, что у него в ящиках у ангаров хранится...

— Что хранится? — спросила Эля.

— Не знаешь? Думаешь, запчасти и агрегаты? Думаешь, он к нефти так присосался, что на целый остров хватило? Нет, Эля, оружие у него там. Автоматы, патроны... Ими Антонио Галлардо Родригес и торгует. Доходный бизнес! Особенно в этом регионе. Тут жизнь не в жизнь без путчей и восстаний. То партизаны хорохорятся, то какие-нибудь тонтон-макуты[20] страх наводят. И все палят почем зря. А Тони твой с этого жиреет.

— Он не мой, — чуть слышно проговорила девушка. — Уже не мой.

— Слушай, а местных жителей здесь нет, племен там, селений?

— Нет. Были рыбаки на западном берегу, но их Тони на соседний остров отселил. Целую деревню им построил. Три семьи уперлись, но потом и они уехали.

— Это капитан поговорил с ними, — прояснил ситуацию Фуфа. — Убедил.

Андрей понимающе кивнул: после беседы с капитаном всякий мигом отрезвеет и про упрямство свое забудет. Быть бы живу!

— Сколько отсюда до ближайшего острова? Где есть нормальная почта с телефоном.

— Восемнадцать миль, — сказал Фуфа. — На северо-запад.

— Это тот, который мы с плота видели?

— За ним.

— Топлива на катере сколько?

— Хватит. Впритык.

Андрей хотел еще спросить про вооружение, транспортное обеспечение, связь, дисциплину в гарнизоне, вообще узнать еще тысячу вещей, но успел задать всего лишь какой-нибудь десяток вопросов, и тут Фуфа опять поднял руку, призывая к молчанию.

Андрей напрягал слух, но прошло довольно много времени, прежде чем он услышал шаги сержанта и сменившегося с поста Дейтона — вероятно, вчерашнего собеседника Чака в разговоре на веранде. Даже не вероятно, а наверняка. Не выводок же у них тут Дейтонов!

Сержант шел легко и быстро, часовой старался не отставать, но, судя по его уже запаленному дыханию, на вершину скалы он выползет, высунув язык. Однако в отличие от сменщика, Дейтон не сетовал на судьбу, скорее всего, просто по возможности берег силы перед подъемом.

Дождавшись, когда под тяжелой поступью охранников возмущенно запищали датчики, Андрей повернулся к Говарду:

— Выкинем? — и поднял кулак, готовый «выбросить» пальцы.

— Вдвоем надо, — произнес Баро тоном, не терпящим возражений. — Один идет, другой страхует.

— С леса заходите, — сказал Фуфа.

— С леса так с леса. — Андрей скинул сандалии, и Говард последовал его примеру.

Они выбрались из кустов и почти не исцарапались при этом. Перелезли через перила и секунды спустя были на земле. Краем пляжа, вдоль деревьев, Андрей и Говард направились в сторону эллинга.

Поднявшийся ветер ерошил волосы. Где-то рядом завопила ночная птица, и они присели от неожиданности, замерли, успокаивая пустившееся наутек сердце.

— Тварь! — чуть слышно выругался Говард, выпрямляясь, и было не совсем ясно, относится его ругательство непосредственно к невинной громкоголосой птахе или это просто фигура речи.

— Тварь, — согласился Андрей.

Укрываясь за деревьями, они приблизились к тому месту, где стояли шезлонги, сидя в которых давешним утром они дожидались ушедшего за машиной Фуфу. Здесь они задержались, чтобы определиться с диспозицией.

Фонарь на стене эллинга давал света ровно столько, чтобы никто не проскочил мимо двери и не врезался в стену. В бойнице башенки мерцал рубиновый огонек. Часовой смолил сигарету. Потом огонек вылетел из бойницы, описал красивую дугу, ударился о землю, подпрыгнул и погас.

— Сейчас он заснет, — прошептал Баро.

Логика американца была понятна, и Андрей с ней согласился. Сигарета перед сном для курильщика вроде моциона для сторонника здорового образа жизни.

Они подождали четверть часа, потом продолжили путь к эллингу, следя за тем, чтобы оставаться под защитой деревьев.

Дорогу, по которой их вез Фуфа, они одолели в два прыжка. Постояли, прислушиваясь.

Лес был живым: что-то похрустывало, повизгивало, сыто ухало — наверное, кто-то кого-то ел. Заполошенно вскрикивали птицы, били крыльями, утихали.

Андрей с недоверием вспомнил, какое ошеломляющее впечатление произвело на него всего лишь день назад буйство тропических красок. А главное — невероятное смешение самых удивительных ароматов. Сейчас в ночном, насыщенном влагой воздухе запахи были сильнее, точно настоялись, как настаивается дорогое вино, обретая изысканный букет. Но ничего чарующего, способного вскружить голову в них уже не было, будто испарилось. Или все проще и сложнее одновременно: это его уши и глаза переключили на себя часть нейронов мозга, отвечающих за обоняние. Андрей всматривался в темноту, фильтровал шумы, чтобы выделить из них шаги подкрадывающегося к ним человека, и ничего не видел, ничего не слышал — ничего настораживающего.

Фонарь остался на противоположной стороне эллинга, а здесь царила тьма. Можно было идти. Нужно было... «Вальтер» Андрей доставать не стал, ограничившись тем, что расстегнул кобуру — отличную кобуру фирмы «Бернс Мартин», снабженную пружиной, благодаря которой стреляющему требуется меньше секунды, чтобы выхватить пистолет.

Коротко и шепотом обговорив последовательность действий, они выдвинулись на исходную позицию — на самую опушку.

Говард пошел первым, неслышно ступая босыми ногами по песку. Андрей последовал за ним. Спустя минуту они были у эллинга — стояли, прижавшись лопатками к его шершавой стене. Даже если часовой бодрствовал, во что не очень верилось, видеть их он не мог: свесы крыши не позволили бы ему этого.

Проникнуть в эллинг через дверь — этот вариант они исключили сразу. Что около здания и причала нет линейных или, пуще того, емкостных детекторов, реагирующих на появление в контролируемом секторе нового объекта, в этом они были уверены. Благодаря Фуфе, успокоившему их на этот счет. Но Степа-Диего не знал, находятся ли на сигнализации ворота эллинга. Не учитывать такую возможность было бы опрометчиво, поэтому подобраться к часовому решили другим путем.

В каждой из четырех стен башенки было по оконцу, что позволяло вести круговой обзор. Однако в нем имелись и «мертвые зоны», образованные углами башенки. Исключить «мертвые зоны» часовой мог, лишь высунувшись наружу. Такой «зоной» они и хотели воспользоваться.

Баро повесил «Калашников» на плечо, сместился к углу эллинга, повернулся к стене лицом и уперся в нее руками. Андрей наступил, будто на перекладину веревочной лестницы, на автомат и услышал, как Говард скрипнул зубами, превозмогая боль в еще не окончательно зажившей руке. Следующей «ступенькой» было плечо Баро. Выпрямившись, Андрей ухватился за край крыши, подтянулся, забросил правый локоть, потом правую ногу... Он лежал ничком, положив руку на кобуру, напряженно ожидая окрика или выстрела. Потом приподнялся и, помогая себе руками, по-крабьи перебрался к башенке.

Часовой похрапывал. Андрей заглянул в окно и сначала увидел пульт с десятком мерцающих лампочек, а затем и мирно спящего человека, всецело положившегося на сигнализацию. Влезать в башенку Андрей пока не стал, до шеи часового, свернувшегося калачиком прямо на полу, дотянуться можно было и отсюда.

Чтобы не мешала, Андрей сдвинул кобуру с пистолетом за спину, лег животом на подоконник, перегнулся и обхватил шею часового ладонями. Тот забился спросонья, завращал глазами, но ни вскрикнуть, ни оказать сопротивление не успел. Большой палец Андрея нашел нужное место под кадыком, надавил, и охранник отключился.

Андрей залез в башенку. На вбитом в стену гвозде висел моток телефонного провода, им он и связал часового. Роль кляпа взяло на себя армейское кепи, только козырек снаружи остался.

На пост охранники взбирались по лестнице, поднимая люк в полу. Люк был снабжен металлическими петлями и засовом. Андрей задвинул его, а потом еще и навалил на люк неподвижное тело часового, так, на всякий случай.

Прихватив автомат — такой же, как был у Чака, десантный «АКС-74», — Андрей покинул сторожевой пост над эллингом проверенным способом — через окно. Тихо окликнув Говарда, он передал Баро автомат, а потом и сам спрыгнул на землю.

— Спал? — спросил Говард.

— И сейчас спит.

Теперь перед ними стояла куда более сложная проблема. Попасть на причал, не оказавшись при этом в круге света от лампы на столбе, было невозможно. Нет альтернативы? Отнюдь! У Андрея был пример решения такого рода задач. Удачный, хотя и единичный. Вот если бы он каждый день катерасуголовниками взрывал, тогда можно было бы говорить об опыте.

Они вернулись на опушку и, уворачиваясь от лиан, метров на двадцать углубились в лес. Потом повернули направо и вскоре оказались на берегу бухты. Здесь было чуть светлее, чем около леса, и в этом таилась опасность. Но приходилось рисковать. А уж если рисковать, то по полной программе: без ночных заплывов, а с ночными забегами.

Говард поднял и резко опустил руку — был бы у него в руке флаг, он бы походил на судью, дающего старт автогонщикам, — и они помчались по самой кромке воды, готовые в любое мгновение упасть, перекатиться в сторону, выставить автоматы и ответить огнем на огонь.

Обошлось без неприятных неожиданностей. Они отдышались под причалом и двинулись дальше. Доски настила прогибались под ними.

Первым на трап ступил Андрей.

Катер мистера Моро и размерами, и водоизмещением уступал «Суперрайдеру» питерского авторитета Кудри, поэтому слегка качнулся. Оставалось надеяться, что это не нарушит сон Земекиса, если, конечно, рулевой вообще в каюте, а не в казарме с другими охранниками.

Катер качнулся еще раз — это на его корму с причала перебрался Баро.

Дверь каюты была на расстоянии вытянутой руки. Андрей потянул за ручку, дверь приоткрылась. Баро скользнул в каюту.

— Пусто, — сообщил он, вновь присоединяясь к Андрею. В руке Говард держал пояс рулевого. Из «ковбойской» кобуры по-прежнему торчал устрашающего размера «Кольт». — Что же он оружием разбрасывается?

Высказаться по поводу столь возмутительной безответственности Андрей не успел, потому что услышал подозрительный звук.

Если бы стук протеза о пластик крыши не выдал рулевого, Андрей не успел бы увернуться: как ни владей приемами суйно ката[21], а какое-никакое время и для них требуется. Но он успел — отпрянул, поэтому тесак, которым Земекис намеревался снести ему голову, просвистел в сантиметре от его лица.

По инерции

Удар пришелся по лицу, и Андрей подумал, что единственный зрячий глаз рулевого вскоре так заплывет, что Земекис практически ослепнет. И еще подумал: «Господи, что же мне в голову всякая муть лезет? Так не вовремя».

— Он в рубке был, — сказал Говард, потирая костяшки пальцев. — Ты тут разберись что к чему, а я за остальными.

Андрей подобрал выпавший из руки отправленного в нокаут рулевого тесак. Затем пошарил около лебедки для подъема рыбы и угадал — наткнулся на катушку с толстой плетеной леской. Отхватив порядочный кусок, он подступился к Земекису и остановился в растерянности. Как связать ноги, когда одна нога? И как связать руки, когда одна рука? Пришлось пойти на компромисс: связать руку и ногу. Если, ко всему прочему, Земекис еще и радикулитом страдает, приступ ему обеспечен. И еще вопрос: куда его теперь девать? Дотащить до берега и сунуть под причал с кляпом во рту? Пусть поищут, когда-нибудь найдут.

Андрей стал примеряться, как ловчее подхватить рулевого, и... матюкнулся: что он делает? Какой причал? Земекис проведет их через рифы! Пока глаз не заплыл. Или на ощупь. Пусть только попробует не провести!

Оставив рулевого на палубе, Андрей отправился в рубку. Беглый осмотр панели приборов убедил его, что с управлением он справится. Он пощелкал тумблерами и увидел, что аккумуляторы заряжены, а топливный бак почти полон. Фуфа сказал «впритык», значит, придется не гнать лошадей, а идти на малом, самом экономном ходу.

Что было плохо, так это что рация действительно оказалась сломана.

Проверить, есть ли на борту питье и еда, Андрей не успел. Катер покачнулся раз, другой, третий, и это означало, что Говард, Эля и Фуфа прибыли.

Андрей отправился на корму.

— Быстро вы.

— Можно было не спешить, — сказал Баро. — Все равно рассвета ждать. Как рация?

— Сломана. Не соврал Родригес. Даже удивительно. А рассвета мы ждать не будем. Чуть развиднеется — отдадим швартовы.

— А рифы?

— У нас есть лоцман!

Земекис не шевелился.

— Не сильно я его приложил? — озабоченно спросил Говард. — Мозги не отшиб?

— За ним смотреть надо, — сказала Эля.

— Псих, — добавил Фуфа, снова повязавший голову платком.

— Думаешь, может специально на камни бросить?

Андрей нагнулся и пошлепал рулевого по щекам. Земекис застонал и открыл глаз.

— Не до такой степени он сумасшедший, чтобы смерти себе желать. Верно говорю?

Земекис еле заметно кивнул.

— Вот и ладно. Ты, образина, имей в виду: начнешь фокусничать, я лично тебе башку продырявлю. Из твоего же «Кольта».

Он оставил рулевого в покое — до поры, естественно, — и обратился к Эле:

— Не передумала? С нами пойдешь?

— С вами.

— А ты, Фуфа, как, тоже с нами?

— С ней.

— Кто бы сомневался. Но для проформы спросить надо было. Катером этим когда-нибудь рулил?

— Нет.

— А не этим — вообще?

— Сейнером.

— Это не поможет, габариты другие, все другое. Выходит, почетная обязанность стоять у штурвала достается мне и мистеру Баро. За тобой, Степа, пардон, за вами, синьор Санчес, швартовы и наблюдение за местностью.

Он посмотрел туда, где должен был находиться горизонт. И увидел его, потому что тьма рассеивалась, пропитываясь пока еще слабым и далеким светом. Андрей повернулся и задрал голову. Край скального обрыва и гостевой домик, прежде слегка подчеркнутые лучами прожекторов, словно обведенные угольно-черной тушью, теперь были видны более отчетливо. Одно из окон гостевого домика вдруг осветилось.

— Руби концы! — сказал Андрей, вручая Фуфе тесак Земекиса.

Говард тоже посмотрел вверх, все понял и заторопился в рубку.

Фуфа сбежал на причал, сбросил на него сходни и перерубил канат. Потом навалился на борт катера и, когда тот стал отваливать от пирса, запрыгнул на корму.

Андрей отправился в рубку.

Говард занимался тем же, чем он сам несколько минут назад, — изучал панель управления, залитую зеленоватым призрачным светом.

— Давай ты, — сказал он, отодвигаясь.

Андрей встал к штурвалу и нажал кнопку стартера. Дизель катера недовольно буркнул, потом разъяренно взревел, пробуждаясь от спячки, и тут же смилостивился — заурчал, как набивший утробу зверь. Андрей включил передачу. Катер вздрогнул и медленно заскользил вперед.

— Эхолот, — подсказал Говард.

Андрей щелкнул тумблером, и на экране появился рельеф дна с цифровой колонкой промера глубин. Пока глубина была достаточной, и Андрей опустил рычаг передач еще на одно деление, прибавляя скорость.

— Давай сюда Земекиса.

Не успел Говард покинуть рубку, как на берегу поднялась стрельба. Несколько пуль ударились о борт катера. Одна с визгом срикошетировала от крановой балки.

Баро высунулся из рубки, поднял «Калашников» и дал очередь, не рассчитывая в кого-нибудь попасть, а исключительно для острастки.

Косясь на эхолот, Андрей уводил катер из бухты. Выступ скалы прикроет их от пуль. Но у причала остались лодки! Даже зная, что беглецы вооружены, преследователи вполне могут пуститься в погоню. Поэтому нужно побыстрее убраться за рифы, в океан, где преимущество лодок в скорости будет компенсироваться лучшей устойчивостью катера на волнах. Вот там они, если потребуется, и посоревнуются в меткости.

Андрей включил прожектор, установленный на рубке, и увидел блестящие от воды гребни рифов. Казалось, между ними не проскочит и каноэ, так близко друг от друга они находились, вытянувшись цепочкой вдоль берега.

— Пиццу заказывали?

Говард втащил в рубку Земекиса. Рулевой давился проклятиями и охал от боли, поскольку Баро с пленником не цацкался.

Опустив рулевого на пол, Говард достал из кармана зажигалку и пережег леску. Распутал ее.

— Вставай!

— Не встану. — Рулевой с видимым трудом распрямил сначала руку, потом ногу.

— Что?!

— Не могу я встать.

— А я помогу. — Говард ухватил Земекиса за шиворот и заставил принять вертикальное положение. — Где проход?

Рулевой угрюмо повел подбородком:

— Там.

— Где — там? — Говард ткнул Земекиса стволом автомата под ребра. — Ты думаешь, мы с тобой шутки шутим? Веди катер!

Андрей отступил в сторону. Земекис ловко прижал штурвал бедром, а рукой перевел рычаг переключения передач вверх. Катер замедлил ход.

— Ты что, не понял? — посуровел Говард.

— Тут осторожно надо.

Минут пять они шли параллельно рифам, а потом совсем рядом раздался пистолетный выстрел. Через секунду еще один.

— Пойду гляну, — сказал Андрей.

— Иди. Я тут послежу. — Баро снова ткнул автоматом Земекиса.

Андрей выскочил из рубки и, придерживаясь за релинги, направился на корму. Третий выстрел подогнал его.

Эля лежала на палубе, прикрыв голову руками. Она не была ранена, в противном случае Фуфа хлопотал бы около нее, а не упражнялся в стрельбе. Степа-Диего расположился во вращающемся кресле, предназначенном для рыболовов, но в

Фуфа поднял пистолет и выпустил четвертую пулю. Он даже не пытался попасть: из пистолета калибра 6,35, да с катера, да по движущейся мишени, это практически невозможно. Как и Говард ранее, Фуфа просто обозначал, что на катере есть люди с оружием. Догонявшая их лодка, вняв предупреждению, шла зигзагами, оставляя на темной воде пенный след. Сидевшие в ней люди не стреляли, это было бессмысленно. Но не стреляли они явно до поры.

— Эля, в каюту! — приказал Андрей.

Девушка не двинулась с места. Андрей взял ее за локоть и заставил подняться.

— Под ногами мешаешься.

Он открыл дверь и втолкнул Элю в каюту. После этого встал рядом с Фуфой, который опять стал поднимать руку с «Береттой».

Со стороны лодки прозвучала автоматная очередь. Видно, у кого-то не выдержали нервы. А может, стрелявший понадеялся на авось. И, как ни странно, почти попал: пули хоть и прошли выше, но крышу рубки пощипали изрядно.

Под ноги Андрею посыпались осколки разбитых ходовых огней. Он невольно пригнулся, а Фуфа снова выстрелил.

— Погоди, — сказал Андрей. Он расставил ноги пошире в поисках хоть сколько-нибудь устойчивого положения на знобливо вздрагивающей палубе, передернул затвор и потянул за спусковой крючок. Автомат ходуном заходил в его руках. Длинная очередь ясно свидетельствовала, что намерения беглецов покинуть остров Моро самые серьезные.

Преследователи все правильно поняли: лодка метнулась в сторону и сбавила скорость.

— Так-то лучше, — довольно сказал Андрей.

Относилось это не только к результатам его стрельбы, но и к тому, что катер стал уваливаться, приближаясь к рифам. Значит, скоро они войдут в проход, а в океане им сам черт не брат.

Катер рыскнул — слишком резко, чтобы отнести это на счет сложности фарватера. Теперь его нос смотрел точно на рифы.

Андрей протянул Фуфе автомат:

— Постереги тут.

Катер опять стал поворачиваться, на этот раз в сторону берега.

— Что тут... — крикнул Андрей, врываясь в рубку, и осекся, так как было ясно, что тут происходит и что происходило.

У штурвала стоял Говард. Земекис неподвижно лежал в углу.

— Точно псих! — сказал Баро. — Пырнуть меня хотел.

— Чем?

Говард достал из кармана нож, нажал на кнопку, выскочило лезвие:

— Узнаешь?

Еще бы Андрею было не узнать этот спрингнайф! Очевидно, Земекис «позаимствовал» его с плота, когда тот сгружали с катера на причал.

— Что же ты его не обыскал? — укорил его Баро.

— Не обыскал, — признал ошибку Андрей. — Но ты тоже хорош! Ты посмотри на него, он теперь надолго в отключке. Как за рифы выбираться будем?

— По промерам. А что ты хотел? Чтобы я ему бок подставил? Или позволил катер о рифы разбить? А он ножом машет. Ну, я и врезал.

Андрей понял, что переборщил. Еще неизвестно, как бы он себя повел в такой ситуации. Мог растеряться и замочить с испугу.

Надо было извиниться перед Баро, и лучше не словом — делом:

— Давай я к штурвалу встану, — сказал он. — А ты за эхолотом следи.

Говард уступил ему место и поинтересовался:

— Удачно постреляли?

— Отвязались. Подкрепления будут ждать или когда нас по камням размажет.

— Вот проход! — Баро ткнул пальцем в экран. — Правее!

Андрей повернул штурвал:

— Вижу.

Рифы расступились, как вышколенные привратники, открывая полосу свободной воды метров в десять шириной.

— Теперь левее, — командовал Говард. — Еще левее.

Цифры на экране эхолота быстро сменяли друг друга, поэтому Андрею приходилось постоянно вращать штурвал.

Стекла рубки покрылись редкими брызгами.

Быстро светлело, как всегда в тропиках.

Рифы приближались.

— Дно поднимается, — сообщил Баро — Это не проход. Поворачивай. Быстрее!

На корме задолбил автомат. Фуфа стрелял, не жалея патронов. Говард высунулся в окно рубки, чтобы взглянуть, в чем дело, и тут же вернулся к эхолоту:

— Их уже две.

— Лодки? — Более глупого вопроса Андрей задать не мог. Ясно же, что Баро говорит о лодках. А в лодках тех полным — полно головорезов, готовых изрешетить и катер, и находящихся на нем людей. Но почему они не стреляют? Раньше стреляли, а сейчас — нет. Почему?

— Они нас к скалам прижать хотят, — сказал Говард. — Что будем делать?

— Открытого боя нам не выдержать. Остается...

— Давай! — Говард склонился к экрану.

Андрей потянул рычаг переключения передач. Дизель взревел. Катер присел на корму, нос задрался. Так продолжалось несколько секунд, пока скорость не возросла настолько, что преодолела сопротивление воды. Катер выровнялся и чуть приподнялся. Этого Андрей и добивался — уменьшения осадки.

Ему захотелось запеть что-нибудь отчаянно-разудалое, но Баро может черт-те что подумать, все-таки не наш человек, американец, ему тайны русской души неведомы, вдруг подумает, что сошел с ума напарник, начнет штурвал из рук рвать. И Андрей отложил «Варяга» на потом — все к тому, что он ему еще не раз пригодится.

Они неслись к рифам, и уже ничто не могло их остановить. Может быть, в них стреляли. Может быть, стрелял Фуфа. Мотор ревел так, что услышать что-либо было невозможно.

— Правее! — крикнул Баро.

Пальцы Андрея впились в ручки штурвала. Он вел катер так, чтобы миновать проход не по центру, а вплотную к торчащей справа скале. Видимо, эхолот показывал, что именно там наибольшая глубина.

Катер влетел в проход. Под днищем коротко и громко скрежетнуло. Борт чиркнул о камень. Скальный выступ снес релинги. Катер стало заносить, но Андрей, вцепившись в штурвал, не позволил ему сойти с курса.

— Господи, пронеси!

Носовой свес катера встретился с океанской волной и зарылся в нее, окутываясь пеной. Андрея бросило грудью на штурвал, Говарда — на эхолот. Земекис перекатился со спины на живот.

Катер почти остановился. Корма его задралась. От истошного визга заложило уши — это поднявшийся из воды винт начал неистово резать лопастями воздух. Потом корма ударилась о воду, и катер, подмяв под себя волну, начал понемногу отдаляться от скал.

Андрей перевел рычаг в верхнее положение. Дизель послушно притих.

— Пронесло.

Говард растирал грудь и тихо ругался.

Андрей отлепил пальцы от ручек штурвала. Из-под ногтей указательного и среднего пальцев на левой руке сочилась кровь. Андрей слизнул ее.

— Подержи, — сказал он Баро. — Посмотрю, как на палубе.

Фуфа по-прежнему сидел в кресле. Лицо бывшего моряка Степана Прокопенко было невозмутимо.

Андрей заглянул в каюту:

— Эля?

— Я здесь, — послышался слабый голос.

Жива, значит. Может, и невредима. Но с этим потом.

Где лодки?

Уже настолько рассвело, что ему были прекрасно видны и рифы, и лодки, оставшиеся по ту сторону скальной цепочки. Очевидно, рулевые пребывали в тяжком раздумье: стать ли им безумцами, последовав дурному примеру, или

«Не надо, ребятки», — послал им телепатический совет Андрей.

Совету не вняли. Вероятно, никто из преследователей не обладал способностями медиума. Или страх не выполнить приказ о поимке беглецов оказался сильнее.

Одна из лодок стала медленно приближаться к проходу.

— Я предупреждал, — пробормотал Андрей и взял у Фуфы «калаш».

Моторка резко набрала скорость. Глиссируя, она почти миновала проход, но шальная волна, внезапно поднявшись, встретила ее, подбросила и швырнула на скалы.

Раздался смертельный треск разваливающегося корпуса. Люди посыпались из лодки, как горошины из перезревшего стручка. Над рифами висела пелена брызг, застилавшая происходящее полупрозрачной кисеей, так что Андрей не поручился бы, что вынырнули все. Но из вынырнувших тоже не всем уготовано было пережить это утро. Двоих ударило волной о камни. Один сразу исчез под водой и больше не появился, а другой остался лежать на гребне рифа — скорее кукла, чем человек, люди так не лежат, так лежат сломанные, годные лишь на выброс детские игрушки.

Что до второй моторки, то, против ожидания, она не поспешила на выручку, а развернулась и понеслась прочь, в сторону бухты. Должно быть, спасать или не спасать — это тоже требовало особого хозяйского распоряжения.

— Скоты. — Андрей опустил автомат.

Фуфа ничего не сказал.

Андрей прошел на нос катера. Впереди был океан. Андрей глубоко вздохнул. Ему всегда было хорошо в море. Свободно.

А над океаном всходило солнце.

Глава 8

— Самый малый!

Так они шли больше часа, экономя топливо. Андрей остался у руля. Фуфа с автоматом на коленях бдил на корме, наблюдая за небом, морем и оберегая покой прикорнувшей в каюте Эли.

Девушка разыскала среди спиртовых запасов Земекиса бутылку дешевого бренди и, невзирая на сивушную непотребность, моментально ее ополовинила. Говарду такая удаль была чужда, хотя он и не осуждал тех, кому с помощью алкоголя удавалось расслабиться и забыться. Тут важно, чтобы подобный эскепизм не стал нормой жизни.

От таких мыслей, достойных узколобого моралиста, рядом с которым у людей уши вянут, Говарду стало тошно. Если бы нечто подобное он заявил вслух, можно представить, каким взглядом одарил бы его Горбунов. «А Кристи? — спросил он себя. — Что сказала бы Снежинка?» Наверное, посмотрела бы жалостливо и разочарованно. Сестра хотела, чтобы он думал, решал и выбирал, что подразумевает наличие иных точек зрения и уважение к ним, а не талдычил прописные истины.

Эля спала, вытянувшись на узком диванчике. Одна рука ее свесилась, и Говард осторожно поправил ее, уложив вдоль тела.

В каюте он оказался потому, что в рубке не обнаружилось карты этого района Карибского моря — с глубинами, направлениями течений, островом Моро и окрестными островами. При наличии мореходного катера, на котором вполне можно совершать дальние переходы, это было странно.

— В каюте поищу, — сказал Говард, отчаявшись добиться внятного ответа от Земекиса. Снова связанный, тот не придуривался и не упрямился, а действительно плохо соображал. И виной тому был Говард: не надо было так сильно бить рулевого по голове.

— И пожевать, — бросил вдогонку Андрей.

Ни карт, ни еды Говард в каюте не нашел. Но его рейд по сусекам был не напрасным, потому что несколько бутылок минеральной воды оказались очень кстати.

Выбравшись из каюты, Говард отнес одну бутылку Андрею:

— Вот.

— Больше ничего?

— Пусто.

— Жаль.

Конечно, жаль. Будь у них карта, они чувствовали бы себя не в пример спокойнее. Была бы рация — они уже напомнили бы о себе миру. А если еще и поесть при этом!.. Не бегство — сплошное удовольствие.

— Как Эля? — спросил Горбунов.

— Спит.

— Вот это нервы! — восхитился Андрей.

Говард не стал открывать правду. Зачем? Вместо этого он отправился к Фуфе, ему-то он воды не предложил!

— Будешь?

Фуфа свернул пробку. Буркнул:

— Пусть спит. Ей тяжело.

Говард подумал: кто бы спорил? Столько открытий, и все неприятные. Человек, которого она считала благородным спасителем, оказался контрабандистом, преступником и лжецом. Родригес фактически украл у нее год жизни. И не только у нее...

— Жалеешь. А себя не жалко?

— Нет.

— Почему?

— Ей жить.

— А тебе? Все равно?

— Нет. Когда с ней.

Косноязычный этот диалог продолжать не имело смысла. Фуфе он был не нужен, а Говарда, признаться, больше интересовала собственная судьба. И Андрея.

Но он не удержался, спросил напоследок:

— А ты сам что, никогда не спишь?

— Сплю. Иногда.

Приложившись к бутылке, Говард отошел к неповрежденному борту катера и стал смотреть на волны. Они были длинными, пологими, зелено-голубыми с примесью серого. У берегов штата Мэн, вдоль которых он ходил на «Снежинке», океан был серым до свинцовости, со слабыми оттенками синевы. Но и здесь, и там — красиво. Особенно в такие утренние, напоенные солнечным светом часы.

— Дифферент, — сказал Фуфа.

— Что?

— Трюм.

Говард готов был спорить, что Фуфа ошибается. Он дифферента не ощущал. Катер шел ровно, уверенно. Или корма все же немного осела?

— Я проверю, — сказал он и отправился в каюту.

У самого ее порога был люк, ведущий в трюм. Говард открыл его, лег на живот и сунул голову в отверстие. От тарахтенья мотора тут же заложило уши. Перед глазами заскользили красные извилистые нити. Потом зрачки расширились, и Говард различил воду, плескавшуюся на дне трюма и грозившую вскоре добраться до установленного на металлической станине дизеля. Потом он увидел, откуда вода проникает в трюм. На уровне ватерлинии в корпусе была солидная вмятина, полученная при ударе о риф. Вмятину точно посередине рассекала извилистая трещина. От нее вниз по борту бежала струйка воды.

Говард стянул футболку и, изогнувшись китайским иероглифом, попытался заткнуть ею трещину. Толщиной трещина была всего в несколько миллиметров, поэтому ему удалось довольно надежно законопатить ее. Но это все полумеры! Даже в штиль корпус судна подвергается значительным динамическим нагрузкам, а сейчас не штиль — волнение, пусть небольшое, но коварное. Рано или поздно затычка вылетит, а произойдет это после того, как они доберутся до цели, или раньше — неизвестно.

Закрыв люк, Говард отправился в рубку, где и сообщил Андрею:

— Мы тонем.

— Быстро?

Казалось, Горбунов совсем не удивился неприятному известию. Неужели тоже уловил дифферент? Обидно. Нет, скорее, почувствовал, что катер, отяжелев, сбавил ход.

— Не очень. В корпусе трещина. Я ее футболкой заткнул.

— То-то я гляжу, ты голый.

Говард положил руку на рычаг электрической помпы и повернул его. К гулу дизеля прибавились новые звуки, отдаленно напоминающие кваканье.

— Что с топливом?

Андрей

— Пока есть.

Говард снова прошел на корму. Похоже, воды в трюме стало меньше. Порадоваться этому он толком не успел, как и порадовать других, потому что Фуфа сказал:

— Самолет.

«ЛирДжет» синьора Антонио Галлардо Родригеса сверкнул крыльями, снизился к самой воде и через минуту пронесся над катером. Реактивные двигатели самолета торжествующе ревели. На стеклах кабины пилотов весело вспыхивало солнце.

Качнув крыльями, что вовсе не означало приветствие, «Лир» взмыл вверх и стал закладывать вираж, чтобы снова оказаться у кормы катера.

Фуфа поднял автомат.

— Не надо, — остановил его Говард. — Они нас пугают. А нам не страшно.

В дверях каюты появилась Эля. Глаза ее были остекленевшими, а лицо помятым, подсохшие царапины его тоже не красили.

— Что тут? Гром? — Говорила девушка тоже с трудом, хотя многие на ее месте и двух слов связать не смогли бы. — Ой, самолет!

«ЛирДжет» вновь приближался к катеру. Говард хотел погрозить ему «калашом», но подумал, что выглядеть это будет как дешевый постановочный сюжет о палестинской интифаде[22]. Поэтому он помахал рукой, не надеясь, впрочем, что пилот заметит, а если заметит, то оценит его дружелюбие. Ну, а раз так... Пальцы прижались к ладони, все, кроме среднего, что превратило приветствие в жест прямо противоположный и поистине интернациональный.

Снова прогрохотав у них над головами, самолет набрал высоту, развернулся и направился к острову Моро.

— Вот и все, — сказал Говард.

— Зачем он прилетал? Разбудил меня. Я спала...

— Продолжайте в том же духе. — Говард пошел в рубку. — Видел? — спросил он Андрея.

— Видел. Все как и ожидалось. Рады бы пристрелить, а техника не позволяет. И зачем прилетал?

В устах Горбунова вопрос звучал иначе, чем в устах девушки, и заставлял задуматься.

— Со злости, — сказал Говард. — От бессилия бесятся.

— Или на разведку. — Пояснять, что он имеет в виду, Горбунов не стал. Спросил вместо этого: — Что с помпой, качает?

— Трудится. Трещина вроде бы не увеличивается. Скорости добавить не хочешь?

— Опасаюсь. Топлива всего ничего. Как бы не пришлось парус поднимать. Ты что-нибудь подходящее видел?

— Нет.

— Ладно, будем надеяться, что горючего хватит. Лишь бы не возникло проблем посложнее. С теми, с кем объясняться будем.

— Думаешь, нам не поверят?

— Не поверят. А ты бы поверил? Придется заставить. Земекис есть, он подтвердит.

Рулевой, вновь связанный, уже пришедший в себя и прислушивавшийся к разговору, свирепо завращал заплывающим глазом и пробурчал что-то маловразумительное, но явно ругательное.

— Сквернословишь, паскуда? Не хочешь, и черт с тобой. — Говард повернулся к Горбунову: — В конце концов, с нами Фуфа и Эля.

— Не хочется их вмешивать.

— Никто их подставлять не собирается, но они же должны понимать...

— Что? — Андрей повернул штурвал, и катер, поднявшийся на волну, заскользил вниз по ее склону. — У них своих проблем выше крыши.

— О'кей, удастся обойтись без помощи пассажиров, — Говард кивнул на переборку рубки, за которой находились и каюта, и корма катера, — так тому и быть. Не удастся — тогда и станем решать, что делать. Нет возражений?

Видно было, что Горбунов не согласен, однако спорить с напарником не стал.

Тем временем они почти миновали остров, который им был без надобности в силу отсутствия на нем признаков цивилизации, таких как телефон и полицейский участок. Впереди, прежде скрытый соседом, замаячил следующий остров, несомненно, тот самый, о котором говорил Фуфа.

Дверь рубки открылась.

— Там. — Фуфа протянул Говарду автомат. — А я тут, — он шагнул к штурвалу.

Дело, очевидно, было серьезным и требовало присутствия на палубе и Говарда, и Андрея. Они не стали терять время на то, чтобы вытянуть из Фуфы подробности. Проще было взглянуть самим.

— Твою мать! — выдохнул Андрей, оказавшись на корме.

К катеру приближались два вертолета, собираясь взять катер в «клещи».

Говард вспомнил слова Горбунова о разведке, ради которой, сейчас у него в этом не было сомнений, за ними и был отправлен «ЛирДжет».

— Как ты догадался? — спросил он.

— Я не догадался, я предположил. Но сначала подумал: что особо ценного может храниться в ангарах у взлетной полосы? А вдруг вертолеты? Хотя вроде бы узковаты они для вертолетов...

— Это «Робинсоны», — объяснил Говард. — Им большая ширина не нужна.

— У вашего банка и такие аппараты были?

— Конечно! Двухместный и четырехместный. Я работал в солидном банке, Андрей. Это четырехместные «44-е».

Вертолеты разошлись в стороны, и Говард увидел, что дверцы их кабин открыты. В отличие от «Лира», на вертолете такие вольности возбраняются лишь пунктами по безопасности полета. Но если очень надо, тогда можно.

А еще Говард увидел на задних сиденьях автоматчиков, берущих катер на прицел.

Очередь была почти не слышна, ее заглушил рев двигателей. Воду прямо по курсу вспорол неровный пунктир фонтанчиков.

— Иди в каюту! — крикнул Андрей, выдергивая Элю из рыболовного кресла, в котором она успела прикорнуть. В отличие от самолетных двигателей, вертолетные ее не разбудили. — И накройся чем-нибудь.

«Чем там накроешься? — подумал Говард. — Сковородкой, что ли? Или кастрюлю на голову надеть? Была там сковородка, точно была, и кастрюля тоже. Да только пули раскрошат их, как яичную скорлупу».

Впрочем, следовало признать, при всей абсурдности приказ Горбунова был психологически выверен. Ведь прячутся дети под одеялом, считая это наилучшей защитой от приходящих по ночам монстров, вот и Эля пусть обманывается.

Девушка скрылась в каюте.

Еще один «пунктир» лег за кормой. Им недвусмысленно приказывали остановиться. Катер, ведомый Фуфой, тем не менее продолжал идти вперед, и это побудило автоматчиков предъявить более весомые аргументы. Вертолеты приблизились, пилоты развернули их, чтобы было удобнее стрелкам, одним из которых был сам господин капитан. Стрелки скорректировали прицел, и пули пронзили нос катера. К дыркам, полученным у острова, прибавился еще десяток. Если так и дальше пойдет, у них будет не судно, а головка швейцарского сыра.

— Это не смешно, — пробормотал Говард, откидывая приклад «Калашникова» и упирая его в плечо. — Это совсем не смешно.

В свое время сержант Болтон наставлял новичков Форт-Брэгга, что попасть в вертолет из автомата, целясь в корпус, почти невозможно: воздушные вихри отклонят пули. Надо брать выше или попросту лупить наобум, не жалея патронов и надеясь, что прихотливо изменившаяся траектория приведет пулю в лоб пилоту, а еще лучше — в топливный бак. Так поступали вьетнамцы, так же — курдские повстанцы, вчерашние крестьяне с проржавевшими винтовками и допотопными «Томми»[23] времен Второй мировой войны, и много кто еще. И ведь сбивали!

Впрочем, такой задачи —

Он потянул спусковой крючок и, разумеется, промазал. Но своего добился: пилот «Робинсона» поспешил отвести винтокрылую машину подальше.

Под бинтами, стянувшими предплечье, проснулась потревоженная отдачей боль. Говард поморщился, повернулся к другому вертолету, выпустил короткую очередь и тоже промахнулся. К его разочарованию, пилот этого «44-го» не последовал примеру коллеги, а продолжал удерживать вертолет на прежнем расстоянии от катера. Скорее всего, таков был приказ господина капитана, готового продолжить стрельбу. Интересно, на поражение или по-прежнему для вразумления заблудших?

Пули застучали по обшивке рубки, смещаясь к корме. «На поражение», — подумал Говард, укрываясь за крановой балкой и снова поднимая автомат.

Но прежде чем он успел выстрелить, это сделал Горбунов.

Андрей не стал откидывать приклад и стрелял, подняв автомат на уровень глаз и слегка завалив на бок. Руки его были чуть согнуты, а ствол автомата описывал круги. В стрельбе по «вертушкам» русские явно придерживались одних с американцами правил. Должно быть, потому что и у тех, и у других был богатый боевой опыт.

Вертолет перестал упрямиться и заскользил вбок. Возможно, это означало, что хоть одна пуля да достигла цели.

— Так-то лучше, — сказал Горбунов, опуская «Калашников».

В этот момент в борт катера снова ударили пули. Пилот первого «Робинсона» справился с замешательством и подкрался поближе. Его стрелок не стал мешкать — ударил длинной очередью.

Говард понял, что через мгновение пули хлестнут по нему. Но он не отступил еще дальше к корме, к чему принуждал страх, а прыгнул вперед. И оказался прав, потому что палуба в том месте, где он стоял, и дальше, куда мог отступить, брызнула щепками.

Расторопность же Горбунова проявилась в том, что он упал на палубу, перекатился и скорчился за станиной с лебедкой для подъема рыбы. Пули высекли из нее искры и с визгливым рикошетом унеслись в небо.

Андрей тоже стрелял. Пустые гильзы бились о лебедку.

«Робинсон» накренился и стал удаляться.

Говард шагнул к рыболовному креслу, в спинке которого зияла рваная дыра. Опустившись на колени, он положил ствол «Калашникова» на подлокотник. Вертолет с капитаном на борту вновь приближался к катеру, и Говард был намерен не позволить «Робинсону» выйти на «убойную» позицию. Он подвел мушку автомата к несущему винту вертолета и нажал на спуск.

Каждая третья пуля в рожке была трассирующей, и Говард видел, как они прошивают воздух вокруг «Робинсона». А потом случилось невероятное: из-под днища вертолета выползла бурая лента дыма.

— Ты его сделал! — крикнул Горбунов.

Лента дыма под вертолетом рвалась на куски. «Робинсон» нырнул вниз, чуть не коснувшись лыжами-опорами поверхности океана. Поднятый лопастями вихрь смял волны и взметнул столб водяной пыли. Потом вертолет вздрогнул, будто отряхивался, как вылезшая из реки собака, набрал высоту и, пачкая небо гарью, понесся в сторону острова Моро. Второй вертолет помчался за ним вдогонку.

— Как мы их? — Андрей отсоединил магазин «Калашникова» и взвесил его на руке. — Очень вовремя.

Говард проверил и свой боезапас. В рожке его автомата оставалось семь патронов.

Андрей открыл дверь каюты:

— Эля, выходи, все кончилось.

— Не все, — сказал Говард.

Горбунов заозирался, задрав голову.

— Не туда смотришь. — Говард показал на палубу, которую затягивал сизый туман выхлопа. Он открыл люк. Из трюма вырвалось смрадное облако. Говард закашлялся и опустил крышку.

— Надо остановить двигатель, — сказал он и отправился в рубку.

Одно из лобовых стекол рубки было разбито, пол засыпан осколками.

Фуфа повернул к нему искаженное гримасой боли лицо. Он покачнулся и, не подхвати его Говард, упал бы.

Глаза Фуфы закатились. Говард опустил бывшего моряка на пол и только тут заметил, что левая его штанина темна от крови.

Лишившись управления, катер стал поворачивать, и Говард, на секунду оторвавшись от раненого, остановил двигатель. Потом схватил кусок стекла, напрочь забыв о лежащем в кармане спрингнайфе, и стал резать штанину. Надрезав, ухватился двумя руками, дернул и распорол ткань до самого пояса.

Рана была ужасная. Видимо, пуля сначала ударилась обо что-то, центр тяжести ее сместился, и, уже кувыркаясь, она попала в бедро. Кожа висела клочьями, мышцы разошлись, открывая кость. Кровь скупыми толчками продолжала выдавливаться из перерезанных сосудов. Как Фуфа держался на ногах, оставалось лишь гадать.

— О, черт! — Влетевший в рубку Горбунов опустился на колени рядом с напарником.

Говард сорвал с головы Фуфы платок и стал скручивать его в жгут. Совместными усилиями они перетянули ногу Фуфы у паха и остановили кровь.

Говард огляделся, надеясь обнаружить на стене рубки аптечку. Но ничего похожего на ящик с зеленым или красным крестом на дверце он не увидел.

— А с этим что? — спросил Андрей. Он стянул футболку, мгновенно порвал ее на полосы и теперь обматывал импровизированными бинтами бедро Фуфы.

Земекис лежал в луже крови, отвернув голову к переборке.

Говард перевернул рулевого на спину. Лицо Земекиса было изуродовано. Там, где находился его единственный зрячий глаз, сейчас была черная дыра. Пуля вышла около виска, захватив с собой частички мозга.

— Мертв. — Говард подвинул лицевую повязку Земекиса так, чтобы она прикрыла обе глазницы.

Горбунов наложил последний виток и провел по повязке рукой:

— И Фуфа не жилец. Крови много потерял.

Говарда покоробили спокойствие Андрея и безжалостность приговора. Скорее всего, русский был прав, и все же лишний раз лучше не говорить о смерти, не приманивать ее.

— Надо перенести его в каюту, — сказал он.

Говард взял Фуфу под мышки, Андрей поддерживал ноги. Нести было тяжело, идти — неудобно: стеклянное крошево царапало задубевшие подошвы. К тому же лишившийся управления и скорости катер развернуло бортом к волне, и теперь его довольно сильно качало.

Автоматные гильзы перекатывались по палубе. Их становилось все меньше: одна за другой они либо падали за борт, либо проваливались в трюм сквозь дыры в падубе.

— Фуфочка! — закричала девушка, но Андрей рявкнул:

— Не мешай! — и добавил еще что-то по-русски.

Эля дернула головой, точно получила пощечину, и попятилась к выходу из каюты.

Они уложили Фуфу на койку. Говард снова принялся машинально искать взглядом аптечку, хотя и был уверен, что ее здесь нет. Он ведь обшарил каюту в поисках планшета с картами и... Стоп! Он выдвинул ящик небольшого столика у переборки. Стальная коробка, в прошлый раз

Говард поднял крышку. На поролоновой подстилке мирно покоился рядок ампул. В специальном отделении лежали одноразовые шприцы.

— Что это? — Андрей дышал ему в затылок.

— Ничего не трогай, — бросил Говард и кинулся обратно в рубку.

Он не стал резать леску, стягивающую щиколотку и запястье мертвого Земекиса, а просто оторвал рукав и сдернул его к ладони. Потом вывернул руку так, чтобы видеть локтевой сгиб. Вены были в точках уколов. Большинство отметин были старыми, одна — свежая, налившаяся синевой.

Вернувшись в каюту, Говард сказал Андрею:

— Земекис был наркоманом. Для Фуфы это шанс.

Он вытер испачканные кровью руки о шорты, взял ампулу и стал, щуря глаза, ее рассматривать.

— Promedolum[24], — прочитал он. — Годится! Помоги мне.

Андрей содрал целлулоидную обертку и сковырнул пластиковый колпачок с иглы. Говард отломил головку у ампулы. Втянул в шприц прозрачную жидкость. Надавил на поршень, выгоняя пузырьки воздуха, примерился и ввел иглу чуть выше повязки. Сделав укол, он бросил шприц в угол каюты.

— Не знаю, поможет ли, — сказал он, — но может помочь.

Горбунов протянул еще одну ампулу:

— Для гарантии.

Говард сделал еще один укол. Прошла минута, и дыхание Фуфы, еле уловимое и прерывистое, стало если не громче, то ровнее. Подстегнутый промедолом организм, похоже, одолел болевой шок.

— Надо спешить, — сказал Андрей. — Иначе на катере будет уже два трупа.

Бесстрастие, с которым это было произнесено, опять резануло Говарда, но в чем Горбунов был безусловно прав, так это что надо поторапливаться.

Он поднял люк, зажал ноздри и сунул голову в моторный отсек. Глаза защипало от выхлопных газов, не успевших выветриться сквозь пробоины в палубе и бортах катера. В бортах было три пробоины, сквозь которые в трюм проникала вода. И сквозь трещину она тоже сочилась — тряпка-затычка успела вывалиться.

Дырки, впрочем, Говарда сейчас не очень беспокоили. Что с мотором? — этот вопрос был куда важнее. Однако и он разрешился благополучно и быстро. Одна из пуль аккуратно пробила трубу выпускного коллектора, собственно дизеля даже не коснувшись. Топливные баки, размещавшиеся ближе к носу, тоже остались неповрежденными. Все это означало, что мотор по-прежнему готов к запуску, а тем, что палубу при этом затянет дымом, в сложившихся обстоятельствах можно пренебречь.

Пробоины и трещину Говард заткнул кусками своей футболки, которую выудил из-под дизеля.

— Давай! — крикнул он.

Возвратившийся в рубку Горбунов нажал кнопку стартера, и двигатель послушно застучал, вновь наполняя моторный отсек ядовитым выхлопом.

Закрыв люк, Говард проверил, что с Фуфой. Повязка на ноге держалась хорошо, но в одном месте на ней появилось кровяное пятно.

Говард положил ладонь на лоб Фуфы, и тот неожиданно открыл глаза:

— Ей помоги, — прошептал он и снова потерял сознание.

Эля сидела в рыбацком кресле и выглядела совсем никуда, едва ли не хуже Фуфы. Ее колотило: голова тряслась, тряслись и губы, и ноги. Это была тихая истерика — в смысле, что девушка даже не пыталась что-то сказать. В этом была заслуга Андрея — с его незримой пощечиной и грубым окриком. А стал бы Горбунов церемониться, так сейчас здесь был бы ад кромешный: вопли, сопли... Говард признался себе, что сам он — стал бы. Вот и сейчас он не пошел в рубку, а присел перед девушкой на корточки и сказал, стараясь, чтобы голос его звучал спокойно и уверенно:

— Он будет жить.

Эля смотрела на него и не видела, не понимала, о чем ей говорят. Ей бы тоже не помешал укол промедола, но с этим она обойдется.

— Он будет жить, — повторил Говард. — Успокойтесь. И потерпите.

Из пробоин вокруг сочился синеватый, остро и дурно пахнущий дым. Его сносило за корму, но не сразу, не быстро...

— Пойдемте в рубку.

Девушка встала с послушностью робота.

В метре от двери Говард, однако, отказался от первоначального намерения: вид мертвого Земекиса может окончательно доконать Струганову. Он провел Элю на нос катера и там усадил на палубу.

— Здесь вам будет лучше. Удобнее.

«И нам будет удобнее наблюдать за тобой», — подумал он, оглядываясь. В уцелевшем лобовом стекле рубки белело обрамленное длинными космами лицо Горбунова.

Девушку уже не трясло. Из нее, как из надувного шарика, вдруг словно выпустили воздух. Голова ее откинулась, она закрыла глаза, распустила губы, из уголка рта протянулась тонкая ниточка слюны. Но дыхание, сдобренное парами бренди, было спокойным.

— Что с ней? — спросил Андрей, когда Говард вошел в рубку.

— Реакция. Организм требует.

— А Фуфа?

— Живой.

Говард взглянул на Земекиса. А вот рулевой свое отжил...

— Придется объясняться, — сказал Горбунов чуть погодя и, конечно же, дернул себя за ухо. — Труп на борту.

Он надолго замолчал. Молчал и Говард. Не о чем было говорить, оставалось лишь молиться, что хватит топлива и что Фуфа не умрет до того, как они найдут врача или хотя бы какого-нибудь коновала, мало-мальски разбирающегося в медицине.

Засаднило правую ступню, и Говард, прислонившись к стене рубки, вытащил из пятки осколок стекла. Лужа крови на полу напоминала патоку. Кровь сворачивалась, подергивалась пленкой, чернела.

Через час они были уже совсем близко от острова. Горбунов все чаще посматривал на датчик уровня топлива. Корма катера все заметнее оседала...

Говард несколько раз ходил в каюту проведать Фуфу. Тот оставался без сознания; пульс его еле прощупывался.

Эля находилась в обморочном забытьи, и Говард не стал ее тревожить.

Остров был покрыт густой зеленью, и вскоре они уже могли различить отдельно стоящие деревья. Рифов не было, а берег представлял собой череду укромных бухточек. Андрей мог без труда ввести катер в любую из них. Будь они вдвоем, вероятнее всего, он бы так и поступил, чтобы избежать риска внезапно остаться без горючего и добираться до суши вплавь. Но на борту был тяжелораненый, и это диктовало другую линию поведения.

Горбунов вел катер параллельно берегу, следуя указаниям Говарда, сверявшегося с эхолотом, экран которого покрывали серо-зеленые разводы разной насыщенности. От цифр, обозначающих глубину под килем, у Говарда рябило в глазах, так быстро они менялись. Когда было ясно, что впереди нет ни отмели, ни какой-нибудь подводной гряды, он поднимал голову, всякий раз ожидая увидеть крышу здания среди деревьев или вытащенные из воды на берег лодки.

Мотор предупреждающе чихнул и заработал вновь.

— На парах идем. — Андрей повернул штурвал. Изрядно отяжелевший катер, в утробе которого бултыхалось бог знает сколько воды, неохотно послушался руля и стал забирать к берегу.

— До мыса дотянем?

Впереди путь их пересекал выступающий в море мыс. Он заканчивался песчаной

— Не уверен, — пожал плечами Горбунов.

Они дотянули. Андрей провел катер вдоль косы, обогнул ее... и они увидели крутобокий баркас.

Говард выскочил из рубки.

— Эй! — кричал он, надсаживая горло. — Эй!

Баркас удалялся. Два человека на его кормовой банке даже головы не повернули. Очевидно, их напрочь лишили слуха стенания древнего подвесного мотора, бившегося за их спинами.

Эля зашевелилась, но встать не смогла, так и сидела на палубе, широко и некрасиво раздвинув ноги.

Над головой Говарда заревела сирена. Андрей нашел на панели нужный рычажок.

Люди на баркасе обернулись. Один из них приподнялся, приложил ладонь к глазам, защищаясь от солнца.

Сирена смолкла.

— Мы здесь! — Говард призывно махал руками. — Помогите!

Дизель катера поперхнулся и смолк.

Говарду стал слышен простуженный хрип подвесного мотора.

— Что они, оглохли? — Андрей тоже покинул рубку. Лицо его было в копоти, колени и ступни — в засохшей крови.

Вопрос был риторическим, ответа не требовал, поэтому Говард набрал в грудь побольше воздуха, чтобы вновь разразиться надрывным криком, но закашлялся, согнувшись в три погибели. На глаза его навернулись слезы.

Когда в глазах просветлело и он выпрямился, баркас уже поворачивал к ним. Вплотную к катеру, однако, он не приблизился, и было понятно — почему. Окажись Говард на месте людей в баркасе, он бы тоже поостерегся приближаться к осевшему ниже ватерлинии, изрешеченному пулями судну с экипажем из двух заросших диким волосом, перемазанных кровью полуголых мужиков. Добро еще автоматы они с Андреем оставили в рубке.

Призвав из памяти все знакомые испанские слова, Говард криком расписал ситуацию: что они подверглись нападению пиратов; что у них на борту раненый, которому срочно требуется медицинская помощь; что вышел из строя двигатель, и поэтому требуется буксир; что они хорошо заплатят за проявленное к ним милосердие.

Люди в баркасе, очевидно, рыбаки, возвращавшиеся с ночной ловли, сперва настороженные, понемногу успокоились, а потом затараторили наперебой, показывая жемчужно-белые зубы.

— Приготовь трос, — сказал Говард Андрею, не принимавшему участия в разговоре ввиду крайней скудости испаноязычного словарного запаса.

Горбунов прошел на нос, отмотал несколько метров троса и приготовился подать буксирный конец.

Баркас приблизился, один из рыбаков ловко поймал трос и закрепил его на корме рядом с подвесным мотором. Тот захрипел громче прежнего, баркас осторожно выбрал слабину, а когда трос натянулся, неожиданно легко поволок израненный катер за собой.

— Далеко до деревни? — спросил Андрей.

Говард потер руки, почему-то они были потными.

— Они говорят, не больше мили.

— Так где же она?

До деревни и вправду было не больше мили. Просто до поры они ее не видели. По эту сторону мыса деревья подходили почти к самой воде, заслоняя узкий вход в залив, на берегу которого и расположилось рыбацкое селение.

Пока шли к заливу, Говард выкурил сигарету, опустошил бутылку минералки и навестил Фуфу. Тот был жив. И это, если честно и без прикрас, было удивительно, потому что о такой кровопотере медики говорят, что она несовместима с жизнью.

Андрей между тем занимался девушкой. В том, как он говорил, как держал за руку, перебирая пальцы, как заставил выпить воды, во всем этом не было и следа черствости, которую Горбунов демонстрировал ранее. Само участие! И Говард подумал: что это — холодный расчет или что-то вроде естественного отбора, когда всякому слову, жесту отводится свое время и свое место? Если верно последнее, Андрею впору позавидовать. Верить в первое Говарду не хотелось. А потом он вспомнил, как Горбунов говорил, что хорошо бы оставить Элю с Фуфой в стороне от их разборок с Родригесом и Марлоу. И Говард устыдился того, что вообще допустил возможность двух толкований.

Уговоры Андрея возымели действие: девушка расплакалась. Слезы облегчают боль. С ними легче, со слезами.

— Вот и приплыли, — сказал Горбунов, вставая рядом с Говардом.

Баркас и катер миновали горловину залива. Впереди открылась дивная деревенская пастораль. Дома среди деревьев, растянутые на шестах для просушки сети. Женщины, поставив между ног корзины, перебирают свежевыловленную рыбу. Здесь же и мужчины: некоторые с глубокомысленным видом изучают недра подвесных моторов, но большинство безмятежно покуривают, отдыхая от трудов праведных. Рядом со взрослыми копошится ребятня: постарше — в драных штанах или шортах, совсем маленькие — голышом.

От берега к центру залива вытянулись деревянные мостки. К ним прижались бортами с десяток лодок разных размеров и разной степени ветхости.

Завидев баркас, люди на берегу разразились криками и со всех ног кинулись к мосткам. Там они сбились в гомонящую толпу, нетерпеливо ждущую дальнейшего развития событий. Рыбаки с баркаса не стали мучить соплеменников неведением и принялись просвещать собравшихся, не дожидаясь, когда их суденышко пристанет к мосткам. Говорили они, захлебываясь словами, и Говард понимал с пятого на десятое. Но одно уразумел: рыбаки выставляли себя героями, спасшими жертв пиратского разбоя от неминуемой смерти, причем каждый из них во время этого спасения не раз рисковал собственной головой.

Говард не сдержал улыбки, и Андрей это заметил:

— О чем они?

— Врут, — ответил Говард. — Как техасцы. — И пояснил, потому что Горбунов его вряд ли понял: — У тех что ни кобыла, так быстрее молнии, а каждый кукурузный початок — в десять килограммов весом.

— Пускай врут, — разрешил Андрей. — Лишь бы дело делали.

Рыбаки о деле не забывали. Сбрасывая скорость, баркас прошел впритирку к мосткам. Один из рыбаков отвязал и кинул буксирный трос, в который вцепились сразу несколько сильных рук. Катер подтянули к берегу.

— Объясни им, — сказал Андрей. — Нам нужен врач. И полицейский.

Прежде чем воспользоваться своим скромным испанским, Говард на всякий случай громко поинтересовался:

— Понимает кто-нибудь по-английски?

Из толпы выступил парень, одетый лучше остальных, на нем даже была рубашка. Парень держался с немалым достоинством. Он ткнул себя пальцем в грудь и заявил, что хорошо говорит по-английски, потому что несколько сезонов работал на плантациях Барбадоса, а там столько англичан, что...

— Очень хорошо, — прервал его Говард. — Нам нужен врач. Понимаешь? Потому что на катере раненый. Еще нужен полицейский. Потому что на катере покойник.

Толмач обернулся и быстро-быстро заговорил. Стало тише, потом толпа поредела: матери подхватили малышей на руки и заторопились прочь; мужчины подзатыльниками прогнали прочую ребятню.

— Наши обычаи запрещают детям видеть мертвецов, — сказал знаток английского.

— Пусть остается на катере. Это не к спеху, — махнул рукой Говард. — А раненых ваши обычаи видеть дозволяют?

— Да, только вам придется нести его самим.

— Куда нести?

— Вы сказали, нужен доктор. Доктора нет. Есть знахарь. Ему подвластны все болезни.

Говард

— Ладно, знахарь так знахарь. Но разве он не может прийти сюда сам? Наш товарищ очень плох, его нельзя переносить.

Знаток английского качнул кудлатой головой:

— Наш знахарь тоже плох. Он сидит дома с опухшими ногами и давно уже никуда не выходит.

— А как же все подвластные ему болезни?

— Нельзя лечить себя, только других. Так гласит закон.

— Нести раненого вы не поможете тоже... по закону?

— Тоже.

— Но дорогу хотя бы покажете?

— Да.

— А как насчет полиции?

— У нас нет полицейских. Когда живешь по обычаям предков, полиция не нужна.

— Та-а-к. А почта у вас есть? С телефоном?

— Почты нет. Телефон есть.

— Мы можем позвонить?

— Надо спросить у вождя.

— А где его найти?

— В доме знахаря.

— Вождь болен?

— У него болят ноги, и он не выходит из дома.

— Постой, ваш вождь и знахарь — один человек?

— Нет, когда он врачует, он — знахарь, в остальное время он — вождь.

— Бред, — пробормотал Говард, оборачиваясь к Горбунову. — Но логично.

— Бог с ними. Будем играть по их правилам.

В каюте они перенесли Фуфу на пол, после чего совместными усилиями вырвали из креплений койку, которую решили использовать как носилки. Когда они снова появились на палубе катера, немногие женщины, остававшиеся в толпе, отвернулись, а мужчины потупились.

Эля встретила их полными ужаса глазами. Увидев Фуфу, она прижала ладони к мокрому от слез лицу.

— Тихо, девочка, — попросил Горбунов. — Пожалуйста.

Они поставили «носилки» у борта в том месте, где не было релингов. Говард прыгнул в воду. По счастью, тут было до колен.

— Помоги ей, — сказал Андрей.

Говард поднял руки и принял Элю.

— Идите на берег. — Он выпустил девушку из объятий. — И ничего не бойтесь.

Андрей тоже прыгнул в воду. Взявшись за края «носилок», они потянули их на себя. У них ничего не получилось: весил Фуфа прилично, «носилки» были неудобными, ко всему прочему, они еще за что-то зацепились.

И тут им помогли. Две смуглые руки приподняли «носилки», и те оказались на вытянутых руках Говарда и Андрея.

Знаток английского возмущенно зачастил по-испански. Высокий жилистый мужчина — в возрасте, с сединой в волосах, хотя и не старый — что-то резко ответил ему и помог опустить «носилки» так, что их стало более-менее удобно нести. Только после этого он вернулся в толпу.

— Идите за мной, — распорядился толмач.

Они выбрались на песок.

Идти было трудно: ноги проваливались в рыхлый песок, края «носилок» норовили выскользнуть из пальцев.

— Знаешь, о чем жалею? — задыхаясь, выдавил Горбунов, шедший сзади. — Что мы автоматы на катере оставили.

Говард промолчал, сберегая силы. Он тоже об этом подумал, глядя, как люди, встречавшиеся им, поспешно исчезают в дверных проемах, а знаток английского и ревнитель местных обычаев, подгоняя, грозно прикрикивает на них. И не только автоматы, мог бы добавить Говард — «Кольт» Земекиса остался в рубке, а «Беретта» Фуфы — в каюте катера. Из холодного оружия у них имелись спрингнайф и тот нож, что был в кармане Чака, а из огнестрельного — «вальтер ПП» у Андрея.

— Сюда, — произнес толмач с повелительностью, позаимствованной, видимо, у современного плантатора с Барбадоса, на которого он когда-то гнул спину.

Они остановились у дома, размерами чуть больше остальных, но такого же непрезентабельного. Потрескавшаяся, похожая на струпья краска, тонкие доски стен, крыша из рубероида, целлофан в крошечных окнах вместо стекол, а вместо двери — рогожа из пальмовых волокон, растянутая на двух вбитых в косяк гвоздях.

— Женщине туда нельзя. Пусть ждет здесь.

Толмач приподнял рогожу. Чтобы пройти, Говарду пришлось согнуться.

— Buenas dias[25], — поздоровался он, не видя, к кому обращено его приветствие. В доме было полутемно.

Он сделал еще шаг и заметил метнувшуюся к нему тень. Заметил, но ничего не успел предпринять. Удар по голове сбил его с ног. Уже не полутьма, а непроглядная чернота заволокла его глаза. Он ничего не видел, а последнее, что услышал, был отчаянный крик Эли.

Глава 9

Досталось им.

Говарду — больше. Он шел первым, его первым и вырубили, не дав и секунды на то, чтобы уклониться от удара. У Андрея эта секунда была, поэтому он успел выставить плечо. Резиновая дубинка все равно достала до темечка, однако сознания Андрей, в отличие от Говарда, не потерял. Двигаться не мог, даже пальцем пошевелить, но кое-что соображал. К примеру, что убивать их не собираются. Иначе, к чему эти игры с дубинками? Пальнули бы, пока они тащились с «носилками» от берега, и все дела. Так ведь нет, сложностей наворотили, засаду устроили, заманили в нее, как распоследних щенков. Истинно щенков! Хотя его насторожило поведение деревенских жителей. Он даже подумал об оставшихся на катере «калашах». Подумал — и только, предпринять-то ничего не предпринял.

— Наручники! — приказал капитан.

Руки Андрея завели за спину и сковали «браслетами».

— Успокойте эту шлюху, — последовал новый приказ. Раздался звук удара. Эля охнула и замолчала.

Что будет дальше, Андрей мог себе представить, поэтому счел за лучшее отключиться, чтобы пережить боль в бессознательном состоянии.

Вернуться в настоящее ему помог удар по ребрам. Потом Андрей почувствовал, как болят скованные руки, и только после этого — как раскалывается затылок, в который усевшийся на спину инквизитор умело вгонял железный гвоздь. Похоже, раскаленный.

— Оклемается, — сказал человек, который, должно быть, и пнул его в бок.

Андрей видел его шнурованные бутсы, примявшие жесткую, выгоревшую траву. И руки Говарда видел — в «браслетах». Баро лежал на боку, неестественно откинув голову.

Армейский ботинок поднялся и опустился на плечо Говарда. Пошевелив Баро, тот же голос произнес:

— Куда их теперь?

Ему ответили:

— Капитан сказал, сначала девку с Фуфой отправить, потом уж этих.

— Я не о том. Я про то, что с ними теперь будет?

— Да кончат их, что же еще? И чего раньше валандались?

— А чего сейчас тянут?

— А поговорить?

Обмен вопросами прервал шум двигателя вертолета. Трава пригнулась от ветра. Спину Андрея осыпало песком. Он подумал, что ничего нового пока не услышит, сделать ничего не сможет, поэтому позволил организму не противиться нарастающей боли и снова отключился.

В следующий раз он пришел в себя, когда их с Говардом затаскивали в «Робинсон». Занимались этим незнакомые ему охранники, понукаемые капитаном, который сидел на переднем сиденье.

Дверцы закрылись, лопасти вертолета пришли в движение, набрали скорость и растворились в воздухе. «Робинсон» задрожал и оторвался от земли. Андрей же опять провалился в спасительную темноту.

Очередное пробуждение к действительности состоялось, когда их из вертолета

Пока волокли, Андрей внимал разговору гнома и охранника. Разговор вертелся вокруг судьбы пленников. И по всему выходило, что судьба им уготована незавидная. Но с закономерным исходом. Похоже, все обитатели острова Моро были едины в этом мнении, зная, вероятно, чего ожидать от Родригеса и Марлоу. Вопрос был лишь в том, когда наступит финал и как он будет обставлен. Длинноносому карлику мечталось, что он пройдет не без его участия.

— Если кишки понемногу вытягивать, не спешить, тогда человек долго протянуть может, — разглагольствовал он.

— Как долго? — заинтересовано спрашивал Чак.

— День, а то и два. Это если миссис Риггс не даст раньше времени окочуриться. Еще можно глаз выдавить, тоже больно. Или, например, ногти, тоже забавно бывает...

Тут Чак втащил его в помещение с забранным прутьями окном.

— Очнулся, что ли? — сказал охранник, свалив ношу на каменный пол.

Андрей замер.

— Нет, — ошибся Бонни. — Показалось тебе. Тащи второго.

Чак протопал к дверям, и вскоре Баро занял место рядом с Андреем.

— Наручники снимешь? — спросил Чак.

— Еще чего! — возмутился Бонни. — У нас тут не Малибу, чтобы все удовольствия по полной и разом. Ты лучше послушай, я тебе про ногти не договорил.

— Сейчас, только часы с него сниму. Мои часы!

Со стальным скрежетом захлопнулась дверь, и Андрей осторожно повернул голову, чтобы взглянуть украдкой, есть ли на двери «глазок». Такового не обнаружилось, поэтому он стал действовать смелее: перекатился на спину, приподнял и подтянул ноги к груди, резко выпрямил их и сел.

С губ Баро срывались хриплые выдохи. На щеке запеклась струйка крови.

Опять пустив в ход ноги — цепляясь пятками и помогая ягодицами, — Андрей рывок за рывком преодолел разделявшее их расстояние.

— Говард! — позвал он.

Баро не пошевелился, не застонал.

Андрей огляделся. Камера была обустроена самым аскетическим образом, то есть в ней не было вообще ничего: голый пол, голые стены, окно с частой решеткой. Хотя, Андрей прищурился, не такой уж частой. За железные прутья он принял толстые, лишенные коры стебли, одевавшиеся листьями уже выше уровня подвального этажа.

Опираясь лопатками о стену, Андрей поднялся. Голова кружилась, колени дрожали, но до окна он кое-как добрался. Лишенное стекол, окно было небольшим, скорее оконцем — не окном. Из него виднелся безмятежный и бесстрастный океан, любоваться которым в данный момент у Андрея желания не было.

Он доковылял до Говарда и рухнул на колени. Потом вытянулся на полу и закрыл глаза. И снова канул в небытие, хотя на сей раз это было не беспамятство — сон.

Проснулся Андрей от боли: руки затекли, запястья горели, плечо покалывало, бок саднило, а вот голова была ясная, будто и не пришлось ей познакомиться с гвоздями прислужника Святой Инквизиции.

— С возвращением, — сказал Баро.

Андрей сел, проделав знакомые движения ногами и спиной:

— Спасибо.

Говард перевернулся на спину и тоже сел.

— Было плохо, а теперь и вовсе никуда.

Лязгнула, открываясь, дверь.

— Живые! — обрадовался гном.

Он не глумился, он действительно был рад. Если бы пленники тихо-мирно отдали Богу душу, это лишило бы его возможности потешить свои палаческие таланты.

— Пить, — сказал Баро. — Не убили, так дайте напиться.

Карлик шмыгнул носом и осклабился:

— Жажда замучила? Ну, это дело поправимое.

Он стал расстегивать ширинку.

Не дожидаясь, пока Бонни высвободит свое хозяйство, Андрей попытался достать его маэ-гэри[26], но не дотянулся. Со скованными за спиной руками это оказалось не так просто.

Карлик отскочил и довольно рассмеялся.

— Чак, — крикнул он. — Иди сюда!

По лестнице тяжело протопали, и охранник влетел в камеру, сжимая в одной руке автомат, а в другой — резиновую дубинку.

— Вот этот хотел меня ударить, — пожаловался гном.

Чак вытянул Андрея дубинкой по спине. Андрей упал.

За компанию и Баро получил дубинкой — по почкам.

— Так-то лучше, — ощерился Чак. — Это только начало. Я с вами еще не расквитался. — Охранник погладил место на шее, куда во время ночной схватки пришелся йокомэн-учи Говарда, и стал примериваться для нового удара.

— Только не до смерти, — остерег карлик. — Нам их мистеру Моро нужно целыми представить. Ну, более-менее.

Охранник задумался, затем сказал недовольно:

— Ничего, я свое возьму. Только ты, Бонни, не удави их без меня. Обещаешь?

— Позову, не беспокойся. Вместе повеселимся.

С тем они и ушли, чтобы появиться, когда солнце уже перевалило через остров Моро и клочок неба в окне стал из голубого предзакатно-белесым.

В руках у Бонни была пластиковая бутылка. Он подошел к Говарду и стал лить ему воду на лицо. Сколько Баро смог поймать открытым ртом — все его.

— А ты хочешь? — спросил карлик Андрея.

— Обойдусь.

— Ну, дело твое.

Гном опустил руку, и драгоценная жидкость полилась на пол. Когда в бутылке не осталось ни капли, Бонни небрежно кинул бутылку за спину, чуть не угодив ею в физиономию Чака.

— Поосторожнее! — рявкнул тот. — Кончай кривляться. А вы — вставайте.

Ничего хорошего их не ждало, посему Андрей и Говард не спешили с выполнением приказа. Памятуя об их умении лягаться, Бонни держался поодаль, тиская в ладошке пистолет. Чак тоже не рискнул приблизиться на расстояние удара. Когда пленники выпрямились, он отступил в коридор и клацнул затвором автомата:

— Дернетесь — стреляю.

Андрей пропустил Говарда и вслед за ним стал подниматься по лестнице.

Около домика с ноги на ногу переминался еще один охранник, так что к вилле они направились под впечатляющим конвоем. Там они свернули на тропинку, ведущую к лесу.

— Куда нас? — спросил Говард.

— В «сад», — сказал Андрей и тотчас получил стволом в бок за разговорчивость.

Они прошли сквозь вечнозеленую изгородь и очутились на знакомой Андрею круглой поляне с креслами под разноцветными зонтиками.

Три кресла были заняты. В одном сидел Родригес, в другом — Марлоу, оба в полотняных костюмах, мокасинах и мягких шляпах. Так же элегантно Джозеф Марлоу выглядел и вчера, а мистер Моро, отказавшись от пляжной вседозволенности в одежде, сегодня во всем походил на своего наставника.

Третье кресло, разложенное до состояния шезлонга, занимала Эля. Девушка лежала в шезлонге спокойно и напоминала искусно выполненный манекен в витрине магазина. Андрей не удивился бы, если бы у девушки

Рядом с креслами стояли четверо громил с «калашами». Тут же был и капитан, ласкавший ладонью верный «Глок».

— Стоять! — рыкнул Чак.

Родригес хмуро разглядывал их. Марлоу же, наоборот, вроде как не слишком интересовался тем, что происходит. Он лишь произнес: «Ай-ай-ай!» — и поднес к губам стакан с коктейлем, уступая право начать обстоятельную речь своему младшему партнеру.

— Вы поставили меня в неудобное положение, господа, — вымолвил мистер Моро. — Не ожидал. Огорчен. Даже не представляю, какие доводы вы приведете в свое оправдание.

— Снимите наручники, — сказал Говард. — Для начала.

— Чего нас бояться, — добавил Андрей, — с такой-то охраной.

Антонио Галлардо Родригес приподнял указательный палец правой руки, лежащей на подлокотнике, и этого было достаточно, чтобы карлик подскочил к пленникам и отомкнул наручники.

Андрей медленно вывел руки из-за спины и стал растирать запястья. От «браслетов» на коже остались красные полоски, которые никак не хотели исчезать, они лишь побледнели.

— Я жду, — поторопил Родригес.

— Чего, собственно? — Говард занимался тем же, что и Андрей, тер и разминал руки.

— Объяснений. Ведь вы теперь у меня в долгу, и я должен понять, чем, как и когда вы собираетесь расплачиваться.

— Мы у вас не одалживались.

— Разве? Давайте посчитаем. Из-за вас мы потеряли моторную лодку — раз. При этом погибли двое моих людей — два. Вы привели в полную негодность катер — три. Вы едва не отправили на морское дно вертолет — четыре.

— Это не мы, — сказал Говард. — Лодку на рифы бросила волна. Потому и людй погибли. А катер изрешетили ваши головорезы, к ним и претензии. С вертолетом же так вышло потому, что с него велся огонь по катеру. Ну, мы и ответили. Фактически мы защищали вашу собственность.

— Остроумно, — оценил Родригес. — Одна крошечная деталь: сначала вы угнали этот катер, то есть присвоили его. Впрочем, зачем зацикливаться на материальном? Ведь в наше просвещенное время нет ничего ценнее человеческой жизни, не так ли? Полагаю, утопленники и Земекис, останься они в живых, были бы со мной в этом согласны.

— И тут вы совершенно правы, мистер Моро. Насчет человеческой жизни. Отнимать ее — прерогатива Господа, во всех остальных случаях — преступление или суровая необходимость, поэтому следует провести детальное разбирательство и, может быть, отдать под суд вашего человека, чья пуля оборвала жизнь другого вашего человека. Хотелось бы подчеркнуть, что мы с господином Горбуновым были куда сдержаннее. Все ваши люди, которых мы устраняли со своего пути, не получили сколь-нибудь серьезных увечий, хотя, как вы догадываетесь, это отнимало у нас и время, и силы.

— Я обратил на это внимание, мистер Баро. И был поражен вашим благородством. Однако в свою очередь должен заметить, что, если бы вы не пустились в бега, вам не пришлось бы его проявлять. Сейчас вы были бы уже на материке, вас окружали бы журналисты, а родные и близкие уже названивали бы вам по телефону. Вот каким могло быть ваше возвращение. Триумф! Фанфары!

— Позволю себе усомниться в правдивости ваших слов, синьор Родригес. Мы вели себя так исключительно потому, что имели основания опасаться за собственную жизнь.

— Вы собирались нас убить! — сказал Андрей, которого разозлили все эти реверансы и высокий переговорный стиль, выбранный Родригесом и поддержанный Баро. — А мы были против.

По лицу мистера Моро пробежала тень:

— Вы грубы и невоспитанны, мистер Горбунов.

— Просто я предпочитаю обходиться без экивоков.

— Да? — неожиданно подал голос Марлоу. — В наше время толерантности и политкорректности такая прямота встречается не так уж часто. Впрочем, и тут мой друг Тони абсолютно прав, это свойство характера, как правило, говорит о неразвитости ума и общей примитивности натуры. Какой у вас IQ, мистер Горбунов?

— Понятия не имею.

— Ладно, оставим. Но раз уж вы такой прямой, ответьте честно: от кого вы узнали, что вам угрожает опасность?

Андрей показал подбородком на девушку, подумав о Фуфе, который утром был скорее мертв, чем жив.

— От ее телохранителя.

— Что ж, — Джозеф Марлоу снял шляпу и склонил голову. — Вы выдержали экзамен, мистер Горбунов. — Шляпа вернулась на место. — Почти... Потому что без госпожи Стругановой здесь явно не обошлось. Замечу также, что при ответе вы не показали себя великодушным человеком. Всего лишь осторожным. Вы полагаете, Санчесу все равно терять нечего, а ей это сойдет с рук? Ошибаетесь. Но вам уже поздно учиться на ошибках. Вы многое видели, знаете, вы разозлили меня и огорчили моего друга.

Капитан вытащил «Глок» из кобуры.

— Не сейчас, капитан, — вновь поднял указательный палец Родригес. — Подозреваю, мистер Горбунов и мистер Баро уже подготовились к худшему и достойно снесут любые испытания, какие только им смогут предложить наш маленький Бонни и миссис Риггс.

— Мистер Моро, — заторопился карлик. — Да они у меня дерьмо жрать будут...

— Нет, Бонни. К сожалению, это будут не они, а куски безумной визжащей плоти. К тому же самые ужасные страдания настоящий мужчина испытывает тогда, когда по его вине мучаются другие люди. А он при этом ничем не может им помочь.

Родригес приподнялся и двумя пальцами снял с лица девушки очки.

Глаза у Стругановой и вправду были стеклянные, неживые.

— Что вы с ней сделали? — спросил Андрей.

Родригес покрутил очки и кинул их на колени девушке.

— Вам интересно? Мне доложили, что у вас была довольно продолжительная беседа с Элей. Понимаю: когда на чужбине встречаются соотечественники, им всегда найдется о чем поговорить. Зная Элю и очень хорошо зная, как на нее действует спиртное, я догадываюсь, что она не устояла перед искушением поведать вам все подробности своей жизни. Только кое-что она вам все же не рассказала. Думаете, я имею в виду ее мужа-убийцу, из-за которого она сбежала за границу? Нет. Или ее профессию проститутки? Тоже нет. Она не сказала вам, что была наркоманкой.

«Не ошибся, значит, — с горечью подумал Андрей. — Это сейчас антипохмелин, а когда-то...»

— На Багамах, когда мы с ней познакомились, — продолжал мистер Моро, — она так плотно сидела на героине, что Фуфа на шаг ее от себя не отпускал, в любой момент она могла ошибиться с дозой. Любовнику ее, этому дураку-республиканцу, было известно об этом. Но он даже не попытался отвадить ее от наркотиков. Ему было удобно иметь рядом с собой женщину, которая все больше зависела от него, его денег, его подачек. Думаю, Эля не скрыла от вас, как он умер. Он умер на ней. Только вряд ли упомянула, что

— Вы предложили ей отправиться на остров и тем спастись от полиции, суда и тюрьмы, — сказал Андрей.

Родригес рассмеялся:

— Вот, я был уверен, что она преподаст все именно таким образом.

— Вы обманули ее! Вдова угомонилась, полиция готова была сдать дело в архив, и вы решили не медлить, привязать Элю к себе, так ведь?

— Не совсем. Полиция продолжала копать, вдова рвала и метала, из Штатов летели депеши возмущенных конгрессменов и сенаторов республиканской принадлежности, и местная власть была совсем не против того, чтобы какая-то проститутка села за решетку. Ну, если так угодно великому северному соседу. Над головой Стругановой сгущались тучи, и день ото дня их становилось все больше. Поэтому ей надо было срочно и тайно уезжать с Багам, уплывать, улетать, и я предоставил ей такую возможность. И все же не это было главным в моем предложении.

Мистер Моро довольно улыбнулся.

— Что же было главным? — не выдержал Андрей.

— Не догадываетесь? Ну же, мистер Горбунов! Мистер Баро! Я, конечно, понимаю, что сегодня вам перепало изрядно переживаний и ударов по самым болезненным местам, к которым я с натяжкой отношу ваши головы, однако не настолько же, чтобы вы утратили способность сложить два и два. Это не высшая математика — арифметика!

Андрей переступил с ноги на ногу, что послужило поводом для капитана поднять «Глок». И с каким же сожалением он опустил его, когда понял, что бунт не состоится!

— Я жду, господа, — произнес Родригес через минуту. — Вам не кажется, что перерыв в нашей дружеской беседе чересчур затянулся?

— Вы напрасно считаете ее дружеской, — сказал Баро.

— Вас что-то не устраивает?

— Многое. Вот вы сидите, а мы стоим. Между друзьями это не принято.

— А вы садитесь! Земля теплая.

Сперва Андрей не понял, зачем Говарду нужно было сесть, потом сообразил: Баро был бледен, колени его чуть заметно дрожали. Очевидно, он опасался, что не справится с подкатывающей дурнотой, пошатнется, упадет и тем выкажет слабость перед двумя самодовольными негодяями.

Баро сел и скрестил по-турецки ноги. Поставил локти на колени, переплел пальцы рук и положил на них подбородок — еще одна точка опоры.

Андрей тоже опустился на землю.

— Джо, — сказал мистер Моро, подливая в стакан наставника и друга из бутылки с яркой этикеткой. — Мне кажется, я не должен более испытывать терпение наших гостей.

— Ты прав, Тони, — сказал Марлоу, поднимая стакан, и бриллиант на его мизинце благодарно сверкнул. — Надо быть милосердным.

— Я постараюсь, Джо. Итак, мистер Горбунов, вам любопытно, что прельстило в моем предложении вашу соотечественницу?

— Наверняка что-нибудь солгали!

— Нет, что вы, я вообще не лгу, когда меня легко в этом уличить. К примеру, я знал, что у Эли нет возможности проверить, ведется ли за ней охота в России, поэтому смело пошел на обман. Разумеется, я и не собирался выяснять, так ли это на самом деле. Хотя допускаю, что там ее не забыли, охотники настороже, и тогда получается, что я сказал правду. Занятно, не правда ли?

— С агрегатами для нефтепромыслов у вас такого оправдания нет, — сказал Андрей и тут же пожалел об этом.

Родригес оторвал от него взгляд.

— Бонни? — с неприкрытой угрозой произнес он.

— Мистер Моро, — зачастил карлик. — Да я ни слова, ни полслова!

— Чак?

Охранник тоже испугался:

— Не я это! Они меня сразу по башке.

— Значит, не вы. — Родригес поиграл бровью в раздумье. — Методом вычитания выходим на часового у пирса. Правда, он клянется, что тоже пикнуть не успел. Капитан, вы разберитесь с ним...

Добрых чувств к часовому-нытику Андрей не питал. Однако он представлял, какой степени жесткости допрос учинит капитан своему подчиненному. Можно было не сомневаться, что в итоге любитель поспать на посту признается даже в том, что именно он подбил Иуду предать Спасителя, согласившись на тридцать сребреников. Поэтому Андрей сказал, оставляя в тайне ночную вылазку Баро:

— Нам пеняете, а сами не шибко сильны в арифметике. О ваших арсеналах нам рассказал Земекис.

— Мой друг напрасно отказывал вам в уме, — голос Марлоу сочился иронией. — Земекис, значит. Поди проверь...

— Как бы то ни было, — подхватил Родригес, — ваше знание... э-э... нюансов нашего бизнеса подтверждает, что мы не напрасно приложили столько усилий для возвращения вас на остров. И правильность нашего решения насчет дальнейшей вашей судьбы.

— Мы и не обольщались, — сказал Говард, поднимая голову. Выглядел Баро уже не на «двойку», а на «троечку», пожалуй, даже с «плюсом». Плохо сидеть всяко лучше, чем хорошо стоять.

— Вы не договорили, — напомнил Андрей мистеру Моро.

— Да, да, мы отвлеклись. Что, в общем-то, объяснимо. Я давно заметил, что вопрос о правде и лжи неизменно становится камнем преткновения в общении между людьми. Вот вы, наверное, убеждены, что и мой рассказ о снадобье против гепатита лишь плод моего нездорового воображения. Ну, признавайтесь!

— Было такое.

— А знаете, почему вы так подумали? Потому что не могли взять в толк, зачем я вам все это показываю и рассказываю, а потом прошу молчать об этом. Но помните ли вы, господа, легенду о шепчущем тростнике? Зная тайну своего повелителя и не в силах справиться с искушением поделиться ею, придворный пришел на берег озера и шепнул прибрежному тростнику, что у царя Мидаса ослиные уши. А тростник разнес эту весть по всему свету. Вот и со мной, каюсь, произошло нечто подобное.

— Надо быть сдержаннее, Тони, — на правах старшего товарища выговорил партнеру Джозеф Марлоу.

— Это больше не повторится, Джо. Но мне так хотелось, чтобы хоть кто-нибудь, помимо обитателей острова, знал, на пороге какого открытия стоит миссис Риггс и что открытие это состоится не без моего участия! Поэтому я и приподнял занавес. Разумеется, я не сказал всего. Например, почему миссис

— Вы преступник, мистер Моро, — сказал Говард.

— Конечно. С позиции законопослушного гражданина, находящегося в плену условностей, я — преступник, враг рода человеческого. Тогда как на самом-то деле я — его благодетель. Появление препарата, над которым работает Анна Риггс, с лихвой искупит любые мои прегрешения.

— Врачи в фашистских концлагерях рассуждали так же.

— Оставьте демагогию! Этих подвижников от науки осуждали все, кому не лень, их предают анафеме, однако все это не мешает их благочестивым коллегам пользоваться полученными наработками. Что до общественности, то она протестует до тех пор, пока не сталкивается с бедой нос к носу. Согласитесь, родители шалопая из Нью-Джерси, провалившегося под лед, будучи либералами, всегда голосующими за кандидата от демократов, не станут интересоваться истоками методики борьбы с гипотермией. Им бы сына спасти! А если им укажут, что истоки эти — в лагере Заксенхаузен, где узников погружали в чаны с колотым льдом, они ужаснутся, но нипочем не откажутся от ее применения. Это ли не верх двуличия, мистер Баро?

— Нет, тут другое. Думаю, они будут до конца своей жизни благодарны ни в чем не повинным людям, принявшим страшную смерть.

Родригес усмехнулся:

— Вы лицемерите, мистер Баро, и вам это удается.

— Я просто хотел сказать, что родители этого мальчугана были бы признательны и врачам, разработавшим эту методику, если бы они, как принято у истинных служителей Гиппократа, опробовали ее на себе. Как Луи Пастер[27]. Возможно, они назвали бы их героями. И я бы с ними в этом согласился.

— А я — нет! Потому что считаю глупым подвергать риску свою жизнь, когда вокруг достаточно охотников предложить для этого собственную. Кстати, о Луи Пастере вы зря сказали. Неудачный пример. Он беззастенчиво крал идеи коллег и выдавал их за свои. Мало того, в погоне за результатом он вводил полуготовые препараты ничего не подозревающим подросткам, и некоторые из них умерли. Даже ассистент Пастера в конце концов не выдержал и ушел от него. Мы с миссис Риггс куда гуманнее, мы никого не принуждаем к участию в экспериментах, люди сами упрашивают нас, потому что мы даем им шанс продлить их существование. Так что и с этой, этической, стороны здесь все безупречно. И в этом принципиальное отличие нашего острова от описанного Гербертом Уэллсом. Там, если помните, доктор Моро из животных пытался сделать людей, причем не испрашивая у них на то разрешения. Что, вообще-то, понятно, на то они и животные, чтобы быть игрушками в руках человека. Кстати сказать, этот роман произвел на меня столь сильное впечатление, что, когда появилась возможность и с согласия Джо, я дал нашему острову новое имя — Моро, а сам стал мистером Моро. Приятно сознавать себя властителем судеб. Может быть, обо мне когда-нибудь тоже напишут книгу. Каждому свое! Анне Риггс — Нобелевская премия, мне — почет и слава филантропа.

«Каждому свое, — повторил про себя Андрей. — Так было начертано над воротами фашистского концлагеря».

— У Эли гепатит? — спросил он.

Родригес расхохотался, и на мгновение из прошлого появился тот мистер Моро, которого они с Говардом видели вчера: добродушный парень в нелепой соломенной шляпе с дыркой у тульи. Появился — и пропал.

Дробно засмеялся и Джозеф Марлоу, будто задрожали на сквозняке хрустальные подвески старинной люстры.

Захихикал Бонни, несмело захмыкали и охранники.

Только капитан остался серьезен. Глядя на него, вообще трудно было поверить, что он способен улыбаться. Скорее верилось в другое, что вся радость жизни для него — на линии прицела.

— Ну наконец-то! — проговорил Родригес. — Я так долго подводил вас к этому, что, признаться, вновь усомнился в ваших умственных способностях, что бы ни говорил на сей счет мой друг Джозеф. И все же вы опять попали впросак, мистер Горбунов. У Эли нет и не было гепатита! При всем при том, заверяю вас, я не лгал, когда рассказывал вам о неустанных трудах миссис Риггс. Попробуйте-ка теперь одолеть это противоречие.

Андрей взглянул на Говарда, но Баро уже опять опустил подбородок на руки и явно не собирался менять позу. А говорить в таком положении затруднительно... Ко всему прочему он смотрел прямо перед собой, и даже не на Родригеса, Марлоу, капитана или ухмыляющихся охранников с автоматами и резиновыми дубинками, а в землю. Из всего этого становилось ясно, что подсказки от напарника Андрей не дождется.

— Вы забавляетесь, как ребенок, — зло сказал он, злясь не только на Родригеса, но и на себя.

— Не как ребенок, — поправил тот. — А как с ребенком! Потому что и вы, и мистер Баро кажетесь мне детьми. Но забавляюсь от души, это вы верно подметили. Ладно, что вы так пыхтите, будто вас кто обидел? А если даже и обидел? Вы же спортсмен, так умейте проигрывать достойному противнику.

— Это вы достойный противник?

— Естественно. Раз вы бежали, а я вас поймал. Раз задаю вопрос, а вы молчите. И не потому молчите, что гордый и неуступчивый, а потому, что ответа не знаете. Ну, не буду вас больше томить, объясню. Гепатит, как и СПИД, настоящий бич для наркоманов, потому что, деградируя, они начинают колоться одним шприцом и инфицируют друг друга. Следовательно, если человек избавляется от наркозависимости, то риск заразиться резко уменьшается. Не исчезает совсем, поскольку все мыв той или иной степени рискуем, но становится несравнимо меньше. Если взглянуть с этой точки зрения, то Анна Риггс действительно борется с гепатитом, равно как и с вирусом ВИЧ. Но это — побочный эффект, одно из следствий ее работы. В Майами миссис Риггс случайно, а большинство открытий делается именно так, обнаружила, что кровь мурен содержит вещества, препятствующие нарушению гомеостаза. Гомеостаз же — это необходимое для работы всех органов постоянство внутренней среды организма. Наркотики изменяют гомеостаз. Включаясь в обмен веществ, они подчиняют его себе на биохимическом уровне. Прекращение приема наркотиков провоцирует нарушение дыхания, сердечной деятельности, мозгового кровообращения, наступает так называемая ломка, от которой человек буквально сходит с ума. При этом он знает, что достаточно уколоться, и страдания тут же прекратятся. Редко кому удается удержаться, но даже если несчастный выдержит эту боль,

— Вот, значит, чем вы купили Элю, — пробормотал Андрей.

— Я не покупал ее! Я сделал ей предложение, от которого она не смогла отказаться по той простой причине, что давно мечтала о чем-то подобном. Когда мы прилетели на остров, миссис Риггс тут же начала курс лечения, во многом экспериментального, лишь несколько раз опробованного на людях. К сожалению, опыты не всегда заканчивались выздоровлением пациентов, но отчего-то я был уверен, что Эле повезет. И ей повезло: вскоре она уже могла обходиться без героина. Фактически я спас ее от смерти! Не скрою, я рассчитывал на определенную благодарность с ее стороны и, опять же не скрою, сполна эту благодарность получил. Я ее баловал, не корил за пьянство, терпел ее бесконечные жалобы на скуку. И тем досаднее, господа, что ваше неожиданное появление на острове разрушило эту идиллию.

— Что вы с ней сделали? — задал Андрей вопрос, который уже задавал мистеру Моро. Тогда Родригес ушел от ответа, но теперь он все скажет — время пришло.

— Сгоряча я готов был поступить с ней так же, как намерен поступить с вами. Но потом передумал. В конце концов, нас с Элей столько всего связывает! Нет, господа, я просто верну ее туда, откуда забрал — на Багамы, — и в том состоянии, в каком она была.

— Вы вкололи ей героин?

— Не я, миссис Риггс. У нее превосходно получается ставить уколы, совсем не больно. Более того, у нее это что-то вроде мании.

Андрей вспомнил, какие масляные, с поволокой безумия глаза были у Анны Риггс, когда она хотела воткнуть ему в руку шприц. Эта сучка хотела накачать их наркотиками, чтобы потом еще раз проверить на них действенность своего препарата. Что там давеча говорил о целесообразности Родригес? Вот она во всей неприглядности.

— Мерзавец!

Андрей стал подниматься и тут же получил дубинкой по плечам.

— Сидеть! — рявкнул Чак.

А мистер Моро будто и не заметил ничего. Или и впрямь не заметил, настолько был поглощен созерцанием лежащей в шезлонге девушки.

— Где она витает? — негромко произнес он. — В каких мирах? Под каким небом? Должно быть, она сейчас счастлива. Может, ради таких мгновений абсолютного счастья и стоит жить, как вы думаете, мистер Баро?

— Она умрет, — сказал Говард, выпрямляя спину.

— Конечно, умрет. И, наверное, скоро. Она не справится с собой, и никто ей не поможет, потому что верного Фуфы уже не будет с ней рядом. И ничто не поможет: ни переливание крови, ни метадоновая[28] терапия, ни затворничество в клинике для наркозависимых. Допускаю, впрочем, что она протянет до момента, когда снадобье миссис Риггс станет доступно не только обитателям острова Моро, но что с того? К тому времени Эля превратится в полную развалюху и не сможет заработать своим телом даже на одну ампулу. И в один скорбный день она умрет от передозировки. — Родригес ухмыльнулся. — Или от гепатита.

— Вы будете виновны в ее смерти!

— На все воля Господа, — с тем же дребезжащим смешком произнес Джозеф Марлоу. — Ибо сказано: мне отмщение и аз воздам.

Андрей между тем поводил плечами, сбрасывая боль, и гадал, какую смерть уготовили им властители острова Моро. После такой откровенности иных вариантов быть не может. Вот поднимет Антонио Галлардо Родригес не указательный палец, а, допустим, мизинец — и что тогда? Пустить пулю в лоб — банально. Отдать миссис Риггс для опытов? Или Бонни с Чаком на потеху? Сбросить со скалы или вертолета? Зарезать, удавить, четвертовать, посадить на кол? Выбор богатый. Одна надежда, они не будут с ним торопиться. Потому что очень жить хочется!

Родригес и Марлоу отсалютовали друг другу стаканами и поднесли их к губам, желая освежиться. Видно было, что они находятся в прекрасном настроении, и ничто не в состоянии его испортить.

Но Андрей попробовал:

— И вам отплатится по делам вашим! — сказал он.

Виктор СУМИН

БРАСЛЕТ ДЛЯ ИЗБРАННОГО

Иван Турчков, молодой специалист одной из госструктур, до того памятного осеннего вечера в чудеса не верил. «Ведь мир истоптан человеком вдоль и поперек, — наивно и глупо полагал он. — Что в нем может быть удивительного?» Оказывается, может.

В тот вечер он совершал свою рутинную пробежку по парку культуры и отдыха. Впрочем, как говорил сам мэр, сделать парк таковым можно, лишь надев на посетителей намордники и наручники. Уж больно много непотребностей творили здесь шаловливые посетители.

Бежал Иван, надо сказать, без особого энтузиазма. Потому что проку от пробежек было мало. Уже три года он сидел на рубеже кандидата в мастера по бегу и никак не мог достигнуть уровня мастера.

Может быть, это просто-напросто его потолок. А выше головы, как известно, не прыгнешь. И хотя верить в такое как-то не хотелось, тем не менее эта мысль, словно вихревая воронка в голове, засасывала все остальные размышления безжалостно и неумолимо.

Чтобы хоть как-то отвлечься, Иван стал преувеличенно внимательно рассматривать окружающий ландшафт. В осеннем парке было пустынно и сумеречно. Фонари на главных дорожках горели далеко в стороне от его маршрута.

Неожиданно из кустов что-то с громким шипеньем бросилось ему под ноги. Со всего размаха Иван шлепнулся на землю, инстинктивно прикрывая руками голову. Он ждал, что неведомая зверюшка бросится к нему на спину или схватит за ноги. Но ничего подобного не произошло. Вокруг снова воцарилась спокойная тишина.

Иван встал и оглянулся. Вместо зверюшки он увидел блестящий круглый шар размером с футбольный мяч. Шар странно урчал и мигал, словно живое существо. Кажется, он старался обратить на себя внимание.

Иван подошел поближе, чтобы лучше рассмотреть диковинный предмет. Шар светился изнутри, и казалось, там у него что-то было. Иван взял с земли прутик, хотел ткнуть в предмет, чтобы хотя бы узнать, из чего он сделан. Но шар вдруг бешено завертелся, взлетел и, выпустив шлейф какого-то вещества, исчез в небе.

Вместе со шлейфом от шара отделилась серебристая лента, которая и приземлилась у ног Ивана. Ему ничего не оставалось, как поднять неожиданный подарок.

К ленте

Как это понимать, Иван не знал, поэтому все внимание обратил на ленту.

По ее периметру четкими черными буквами было написано: «Браслет для избранного (Инструкция по применению)». Как будто речь шла о каком-нибудь холодильнике.

«Незнакомец! — гласила инструкция. — Если ты хочешь добиться в чем-либо успеха, надень на руку этот браслет. Он сделает тебя непревзойденным. Просто переведи стрелку на орган, который ты собираешься усилить, и скажи желание. Браслет нужно носить не менее года».

Иван огляделся по сторонам: возникло стойкое ощущение, что его кто-то разыгрывает. Может быть, какие-нибудь изобретатели сидят в кустах и давятся от смеха? Но ничего подозрительного он не увидел.

Иван приладил браслет к запястью левой руки, и тот автоматически защелкнулся. «Как капкан», — колыхнуло душу неприятное сравнение и тут же испарилось: браслет так ловко прилег к руке, что он его даже не ощутил.

Иван перевел стрелку браслета на «Ноги» и громко сказал:

— Пусть мои ноги будут самыми быстрыми.

— Ты глянь, Серый, на чародея нарвались. Стоит, падла, на пути — ни проехать, ни пройти, — услышал он за спиной.

Иван оглянулся. Перед ним стояли два внушительных мордоворота.

— Остается одно — вырубить, — подытожил самый здоровый, сжимая кулаки.

Перед глазами Ивана вдруг промелькнула картина из фильма про боевые искусства, где Джеки Чан ударом ноги в челюсть сбил какого-то наглеца.

Ноги Ивана сработали в унисон с мыслью. Одна развернулась, другая мелькнула — и мордоворот рухнул как срезанный. Его приятель, посмотрев на распластанного кореша, неожиданно выдал:

— На хрена мне такая самоотдача?

И молча пошел прочь.

Иван наклонился над братком. Тот, слава богу, дышал! Водочным перегаром и запахом соленых сухариков.

Стоит ли говорить о том, что уже на ближайших соревнованиях Иван стал победителем и выполнил норму мастера спорта по бегу.

Тут бы ему и стать профессиональным спортсменом, но, как выяснилось, этим много не заработаешь.

К тому же с Иваном случилась удивительнейшая вещь — он влюбился.

Впервые Иван увидел Риту в коридоре своего управления и был сражен наповал: она шла по коридору, раздвигая бедрами будни.

Иванову душу подхватил мощный поток любовных чувств. Смысл всей жизни сосредоточился в одном простом вопросе: как познакомиться?

Вскоре случай представился. На корпоративной вечеринке, где Рита играла роль царевны Несмеяны, среди множества всяких конкурсов был и конкурс комплиментов. Иван перевел стрелку на «Язык» и попросил неведомые силы дать ему находчивость и красноречие.

Силы отозвались, и Иван сразил Риту неожиданным сравнением.

Став перед ней на колени, он сказал:

— Ты у меня одна. Как ложка в холодце!

Комплимент был по-деревенски грубым, но таким неожиданным, что пьяные головы пришли от него в восторг. И в первую очередь Рита. Ей давно осточертели сравнения с хризантемой, принцессой и звездой. Хотелось чего-то необыкновенного. Иван как раз такое и выдал. Себе на удивление.

Они встречались несколько месяцев, и язык молотил такое, что Ивану хотелось записывать за собой всевозможные остроты и каламбуры.

Увы, когда поженились, язык отошел на задний план. На первое место встал кошелек. Рита привыкла ни в чем себе не отказывать, ведь она была дочерью самого Катушкина. А Катушкин, как известно, жил на всю катушку.

Иван рассчитывал на помощь тестя, но олигарх заявил:

— Жену должен содержать муж, а не дядька со стороны.

Любимое студенческое изречение «денег нет, но ситуация под контролем» здесь было явно не к месту. Жена требовала новых нарядов и развлечений.

Нужно было снова переводить стрелки. С «Языка» на «Голову».

«Чтобы голова была умная, а я стал бы лучшим специалистом в отделе», — прошептал Иван, выполняя предписания инструкции по переводу стрелки.

Через месяц он стал лучшим. Об этом заявил начальник отдела, вручив в конце месяца премию. Она была смехотворна. Для начальства он стал рабочей лошадкой, которая разгребала все завалы по работе. Умело и безропотно. Поэтому его не торопились продвигать дальше.

Единственно ощутимый результат, которого он добился своей деловитостью, — неприязнь сослуживцев. Для них он стал выскочкой и белой вороной. Ведь Иван не брал взяток. А все вокруг брали. И немалые.

Ведь не зря же среди чиновников ходила поговорка: «Первым человеком стала не та обезьяна, которая слезла с дерева, а та, которая дала взятку». На вопрос кому чиновники, хитро улыбаясь, говорили:

— Вот в этом вся и соль. Такие вещи надо просто знать. У нас без взятки играют только в прятки.

Помучившись еще пару месяцев, Иван плюнул и перевел стрелки с отметки «Голова» на «Руки». «Чтобы брать взятки. Больше всех и ловчее всех», — попросил Иван неведомые силы.

И бабки пошли косяком. Как рыба в сети траулера. Один раз он даже умудрился выбить взятку у начальства. За выполнение одного очень важного задания.

Он стал неофициальным героем социума. Потому что вышестоящее начальство тоже кормилось от Турчкова. Его стали продвигать по службе.

При этом он умудрялся оставаться порядочным человеком: с пенсионеров и малоимущих брал взятки по льготному тарифу.

Через какое-то время он стал руководителем городского департамента. Иван, простите, Иван Петрович научился извлекать выгоду из любого плевка и говорить зажигательные речи о возрождении страны. Он стал кумиром малограмотной части населения и примером для подражания — более грамотной.

Апофеозом его взлета стало приглашение в столицу на съезд лучших чиновников страны.

Вообще-то в командировки Иван Петрович летал на самолетах. Это экономило массу времени и сил. На сей раз, однако, он решил ехать поездом. Хотелось погрузиться в одиночество, как в теплую расслабляющую ванну.

Он взял СВ. В купе были блаженная тишина и покой. Иван поставил сумку и лег с книжкой в руке на полку.

Однако расслабухи не получилось. Книжка, которую Иван Петрович купил на бегу в каком-то киоске, увлекла его с первой же фразы. «Мастер и Маргарита» Булгакова. Конечно же, он кое-что слышал об этом романе, но читать не приходилось.

Книга разбередила душу не на шутку. Иван Петрович долго не мог заснуть. Ведь вся эта история с браслетом в конце концов когда-то должна была закончиться. Но как?

Кто тогда придет по его душу: Воланд, Азазелло? Или какой-нибудь инопланетянин? А может быть, кто-то другой, совершенно неведомый и непредсказуемый? И чем за это приключение придется заплатить?

Ивану Петровичу стало жутко. Тем более что с браслетом происходили непонятные изменения: он все больше и больше темнел. Почему?

Захотелось браслет содрать и выбросить куда-нибудь подальше. Лучше всего из тамбура в убегающий мрак ночи. Но это было нарушением инструкции. И чем такое самоуправство может закончиться — известно лишь господу Богу.

Впрочем, завтра как раз год и исполнялся. Но и эта мысль тоже не принесла Ивану Петровичу облегчения: он уже не представлял, как можно жить без браслета. Прям браслетозависимость какая-то объявилась.

Казалось, все тревоги иопасения последних месяцев сфокусировались в этой ночи. Иван Петрович то проваливался в короткий и тревожный сон, то просыпался и оказывался в не менее пугающей действительности.

В какой-то момент этого сонного бреда в окно что-то сильно ударило, и в купе влетел огненный шар. Казалось, все вокруг осветилось удивлением: шар был килограммов на двадцать, но стекла в окне остались целыми!

Описав круг, шар приземлился на столик и превратился в огромный жуткий глаз, который смотрел на Ивана Петровича, не мигая, наверное, целую вечность.

Затем шар превратился в голову проводника, который обслуживал вагон. Голова противно захихикала и выдала:

— Жди сюрприза, Ванюш!

После этих слов голова хрюкнула и распалась на десятки мелких головенок, которые, визжа, принялись летать вокруг Ивана Петровича. Ему стало дурно, и он проснулся.

В окне он увидел медленно плывущий перрон столичного вокзала с толпой народа.

Во Дворец съездов Иван Петрович заявился прямо с поезда. Зарегистрировался.

Удивило то, что во дворце было много омоновцев. «Очевидно для предотвращения терактов», — подумал Иван Петрович и прошел в огромный зал, где море нарядных чиновников ожидало начала заседания.

Оно началось ровно в девять. На трибуну взошел худощавый мужчина с серьезным взглядом и произнес неожиданные слова:

— Господа взяточники! Прошу всех к выходу. Следственные изоляторы столицы приветствуют вас! Да поможет нам ОМОН!

Со всех сторон раздались возмущенные голоса:

— Безобразие!

— Вы ответите за это!

— Да что вы себе позволяете!

ОМОН помогал молча, но убедительно. Через пару минут крики стихли.

Лучших чиновников страны рассадили по машинам и автобусам и повезли навстречу неизвестности.

Иван Петрович был смят и ошеломлен. Впрочем, остальные тоже.

Известность пришла на допросе.

Пожилой следователь, добрый, как доктор в психушке, протянул Ивану Петровичу какой-то лист и ласково сказал:

— Прочтите и распишитесь. Здесь все расписано: когда брали, сколько и у кого.

Иван Петрович скользнул по тексту глазами и поразился: все факты были налицо.

— Расписано хорошо, а где доказательства? — изо всех сил скрывая волнение, спросил Иван Петрович.

— А позвольте-ка ваш браслетик, — попросил ласковый следователь. — Все дело в нем. Видите, здесь встроены чипы, которые передают информацию о вас и всех ваших сослуживцах на компьютер, стоит мне набрать номер вашего браслета.

Следователь наглядно продемонстрировал сказанное. На экране монитора действительно появились все данные о взятках Ивана и его коллег.

— Операция Службы Безопасности с использованием новейших технологий. И одновременно уникальный научный эксперимент. Так что отпираться бессмысленно. Операция, кстати, называется «Сюрприз», и ваше удивление — заранее просчитанная реакция. Подпишите и ждите своей участи, — заключил следователь.

Иван Петрович подчинился.

— Вот и ладненько, — проговорил следователь, забирая протокол. — А теперь с вами хотел бы побеседовать Антон Иннокентьевич.

Иван Петрович напрягся. Однако его настороженность сразу же исчезла, как только он увидел этого самого Иннокентьевича — нескладного субъекта в больших роговых очках. Типичнейший представитель ученого мира.

Антон Иннокентьевич подсел поближе и, включив диктофон, попросил рассказать о самочувствии в период ношения браслета.

Иван Петрович добросовестно поведал обо всех душевных перипетиях. Даже про кошмарные сны с летающими головами и головенками не забыл.

Когда рассказ подошел к концу, Иван Петрович задал вертящийся на языке вопрос:

— А что, браслет действительно делает сильнее, умнее и удачливее или это просто самовнушение?

— Делает. Хотя и ненамного, — виновато улыбнулся Антон Иннокентьевич. — На 5–10 процентов. У кого как. Здесь, конечно, свою роль играет и электромагнитное воздействие на определенные участки мозга, и самовнушение тоже. Впрочем, надо признать, что повышение потенциала испытуемых не было главной целью нашего эксперимента.

После того как Антон Иннокентьевич поблагодарил гражданина Турчкова за посильный вклад в развитие науки, вышколенный милиционер проводил «сподвижника прогресса» в камеру. Для дальнейших лишений и раздумий.

А в это время шло заседание Совета государственной безопасности.

Обсуждать было что. Операция «Сюрприз» явила воистину фантастические результаты: 99,9 процента чиновников оказались взяточниками!

Если посадить всех — страна рухнет. Если посадить только тех, кого арестовали, — толку не будет.

— Так что же делать? — спросил Глава Совета.

Судя по густой тишине, не пойманные взяточники были и здесь. Но без браслетов.

Хотя, конечно же, были и честные, раз уж ребром ставился вопрос о борьбе с взяточничеством.

— Методы перевоспитания могут быть разные, — робко проговорил один из Высокопоставленных. — Средствами наглядной агитации, например.

Сначала такое решение вопроса показалось издевательским. Однако при ближайшем рассмотрении оно вдруг сформировалось как единственно верное.

На том и остановились. Взяточников отпустили, но каждому надели на руку браслет. Стрелка браслета стояла у всех на отметке «Голова». Переводить ее в иное положение строжайше запрещалось. За ослушание грозила тюрьма.

Кроме того, чиновникам вручили памятки о вреде взяток, которые они обязаны были повторять каждое утро дружным хором, как удивительные речевки.

Что и говорить, тяжелые времена наступили для взяточников! Их обложили плотно и надежно. Как волков на охоте. Все их накопления были конфискованы, и им приходилось жить на одну зарплату. Десятки чиновников, не выдержав аскетизма честной жизни, выбросились из окон.

Однако это были лишь моменты естественного отбора. Класс взяточников оказался очень живучим. Через некоторое время они непостижимым образом нашли одного из разработчиков проекта и подкупили его.

Им оказался профессор Модест Иванович Порожняк. На сделку с совестью он пошел лишь ради спасения своей семьи: жалованья перестало хватать даже на хлеб.

Браслеты тут оказались бессильны. Они ведь фиксировали получение взяток, но никак не дачу.

За чемодан денег ученый научил отключать браслеты в нужное время, и взяточничество возобновилось с еще большим размахом и энтузиазмом. Бюрократы даже петь стали во время получения взяток. Чего раньше за ними, прямо скажем, не наблюдалось.

За время испытаний от Ивана ушла жена. Ввиду полнейшей бесперспективности совместной жизни.

Взятки разом перестали интересовать Ивана. Впрочем, если быть до конца откровенным, он и взяточником-то стал ради Риты.

Теперь, наедине с совестью, Иван понял, как иссушила его душу бесконечная погоня за деньгами.

Из всей этой истории он сделал однозначный вывод: с развитием цивилизации ум становится все более изворотливым. Совесть тоже. Участвовать в этом нескончаемом поединке ума с

Он рассчитался с чиновничьей должности, сдал ненавистный браслет ответствующим органам и уехал в глухую деревню разводить пчел.

А что ему оставалось? Тем более что о собственной пасеке Иван мечтал еще с детства.

Иван предоставил прогрессу возможность двигаться дальше без него. Так ведь было намного сподручнее. И ему, и прогрессу.

Все стали брать взятки. За исключением одного поэта.

После этого случая Иван Петровч разлюбил браслеты. Да и халяву тоже.

— У меня только то, что я нажил горбом, — гордо говорил Иван Петрович в редкие моменты откровенности. И гордость его была окружающим непонятна.

Ну да Бог с ними. Придет время — поймут. На своей шкуре почувствуют. Ведь так доходчивее.

Это был прикрепленный к метровой ленте браслет из какого-то непонятного материала, похожий на часы. Иван повертел ленту в руках. «Интересно, если ее вязать на обе ноги, то надо, наверное, разрезать. А как?» Лента, словно прочитав мысли Ивана, распалась ровно напополам.

Наверное, удобней всего обвязать щиколотку. Едва Иван задрал штанину, как лента сама обвилась вокруг ноги. Другая половина ленты так же умело обхватила вторую щиколотку. Иван пару раз подпрыгнул. Странное дело: повязки совсем не ощущались.

Иван надел браслет. «Как капкан», — колыхнуло душу неприятное сравнение и тут же испарилось: браслет так ловко прилег к руке, что он его даже не ощутил.

Зато ощутил на плече чью-то крепкую руку. Иван повернулся. Перед ним стояли три внушительных мордоворота.

— Ты глянь, Серый, — выдал один из них. — На спортсмена нарвались. Стоит, падла, на пути — ни объехать, ни пройти.

— Остается одно — вырубить, — подытожил Серый, сжимая кулаки.

— Минуточку, ребята. — Иван перевел стрелку на «Ноги» и проговорил желание — Пусть мои ноги будут самыми быстрыми.

Перед глазами Ивана вдруг промелькнула картина из фильма про боевые искусства, где Джеки Чан ударами ног быстро отправил в глубокий нокаут двух наглецов. Ноги Ивана опередили его мысль. Два росчерка в воздухе — и два мордоворота рухнули как срезанные. Третий, посмотрев на распластанных корешей, неожиданно выдал:

— На хрена мне такая самоотдача?

И молча пошел прочь.

Иван наклонился над братками. Слава богу, они дышали. Водочным перегаром и запахом соленых сухариков.

Да он, честно говоря, был ни при чем. Ноги сами приняли нужное решение и исполнили его.

INFO

(377)

2010

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Художники

Андрей СИМАНЧУК,

Антон САВИНОВ

Адрес редакции

127015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, оф. 607

Телефон редакции (495) 685-47-06

E-mail[email protected]

[email protected]

[email protected]

[email protected]

Сайт www.iskatel.net

Телефоны для размещения рекламы

(495) 685-47-06, (495) 685-39-27

Служба распространения

(495) 685-59-01, (495) 685-66-87

E-mail[email protected]

Учредитель и издатель журнала

ООО «Книги «Искателя»

© «Книги «Искателя»

ISSN 0130-66-34

Свидетельство о регистрации

средства массовой информации

ПИ № ФС77-35888 от 31 марта 2009 г

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в др. странах

Подписано в печать 15.04.2010. Формат 84×108 1/32.

Печать офсетная Бумага газетная.

Усл печ. л 8,4. Лицензия № 06095. Заказ № 3456.

Отпечатано в ОАО «Чеховский полиграфический комбинат»

142300, г Чехов, ул. Полиграфистов, д. 1

.......................

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2026

Примечания

1

Вы говорите по-испански?(исп.)

2

Вы понимаете по-французски?(фр.)

3

Металлические или каменные тумбы на пирсах, предназначенные для швартовки судов.

4

Медуза с ядовитыми щупальцами.

5

Десантно-транспортный самолет ВВС США большой грузоподъемности.

6

Престижный район Лос-Анджелеса, где живут голливудские актеры и просто богачи.

7

Волокна агавы, из которых плетут половые покрытия, веревки, канаты и т. п.

8

Нож с выпрыгивающим лезвием. «Викторинокс» — швейцарская фирма, специализирующаяся на изготовлении ножей с большим количеством лезвий.

9

Дурак(исп.).

10

Район Нью-Йорка, более известный как Брайтон-Бич, населенный большей частью выходцами из СССР.

11

Прозвище автомобиля «Пежо-206».

12

Автомат хорватского производства, полюбившийся российским киллерам.

13

Вещество, получаемое из сока болотного растения — ядовитого веха. В Средние века и в творчестве писателей того времени — расхожее название любого яда.

14

Поперечные сиденья в лодках, иногда используемые и как емкости для поклажи.

15

Тайная операция Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов Америки по снабжению оружием антиправительственных организаций в Никарагуа.

16

Удар сбоку ребром ладони(яп.).

17

Вальтер ПП (Полицайпистоле) выпускается фирмой «Карл Вальтер» с конца 20-х годов XX века и считается одним из самых надежных пистолетов в мире.

18

Итальянский пистолет калибра 6,35 мм.

19

Элитное американское подразделение по борьбе с терроризмом.

20

Гаитянская гвардия, служившая опорой диктаторскому режиму Франсуа Дювалье; отличительной особенностью тонтон-макутов были солнцезащитные очки и приверженность культу вуду.

21

Ускользание от атак противника(яп.).

22

Вооруженное сопротивление палестинских сепаратистов израильтянам.

23

Автомат, созданный в 20-е годы XX века американским генералом Джоном Т. Томпсоном.

24

Промедол — лекарственный препарат из группы наркотических анальгетиков, применяемый в тех же случаях, что и препараты группы морфина.

25

Здравствуйте(исп.).

26

Удар ногой вперед (яп.).

27

Французский ученый, основоположник современной микробиологии; разработал метод профилактической вакцинации против куриной холеры, сибирской язвы, бешенства.

28

Метадон — препарат, замещающий героин при лечении больных, которые